Бейза Аксой
Зимнее солнце

Beyza Aksoy

Sİyam Kiş Güneşİ

Beyza Aksoy

Siyam 1

© Beyza Aksoy, 2022

© Келдал М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

В память о Джароне Бейкере, вдохновившем меня на создание персонажа Эфеса Сунгура…

Путь в рай лежит через ад.

Данте Алигьери

Плейлист

Tamer – Beautiful Crime

Mabel Matiz & Evgeny Grinko – Vals

Dirt Poor Robins – But Never A Key

Cihan Mürtezaoğlu – Sarı Söz

The Mayan Factor – Beauty And The Beast

Dolu Kadehi Ters – Tut, Kaçar Gider

Dairy of Dreams – She And Her Darkness

Seyyan Hanım – Hasret

Michael Kiwanuka – Cold Little Heart

Nova Norda – Bakma Bana Öyle

Nova Norda – Kim Üzdü Seni

Missio – Can I Exist

Chris Avantgarde & Red Rosamond – Inside

Shah – Lost My Mind

Nathan Wagner – Lonely

April Rain – Leave Me No Light

Fikri Karayel – Morg

Sezen Aksu – Aykırı Çiçek

Sezen Aksu – Ünzile

Если вечный поиск собственного пути в конечном итоге приводит к осознанию нашей вечной потерянности в лабиринте бытия, возможно, отказ от поисков и принятие неопределенности – не безумие, а рациональный выбор.

30 сентября 2020 года

Через открытое окно врывался поток холодного воздуха, заполняя ее легкие и заставляя содрогаться от холода. Облака пара, вылетавшие с выдохом, тут же рассеивались, подхваченные ветром. Но в ее мыслях, несмотря на замерзшие руки и покрасневший от холода нос, пылало пламя. Услышав название места, откуда поступил вызов, она без раздумий соскочила с кушетки, на которой планировала вздремнуть, и помчалась к машине скорой помощи, не беспокоясь о том, что ее отсутствие может разгневать строгую наставницу, которую она безумно боялась. Поступивший вызов не оставил места для сомнений, а сожаления вскоре обратятся в пепел на кончике ее сигареты.

Она нарушила данное себе слово и направлялась туда, куда обещала никогда не ходить. Она сомневалась даже, что сможет поставить пациенту капельницу, не говоря о постановке диагноза, ведь она не была фельдшером и не обладала достаточными навыками оказания первой помощи; она вообще не имела права покидать приемное отделение, в котором дежурила в этот час, но не сегодня, не в эту ночь, когда тьма окутала ее разум, как туман.

Ее мысли были сосредоточены только на дороге, которая в свете фар казалась бесконечной, как растянутая жевательная резинка. Она забыла надеть пальто и теперь, сгорбившись на сиденье, пыталась согреть замерзшие руки, понимая, что скоро они ей пригодятся. Если бы машина скорой помощи остановилась прямо сейчас, она мгновенно открыла бы дверь и побежала к тому месту, где не раз вслух повторяла, что скорее сделает шаг с обрыва в пустоту, чем туда, куда она направлялась в эту минуту. Она должна подавить этот порыв. Она воспитывала себя не так. Много лет она готовила себя к подобной ситуации.

Она нарушила свое слово? Она так не считала. Она обладала непоколебимой силой духа и непреклонной волей и скорее была готова сокрушить себя, чем отступить от данного себе слова, но в эту ночь все было иначе. Судьба, словно неумолимый черный поезд, мчалась по железным путям ее жизни, приближаясь к виадуку, где крушение будет неизбежно.

Она повернулась к пожилому мужчине, которого прежде мельком видела в отделении неотложной помощи, когда он помогал переносить пациентов на носилках. Он сидел рядом с ней за рулем и стряхивал пепел с сигареты в широко открытое окно. Закрыв глаза, она сглотнула и напомнила себе о необходимости сохранять спокойствие и самообладание. Едва оказавшись в машине, она поняла, что вызов не экстренный. Об этом говорили вялые, неторопливые движения водителя. Он выглядел измотанным и усталым, а чтобы бороться с сонливостью, выкуривал сигарету за сигаретой. Она понимала его.

Время от времени делая затяжку, он, вероятно, заметил, что она наблюдает за ним. Протянув руку к темному отсеку перед рычагом коробки передач, он взял помятую пачку с несколькими оставшимися в ней сигаретами и протянул ей. Не сводя глаз с дороги, старик несколько раз помахал пачкой перед лицом девушки, привлекая ее внимание.

– Не хочешь?

Ее пухлые, пересохшие и потрескавшиеся губы приоткрылись, но она не смогла заставить себя издать ни звука. Иногда шум в голове превращался в непреодолимую силу, заглушающую ее голос. Казалось, что мысли обвились вокруг ее горла, как змеи, сдавливая его и не давая говорить; мысли-убийцы, затягивающие петлю… Мысли, преследовавшие ее даже тогда, когда она не хотела думать. Мысли, которые, как вода, всегда находили путь, чтобы просочиться наружу, даже если были глубоко закопаны.

Она взяла из пачки сигарету, прикурила ее зажигалкой, которую вытащила из кармана белого халата, и высунула руку в окно. Возможно, не стоит так много думать. Она вспомнила те дни, когда полностью погружалась в свои мысли и отстранялась от реальности. Нужно просто успокоиться, сделать то, что от нее требуется, и уйти.

Когда она со всем справится, вернется в приемный покой. Там ее будут ожидать выговор и наказание, если ее отсутствие заметит наставница; а не заметить его было невозможно, ведь она встала с кушетки, на которой пыталась вздремнуть в первый час смены – потому что не спала несколько дней, – и покинула территорию больницы. Хорошо, если наказание ограничится только одним днем. Потом она вернется домой, съест макароны, которые приготовит ее соседка Октем, и рухнет на холодную кровать, зная, что не сможет заснуть.

Этот день ничем не отличался от других. Хаос в ее мире был не более чем отражением ее собственных желаний; хаос имел власть над ней лишь с ее согласия, и она могла в любой момент лишить его этой власти.

– Как тебя зовут? – спросил водитель, выдыхая сигаретный дым и слегка покашливая. Только этого не хватало, подумала она. Неужели старик не может обуздать свой говорливый язык и сосредоточить внимание на дороге, предоставив молодой леди возможность погрузиться в ее мрачные мысли? Разве он не замечает, что рядом с ним сидит человек, который вступил в дискуссию с самим собой, пытаясь выяснить, что он вообще вытворяет?

Машина остановилась на перекрестке в ожидании зеленого сигнала светофора. Нетерпение бушевало внутри нее, она хотела, чтобы водитель нажал на газ и как можно скорее доставил их к месту назначения. Хотела, чтобы все это быстрее закончилось. Она боролась с сомнениями насчет правильности своего решения и желанием попросить его остановиться, вызвать такси и вернуться в больницу.

– Я бы обратился к тебе на вы, но, как видишь, я уже старик, а ты молодая девушка. Извини. Надеюсь, ты не возражаешь, дочка?

Она испытывала легкое раздражение, когда незнакомые старики называли ее «дочка», но не собиралась высказывать недовольство. Он напомнил ей о былых временах. О районе, где она жила. О том аде.

– Караджа[1], – уверенным голосом ответила девушка. – Меня зовут Караджа.

Разрешается ли людям такого преклонного возраста работать водителями в машинах скорой помощи?

Покачав головой и что-то бормоча, мужчина обернулся; на его лице появилась улыбка, которая заставила девушку почувствовать тревогу и насторожиться.

– Полагаю, ты врач-стажер? Что ты делаешь в карете скорой помощи?

Она предвидела этот вопрос еще в тот момент, когда открывала переднюю дверь машины и садилась, но, погрузившись в размышления, так и не смогла подготовить вразумительный ответ.

– Боксерский поединок, – прошептала она, облизывая пересохшие губы.

– Вот оно что, – сказал он, с пониманием качая головой. Загорелся зеленый свет, и машина тронулась с места. – Понимаю. Молодые и привлекательные боксеры стали очень популярны в последнее время, правда? Моя дочка тоже ложится спать поздно, и когда я ночью встаю попить воды, то обнаруживаю, что она все еще в гостиной смотрит телевизор. Я говорю ей, что нельзя так долго смотреть телевизор, потому что это может вызвать проблемы со зрением, да и вообще нужно больше двигаться, но она не слушает меня. Как будто, если она пропустит хоть секунду, ее мир рухнет! – Уголки его губ приподнялись в легкой улыбке.

– Да, – ответила она, тоже покачивая головой. Ее никогда не волновала небольшая безобидная ложь. – Захотела увидеть их собственными глазами, пока есть такая возможность.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один.

Он снова улыбнулся.

– Что? – спросила девушка, не в силах сдержать любопытство. – Только что, когда я назвала свое имя, на вашем лице была такая же улыбка.

– Тысяча девятьсот девяносто девятый год. – Мужчина выпустил струю дыма и выбросил окурок из открытого окна в мусорный бак, мимо которого они проезжали. – Ровно двадцать один год назад. Я был на родине. Мы с сослуживцем взяли винтовки и пошли в горы. Надеялись, что сможем подстрелить куропатку или кролика. Моя родина – место удивительной красоты. Там зелень простирается до горизонта, дома гармонично вписываются в пейзаж, а из животных можно встретить как мирных ягнят, так и свирепых волков. – Он рассмеялся, покачивая головой. Его поседевшая борода оттеняла морщины, делая их более заметными и выразительными; лицо было как книга, которую можно прочитать по этим морщинам, каждая из которых была главой в истории о его жизни. – Мы с сослуживцем разделились, чтобы проверить заячьи ловушки, которые расставили раньше. Я наклонился и посмотрел в ловушку возле дерева. Там сидел белый зайчонок с красными глазками. Он был совсем маленький и такой милый! Если бы ты только его видела! Я подумал: «Боже мой, что мне с ним делать, отпустить или положить в сумку?..» Я растерялся. Погрузился в размышления, и лес вокруг меня словно замер. Обычные звуки природы – пение птиц и шелест листьев – исчезли, оставив после себя полную тишину. Затем позади меня раздался шорох. Я обернулся, а там – прекрасная косуля. Она была, как и ты, черноглазая и вот с такой шевелюрой, – сказал он, указывая на ее темные волосы. – Видит бог, я хотел просто понаблюдать за ней издалека. Это такое красивое животное.

– И что случилось? – Девушка сидела с задумчивым выражением лица; глаза ее были полны любопытства, а рот слегка приоткрыт, как будто она хотела задать вопрос, но не могла подобрать слов. Эта история отвлекла ее, и она не хотела, чтобы их беседа заканчивалась. Ведь это означало бы, что они добрались до места назначения. – Вы ее подстрелили?

Он покачал головой, на его лице появилось сожаление. Казалось, что он перенесся в тот день и заново испытывает пережитые эмоции.

– Я никогда не забуду ее прекрасные глаза, ее шикарную черную шкуру. Оказалось, что на косулю, которой я любовался, уже положил глаз крупный волк – он сидел в засаде около скалы. Я инстинктивно схватился за винтовку, но когда волк и косуля побежали одновременно…

– Косуля погибла, – едва сглотнув, пробормотала девушка.

– Оба погибли.

Она с удивлением посмотрела на него.

– Оба? Вы застрелили их обоих?

– Это было очень странно, – сказал мужчина, как будто он до сих пор был поражен тем, что произошло. – Я целился в волка, но косуля тоже погибла. Когда мой сослуживец вернулся, мы поняли, что пуля сначала пробила шкуру косули, а затем поразила волка.

Целью был волк. Но пуля, выпущенная в него, нашла и другую жертву – косулю.

Пуля, поразившая косулю, добралась и до волка. Непредвиденный поворот событий.

– Это было двадцать один год назад? – уточнила девушка, чуть приподняв брови в удивлении. – Какое совпадение…

– У меня до сих пор хранятся несколько зубов, которые я вырвал у того волка, я даже сделал ожерелье. А его шкуру мы продали на базаре. Эх, молодость.

Когда мужчины в смокингах и со свисающими из-под воротников рубашек наушниками остановили карету скорой помощи у въезда на парковку, водитель выбросил очередной окурок в окно. Их разговор на этом закончился: они приехали на место. Заглянув через окно в кабину, мужчины убедились, что внутри только водитель и девушка. Затем они открыли заднюю дверь и проверили кузов. Все было в порядке.

Караджа пыталась понять, в чем смысл этих проверок. Это не какая-то подозрительная машина, а карета скорой. И даже если бы это была другая машина, какая разница?

Когда им разрешили въехать, девушку и старика на мгновение ослепили флуоресцентные лампы. Скорая остановилась на парковке около входа в здание, в зоне, запрещенной для обычных машин. Девушка выскочила на улицу и резко закрыла дверь. Звук шагов, разносившийся по парковке, не мог заглушить ее бешено колотящееся сердце; если бы она на мгновение остановилась и перевела дыхание, то смогла бы услышать его стук. Тук. Тук. Тук. Тук.

– Сюда, пожалуйста, – мужчина в смокинге указал на лифты, расположенные за автоматической дверью. Водитель скорой, прислонившись к капоту и засунув руки в карманы, с расслабленным выражением лица разглядывал окрестности.

– А вы разве не идете? – с надеждой спросила у него девушка. Она знала, что вызов не экстренный, поэтому водитель будет ждать в машине на парковке.

– Ты здесь впервые, так что будь осторожнее, хорошо? – сказал он, покачав головой и слегка кашлянув. – Я должен быть здесь, Караджа. На всякий случай!

Обернувшись и бросив взгляд на автоматическую дверь, она заметила за ней кремовые стены, большую металлическую кабину лифта и ожидающего ее мужчину. Старик стоял перед машиной скорой помощи, застыв в ожидании ее ответа. Она кивнула.

– Как вас зовут?

– Ариф. Ты можешь называть меня дядя Ариф. Я здесь тебя подожду.

Снова кивнув, она повернулась и направилась к указанному охранником лифту. Она не ожидала, что будет подниматься в одиночестве, но теперь ей нужно быть готовой ко всему.

Еще до того, как лифт достиг второго этажа, до нее донеслись свист, крики и ликующие возгласы. Судя по всему, боксерский ринг находится очень близко к этому коридору. Ей хотелось руками зажать уши, но единственное, что она могла, – это тащить отяжелевшие ноги в направлении, указанном охранником. Пока она шла по коридору, ей все сильнее казалось, что кремовые стены неумолимо приближаются, а гигантская крыша вот-вот рухнет; боль, пронзающая живот, отдавалась не только в пояснице, но и сдавливала желудок.

В ее жизни были потери. Воспоминания все еще всплывали в ее памяти, несмотря на прошедшие годы, как будто все происходило вчера. Высеченные в ее сознании последние дни беззаботного детства, они причиняли ей боль, потому что оставили глубокие раны в душе. Теперь каждый раз, когда память терзала зудящие шрамы, Караджа снова и снова мысленно возвращалась к тому мрачному дню. Несмотря на то что повсюду светили прожекторы, внешняя яркость не могла компенсировать угасший внутренний свет.

Она не осознавала, что идет к в противоположном от указанного охранником направлении, пока не услышала громкий голос: «Сюда». Подняв голову, она увидела огромный указатель с надписью «ВЫХОД».

Повернувшись, девушка направилась по тускло освещенному коридору за охранником. Он шел впереди уверенным шагом, подошвами отбивая ритм по мраморному полу. Она бесшумно следовала за ним в своих белых кроссовках на плоской подошве, стараясь не упустить его из виду. В этот момент у нее зачесалась ладонь, на которой был шрам; именно в этой руке она держала чемоданчик и с трудом удержала его от падения.

Пройдя до конца коридора, где стояли двое охранников, с напряженными лицами следившие за каждым ее движением, она вошла в ярко освещенную белую комнату. Чувство беспокойства закралось в ее сердце, когда она поняла, что оказалась в медпункте. В комнате были две кушетки с разделявшей их белой шторой, большой медицинский шкаф и пробковая доска. На стене, среди многочисленных шкафчиков с медицинскими инструментами, висела большая картина с эмблемой Федерации профессионального бокса, флаг Турции и портрет Мустафы Кемаля Ататюрка[2]. Оглянувшись и убедившись, что в комнате нет пациента, девушка спрятала руки в карманы белого халата и вопросительно посмотрела на мужчину. Охранник, одетый в такой же костюм, как и люди, досматривавшие скорую прижал палец к наушнику в ухе, опустил глаза, словно показывая, что слушает кого-то, а затем снова взглянул на девушку.

– Пожалуйста, ждите здесь.

– А где местный доктор? – спросила она голосом, который заставил охранника остановиться. Он обернулся и посмотрел на стол врача, на который она показывала: там были подставка для ручек, компьютер, блокнот и семейная фотография. На белой стене висели грамоты и дипломы. Рядом лежал большой ежедневник в кожаной обложке. Скорее всего, эти вещи принадлежали врачу, который здесь работал.

Карадже стало любопытно. Почему в медпункте никого не было? Почему они позвонили в больницу, хотя у них есть свой доктор?

– С господином Денизом случился несчастный случай, поэтому нам пришлось вызвать бригаду из вашей больницы.

Работа врачом в окружении двухметровых мускулистых мужчин, наверное, была нелегкой, но девушка интуитивно чувствовала, что несчастный случай произошел по вине этих людей. С ледяным выражением лица она приподняла бровь.

– Вы можете гарантировать, что со мной не произойдет несчастный случай?

Мужчина напрягся, как будто понял, на что она намекает.

– Пожалуйста, ждите здесь, – повторил он громко. – Человек, которому требуется ваша помощь, скоро подойдет.

Охранник вышел, и дверь захлопнулась за ним, словно от порыва сильного ветра. По какой-то причине смелый вопрос Караджи заставил его нервничать, что наводило на неприятные мысли. Была ли она напугана? Нет, но неопределенность того, что ее ждет, все равно вызывала беспокойство. Караджа была мастером в самоистязании этим беспокойством.

Ее взгляд упал на золотистый свет, проникающий через окно сквозь приоткрытую занавеску. Неторопливо подойдя к окну, она двумя пальцами раздвинула ее. Начался дождь, и в свете фонарей, освещавших безлюдную улицу, было видно, зарядил ливень. Потоки дождевой воды, стекая по дороге, уходили в канализацию, асфальт блестел, отражая свет фонарей. Ей вдруг вспомнился прогноз погоды, который она видела по телевизору в кафе несколько дней назад. Большинство жителей уже смирились с тем, что снега в Стамбуле не будет, ведь он не выпадал уже несколько лет, но она в глубине души чувствовала, что эта зима будет суровой.

Нет, не просто суровой. Эта зима насквозь пробьет ее грудную клетку.

Грудная клетка – это черная дыра, ребра в которой – стражи жизненно важных органов. Если открыть эту человеческую черную дыру, все кровеносные сосуды лопнут от отрицательного давления.

Поэтому, если пробить грудную клетку, шансов выжить нет.

Внезапно дверь распахнулась с такой силой, как будто ее сорвали с петель. Девушка в испуге отскочила от окна и обернулась, слегка касаясь холодного подоконника. Вошедший мужчина был похож на великана; она не сомневалась, что он мог бы достать до потолка, если бы поднял руку. На его лоб спадали темные, как кофейные зерна, пропитанные потом пряди волос, создавая контраст с густыми бровями и светло-карими глазами. Рассеченная бровь кровоточила; капля крови стекала по каменному лицу и оставляла за собой красный след до самой шеи. На нем были черная майка без рукавов и баскетбольные шорты. На ногах красовались кроссовки марки «Джордан» черно-красного цвета, а на руках – черные митенки[3]. Учащенное дыхание выдавало его гнев.

Он прошел несколько шагов, затем резко повернулся и бросил взгляд на вошедшего вслед за ним мужчину в белой рубашке с закатанными рукавами. Закрывая дверь, этот мужчина что-то говорил охранникам в коридоре, но из-за напряженности момента ничего не было понятно.

– Смотри, сынок, – сказал мужчина, повернувшись к стоящему перед ним гиганту. – Прибереги свой гнев для боя. Сейчас не время. Ты ранен, и, если об этом станет известно, у тебя будут проблемы.

«Прибереги свой гнев для боя», – повторила про себя Караджа. Это был он. Соперник ее брата. Беззащитно стоя возле окна, она ощущала себя шпионом, пробравшимся в логово противника.

Она вспомнила газетные вырезки, которые видела каждое утро, пока готовила завтрак, потому что ее соседка по квартире Октем училась на журналиста и стажировалась в престижной газете. Она уже видела это лицо. Это единственное, что она помнила. Только лицо. Неизменно суровый взгляд, резкие черты, обнаженный влажный и мускулистый торс, сжатые в кулаки руки и ярко выраженные вены, тянущиеся от кистей к плечам.

Мгновение спустя она почувствовала на себе взгляды и, оторвавшись от размышлений, посмотрела на двух мужчин, каждый из которых казался сильнее другого. Гигант был боксером, а тот, что постарше, – его тренером.

– Вы кто? – спросил тренер. – Доктор, который заменит господина Дениза?

Наконец девушка выпрямилась, отошла от стены, на которую опиралась, и убрала замерзшие пальцы с холодного подоконника.

– Я приехала по вызову из отделения неотложной помощи, не на постоянной основе, – произнесла она ледяным тоном. Независимо от своего местонахождения или окружения, она умела казаться равнодушной, невозмутимой и холодной, что часто использовала в своих интересах.

– Ладно, давайте покончим с этим, – сказал тренер молодому боксеру, уперев руки в бока. С досадой почесав щетину, он шумно выдохнул, повернулся к девушке и кивком указал на кушетку.

Девушка бросила взгляд в ту сторону, после чего перевела черные глаза на молодого боксера, словно ожидая от него каких-то действий. Он выглядел совершенно здоровым, что с ним могло быть не так?

Недолго думая, она направилась к столу врача, где находилась коробка с медицинскими перчатками. Даже звук трения латекса, когда она надевала перчатки на длинные тонкие пальцы, заставлял ее вздрагивать, но не из-за нервозности; просто последний час ее голова была настолько забита различными мыслями, что она практически забыла, зачем сюда приехала и чувствовала себя так, как будто собирается причинить вред.

Но это противоречило ее моральным убеждениям.

Смогла бы она навредить кому-то ради своего брата?

– Пожалуйста, располагайтесь на кушетке и покажите мне вашу рану, – попросила она спокойным голосом, вешая на шею стетоскоп и оборачиваясь. Молодой боксер перестал сопротивляться и, взглянув на своего тренера, направился к кушетке. Прежде чем сесть, он закинул одну руку за спину, схватился за ткань и за считаные секунды стянул с себя майку.

В тот же момент боксер оценивающе посмотрел на молодого врача, стоявшую перед ним. Его взгляд скользил по ее длинным пальцам, подготавливающим медицинские инструменты, затем переместился на ее тонкое запястье, на белый халат, оттуда поднялся к линии челюсти, щекам, припухшим и покрасневшим от прикусывания губам, четкому носогубному желобку, темным ресницам, черным, как оливки, глазам, густым бровям, маленькой родинке на скуле… Он не мог отвести взгляд.

В ней было все, что он не хотел вспоминать.

Девушка полностью сосредоточилась на пациенте: никаких видимых травм не было. Из-за рода его деятельности мускулы были четко очерчены, при этом не было ни единого шрама или синяка. Пробежав глазами по его телу в поисках проблемы, она застыла, встретившись со светло-карими, почти золотистыми глазами, которые пристально смотрели на нее.

– Ты что, издеваешься, сынок? – крикнул тренер, вскинув руки. – Ты знаешь, сколько времени осталось до поединка?

Молодой боксер не выглядел испуганным; он глубоко вздохнул и закатил глаза. Затем, повернувшись боком, протянул руку и опустил шорты на несколько сантиметров, обнажив тонкую окровавленную повязку на поясе Аполлона[4].

Девушка с недоумением уставилась на боксера, но он безучастно смотрел поверх ее плеча на стену. Он собирается выйти на ринг с кровоточащей раной? Он что, хочет умереть? Тем более травма в таком месте… Он не может не осознавать, что в эту область могут нанести удар. И как федерация разрешает такое? Они вообще об этом знают?

Молодая врач подкатила к кушетке стул на колесиках, а затем трехъярусный металлический столик, заставленный медицинскими инструментами. В тишине комнаты раздался звук вибрирующего телефона в кармане тренера. Через пару минут хлопнула дверь. Караджа осторожно приблизилась и сняла повязку с раны пациента.

Швы были наложены плохо или разошлись из-за чрезмерного напряжения. Рана представляла собой прямой четырехсантиметровый порез, что свидетельствовало о том, что она была нанесена ножом.

– У вас разошлись швы, – сказала девушка, выбрасывая окровавленный бинт в металлический контейнер. – Нужно снова зашивать.

– Вот и делай все, что нужно! – ответил он, вытягиваясь на кушетке.

От его резкого тона она слегка повела бровью, но быстро вернув невозмутимое выражение лица, начала очищать рану, чтобы лучше ее рассмотреть.

– Сколько дней прошло с тех пор, как тебя пырнули ножом?

Выбрасывая использованную для очистки раны окровавленную вату в металлический контейнер, она заметила, что молодой боксер немного приподнял голову. Их взгляды встретились.

– Тебя? – переспросил молодой человек. – Делай все, что нужно!

Чтобы снять старые швы, она нанесла на рану лидокаин. Молодой человек перестал сопротивляться и снова положил голову на кушетку. Она была уверена, что увы ходить на ринг с такой травмой было запрещено.

– Учитывая, что через полчаса у вас состоится поединок, я как ваш врач советую его отменить. При любом воздействии на эту область швы разойдутся, что, скорее всего, приведет к инфицированию и повышению температуры. Вы не сможете стерпеть такую боль, и, естественно, ваш противник победит.

– Отменить? – спросил молодой человек. – Я лучше умру прямо на ринге, чем отменю этот поединок. То, что ты врач, ничего не меняет; ты должна принимать некоторые риски.

– Что ж, – решительно произнесла девушка, – ну и умирай.

Она чувствовала на себе его взгляд, но не отвлекалась, продолжая зашивать рану. Она знала, что противником этого человека будет ее брат, и поэтому старалась сохранять хладнокровие, иначе не смогла бы должным образом выполнить свою работу, что противоречило всем ее клятвам.

Если бы она впуталась в такое дело, мать никогда бы ее не простила. Достаточно просто представить разочарование в ее глазах, узнай она о подобном. И брат никогда бы не поддержал ее в этом. Не нужно мнить себя всемогущей, нужно просто сделать свою работу и уйти. К тому же, когда она вернется в больницу, ее, скорее всего, будет ждать неприятный сюрприз – разгневанная наставница. Караджа чувствовала, что как минимум неделю ее ждет сущий ад. И все ради того, чтобы зашить рану этого незнакомца, чтобы ему было проще бить ее брата.

– Для чего ты это делаешь? – спросила девушка, не удержавшись. Она не отрывала взгляда от раны, которую зашивала. – Почему ты дерешься? – Когда она поняла, что не получит ответа, ее руки замерли в воздухе. Взгляд черных глаз встретился со взглядом боксера, который смотрел ей в лицо, положив руку под голову. Она ненавидела вопросы, на которые не получала ответов. Она хотела услышать хоть что-то, даже если это будет ложь.

Он так и продолжал молчать, а она уже зашила рану. Накладывая повязку на швы, она почувствовала, как замерзшие кончики пальцев в перчатке коснулись его обжигающе горячей кожи. Караджа отдернула руку так резко, словно прикоснулась к огню. Столь резкое движение привлекло его внимание.

– Готово, – сказала девушка, поднимаясь с места. – Но мне нужно взглянуть и на ваш лоб. Можете выпрямиться?

Она снова заговорила с ним на «вы», не желая больше общаться с этим незнакомцем. Тем более отсутствие ответа на ее вопрос вызвало раздражение. Ей следует поторопиться и уехать отсюда до начала поединка. Наверное, господин Ариф останется на парковке в карете скорой помощи до утра, но она могла бы уехать самостоятельно. Ведь не может же молодой стажер быть единственным фельдшером на территории такой крупной организации? Наверняка у ринга есть люди, готовые оказать экстренную помощь.

Слегка подтянув шорты, мужчина спустил ноги и сел. Несмотря на то что кушетка была достаточно высокая, он доставал ногами до пола. Когда девушка с помощью ватки, смоченной спиртом, начала протирать кровь, которая стекла с его лба на шею, он слегка откинул голову назад. Его глаза, отливающие золотом, были прикованы к ее непроницаемому лицу.

Ей было трудно понять ход его мыслей. Он заигрывал с ней? По его виду этого не скажешь. Тогда почему он не сводил с нее глаз? Может быть, она на кого-то похожа? Или она ему понравилась? Может быть, он знаком с ее братом? Но даже если так, откуда он мог знать, что она его сестра?

Рана на лбу была закрытой, поэтому она просто продезинфицировала ее и заклеила пластырем. Выбрасывая мусор в металлический контейнер, она думала о том, что на этом ее работа завершена и теперь можно уйти.

– Вы свободны, – прошептала девушка, не поворачивая головы, затем сняла и выбросила перчатки. Интересно который час? Если бы она сейчас села в такси и вернулась в приемное отделение, смогла бы она продолжить дежурство? Заметила ли наставница, что ее уже давно нет?

Молодой боксер встал с кушетки, взял свою черную майку и набросил на плечо. Казалось, он в замешательстве; его мысли, вероятно, сконцентрировались на предстоящем поединке, вызывая нервозность. Неужели он каждый раз испытывает одни и те же эмоции, независимо от того, сколько раз уже выходил на ринг? Как вообще можно так злиться, чтобы избивать незнакомых людей?

Когда он взялся за дверную ручку и открыл дверь, взгляд ее черных глаз скользнул по его широкой спине. Теперь она может уйти и незаметно вернуться в приемное отделение. Но сейчас ее больше беспокоила вероятность встречи с братом, чем то, что наставница узнает о побеге. Ведь тогда ей придется признать, что она нарушила свое слово и приехала сюда, а брат, возможно, будет насмехаться над ней до самой смерти.

– Существует мнение, что бокс – это спорт, которым правит гнев, – неожиданно сказал молодой спортсмен. – Я не верю в это. Несмотря на то что физическая сила играет важную роль, определяющий фактор победы в боксерском поединке – это сила разума. Поддавшись гневу, ты ступаешь на путь поражений, который в конечном итоге приведет к краху твоей карьеры. – Их взгляды на мгновение пересеклись. – Потому что гнев, как ядовитая стрела, пронзает разум и парализует его, делая человека неспособным ясно мыслить.

Она удивленно приподняла брови. Услышать эти слова от человека, занимающегося жестоким видом спорта, было неожиданно, вероятно, потому, что раньше она никогда не разговаривала с людьми, занимающимися боксом, даже со своим братом.

После этого молодой человек открыл дверь и вышел. Через несколько секунд дверь за ним закрылась, и девушка осталась в медпункте в одиночестве.

Получила ли она ответ? Да. Довольна ли она этим ответом? Нет, потому что если бы она понимала этот спорт, то поддерживала бы своего брата. Но вместо этого ей хочется ворваться в зал, где он готовится к поединку, схватить за руку и отвести домой. Человек, рану которого она только что зашивала, был чудовищем, пусть и покалеченным, а услышанные от него слова только усилили ее беспокойство. Сочетание физической силы и интеллекта, о котором он говорил, свидетельствует о том, что противник ее брата – опасный и сложный соперник… Ведь такое объединение способностей делает человека чрезвычайно сильным.

Интересно, ее брат обладает такими же качествами?

Ее размышления прервал телефон, вибрирующий в кармане медицинского халата. С трудом переводя дыхание, она закрыла глаза и повернула телефон экраном к себе. Если звонок от кого-то из больницы или от ее наставницы, то она может рухнуть в обморок прямо там, где стоит, или пойдет искать лопату, чтобы вырыть себе могилу.

Но звонила ее соседка Октем. Ответив на звонок и проведя рукой по волосам, девушка начала в волнении расхаживать по комнате.

– Слушаю, Октем.

– Караджа, дверь опять сломалась. Разве ты не вызывала мастера в прошлый раз? Она не закрывается, – сказала сонная соседка на другом конце провода и громко выдохнула от волнения. – Я постараюсь ее закрыть, но не уверена, что она откроется, когда ты придешь. Поэтому на всякий случай я не буду выключать звук на телефоне и положу его рядом с кроватью. Если ты придешь и не сможешь открыть дверь, то, пожалуйста, позвони мне.

Караджа, вспомнив о неудачной попытке договориться о стоимости ремонта двери с вызванным мастером, закусила нижнюю губу; потом она вспомнила, как крепко спит ее соседка по квартире.

– В прошлый раз возникла проблема… Поэтому мастер не пришел. Скорее всего, сегодня я буду до утра на дежурстве, к моему возвращению ты уже проснешься. Но если вдруг не смогу открыть, позвоню.

– Какое еще дежурство? Кому ты врешь? – Октем рассмеялась, но смех ее был вялым и сонным. – Твой красавчик однокурсник, с которым мы обменялись номерами, только что написал мне, что ты пропала из приемного отделения. Ваша Гестапо[5] разносит все на своем пути, как Халк. Он сказал, что произошла массовая авария или что-то в этом роде. Ты что, не проверяешь сообщения? Хотя удивительно, что ты вообще ответила на мой звонок.

Сердце заколотилось в груди. В то время, пока ее подруга продолжала что-то говорить, она отвела телефон от уха и быстро посмотрела уведомления.

– Признавайся, где ты? Я обижусь, если ты прогуливаешь смену и веселишься без меня… Хоть мы и не очень близки, но мне тоже скучно дома. Или общаться со мной неинтересно?..

В телефоне были десятки сообщений и несколько пропущенных звонков. Торопливо направившись к двери, Караджа в растерянности снова приложила телефон к уху и выбежала в коридор.

– Октем, я вынуждена прервать разговор.

Охранники, мимо которых она пробежала, смотрели ей вслед. Тем временем она была уже в конце коридора, пытаясь восстановить в памяти маршрут, которым сюда пришла.

– Стой, стой, – услышала она голос соседки, когда уже собиралась выключить телефон.

– Что такое? – спросила она, запыхавшись.

– Привезли лекарства для твоей мамы. Убрать их в холодильник?

– Оставь на кухне. Дома все равно холодно, ничего страшного не случится.

– Хорошо. Тогда все, пойду почитаю Аль-Фатиха[6] за спасение твоей души, дорогая Караджа.

– Отключайся, Октем. Отключайся.

Добравшись до конца шумного коридора, ведущего к выходу на ринг, девушка увидела, что на верхних трибунах суетятся люди, спеша занять места. Заметив три лифта, расположенные рядом друг с другом, она ускорила шаг, но ее внимание привлек знакомый человек, который только что закончил телефонный разговор и теперь пристально смотрел в ее сторону. Это был тот самый тренер, который вышел из медпункта, когда у него зазвонил телефон. Несмотря на возраст, он выглядел таким же мускулистым и крепким, как молодой боксер.

Девушка кивнула в знак приветствия и хотела пройти мимо, но тренер обратился к ней:

– Простите, доктор, не могли бы вы подойти? У меня есть несколько вопросов, – сухо произнес он.

Она остановилась и, покачав головой, подошла к тренеру, которому на вид было около пятидесяти лет, мысленно молясь чтобы он задал вопросы как можно быстрее. Если в приемном отделении возникла критическая ситуация, ее отсутствие в условиях большого потока пациентов приведет к тому, что ее наставница, которую соседка по квартире, насмотревшись сериала «Доктора», называет Гестапо, разъярится вдвойне. Порой она могла быть очень жесткой. Поэтому сейчас главным желанием Караджи было вернуться в приемное отделение.

– Только можно побыстрее? – громко попросила девушка, двигаясь за тренером к окну в конце коридора. – Я тороплюсь. Мне нужно возвращаться в больницу.

Она услышала, как он тяжело вздохнул, и едва не столкнулась с ним, когда он внезапно повернулся.

– Ну как? – громко спросил мужчина. – Я имею в виду швы. Они выдержат эту ночь?

– Важно защитить область ранения от удара. Ранее наложенные швы разошлись из-за неосторожности, и мне пришлось зашивать рану заново. Если во время поединка швы опять разойдутся, то начнется кровотечение, а он может даже не почувствовать этого из-за действия анестезии. Может попасть инфекция. Может подняться температура. Могут начаться галлюцинации. – Облизав пересохшие губы, девушка сделала глубокий вдох, а затем перевела взгляд на стоящего перед ней серьезного мужчину. – Федерация знает об этой ситуации? Это нормально, что он в таком состоянии будет участвовать в поединке?

– Надеюсь, ты умеешь держать язык за зубами, девочка, – пробормотал мужчина, глядя на экран снова звонящего телефона и отклоняя вызов.

– Можете не сомневаться, – она произнесла слова невнятно, но он понял.

– Вот и отлично.

Сглотнув, она посмотрела на него и сухо сказала:

– Его соперник – мой брат.

Когда суровое выражение лица тренера сменилось удивлением, девушка уже отступила на несколько шагов. Не дав ему возможности проронить слова, она быстро развернулась и устремилась к лифту. За спиной снова зазвонил телефон, и до нее донесся агрессивный ответ мужчины. Она была уже в лифте.

Когда двери лифта закрывались, она заметила знакомого человека, приближающегося с другой стороны. Это был ее брат, одетый в бордовый спортивный костюм. По его сонному выражению лица и зевоте нетрудно было догадаться, что он недавно проснулся. Рядом с ним шел его тренер, а за ним – товарищи по команде. Взгляд девушки словно приковали к закрывшимся дверям лифта, за которыми скрылся ее уверенно шагающий брат. Ее сердце колотилось бешено, а мысли путались. Что ей делать? Может быть, стоит подняться и пожелать ему удачи? Или сообщить ему о травме его противника? Что делать?

Не стоит разговаривать с ним лично. Можно просто отправить ему сообщение. Но что она скажет, если он спросит, откуда у нее такая информация? Она не знала.

До самого выхода из здания она боролась сама с собой. В этой ожесточенной схватке в ее сознании верх одержали моральные принципы. Связанная клятвой Гиппократа, она не могла использовать состояние пациента в своих интересах, даже под давлением обстоятельств. Она знала, что, если поделится с братом этой информацией, он ее осудит и очень разозлится.

Такой груз был непосильным для девушки.

И все же в ту ночь этот груз лег на ее плечи.

1. Жизни под откос

Самой изнурительной борьбой, в которую я когда-либо вступала, оказалась борьба, которую я вела сама с собой.

Я была той девушкой, которая не стала бы разводить костер, несмотря на пронизывающий холод, лишь бы не осветить путь своему врагу. Я была той девушкой, которая из гордости не позволила бы себе просить о помощи, даже если бы умирала с голоду; которая, пересилив боязнь вида крови, поступила в медицинский университет, которая умела молчать, а при необходимости обворожить своим красноречием, которая умела устанавливать личные границы и говорить нет, которая отстаивала свои идеи до конца, которая имела свои идеалы и убеждения, которая казалась легкой и воздушной, но при этом уверенно стояла на ногах.

А сейчас? Сейчас я чувствую себя дымкой, которая рассеется при первом же дуновении ветра.

Неужели все кончено?

Неужели мир рухнул?

Я нахожусь под его руинами?

Или руины – это я?

Я услышала шепот подруги Октем, сидевшей рядом со мной: «Караджа». Одетые в черное с головы до ног, мы ехали в черном микроавтобусе, предоставленном Федерацией профессионального бокса. За маской равнодушия скрывалась скорбь, окрашивающая все вокруг в оттенки печали. Я посмотрела на свои черные волосы, рассыпавшиеся по плечам; черный платок готов был соскользнуть с головы. Разжав дрожащие пальцы, я приподняла голову, закрыла глаза и крепко сжала губы.

Караджа. Это мое имя.

Когда моя мама была юной, к ее дому в родной деревне часто прибегали косули. Опасаясь, что ее отец может застрелить их, мама подбирала подол юбки и бежала прогонять незваных гостей, не обращая внимания на непогоду и грязь. Как-то раз одна косуля рассердилась и погналась за моей мамой через всю деревню до самого источника. Именно в тот день она встретила моего отца; он был просто случайным прохожим, остановившимся утолить жажду, – так говорит моя мама, ведь я не знаю своего отца. Я никогда его не видела. Из-за упрямства той косули судьбы моих родителей пересеклись, а образ тех прекрасных косуль из деревни, которую моя мать покинула после этой встречи, навсегда остался в ее памяти. Имя моему брату дал дед, но, когда мама увидела меня, она сказала: «Мою черноглазую девочку должны звать Караджа. Пусть глаза ее черные, а судьба будет светлой».

Теперь это единственный лучик, освещающий мне путь, потому что я одинока. А сегодня одиночество чувствуется еще острее.

Все детство я носила мешковатые рубашки, которые свисали с моих хрупких плеч, и тайком присваивала одежду из гардероба брата. Мое детство прошло незаметно, или, может быть, я слишком рано повзрослела. Шум в доме создавал только мой брат; он отличался вспыльчивым характером, и мы узнавали о его приходе домой по звуку громко хлопнувшей двери. Не заходя на кухню, где я делала уроки за столом, а мама фаршировала долму, уже из коридора он интересовался, что можно поесть, потом обыскивал холодильник, набирал в перекус столько, сколько мог унести, и уходил в свою комнату, откуда не показывался до самого вечера.

– Едой, которую ты утащил, можно как минимум сутки кормить голодных в Африке, – говорила я ему вслед.

Он шел в свою комнату, не останавливаясь, и отвечал, не оборачиваясь:

– Эта еда гарантия твоей безопасности как минимум на неделю.

Полицейский стал нашим постоянным гостем, еженедельно принося очередную жалобу. В округе не было ни одного парня, с которым бы не подрался мой брат; особенно попадало тем, кто заглядывался на меня. Мое имя было у всех на слуху, и все знали, что Караджа из дома с синей дверью – неприкосновенная. Все боялись моего брата, поэтому не осмеливались даже поздороваться со мной. Однажды, когда я училась в средней школе, в День святого Валентина один мальчик оставил на моем столе красную розу, которую сорвал в саду. Мой брат, узнав об этом, заставил его съесть эту розу вместе с шипами, а остальных – смотреть, как несчастный мучительно ее жует. Он был психопатом. Его воображение превращало любой невинный взгляд в мою сторону в назойливое домогательство, в каждом проходящем мимо дома человеке он видел потенциального вора, во всех женатых и разведенных мужчинах – коварных хищников, жаждущих заполучить мою мать.

Несмотря на недостатки нашего района и школы, я всегда считала, что его опасения были чрезмерными. Были.

Однажды брат сидел перед телевизором в тишине уютного вечера и следил за развитием событий в сериале, который с волнением смотрел каждую неделю. В момент напряженной сцены он внезапно бросил взгляд на мать, чистившую для него яблоки, и, как будто подгоняемый внезапной решимостью, произнес:

– Мама. Я буду драться.

На следующее утро ему предстояло сдавать экзамен в университете. Мама молча поставила на стол контейнер с очищенными фруктами и ушла в свою комнату.

– Я же просила его не делать этого, – прошептала я в пустоту, не в силах отвести взгляд от своих побелевших холодных рук.

– Что? – переспросила Октем, слегка повернувшись ко мне и немного наклонившись, чтобы увидеть мое лицо. – Караджа, что ты сказала?

Я просила его не делать этого. Я сказала ему, что утром он должен пойти и сдать экзамен, что нужно хорошо подготовиться и поступить в университет. Я знала, что брат интересуется боксом, ведь он ходил в спортзал и наблюдал, как тренируется молодежь. Он тоже занимался спортом и был крепкого телосложения; но ему не нужно было пробовать себя в боксе. Ему нужно было, получить профессию и устроиться на хорошо оплачиваемую работу – это единственное, чего хотела от нас мама.

– Вы должны учиться и твердо стоять на ногах. Тогда вы будете свободны и ваши решения будут зависеть только от вас самих, – всегда говорила она.

Это все, что от него требовалось.

В то утро он ушел из дома и больше не вернулся.

Говорят, что каждый шаг, который мы делаем, и каждая дорога, на которую мы ступаем, отражают сделанный нами выбор и определяют нашу судьбу. Этот выбор – темные улицы, где можно заблудиться, и безлюдные склоны, требующие от нас неустанной выносливости и определяющие темп нашего дыхания и ритм бьющегося сердца. У нас есть выбор. В наших силах сидеть с достоинством, словно на троне, или ссутулиться, словно под тяжестью невидимого груза. От нашего выбора зависит все. Наш выбор делает нас такими, какие мы есть.

В ту ночь прямая дорога, по которой я так долго шла, разветвилась на две, а небо, всегда казавшееся далеким и недоступным, обрушилось на мою голову. Оцепенев на ледяном и мокром асфальте, я была не в силах решить, какой путь выбрать.

В ту ночь вдруг осознала, что даже уклонение от выбора – это тоже выбор, а шипастые ветви терновника, укоренившегося в груди, обвили мое сердце. Говорят, что кладбище манит к себе тех, в чьих сердцах угас огонь жизни. Каждый день, проходя мимо морга, я невольно бросаю взгляд на это мрачное здание. Я знаю, что однажды и меня привезут сюда на носилках под белым покрывалом. Размышляя об этом, я понимаю, что жизнь можно прожить даже с оледеневшим сердцем, ведь человеческий дух способен выдержать невообразимые испытания и невзгоды. Сейчас, после всего пережитого, я осознаю это с предельной ясностью.

Об этом не пишут в школьных учебниках.

Образование, которое мы получаем, не способно подготовить к жизненным испытаниям; мы познаем все на собственном опыте. Каждое пережитое событие подобно семени, посеянному в саду нашего сознания. Его можно полить и, если посчастливится, вырастить из него прекрасный цветок опыта. Но мой сад сожгли. Моя некогда плодородная почва превратилась в бесплодную пустошь. Материнское молоко, когда-то согревавшее меня, превратилось в горький ком, застрявший в горле. Каждое утро я просыпаюсь, ошеломленная тем, что снова наступил рассвет, земля продолжает вращаться, а жизнь идет своим чередом.

Жизнь не измеряется количеством потерь. Жаль. Я первая начала бы рыть себе могилу.

Подняв взгляд, я увидела протянутые ко мне теплые изящные руки Октем. На указательном пальце левой руки была татуировка, напоминающая о ее любимой собаке, ушедшей в лучший мир.

– Караджа, – произнесла она голосом нежным, как шелест листвы. – Нам пора выходить. Сейчас начнется погребение. Все ждут тебя.

Будучи свидетелем множества хирургических вмешательств, я видела пациентов, покидавших этот мир прямо на операционном столе; я не раз наблюдала, как мои преподаватели, стоя в конце коридора и засунув руки в карманы белого халата, без тени сострадания сообщали родным страшные новости. Я никогда… никогда ничего не чувствовала. Я была свидетелем того, как люди падали на колени, сотрясаемые отчаянными рыданиями, но оставалась безучастной, не в силах разделить их боль.

А теперь в глубине души я сама стою на коленях в безмолвном отчаянии.

– Смотри, – прошептала мне жизнь. – Я снова лишила тебя любимого человека. И я могу сделать это еще много раз. Теперь ты как хрупкое здание, разрушенное землетрясением и обреченное на снос.

– У тебя есть обезболивающее? – спросила я хриплым голосом.

В отчаянной попытке найти что-то Октем перебрала содержимое сумки, а затем повернулась ко мне с нескрываемым беспокойством. Она нахмурилась, но затем выражение ее лица смягчилось.

– Думаю, у тебя есть, – сухо произнесла она, показывая на мою черную сумку. Расстегнув молнию, Октем просунула руку внутрь. – Я положила таблетки для твоей мамы вчера вечером, на случай если ты забудешь. Кажется, там были и обезболивающие. – Из кучи пузырьков с разноцветными этикетками она достала тот, что был из темного стекла; звук ударяющихся друг о друга таблеток нарушил тишину, царившую в микроавтобусе.

Я взяла холодный пузырек и пробежалась глазами по надписи на нем. Это был сильный обезболивающий препарат, отпускаемый по рецепту. Я понимала, что не должна принимать его, но в ту минуту ничто другое не могло облегчить пульсирующую боль в голове, поэтому я отвинтила крышку, вытряхнула одну из бело-желтых капсул и проглотила.

Я наивно полагала, что если смогу пережить этот день, то хуже уже не будет.

Не оглядываясь на Октем, я протянула руку и открыла дверь микроавтобуса. Осень в этом году была суровая. Я поднялась с кресла и вышла на улицу. Сильный порыв ветра ударил в лицо, замораживая слезы в острые кристаллы, царапавшие кожу. Мои волосы и тюлевый платок быстро растрепались. Следом за мной вышла Октем. Шмыгая носом от холода, она встала передо мной, поправила сползший с моей головы платок и закрепила его заколкой, которую вытащила из волос.

– Осторожно, не урони, хорошо? Земля мокрая. Вчера был такой ураган, хорошо, что дома не снесло крышу.

Я едва заметно кивнула, вытерла тыльной стороной ладони нос и осмотрелась. Со стороны кладбища доносились голоса людей; их едва можно было разобрать, но мне было безразлично. Я сделала несколько шагов в сторону от машины и попыталась разглядеть господина Хильми, тренера моего брата. Впереди, среди раскачивающихся ветвей деревьев и белых мраморных надгробий, я увидела скопление незнакомых лиц, собравшихся вокруг имама[7]; без сомнений, это были друзья моего брата и члены его команды.

Потом я увидела три венка, лежавшие на грязной дороге; они были огромными, на их лентах чернели слова соболезнований от Федерации профессионального бокса. Я почувствовала жар в груди. Несмотря на мороз, внутри меня бушевало пламя. Пока Октем закрывала дверь машины, я повернулась и направилась в сторону венков. Пока микроавтобус не остановился у ворот кладбища, я не подозревала, что его прислали из федерации. У входа стояло несколько журналистов. Они стремились запечатлеть сенсацию для своих новостных сюжетов, а лицемерные представители федерации фальшиво выражали мне сочувствие, желая утихомирить шквал критики в СМИ. Это они прислали прессу к воротам кладбища. Я точно знала.

В приступе гнева я перевернула два венка, а затем, стиснув зубы, изо всех сил ударила третий. Я сознавала, что все собравшиеся вокруг холодной ямы, которая станет новым домом для моего брата, устремили на меня изумленные взгляды, но меня это не волновало.

– Караджа, прошу тебя, не делай этого. – Октем схватила меня за руку и потянула прочь от венков, которые я безжалостно топтала. Она встала передо мной и положила руки мне на плечи. – Не надо, прекрати. Это бессмысленно.

– Я знаю, Октем, – прошептала я сухим голосом, потерявшись в своих мыслях. – Но в чем вообще есть хоть какой-то смысл? Где этот смысл? – Я убрала ее руки и пошла дальше; вокруг были разбросаны цветы, оторвавшиеся от венков. Я снова пнула один из них, ударившись ногой об дерево. – Ну и кого я смогла защитить в этом беспощадном мире?

– Караджа, пожалуйста, не надо…

– Что не надо, Октем?

– Не загоняй себя в могилу вместе с ним.

Развевающиеся волосы хлестали меня по лицу, кожу обжигал ледяной ветер, в глазах померкло, мир погрузился во тьму. Я хотела смочить пересохшие губы, но не было сил даже сглотнуть. Тело стало тяжелым, ноги не могли нести его дальше, а легкие отказывались впускать воздух.

– Пойдем, – сказала Октем, протягивая мне руку. – Пойдем, и покончим с этим. Нас ждут. Тебя ждут, Караджа. Давай. – Она сделала шаг в мою сторону. – Ну же, возьми меня за руку.

Я взглянула на ее руку, потом на ее глаза, призывающие идти дальше; но я не хотела идти дальше. Покончить с этим? О чем говорит Октем? Кто меня ждет? Все, кого я мечтала видеть рядом с собой на жизненном пути, покинули меня. Больше нет такой руки, за которую я хотела бы ухватиться.

Горячая слеза скатилась по огрубевшей от холода коже. Соль обжигала кожу, а вода оставляла за собой пустоту.

– Пойдем, малышка, – со слезами на глазах пробормотала Октем, взяла меня за руку и потянула к себе. Она нежно обняла меня, а мои руки болтались, как сломанные ветки. – Мы встретились не так давно и еще не до конца знаем друг друга, но тем не менее мы уже выбрали общий путь, верно, Караджа? Мы решили жить под одной крышей. Я не люблю обниматься и знаю, что ты тоже, но отныне мои объятия всегда будут открыты для тебя. Ты можешь в любое время лить слезы мне в жилетку. Я обещаю, что не буду злиться.

Я резко выдохнула, издав нечто похожее на смех, однако выражение моего лица не имело ничего общего с радостью. Октем обладала такой же силой духа, как и я. При каждом ее появлении я улавливала тонкий аромат духов. Несмотря на то что мы уже некоторое время жили под одной крышей, мы никогда не говорили по душам, поэтому ее приезд сюда и поддержка имели для меня огромное значение.

Люди, которые остаются рядом в момент, когда никого больше нет, заслуживают особого места в наших сердцах.

Встряхнув головой, я отступила, высвободилась из ее объятий, наклонила голову, шмыгнула носом и глубоко вдохнула.

– Хорошо, – сказала я хриплым голосом, не понимая, когда успела охрипнуть. Октем обхватила меня за плечи; мы пошли бок о бок, сошли с тротуара, вошли на кладбище и двинулись по каменной дорожке. Опавшие листья под ногами хрустели, словно эхо шагов тех, кто покинул нас, когда пришло их время. Происходящее казалось каким-то безумием.

Когда пришло их время? Нет. Время для моего брата еще не пришло. Его туда отправили. Оторвали от жизни. Уничтожили. Убили.

– Проходи, девочка, проходи, – сказал господин Хильми, отступая в сторону, чтобы я могла пройти между остальными. Рядом с пустым гробом, прямо перед могильной ямой, стоял имам в белом одеянии. На голове у него был тюрбан, а в руках – книга.

Охваченная ужасом, я опустила взгляд и заглянула в глубину могильной ямы – под деревянными досками виднелась белизна савана. Они мне его не показали. Или, может быть, я не захотела его видеть, не помню. Я не помню того проклятого утра. Я не помню даже своего имени.

– Мой брат был крупным парнем, он не поместился бы в этой узкой яме, – сказала я дрожащим голосом, не отрывая взгляда от могилы. – Вы хороните не того человека.

Отстранившись от Октем, которая нежно гладила меня по спине, я перевела взгляд на имама, а затем на господина Хильми. Товарищи по команде, окружавшие нас, смотрели только вниз.

– Почему вы ему не сказали? – прошептала я. Хотелось кричать, но мой голос был слаб и тих. – Почему вы не сказали ему идти домой?

Ноздри господина Хильми расширились, он отвел от меня взгляд, уставившись в землю.

– Смотрите мне в глаза, – я пыталась сказать как можно увереннее, но голос дрогнул. – Пожалуйста, смотрите на меня, – пробормотала я. – Почему вы не сказали ему сдаться?

– Твой брат был очень гордым человеком, – ответил господин Хильми, сцепив руки перед собой. – Он не хотел прекращать бой, потому что считал это позором.

– Господин Хильми, – перебила его Октем. – Не стоит говорить об этом здесь и сейчас.

– Пожалуйста, не лезь в это, Октем. – Мой голос звучал как удар молотка, вгоняющий гвоздь в уже треснувшую стену. – Чего вы ждете? – спросила я, повернувшись к товарищам брата по команде, двое из которых держали лопаты и стояли рядом с кучей земли. – Разве не вы убили моего брата? Почему бы не закопать его прямо сейчас?

– Госпожа Караджа, – сказал господин Хильми, сдерживая себя. – Что это за слова? Если они в чем-то и виноваты, то только в том, что до конца поддерживали вашего брата.

– И что же произошло в конце? – Испытывая жгучий гнев, я перевела взгляд с господина Хильми на друзей брата, державших лопаты. Я старалась дышать носом. – Что стало результатом вашей поддержки? Гроб, который вы принесли на своих плечах?

Один из его друзей, не отрывая взгляда от земли, закрыл глаза, вдохнул холодный октябрьский воздух и сухо произнес:

– Мы ждали, чтобы вы первой бросили землю. – Он не смотрел на меня.

Я понимала, что мои обвинения очень серьезны и что брат выбрал эту профессию на свой страх и риск, но мне было трудно мыслить здраво!

Я зажмурилась, пытаясь взять себя в руки, и, повернув голову, сделала глубокий вдох. Смогу ли я? Мои руки дрожали, я сжимала и разжимала кулаки, впиваясь длинными ногтями в ладони, пытаясь сосредоточиться. Я прикусила нижнюю губу и почувствовала металлический привкус крови.

Я подняла руку, как бы говоря «Дай», и взялась за деревянный черенок лопаты.

– Ты заставил меня делать это, – прошептала я. – Вы заставили меня делать это.

Звук мокрой земли, падающей на доски, эхом отдавался в моем сознании. Он напомнил мне звук дождя, стучащего в окно летним вечером, когда я сидела за письменным столом в гостиной… Каждый вторник, перед тем как уйти на рынок, мама ставила на плиту кастрюлю и говорила мне приглядывать за ней. А я упорно забывала. За ужином мой брат по подгоревшему вкусу еды понимал, что мама снова доверилась не тому человеку, и ругал меня.

– Я не говорю тебе не учиться, Караджа, учись, но пока ты ищешь квадратный корень из икс, могла бы и за едой присмотреть…

– Я вообще не слышу, как мама уходит из дома, как же я вспомню, что надо выключить плиту?

– Разве я не говорила тебе заниматься на кухне? – говорила тогда моя мама.

А я отвечала:

– Стол в гостиной шире и удобнее.

Могилу моего брата засыпали землей. Сверху положили несколько роз и гвоздик. Прочитали молитвы, а затем толпа исчезла. Его товарищи по команде направились в сторону выхода с кладбища; проходя мимо меня, они что-то говорили, но я слышала только их бормотание. Я была погружена в свои мысли, не воспринимала и не понимала сбивчивые слова; все, что они говорили в тот момент, не имело никакого значения.

Господин Хильми подошел и остановился передо мной; его голова была опущена. Он положил одну руку мне на плечо, словно переводя дыхание, провел другой рукой по бороде и с трудом выдохнул. Его губы шевелились, он смотрел мне в глаза, я слушала его, но ничего не слышала. В ушах стоял гул, как будто рядом взорвалась бомба и от высоких децибелов пострадал слух.

Я рассматривала цветы, лежащие на могиле, когда поняла, что мы с Октем остались одни.

– Караджа, я не была знакома с твоим братом, но, если бы мне выпала такая честь, не сомневаюсь, что увидела бы в нем ту же отвагу, непокорность и силу духа, что и в тебе. Я не сомневаюсь, что он был прекрасен, ведь у него такая очаровательная сестренка. – Октем стояла в одном шаге от меня, ее рука лежала на моем плече. Слушая ее слова, я с трудом сдержала слезы и отвела взгляд от могилы. Начал моросить дождь.

– Он бы сказал, что ты неподходящая для меня подруга, – пробормотала я пересохшими губами, резко выдохнув. – Сначала он осуждал бы тебя за внешность, считая, что раз ты красишь волосы и у тебя пирсинг и татуировки, значит, нас воспитывали по-разному и я не должна с тобой общаться. Не зная о том, что я утопаю в собственной грязи. Потом бы он понял свою ошибку и проникся к тебе симпатией.

– В самом деле, Караджа, – сухо отозвалась Октем. – Ты никогда не рассказывала мне о брате. И я не знала, что он был известным боксером.

– Мы долго не общались. – Когда я слегка повернула голову в сторону Октем, ее рука соскользнула с моего плеча. Она шагнула вперед и оказалась прямо передо мной. У нее было напряженное выражение лица, она поджимала губы – она не знает, что делать или говорить.

Зазвонил телефон, мы обе перевели взгляд на карман ее пальто.

– Извини, – пробормотала Октем, потянулась в карман и достала телефон. – Надо было выключить его. Прошу прощения… – Она смотрела на экран, собираясь отклонить звонок.

Я догадалась, что ей нужно взять трубку.

– Ответь, – сказала я.

– Не буду, – пробормотала она. – Это директор кафе. Если я отвечу, то он обязательно вызовет меня на работу и попросит поработать сверхурочно.

– А если ты не ответишь, он тебя не уволит?

– Пусть увольняет, – строгим и серьезным голосом сказала Октем. – Сейчас я должна быть здесь.

– Октем… – Пытаясь собраться с мыслями, я рассеянно огляделась и вдохнула запах влажной из-за моросящего дождя почвы. – Ты иди. Я хочу побыть здесь наедине с братом еще немного. Потом возьму такси и приеду домой. Увидимся вечером.

– Но Караджа…

– Если мы не будем вовремя оплачивать аренду, есть большая вероятность оказаться зимой на улице. – Телефон продолжал непрерывно звонить, и я кивнула, указывая на экран. – Какой смысл тебе торчать тут?

Я поймала удивленный и обеспокоенный взгляд Октем. Несмотря на ее замешательство, ей следовало прислушаться и уйти. Я говорила искренне: сейчас она не могла мне ничем помочь, а вот если нас выгонят из квартиры, это обернется для нас большими неприятностями.

– Хорошо, – сказала Октем. – Пожалуйста, не задерживайся до темноты, тем более сегодня температура опустится ниже нуля. Можешь заболеть. И обязательно вызови такси прямо к воротам кладбища, потому что у входа все еще стоят журналисты.

Я кивнула. Уходя по мощеной тропинке к широкой дороге, Октем ответила на звонок:

– Слушаю вас, господин Экрем, – после чего развернулась и исчезла между высокими, плотно посаженными деревьями. Микроавтобус федерации стоял на том же месте. В нем оставался только водитель, погруженный в чтение газеты. Это был лысеющий мужчина средних лет. Я не планировала возвращаться вместе с ним.

Мой взгляд блуждал по окрестностям, когда в нескольких метрах от меня я заметила еще одну похоронную процессию. Если бы я пришла сюда однажды на рассвете и бродила до заката, сколько похоронных процессий я бы увидела? Недалеко от меня раскинулось грунтовое поле, на котором стояла строительная техника. Вероятно, рабочие ушли на обед. Когда я приеду на следующей неделе, в вырытых сегодня могилах будут лежать холодные тела людей, которые сейчас живы?

Я подошла к холмику, где покоился мой брат, и опустила веки. Дождь падал на ресницы, словно разделяя мою печаль. Подняв голову, я увидела черный силуэт, возвышавшийся передо мной. Внутри меня вспыхнул ледяной огонь.

Убийца.

Мои глаза опухли от слез, я не могла даже моргнуть. Пыталась набрать воздух, но мне показалось, что невидимая сила обхватила мою грудь, сдавливая ее так сильно, что дышать было невозможно. В легкие попадал не кислород, а пары бензина, которые воспламенялись и причиняли нестерпимую боль. В теле бушевало пламя, но в то же время я ощущала холод, пронизывающий до костей.

Одетый в черное с головы до ног, он выделялся лишь мерцающими карими глазами. Ботинки, брюки, длинное пальто были испачканы грязью… Волосы взъерошены. Глаза покраснели, а губы потрескались. Взгляд стал безжизненным, неподвижным и пустым.

Я сжала замерзшие руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Как ты смеешь здесь появляться? – ледяным тоном спросила я. – Что ты тут делаешь? – Я нахмурила брови – они стали как лезвия ножа.

Я двинулась в его сторону. Обходя могилу, я оступилась и угодила в лужу. Грязь облепила мои ноги, но я не колеблясь пошла вперед. Он стоял как вкопанный. Мое дыхание участилось, и я, задыхаясь, выдохнула:

– Убийца.

Он даже не моргнул, его взгляд был прикован ко мне. Стиснув зубы, я сделала шаг вперед и с силой толкнула его в грудь.

– Ты убийца! – крикнула я.

Его веки медленно опустились, как будто он хотел отгородиться от моих слов. Неужели он не хотел их слышать? Или, может быть, они вызывали у него гнев и таким образом он пытался успокоиться? Гнев? Какой у него может быть гнев?

– Зачем ты пришел сюда? – продолжала кричать я, толкая его с такой силой, что он пошатнулся и отступил назад. Чем больше он отступал, тем сильнее я его толкала. – Хочешь успокоить совесть? Для чего? Для того чтобы снова выйти на ринг и продолжить убивать людей? Чтобы принести горе и в другие семьи?

Он ничего не делал. Вообще ничего. Человек, которого мой брат не мог сдвинуть с места своими крепкими кулаками во время поединка, теперь шатался, как картонная фигура, от моих слабых толчков.

– Будь ты проклят! – Я собрала остаток сил и толкнула его в последний раз, отчего он пошатнулся и отступил еще на несколько шагов.

Лучше бы я лишилась рук, чтобы не зашивать твои раны. Лучше бы я пошла и пожаловалась в федерацию, даже если бы за это мне отрезали язык. Я не должна была молчать.

Лучше бы я убила тебя той ночью, тогда ты не смог бы убить моего брата.

Боль подкрадывалась к горлу, словно голодный зверь, царапая и терзая меня острыми когтями. Глаза пылали огнем. Я не могла понять, текут ли по щекам слезы или это дождь хлещет меня по лицу. Он смотрел на мои поникшие плечи.

– Что теперь? – спросила я, сдерживая отчаяние, гнев и ненависть, которые отражались в моих заплаканных глазах. Я снова начала безжалостно колотить его кулаками в грудь. – Что теперь, говори?! Скажи мне, скажи мне хоть что-нибудь! Говори! Открой свой проклятый рот!

Он нахмурил брови. Капли дождя стекали по его волосам, ресницам, кончику носа и подбородку, но он оставался неподвижным и безмолвным. Его место было за решеткой, но он стоял здесь, передо мной, на свободе. Разве справедливо оставлять безнаказанными сильных и влиятельных?

– Как ты посмел прийти сюда? – крикнула я, шмыгнув носом, и закусила нижнюю губу. – Уходи.

Я решительно шагнула к нему и указала на дорогу, ведущую к выходу с кладбища.

– Уходи!

– Я не могу уйти, – хрипло проговорил он, сглотнув и закрыв глаза. Слова, сорвавшиеся с его губ заставили мой пульс участиться. Его голос был таким, каким я его помнила, – низким и звучным. Однако если в ту ночь он вызывал у меня интерес, то сейчас – только отвращение.

– Прости, – услышала я. Извинение повисло в воздухе. Когда звук дождя, барабанящего по мраморным плитам, слился с оглушительным звуком пощечины, я пришла в себя и поняла, что не помню, в какой момент подошла к нему, подняла руку и ударила, не сдерживая ярость. Это произошло инстинктивно, без участия моего сознания. Но если бы я сделала это снова, то вложила бы в удар столько силы, что могла сломать руку.

Я посмотрела на его лицо, от удара повернувшееся в сторону. Его белая влажная от дождя кожа приобрела красноватый оттенок. Он крепко зажмурил глаза, его обветренные губы беззвучно шевелились, а впалые щеки подчеркивали скулы.

– Ты не имеешь права произносить это слово, – прошептала я, слегка покачивая головой и пытаясь сдержать слезы, струящиеся по щекам. – Я же говорила тебе отменить поединок. Говорила. Да, будучи врачом, я пыталась помочь пациенту, – но я говорила это. Ты заявил, что лучше умрешь, чем отменишь поединок, – продолжала я хриплым голосом, гневно глядя ему в глаза. Я подошла к нему вплотную. – Я сказала тебе: ну и умирай. – Я сглотнула, мой голос превратился в хриплый шепот, когда я спросила его: – Почему ты не умер?

Сначала он отвел взгляд, но потом повернулся ко мне и наконец посмотрел мне в глаза. Его лицо было лишено каких-либо эмоций, а глаза казались пустыми. Я чувствовала себя так, будто разговариваю со стеной, что разжигало в моей душе бушующий пожар ярости. Ладонь, которой я дала ему пощечину, горела, словно к ней приложили раскаленный уголь.

Его губы слегка приоткрылись, и я почувствовала, как он вдохнул. Брови были напряжены.

– Мы оба должны были остаться живы в ту ночь.

– Но он умер! – крикнула я, ощущая, как злость вспыхивает внутри меня, челюсть сводит от напряжения, а вена на шее пульсирует, словно вот-вот разорвется. – А почему не умер ты?

Его взгляд оставался невозмутимым, густые брови, нависшие над карими глазами, лишь слегка нахмурились, а линия челюсти напряглась, лицо оставалось непроницаемым.

– Потому что победил, – сказал он глубоким голосом.

– Потому что ты убил, – пробормотала я, смахивая капли дождя с лица тыльной стороной ладони. – Ты убил его!

– Я убил его, – повторил он ледяным тоном.

Иногда признание может быть смертоносным. Ты думала, только хирурги скальпелем могут нанести серьезную рану? Думаешь, теперь он остановит кровотечение и зашьет разрез? Если бы произнесенные слова могли действовать как спусковой крючок, то роковой выстрел мог бы произойти в то самое мгновение, когда человек осознал бы их значение. Или ты наивно полагала, что пуля не сможет пронзить твое тело, если ствол пистолета не нацелен прямо на тебя? Ты думала, что пуля не разорвет твою плоть, не растерзает ее, не окропит кровью?

Иногда слова становятся столь же смертоносными, как пули. Думаешь, если твою рану не видно, то тебя не ранили?

– Будь ты проклят, – пробормотала я, обреченно отступая назад. Я пыталась распрямить плечи, но казалось, что почва ускользает из-под ног, несмотря на то что ноги по-прежнему крепко стояли на земле. – Будь ты проклят! – крикнула я, на этот раз во весь голос. Откуда-то издалека донесся звук приближающихся шагов. Он был размытым и нереальным, словно сон.

Собрав всю свою силу, я толкнула его обеими руками в грудь, пытаясь сбить с ног, но в этот момент кто-то схватил меня за руки и потянул назад, не давая завершить задуманное.

– Госпожа, – обратился ко мне незнакомый мужчина, оказавшийся рядом. В ужасе повернувшись, я увидела полицейскую форму, промокшую под дождем, и темно-синюю кепку. – Госпожа, пожалуйста, успокойтесь.

– Ты убил его! – кричала я под ливнем, ощущая, как градины ударяются о мою голову, но не обращала внимания на боль. – Ты убил его!

– Госпожа, пожалуйста… Пройдемте в машину. – Один из трех полицейских стоял рядом с ним, в то время как двое других держали меня за руки и пытались увести. Я потеряла сознание? Или была в себе? Мне казалось, что я рухну, если они перестанут меня держать.

Я не хотела уходить, но ноги сами шли туда, куда их направляли. Я попыталась оглянуться и посмотреть на человека, столкнувшего под откос деревянную тележку, в которой лежала вся моя жизнь. Посмотреть на человека, который, замахнувшись кулаком на моего брата, направил пистолет на меня и выстрелил мне в грудь. В сторону человека, который сжег меня заживо в тонком пальто посреди леденящего холода.

– Ты убил его, – прошептала я, пытаясь встретиться с ним взглядом, но пелена окутывала глаза, скрывая его от меня. Он еще был там? Да, он по-прежнему стоял там. Он стоял там, повернувшись в мою сторону, и его взгляд был прикован только ко мне. Несмотря на то что он слушал полицейского, стоящего рядом с ним, взгляд его неотрывно следовал за мной.

– Ты убил его, – шептала я, глядя на забрызганное каплями дождя стекло двери, которая захлопнулась за мной, когда я села на заднее сиденье машины.

Через запотевшее стекло я увидела пару карих глаз, мерцающих золотистым блеском. Ты убил его.

– Я убил его, – прочитала я в этих глазах в ответ.

2. Слова – оружие

Самое удушающее утро на свете начинается с того, что ты открываешь глаза, но пробуждение приносит только мучения; ты с трудом выползаешь из постели, поднимаешься на ноги… И ждешь вечера, чтобы снова лечь спать.

Уткнувшись головой в подушку, я начала задыхаться, и проснулась, как обычно, закутанная в плотное одеяло посреди запущенной грязной комнаты. Моя шея была влажной от пота, а волосы казались насквозь промокшими. Пытаясь выпрямиться и сглотнуть, чтобы избавиться от першения в горле, я посмотрела в сторону окна, через которое в комнату проникал городской шум. Черные шторы были плотно задернуты. Дом был настолько старым, что его способность выдерживать тряску, вызванную проезжающими грузовиками, вызывала удивление.

Откинув одеяло, я встала с кровати и пошла босыми ногами по паркетному полу, усыпанному крошками от крекеров. Окинув взглядом комнату, я осознала ее плачевное состояние. Она напоминала трущобы. Я раздернула шторы, и, несмотря на пасмурную погоду, мою темную комнату залил дневной свет. В это трудно было поверить, но уже три дня подряд в Стамбуле шел снег. Белый снежный покров, подобно мягкому покрывалу, окутал крыши, дороги, козырьки зданий и автомобили. Казалось, что я вернулась в детство.

С несколькими потерями.

Нужно позвонить помощнице по дому, которая приходила время от времени, но у меня не было желания что-либо делать. Мне хотелось просто лечь в постель и пролежать там весь день. Я хотела все делать в постели: есть, смотреть фильмы и даже открывать дверь, если бы в нее позвонили.

Сделав несколько шагов назад из-за яркого света, я невольно вскрикнула от боли: маленькая заколка вонзилась в мою голую ступню. В таком беспорядке я могла бы наткнуться на что-то еще более острое и опасное. Ухватившись за край кровати, я помассировала ногу. Глаза уже почти привыкли к свету. Беспорядочно блуждая пустым взглядом по комнате, я остановилась на большом зеркале, которое красовалось в центре старого трехстворчатого шкафа. Я увидела свое отражение.

Оно было похоже на руины древнего города, заброшенного и разрушенного.

Я всегда говорила себе, что никогда в жизни не буду такой слабой. Чем чаще я это говорила, чем громче звучал мой голос, тем лучше мне удавалось убедить себя в этом. И я убедила. Я одурачила не только себя, но и всех вокруг. Те, кто смотрел со стороны, видели неприступную стену, которую я возвела. Кирпич за кирпичиком я создавала этот барьер, чтобы отгородиться от других, чтобы скрыть свою уязвимость.

Теперь и я не смогла бы пройти через него, даже если бы захотела. Тех, кто мог бы преодолеть барьер, не осталось.

Мои длинные черные волосы были сальными. Я не могла вспомнить, когда в последний раз принимала душ, но помнила, что перетянула волосы резинкой, когда они были мокрыми, и с тех пор не прикасалась к ним. Если сейчас я осмелюсь высвободить волосы из плена без помощи ножниц, то рискую потерять половину из них. На мне была длинная выцветшая желтая футболка с потрепанным воротом и черные трусики. Запах, который я почувствовала, когда поднесла футболку к носу, был столь отвратительным, что заставил меня поморщиться.

Я потянулась за телефоном, который почти разрядился, и бросила взгляд на экран – восемь часов утра. Ослепительной вспышкой перед моими глазами пронеслась дата: двадцать девятое декабря.

Я всегда воспринимала время как метафору: оно проходит сквозь нас, но не касается, движется только вперед и никогда не оглядывается. Время как сигарета. Когда вы берете сигарету и прикуриваете, она горит, пока не превратится в пепел, а дым, который вы вдыхаете, проходит через легкие и покидает вас с каждым выдохом.

Но, оказывается, время – это черная дыра, которая поглощает все, не давая ничего взамен. Вы не можете попасть ни в прошлое, ни в будущее; вы просто плывете по течению.

Открыв дверь и шагнув в коридор, я почувствовала, как ноги мгновенно замерзли: дома, как всегда, было очень холодно. Проведя рукой по растрепанным волосам, я потерла правое веко ладонью, зевнула и окинула взглядом коридор: судя по всему, Октем еще спит. Я не слышала, когда она вернулась домой прошлой ночью, но все равно точно знала, что она вернулась, потому что Октем никогда не оставалась ночевать в других местах. Совмещение стажировки, учебы и работы в кафе выматывало ее, и однажды она заснула на автобусной остановке, проспав несколько часов, пока ее не разбудил мой телефонный звонок.

Отвлекшись от мыслей, я подняла глаза и встретилась взглядом с парнем, выходящим из гостиной. Мои брови в изумлении поползли вверх, я непроизвольно поджала губы. Парень вышел из комнаты и остановился в коридоре. На нем были потрепанные ботинки «Харли Дэвидсон», из-под мятой рубашки, небрежно застегнутой на пару пуговиц в районе груди, выглядывало нижнее белье.

– Ты кто? – спросил он, проведя рукой по кудрявым волосам.

Я изо всех сил пыталась сохранить серьезное лицо. Он выглядел так, будто страдал от похмелья; возможно, это был тот журналист, с которым общалась Октем. Она рассказывала, что они учились на одном факультете и проходили стажировку в одной и той же компании, поэтому большую часть времени проводили вместе. Нет, это было не похмелье – он был настолько пьян, что в его голове не осталось ни одной пары трезвомыслящих клеток.

– Выход там, – строго сказала я, указывая на железную дверь. Да, дверь все еще стояла на месте, но закрывалась по-прежнему с большим трудом. Мне не терпелось, чтобы он скорее ушел, потому что я уже очень хотела попасть в ванную и принять душ.

Однако вместо того, чтобы направиться к двери, парень уставился на мои обнаженные ноги. Я оставалась невозмутимой, продолжая смотреть ему в лицо. Окинув меня взглядом, он наконец поднял голову и встретился со мной глазами. Я вспомнила о проклятии, заставляющем меня скрывать истинные эмоции, – сколько бы он меня ни рассматривал, увидит только маску безразличия. Парень был не в том состоянии, чтобы понимать, что я могу испытывать дискомфорт, да и, скорее всего, если бы он был трезв, то разглядывал меня только исподтишка.

– Красивые ножки, – сказал он, ухмыляясь, как обезьяна.

Не знаю, что в нем нашла Октем, но я не вижу ни одной причины, по которой он мог бы задержаться в моем доме еще хоть на секунду.

– Дверь, – повторила я ровным голосом, скрестив руки на груди, плотно сжав губы и слегка наклонив голову вбок.

Парень кашлянул, покачал головой и направился к выходу.

– Ну ладно, пойду…

Я закрыла дверь и посмотрела в зеркало на свои длинные спутанные волосы, напоминающие войлок. Я стянула с себя футболку и бросила ее к стиральной машине, после чего мои хрупкие руки снова повисли. Я еще раз посмотрела на себя в зеркало, внимательно вглядываясь в свое отражение, но не узнала себя. Сбрасывая одежду, я обнажала только физическую оболочку, а не свою сущность.

Прошлое обвивалось вокруг моих ног, словно ядовитая змея, впрыскивая смертоносный яд в мои вены.

Я неподвижно стояла под струей горячей воды, наблюдая, как она стекает по коже и исчезает в сливном отверстии. Пар клубился вокруг моего тела, но я пребывала в ледяном безразличии, не ощущая обжигающих прикосновений воды. Мне было холодно. Казалось, что холодно будет всегда. Казалось, что зима никогда не закончится. Казалось, что эта зима не уйдет, пока не обглодает мою плоть до костей и не заберет меня в вечный холод.

Я намылила голову шампунем, тщательно потерла мочалкой тело и смыла всю грязь. Нет. Не всю. Невозможно вымыть голову изнутри.

После душа я завернулась в полотенца и вышла из ванной комнаты. Направляясь на кухню, я увидела Октем, одетую в длинный и теплый кардиган. Она зевала и сонно протирала глаза. Мы были знакомы всего несколько месяцев, но я с первого дня поняла, что мы поладим, потому что Октем была очень непринужденной в общении и никогда не осуждала мои решения. Мы познакомились, когда она искала в университетском общежитии девушку, чтобы вместе снимать квартиру.

После нескольких предупреждений за нарушение правил общежития меня выселили, и мне пришлось искать жилье. Меня огорчала эта ситуация, ведь, чтобы оплачивать квартиру, мне придется продать свой мотоцикл. Тогда я увидела на доске объявлений написанное размашистым почерком сообщение Октем о том, что она ищет девушку для совместной аренды квартиры. Все совпало: она испытывала трудности с оплатой аренды, а я не могла смириться с этими нелепыми правилами.

– Проснулась? – спросила Октем, потирая сонные глаза. Ее темно-каштановые волосы, украшенные двумя яркими голубыми прядями, сохранили легкий рыжеватый оттенок от прежнего окрашивания в оранжевый цвет.

– Здесь был этот бестолковый, – сказала я, входя в свою комнату. Сбросив полотенце, я надела черные трусики, спортивный бюстгальтер и лосины. Надевая футболку с эмблемой моей любимой команды, я заметила, что Октем подошла к двери в мою комнату.

– Ничего себе негодяй, неужели он провел здесь всю ночь? – выражая недовольство и возмущение, она собирала волосы в пучок, используя резинку, которая была у нее на запястье. – Вчера вечером он проводил меня домой. Ты уже спала. Когда он уходил, у меня не получилось закрыть дверь. Он сказал, что проверит, но ничего не смог сделать. Потом мы решили что-нибудь выпить…

– Октем, мы не приводим домой парней. Мы обсуждали это. – Я быстрыми движениями расчесывала волосы. У меня не было времени их сушить.

– Я знаю, но мне очень хотелось спать, и я просила его уйти несколько раз. Наверное, он уснул рядом со мной. Мне жаль, что вы столкнулись утром. Он тебе что-то сказал?

– Ему не нужно было ничего говорить, его глаза говорили за него, – проворчала я, выходя из комнаты. Мне нужно было быстро сделать себе тост, иначе я рисковала упасть в обморок прямо на улице.

– Не выходи на улицу с мокрыми волосами: можешь заболеть и будешь мучиться от головной боли.

Я зашла на кухню и обнаружила, что она прибрана. Вчера вечером я оставила здесь беспорядок и не помню, чтобы убиралась.

– Это ты здесь убралась? – спросила я, повернувшись к Октем, которая шла за мной следом. Я положила чеддер, фета и перец капиа между двумя ломтиками хлеба, засунула в тостер и нажала на кнопку.

– Да. Он тоже помогал, – пробормотала Октем, присаживаясь на стул. – Ты будешь сушить волосы?

– Нет. У меня нет времени.

Я вернулась в свою комнату и начала рыться в ящиках в поисках носков. Обнаружив пару черных, присела на корточки и начала быстро их натягивать. Октем опять пришла следом за мной.

– Твоя голова будет еще больше болеть. Ты и так слишком часто пьешь обезболивающие.

– Я надену шапку, а волосы высушу там, – быстро ответила я. Октем обожала играть в дочки-матери. Несмотря на то что из нас двоих более чувствительной выглядела она, на самом деле такой была я; она выглядела более безрассудной, но на самом деле такой была я. Это я играла с огнем.

– Сегодня обедаешь у мамы? Мне нужно знать, сколько порций готовить.

Выпрямляясь, я сделала резкий вдох, сглотнула и на несколько секунд застыла, глядя в потолок. С того дня я ни разу не была у мамы. Я даже не разговаривала с ней. Я просто старалась привести в порядок мысли. Деканат постановил, что я должна приостановить обучение в этом году без потери стипендии, и с тех пор я пытаюсь собраться с силами.

Или, наоборот, я еще больше расслабилась. Не знаю.

Покачивая головой, я положила в сумку сменную одежду, телефон и ключи.

– Я, наверное, приду, соберу чемодан и потом поеду. Автобус отправляется в обед.

Я хотела провести этот Новый год с мамой. Мне хотелось купить килограмм каштанов и поджарить их в деревенской печи, надеть теплые носочки, устроиться на полу в позе лотоса и пить ароматный чай, чувствуя, как изящная армуду[8] согревает ладони. Мне хотелось выйти из дома и полежать на снежном покрывале, укрывшем сад, надеть сапоги и с рассветом отправиться в соседнюю деревню, купить свежего молока и вскипятить его в котелке. Накрыть на стол завтрак, прежде чем проснется мама, и не вставать из-за стола до самого вечера.

Там мне станет лучше.

– Как твои руки? – поинтересовалась Октем, открывая тюбик с кремом, стоящий на столе, и вдыхая его аромат. Она выдавила немного крема на ладонь и круговыми движениями втерла в кожу рук.

Непроизвольно я перевела взгляд на свои руки. Они были худыми и изящными, с длинными тонкими пальцами. Моя кожа, как и кожа моей матери, была светлой и сияющей, сквозь нее просвечивали вены сине-фиолетового цвета. Несколько недель назад, когда я была занята учебой, работой в больнице и домашними делами, этими руками я писала конспекты, брала кровь на анализ, зашивала трупы и – изредка – готовила макароны. Сейчас же я учусь наносить ими удары. Поэтому мои костяшки кровоточат.

– Все в порядке, – сказала я, сжимая и разжимая кулаки. Мои руки были в порядке. – А ты что собираешься делать на Новый год?

Октем шумно выдохнула. Она прислонилась к дверному косяку и откинула голову назад.

– Не знаю. Возможно, с ребятами с нашего факультета пойдем гулять в Таксим или Бейоглу[9].

Я кивнула. Даже если бы она сказала, что будет сидеть дома и скучать, я не смогла бы изменить свои планы, потому что они были известны еще несколько недель назад. Но сейчас, зная, что она пойдет гулять с друзьями, мне не нужно терзать себя чувством вины за то, что я оставила свою соседку одну. Несмотря на то что я не отношусь к числу людей, которые легко сходятся с другими и заводят отношения, Октем была рядом со мной с того дня, как я потеряла брата, и поддерживала меня всеми возможными способами.

Я спрятала волосы под темно-красной шапкой. Накинула толстое черное пальто и обмотала шею шарфом. Мой тост немного подгорел, однако был вполне съедобным. Надев сапоги и закинув сумку на плечо, я направилась вниз по лестнице. Тост успел остыть, но я уже съела половину.

Холод сковывал прохожих, заставляя их прятать лица в воротниках пальто. Их дыхание вырывалось клубами пара, растворяясь в морозном воздухе. Работники торговых лавок, вооруженные кирками и лопатами, расчищали тротуары от сугробов. Несмотря на небольшое количество машин на дорогах, город наполнял такой шум, будто по нему мчались сотни автомобилей. Половина проезжей части была занята снегоуборочной техникой и разбрасывающими песок машинами, которые боролись с последствиями снегопада.

Я доела тост, вытерла руки салфеткой и выбросила ее в урну. И дойдя до автобусной остановки, я засунула замерзшие руки в карманы, пытаясь согреться, и в этот момент почувствовала, как в сумке завибрировал телефон. Но поскольку я прекрасно знала, кто звонит в это время, мне не хотелось лезть в сумку даже для того, чтобы отклонить звонок.

– Девушка, – окликнул стоящий рядом мужчина лет сорока, который, как и я, ждал автобус. Он кивнул в сторону сумки, висевшей на моем плече. – Кажется, у вас звонит телефон. Слышна вибрация.

– Я знаю, – произнесла я тихим голосом и, растянув губы в фальшивой улыбке, отвернулась в сторону, так и не предприняв никаких действий.

– Вы не ответите?

Вместо того чтобы отвечать мужчине, я сняла сумку с плеча и расстегнула молнию. Я разозлилась – и на звонившего, и на свой телефон за то, что он так сильно вибрирует, и на стоявшего рядом со мной мужчину, который вмешивался не в свое дело.

Я отклонила вызов и вырубила телефон, убрала его обратно в сумку и повесила ее на плечо. Мужчина не сводил с меня любопытного взгляда, пока я не взглянула на него. Когда он отошел от меня на несколько шагов и спрятал руки в карманы кожаной куртки, я поняла, что все это время тихо фыркала, выдавая свое раздражение.

Автобус медленно двигался по грязным заснеженным дорогам. Я прислонилась головой к окну, надеясь, что теплая шапка защитит меня от холода, а водитель не будет ехать слишком быстро. Автобус был наполовину пуст, и тем не менее было очень душно, но вскоре мне предстояло выйти и идти пешком.

За последние несколько месяцев моя жизнь пошла наперекосяк. Казалось, что за каждым моим удачным шагом следовало сорок неудачных. В такие моменты я думала о девочках и мальчиках, которые поступили в университет на платной основе; их единственной работой было тратить деньги своих родителей. Неужели все, что они делают, – это просто наслаждаются жизнью? Какое наслаждение? От какой жизни?

Что они делают? Они просыпаются в огромных теплых постелях, в которых кроме них самих может поместиться еще три человека, подолгу наслаждаются горячим душем, а затем идут завтракать приготовленной для них едой, половину которой выбрасывают. Во время завтрака они беседуют со своими родителями. Потом, не беспокоясь о пробках, опозданиях и дорожных происшествиях, садятся в свои BMW и приезжают в университет. Они посещают занятия тогда, когда им хочется, но, даже присутствуя на них, витают в облаках. В обеденное время они идут с друзьями в ближайшее модное сетевое кафе, а не в студенческую столовую. Там они едят, пьют и общаются до самого вечера. А вечером отправляются домой, чтобы, нарядившись в одежду, стоимость которой равна месячному бюджету обычной семьи, вновь выйти на улицу. Для чего? Для того чтобы расслабиться и повеселиться. И от чего им расслабляться? Что их так напрягло, что им нужно расслабиться?

Казалось, что они живут только ради того, чтобы наслаждаться жизнью.

В то время как мы ведем войну.

Выходя из автобуса, я подумала, что все-таки нельзя делать выводы о людях, основываясь лишь на поверхностных наблюдениях. Но несправедливость жизни не оставляет нам другого выбора.

Войдя в спортивный комплекс, я ввела пароль и тут же направилась в раздевалку. Там сняла сапоги и надела кроссовки, которые были в сумке, затем высушила феном волосы и собрала их в хвост. Полчаса на разминку, полчаса на проработку мышц и сорок минут с тренером.

Ранним будним утром внутри было немноголюдно. К этому времени в обычный день я, вероятно, выпив несколько чашек кофе и пытаясь скрыть следы бессонной ночи, уже была бы в стенах университета или больницы. Но теперь все не так, как раньше.

Обычно приостановить обучение было непросто, однако, учитывая потерю близкого родственника и эмоциональные срывы в начале учебного года, после предъявления справки из больницы деканат принял решение предоставить мне академический отпуск на один год. Примерно в то же время выяснилось, что несколько известных психиатров пытаются связаться со мной через адвоката моего брата. Их единственной целью было получить финансовую выгоду от той ночи, несколько недель назад ставшей сенсацией на телевидении и в газетах и до сих пор остававшейся предметом обсуждения в желтой прессе. Им не было дела до моего психического состояния. Никого не интересовала моя боль. Все хотели нажиться на смерти и страданиях.

А еще мне не давали покоя те, кто вертелся вокруг этого негодяя… Его адвокаты терзали меня ежедневными звонками, и я знала, что его тренер и другие члены команды тоже пытаются связаться со мной. Но если они так сильно хотели что-то мне сказать, то могли бы написать это на бумаге, свернуть и засунуть себе в одно место. Я не хотела ничего знать и слышать от них, ни единого слова.

Некоторое время я шла в быстром темпе по беговой дорожке, а затем перешла на бег. Подсчитывая количество подходов в каждом упражнении, еще полчаса я отработала на тренажерах, доведя общее время тренировки до часа. Мой тренер, или, скорее, учитель, в возрасте лет пятидесяти, был известным спортсменом. А теперь, достойно завершив карьеру, он делится своими знаниями с другими. Он не знал меня, не знал, чья я сестра.

Обливаясь потом и страдая от жажды, я подошла к стене, вдоль которой выстроились торговые автоматы. В маленьком кармашке лосин я всегда держала одну лиру[10] как раз на такой случай. За две недели я разбила три фляги с водой, потому что они попались мне под руку во время приступов гнева. Поэтому я решила, что будет экономнее покупать воду в пластиковых бутылках.

Просторный спортивный комплекс был оформлен в смелой цветовой гамме, сочетавшей в себе черный и неоново-зеленый цвета. Я стояла у стены с торговыми автоматами перед выходом в длинный коридор, который тянулся к лестнице, ведущей к раздевалкам и тренерским помещениям. Большой зал с рингом располагался в конце коридора и по площади был сопоставим с залом, отведенным под тренажеры. Там проводились тренировки с боксерской грушей. Большинство занимающихся были мужчинами.

Несколько недель назад, в тот день, когда мой гнев вышел из-под контроля, я проходила мимо этого спортивного комплекса. Заметив боксерские перчатки на гигантском рекламном щите перед входом, я тут же зашла внутрь и записалась в клуб. Мне нужно было заставить тело работать, а кровь быстрее циркулировать. Мне нужно было чем-то заниматься.

Мне нужно было прочувствовать то, что чувствовал мой брат. Тот парень сказал, что это игра разума, а не гнева. И мне пришлось перенаправить мысли и отодвинуть гнев. Я должна была найти способ превратить свою боль в нечто полезное.

Сделав несколько глотков из бутылки, я посмотрела на большие электронные часы и направилась в коридор. Не спеша дойдя до двери, я сделала глубокий вдох, открыла ее, поставила бутылку у стены, выпрямилась и подняла взгляд.

Мой тренер, господин Энсар, стоял, прислонившись к углу высокого ринга, с его плеча свисало белое полотенце. Скрестив руки на груди, он разговаривал с крупным мужчиной примерно своего возраста, который стоял ко мне спиной. Черный спортивный костюм, белое поло от «Лакост» и кроссовки сорок пятого размера.

Когда взгляд тренера переключился с собеседника на меня, я напряглась. Несмотря на то что зал был полупустой и большинство людей занимались своими делами, несколько человек все же с любопытством разглядывали мужчину, стоявшего ко мне спиной.

Когда я перестала покусывать нижнюю губу и вытерла пот с шеи тыльной стороной ладони, мужчина неожиданно обернулся. Я ощутила, как учащенный пульс сковывает мое горло, затрудняя каждый вдох. Это был он. Тренер, присутствовавший в медпункте в ту ночь, когда я ездила на вызов, который остановил меня по дороге к лифтам, чтобы спросить о состоянии пациента.

Густые нахмуренные брови и морщины, прорезавшие уголки глаз, придавали ему еще более суровый вид. Я невозмутимо смотрела на моего тренера, но в глубине души уже все поняла. Он пришел сюда из-за меня. Он пришел сюда, потому что они не могли дозвониться до меня.

– Проклятье! – прошептала я себе под нос, повернулась и взялась за ручку двери, собираясь выйти.

Мой тренер подбежал и встал передо мной, блокируя собой дверь, которую я уже начала открывать.

– Караджа, подожди, давай поговорим.

– Мне не о чем говорить с этим человеком, тренер. Пропустите, пожалуйста. Видимо, сегодня мы не сможем провести занятие.

– Дочка, послушай, – сказал тренер Энсар, не сводя с меня глаз. Переводя взгляд с дверного проема на мраморный пол коридора, я сжала губы и шумно выдохнула. – Господин Фуат – мой давний друг. Я только что узнал о вашей ситуации. Мы не собираемся сажать тебя за стол переговоров с тем молодым боксером. Тем более его здесь вообще нет. Фуат сам хочет поговорить с тобой. Он займет не больше двух минут твоего времени.

Тренер Энсар пытался говорить ласковым тоном. Единственное, чего я не понимала, – как этот Фуат нашел меня здесь.

– Тренер, мне не о чем с ним разговаривать, – сказала я, выдавливая слова. Я говорила сквозь стиснутые зубы, сдерживая резкие слова, потому что командный тон был моим пороком. – Вы меня пропустите?

Отведя взгляд от моего пылающего лица в сторону, тренер признал, что его попытки удержать меня были бесполезны. Он понимал, что я на грани срыва, и если он продолжит преграждать мне дорогу, то не сможет обуздать мой гнев. Поэтому, не встречаясь со мной взглядом, он сделал несколько шагов в сторону. Я потянула дверь на себя и вышла в коридор.

– Караджа, – раздалось у меня за спиной. Это был тот мужчина, но я уже подходила к раздевалке. Не обращая внимания на то, что сильно вспотела, я быстро надела пальто и сапоги, закрутила хвост, надела шапку и собрала сумку. В раздевалку я ворвалась с такой яростью, что несколько девушек прекратили разговор и посмотрели на меня с тревогой.

– Черт! – вырвалось у меня, когда шарф выскользнул из моих рук и упал на пол. Часть шарфа оказалась в ведре с отбеливателем под скамейкой.

Я отшвырнула сумку в сторону, села на скамейку и, не обращая внимания на шарф, прижала ладони к лицу, словно пытаясь усмирить бушующее пламя. Я не могла поверить, что этот человек был здесь. Как ему не стыдно здесь появляться? Как он нашел это место? Поскольку он шел за мной, когда я уходила в раздевалку, он наверняка попытается завязать разговор и на выходе из спорткомплекса. Будет ли он следить за мной? Может быть, стоит вызвать такси? Что ему от меня нужно? Он хочет попросить меня отказаться от иска? Или собирается предложить мне деньги, чтобы я заткнулась?

Я расстегнула сумку, достала коричневый пузырек с лекарством, положила одну капсулу на язык и проглотила.

– Это Али Фуат Динчер?

Я нервно выдохнула и замерла, чтобы подслушать беседу, происходившую у меня за спиной. Пульс оставался учащенным, и я отчетливо слышала, как бьется мое сердце.

– Интересно, что он здесь делает? – спросила другая девушка. Кажется, их было две. – Я думала, что он завязал с боксом после того инцидента.

– Кто? Он? Не говори ерунду, Хале. Он известный боксер. Он тренер, воспитавший множество легендарных спортсменов. Думаешь, он так просто все бросит?

– Разве гибель соперника во время поединка не веская причина для ухода из бокса?

– Это спорт, которым они занимаются профессионально. Ты знаешь, сколько стоят билеты на подобные мероприятия и сколько зарабатывают боксеры? Не нужно представлять ситуацию так, будто бы двое детей подрались на улице и один убил другого. Риски есть всегда. Более того, я кое-что слышала…

Я сжала кулаки. Что она слышала?

– Что ты слышала? – спросила другая девушка, словно прочитав мои мысли.

– Говорят, что погибший боксер принимал допинг. Во время поединка у него случился сердечный приступ.

Когда мое непослушное тело вскочило на ноги, скамейка, на которой я сидела, со скрежетом отлетела назад. Развернувшись, я приняла боевую стойку и уставилась на двух девушек, которые стояли рядом со своими шкафчиками и раскладывали вещи. Обе смотрели на меня широко раскрытыми глазами.

– Откуда вы берете такую чушь? – спросила я, не скрывая злости. – Есть такая вещь, как вскрытие. Это проверяется. Не обнаружено никаких доказательств применения допинга или перенесенного сердечного приступа.

– Да ладно тебе, успокойся, – сказала девушка с короткой стрижкой, отступив на шаг и оглядев меня с ног до головы. – Везде пишут, что от удара, который он получил, у него оторвался тромб в головном мозге. Нужно было остановить поединок, но ни один из бойцов не хотел уступать. Я просто рассказываю подруге о том, что слышала. Что тебя так встревожило?

– То, что люди, подобные вам, распространяют недостоверную информацию, – произнесла я суровым голосом, схватила сумку и пошла к выходу. Девушка стояла сзади, провожая меня взглядом. Я вышла из раздевалки и громко хлопнула дверью.

Какой смысл обсуждать то, что не соответствует действительности? Как можно распространять такую клевету?

Когда я уверенными шагами вышла из спортивного комплекса на тротуар, покрытый льдом, я снова услышала свое имя.

– Караджа.

Холодный воздух пронзал мои легкие, словно тысячи ледяных игл, уши пылали. Али Фуат Динчер, одетый в черное пальто и серую шапку, стоял у входа в спортивный комплекс, скрестив руки на груди.

Было бы глупо надеяться, что он уйдет.

– Послушайте, – сказала я сквозь зубы. – Оставьте меня в покое – и вы, и ваши продажные адвокаты. Я сменила номер телефона дважды, но вы продолжаете преследовать меня своими звонками. Хотите, чтобы к материалам дела добавилось заявление о домогательствах? Вы добиваетесь этого?

– Я просто хочу поговорить с тобой пять минут. – Али Фуат Динчер, оттолкнувшись плечом от стены, выпрямился во весь рост. Я едва доставала ему до плеча. – За углом есть уютное кафе, где мы сможем укрыться от холода и спокойно поговорить. Пойдемте туда.

От неожиданности я отступила на шаг.

– Я не хочу с вами говорить. Если вам холодно, можете расположиться там и делать все, что вам захочется. Я иду домой, и больше не беспокойте меня.

Я быстро прошла мимо него. Автобусная остановка находилась на противоположной стороне улицы. Я планировала заехать домой, собрать чемодан, потом добраться до автовокзала и сесть на уже оплаченный рейс до Болу. Конечной точкой маршрута была деревня, где живет моя мама. Больше всего мне хотелось хотя бы на несколько дней отвлечься от всей этой суматохи.

– Твой брат, – произнес мне вслед Али Фуат Динчер таким тоном, что я замерла, не поворачиваясь к нему. – Насколько хорошо ты его знала, Караджа?

Я скользнула взглядом через плечо, чтобы увидеть Динчера.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы перестали общаться, когда ему было восемнадцать. Не общались много лет. Ты никогда не задумывалась, как сильно годы могут повлиять на человека?

– На что вы намекаете? – спросила я, повернувшись к нему лицом. Если это была приманка на удочке, которую он забрасывал, то я клюнула. Он поймал меня. Всего парой слов.

Откуда он знает, что мы с братом не общались много лет?

– Теперь ты выпьешь со мной кофе, Караджа?

Я задумалась. О наших отношениях брат вряд ли бы рассказал этому человеку. Неизвестно, как он получил эту информацию, учитывая, что даже в боксерском сообществе мой брат использовал псевдоним.

Не произнеся ни слова, я развернулась и направилась в сторону кафе. По хрусту снега за спиной я поняла, что Али Фуат Динчер идет за мной. Поднявшись по деревянным ступенькам, я зашла внутрь. Мелодичный звон колокольчика, который висел на двери, эхом отозвался в тишине зала. За кассой стоял парень, а девушка примерно моего возраста протирала столы.

Я подошла к дальнему столику в углу, положила сумку в сторону, выдвинула стул и села. Шаги Али Фуата были неторопливыми, его суровое лицо не выражало никаких эмоций. Может быть, на лицах этих людей отражалась жесткость спорта, которым они занимались? В тот день на ринге у всех были такие же лица. Даже у моего брата.

– Два черных кофе, – сказал Али Фуат официанту, садясь напротив меня. Он снял шапку и пальто и повесил их на спинку соседнего стула.

– Что вы знаете о моем брате? – Я старалась сохранить серьезное выражение лица, осознавая, что без должных усилий буду выглядеть угрожающе и бунтарски. Откинувшись назад, я закинула одну ногу на другую и скрестила руки на груди.

– Твой брат был загадочным, скрытным человеком, – сухо произнес Али Фуат. – Ни один человек не узнал ничего такого, чего он не хотел бы афишировать.

– Насколько близко вы его знали?

Взгляд Али Фуата был прикован к столу; официант принес две чашки кофе, пожелал хорошего отдыха и ушел. В центре стола он поставил шоколад, но было очевидно, что в атмосфере, пропитанной напряжением и предчувствием тяжелого разговора, никто не захочет есть сладкое.

– Мы говорим не обо мне, а о том, насколько хорошо его знала ты. Речь идет не о том брате, которого ты помнишь, а о том, который вышел на ринг несколько недель назад. Очевидно, что это два совершенно разных человека. – Он отодвинул чашку и положил руки на стол. – Ты смотрела запись, сделанную в ночь поединка?

– Нет, – сказала я строгим голосом. – Суд наложил запрет. Просмотр этих материалов запрещен не только сторонам дела, но и их адвокатам. Доступ есть только у суда.

Али Фуат Динчер слегка наклонился вперед. С каменным выражением лица он покачал головой и положил на стол маленькую черную флешку.

В напряженной тишине мой взгляд блуждал между флешкой и мужчиной.

– Где вы это взяли? – спросила я, нахмурившись.

– Посмотри это видео, – ровным голосом сказал он, снова откидываясь на спинку стула. Он посмотрел по сторонам. – Потом подумай. По какой причине запись без каких-либо проявлений насилия, радикальных взглядов или демонстрации оружия была скрыта от общественности и даже от адвокатов, представляющих интересы сторон? Если твой брат действительно умер в ту ночь от ударов противника, почему обстоятельства этого инцидента, которые должны были быть понятны, скрываются?

Я наклонилась вперед, положив ладони на стол.

– Мой брат впал в кому от ударов боксера, которого ты тренировал! Он знал, что мой брат умрет, но не останавливался. Он убил его прежде, чем рефери успел вмешаться. Если вы думаете, что сможете легко отделаться, запудрив мне мозги…

– Мы и так легко отделаемся, – неожиданно сказал Али Фуат. – Потому что мы правы. Федерация не может позволить себе потерять меня или моего боксера. Кроме того, твой брат выходил на ринг, полностью осознавая опасности, связанные с его профессией. На него нападали не с целью убийства. Бокс предполагает физическое противостояние, а не насилие.

– Будьте прокляты вы и ваша федерация. – Я резко встала, хотела взять сумку и уйти из кафе, но он схватил меня за руку и остановил.

– Сядь и выслушай меня.

– Если бокс – это физическое противостояние, а не насилие, если в нем главное не мускулы, не гнев, а разум, то почему этот подонок не рассчитал, что мой брат не сможет подняться с того места, где упал? Ответьте!

– Тогда скажи мне вот что, – произнес Али Фуат, вставая. Нас разделял стол, но Али Фуат стоял прямо напротив меня. – Почему этот бездарный тренер Хильми не выкинул полотенце?[11] Мы проверяем пульс наших спортсменов каждый раз, когда они отходят в угол. Почему он не проверил? Почему он допустил все это?

– Теперь вы пытаетесь свалить всю вину на господина Хильми?

– Караджа, послушай, ты настолько зла, что не можешь мыслить здраво. Все совсем не так, как ты думаешь.

– Где он? – спросила я с яростью. – Где этот бескровный ублюдок? В какой дыре он прячется, делая вас посредником? Разве он не может постоять за себя и сказать «я не делал этого»? Почему он не говорит, что не убивал? – Я резко вырвала руку из его хватки. – Наоборот, знаете, что он говорит? Он говорит, что это он убил, он признает это. Он убил. Это сделал он. Он убийца.

– Он сказал так, потому что ты это говорила.

Я сделала глубокий вдох и отошла назад.

– Никто не станет приписывать себе поступки, которых в действительности не совершал. Особенно когда дело касается смерти.

– Ты когда-нибудь разговаривала с ним?

Я отвела взгляд.

– Он был на кладбище в тот день, когда мы хоронили моего брата.

– Я знаю. В тот день, когда у тебя случилась истерика.

– Откуда вы все это знаете?

– Тебя увезли в больницу и дали успокоительное. Заключение психиатра, выданное для твоего университета, было также передано в суд, – сказал он строго, а затем наклонился ко мне, положив руки на стол. – У меня есть к тебе предложение.

Посмотрев ему в глаза, я нервно прикусила язык. Не произнося ни слова, я ждала, пока он продолжит. Что он хочет предложить? Если он осмелится предложить мне деньги за молчание, я вряд ли смогу держать себя в руках и тогда лучше сразу уйду отсюда.

– Присоединяйся к нам до завершения дела.

– Что? – Его предложение потрясло меня до глубины души, вызвав одновременно недоумение и ярость. – Какое право…

– Разве ты не хочешь узнать, что происходило в жизни твоего брата последние шесть лет? Познакомиться с его друзьями? Услышать их мнение? Или ты и дальше будешь упорствовать, отказываясь рассматривать любые другие объяснения, кроме своей любимой заезженной пластинки о том, что его убил соперник, о том, что он убийца? – Он смотрел мне в глаза. – Разве ты не хочешь узнать правду, Караджа?

С трудом сглотнув комок в горле, я отвела взгляд от Али Фуата Динчера и уставилась на пустую стену. Встревоженные взгляды, которыми обменивались парень за кассой и девушка, протирающая столы, заставили меня почувствовать нарастающее беспокойство. Как он может такое говорить? Что он несет?

– Его… – начала говорить я, облизывая пересохшие губы и делая вдох. – Его лицензия не приостановлена?

– Федерация его не отстранила. Через два месяца ему предстоит выйти на ринг против всемирно известного российского боксера. В этих делах замешаны политика, государство, мафия. Кроме того, мы почти уверены, что суд снимет с него обвинения. – Увидев, что меня снова начинает трясти, он нахмурился и сказал: – Караджа, успокойся. Он невиновен. Поверь, если бы он убил твоего брата, я бы лично отдал его в руки правосудия. – Он поднял руки. – Я посвятил этой профессии тридцать лет. Я готовлю спортсменов, а не убийц. Если бы он действительно это сделал, я бы явился в суд и признал свою долю вины потому, что не смог должным образом подготовить своего спортсмена.

– У вас твердая позиция, но ваши аргументы недостаточно убедительны.

– Не я должен убеждать тебя в этом, а он. – Али Фуат потянулся за пальто, затем достал из кармана небольшой квадратный листок бумаги и положил его рядом с флешкой в центре стола. – Я слышал, что твоя мать живет в Болу, может, ты захочешь навестить ее. Возможно, если у тебя будет время, ты съездишь и в Кайрадаг.

– А что там?

– Ты что, не понимаешь? – Али Фуат пододвинул ко мне флешку и листок бумаги. – Мы уже несколько недель пытаемся дозвониться до тебя, потому что не можем дозвониться до него.

– А я тут при чем?

– Он исчез на следующий день после того, как вы встретились на кладбище. Я не знаю, что, черт возьми, он делает. Он должен вернуться в Стамбул и продолжить тренировки, но только ты сможешь вернуть его обратно. – Он ткнул указательным пальцем в бумагу, а затем посмотрел на часы. – У его семьи там есть дом, адрес указан на бумаге. Я не знаю, что ты будешь делать: убьешь его или привезешь в Стамбул – но, чтобы решить все вопросы, мне нужны вы оба. Сейчас мне пора идти, я позвоню тебе позже. И надеюсь, что на этот раз ты ответишь.

– Вы что, издеваетесь? – Я не могла скрыть потрясения. – Я не буду разговаривать с этим убий… Я не буду разговаривать с ним.

– Хорошо подумай, Караджа, – сказал Али Фуат, надевая пальто. Он положил на стол двадцать лир. – Твой отказ будет равносилен убийству, потому что в тот день на кладбище твои слова прозвучали смертельным приговором. – Фуат выпрямился. – Ты завела правильное дело на неправильного человека, поэтому груз совершенной несправедливости будет вечным бременем на твоей душе, независимо от того, выиграешь ты или проиграешь.

3. Каира дагы

Когда паутина жизни начинает распускаться, как старый шерстяной свитер, в котором одна за другой рвутся нити, трудно вспомнить, когда был нанесен первый удар, оборвавший это изящное плетение. Жизненные обстоятельства иногда бывают такими же неожиданными и неприятными, как капля оливкового масла, попавшая на чистую футболку. Сначала ты расстраиваешься, а потом перестаешь обращать внимание на случайные пятна, чернильные кляксы или помятости… Тебе становится все равно ведь завтра утром ты наденешь другую футболку.

Но жизнь – это не футболка, которую можно поменять.

Именно поэтому нельзя позволять прошлому вставать у тебя на пути. Не можешь спать ночами? Сможешь. Боль пронзает твою грудь? Остались шрамы? С течением времени память потускнеет, а шрам станет таким же незаметным, как след от прививки, сделанной в далеком детстве. Тебя не будет это беспокоить. Тебе будет все равно.

Я не уверена, понимал ли Али Фуат Динчер то, что говорил, но, когда он оставил меня в кафе в замешательстве, с сердцем, переполненным яростью, мой взгляд еще некоторое время был сосредоточен на том, что он оставил на столе.

– Будем ждать вас снова, – произнесла официантка, забирая чашки с остывшим кофе и оставленную двадцатку, и направилась к кассе.

Насколько хорошо ты знала своего брата, Караджа?

Насколько сильно годы могут изменить человека? С другой стороны, мне показалось, что Али Фуат Динчер имел в виду не личностные качества моего брата, а пройденные им жизненные трудности. В течение многих лет он был членом федерации, его отправляли на разные поединки и мероприятия по всей стране и за рубежом. Другими словами, его продавали боссы и менеджеры. Могла ли с ним случиться какая-нибудь беда? Но разве это имело какое-то отношение к поединку, состоявшемуся в тот вечер?

Он сказал: «Твой брат был загадочным, скрытным человеком. Ни один человек не узнал ничего такого, чего он не хотел бы афишировать».

Запись поединка. Завернув флешку в бумагу и спрятав ее в карман пальто, я поправила шапку, взяла сумку и быстрым шагом вышла из кафе. На улице прогуливались несколько человек, однако я не увидела среди них тренера, покинувшего заведение несколько минут назад. Должно быть, я провела там слишком много времени, либо он взял такси и уехал сразу.

Всю дорогу к автобусной остановке мой взгляд был прикован к грязному снегу, хрустевшему при каждом моем шаге. Грязь была повсюду, а снег продолжал идти, создавая поразительный контраст. Порывы ветра раскачивали ветви дерева, под которым я стояла, и снег, скопившийся на них, сыпался мне на голову. Но я не могла заставить себя вернуться в тот момент, на ту улицу, на ту автобусную остановку; мой разум раскололся, и я блуждала в его разломе, потерянная и сбитая с толку.

Посмотри это. Потом подумай. Подумай, по какой причине запись без каких-либо проявлений насилия, радикальных взглядов или демонстрации оружия была скрыта от общественности и даже от адвокатов, представляющих интересы сторон.

Может ли быть такое, что за смертью моего брата скрываются более серьезные и грязные дела, чем я предполагала? Несмотря на то что ограничение доступа к записи поединка показалось мне странным, я знала, что в тот вечер на арене находилось множество зрителей, наблюдавших за боем вживую, и это заставило меня отбросить все подозрения. Возможно, я ошиблась.

Он сказал: «Мы и так легко отделаемся, потому что мы правы». Как такое возможно? Как они могут быть правы? Мой брат погиб прямо на ринге, его лицо стало неузнаваемым из-за множества сильных ударов по голове. Тот боксер был машиной-убийцей. То, чем он занимался, не было боевым искусством и не приносило никакой пользы. Жизнь моего брата была потрачена напрасно.

Но последние слова Али Фуата Динчера прочно засели в моей голове, не давая покоя. Неужели он действительно так сильно доверяет своему спортсмену? Как он может быть так уверен? Он предложил оказаться в окружении, где мой брат провел бесчисленное количество дней и ночей. Эта мысль крутилась в моей голове. Я проводила в последний путь того, кого потеряла много лет назад и не успела обрести снова; теперь, даже если вселенные соприкоснутся, мы все равно не сможем снова встать плечом к плечу.

Вернувшись домой, я первым делом приняла освежающий душ. Потом высушила волосы и быстро собрала чемодан. Октем дома не было. На кухне я обнаружила блинчики, которые она приготовила. Я их разогрела, смазала ореховой пастой и с удовольствием съела.

Как обычно, я оделась во все черное, лишь красная шапка выделялась в моем образе. На мне были облегающие брюки, ремень с массивной пряжкой, теплый свитер, приталенное теплое пальто и доходящие до колен сапоги на шнуровке. В мой чемодан вмещалось немного вещей, но я знала, что в деревне в Болу осталась моя старая одежда.

Лишь после трех мощных толчков дверь с трудом закрылась. Заперев ее на два замка, я спустилась по лестнице на первый этаж, вышла на тротуар и направилась к автобусной остановке. В сумке завибрировал телефон. По дороге в спортзал я выключила его, но, вернувшись домой, поставила на зарядку и снова включила.

Номер, высветившийся на экране, был знакомым – одним из тех, с которых мне назойливо звонили в течение последних недель. Отвечая на звонок, который я не задумываясь бы отклонила, если бы не события, произошедшие за час до этого, я уже подошла к автобусной остановке, которая в этот раз оказалась пустой и тихой из-за начавшегося сильного снегопада.

– Алло?

– Караджа, это я, Али Фуат, – сказал грубоватый голос. Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. – Ты посмотрела запись?

– Нет, еще не смотрела. У меня не было времени. Я боялась опоздать на автобус, потому что погодные условия стремительно ухудшаются и последующие рейсы могут отменить, что обрекло бы меня на одиночество в новогоднюю ночь.

– Ты поедешь в Кайрадаг?

– Вы в самом деле верите, что я поеду туда и привезу вам эту сволочь? В кафе вы производили впечатление адекватного человека, хотя я обратила внимание, что, когда речь зашла о поездке, из ваших слов полностью исчез здравый смысл.

– Караджа, это не игрушки. Если он не вернется в Стамбул, никто из нас никогда не узнает, что на самом деле произошло той ночью.

– Ладно, ладно, – сказала я, тяжело выдохнув. – Допустим, в ту ночь случилось что-то еще и дело не только в его кулаках. Допустим, он не убивал моего брата. Тогда вопрос: с чего вдруг вы так уверены в этом?

Из телефонной трубки послышался звук захлопывающейся двери: вероятно, он решил уединиться.

– Караджа, я разделяю твои сомнения и считаю, что твое скептическое отношение оправданно. Возможно, я кажусь тебе чокнутым стариком, рассказывающим небылицы о ситуации, которая, вероятно, представляется тебе очевидной, но мы находимся в разном положении. Мы смотрим на ситуацию с разных ракурсов. Я кручусь в самом центре этого водоворота, а ты даже с краю не стоишь. Вернее, не стояла до той ночи. Посмотри запись. И сама прими решение. В целом мне все равно, я буду продолжать заниматься своими делами и получать за это деньги. Я известный и востребованный тренер. А вот ты навсегда разрушишь свою жизнь и жизнь того парня и уже никогда не сможешь узнать правду о той ночи. Стоит ли игра свеч?

– Это не я разрушаю его жизнь! – крикнула я в телефонную трубку, когда во мне вскипела ярость. – Он сам разрушил свою жизнь!

– Рано говорить об этом. Мы еще ничего не знаем.

– Почему я должна поехать и привезти его для вас?

– Потому что он единственный, кто может рассказать тебе правду.

Я завершила вызов и со злостью замахнулась, чтобы запустить телефон в сугроб, но тут же опомнилась: он может разбиться или намокнуть. Как так получилось, что этот человек – единственный, кто может рассказать мне правду? Что еще он мог рассказать о той ночи? Ничего. Он мог бы оправдать себя, сказав: «Я не думал, что он упадет после очередного удара, но я сознательно стремился к этому, так как победа в боксерском поединке по определению означает нокаут соперника». Такое заявление могло бы частично обосновать его действия и уменьшить долю его ответственности.

Но все равно это сделал он. Он отнял у меня брата.

Я не вынимала руку из кармана, крепко сжимая в кулаке небольшую флешку, завернутую в бумагу с адресом. Я была уверена, что запись, которую мне предстоит увидеть, не изменит моего мнения о той ночи, однако если я поеду и привезу сюда того парня, то смогу получить ответы на волнующие меня вопросы. А вопросы у меня появились после встречи с Али Фуатом Динчером. Что за глупая договоренность?

Добравшись до автовокзала, я заметила, что автобусов на парковке было мало – всего три. Видимо, из-за погодных условий сократили количество рейсов.

– Здравствуйте, – сказала я мужчине за стеклянной стойкой, доставая кошелек. – У меня забронирован билет на автобус до Болу на час дня.

– Болу? – Мужчина нахмурился. – Как вас зовут?

– Караджа Коралин.

– Сейчас проверю, госпожа, – сказал мужчина, не отрывая взгляда от экрана компьютера. Заметив, как напряженно он отреагировал на озвученное время отправления, я нервно покусывала нижнюю губу, пытаясь понять, не возникло ли какое-то недоразумение.

– Рейс в Болу отменен из-за технической неисправности автобуса. Вам должны были позвонить по крайней мере час назад…

Я удивленно приподняла брови и собиралась сказать, что никто не звонил, но потом вспомнила, что мой телефон был выключен с самого утра и до тех пор, пока я не вернулась домой и не поставила его на зарядку. Схватившись рукой за голову, я мысленно выругалась, осознавая всю нелепость ситуации. Я приехала сюда, не уточнив информацию. Что же теперь делать? Как мне теперь добраться до мамы?

В это время мужчина продолжал что-то делать на компьютере, а когда встал со стула и перевел взгляд на меня, то жестом указал через окно на белый автобус, стоявший прямо перед нами.

– У нас есть еще один рейс, но автобус поедет не через туннель, а через Кайрадаг.

– Кайрадаг? – я застыла в удивлении.

– Да, – ответил он. – Автобус пустой. Но он отправится уже через десять минут, так что быстрее. Это близко к месту, куда вы направляетесь?

Это было не близко. Но именно туда Али Фуат Динчер просил меня съездить.

– Дайте мне минутку, – прошептала я, отворачиваясь. Смогу ли я на следующей после Болу станции пересесть на автобус до деревни, если сейчас поеду через Кайрадаг? И что я буду делать? Поеду по адресу, который мне дал Али Фуат Динчер? К убийце? Чтобы вытащить его из норки, в которой он прячется? Он правда убежал из-за того, что я сказала ему на кладбище? Из-за этого он прячется в горах? Он не имеет права перекладывать ответственность за это на меня. Он взрослый человек! Почему Али Фуат не может просто уважать решение своего спортсмена?

Может быть, это какая-то игра? Возможно, единственная причина, по которой Али Фуат хочет, чтобы я привезла его, – это поединок с русским боксером, который состоится через два месяца.

Господин Хильми. Али Фуат Динчер пытался обвинить его.

Я сохранила номер господина Хильми, с которого он позвонил мне в день похорон. Схватив телефон, я открыла контакты и тут же набрала его.

– Набранный вами номер не обслуживается…

– Черт, – прошипела я, подходя к выходу из касс. Когда я открыла дверь и вышла на улицу, на меня налетел сильный ветер. Через поиск я пыталась найти историю входящих вызовов, поступивших два месяца назад. В день похорон один парень из команды моего брата звонил мне, чтобы узнать, приеду ли я. Я уверена, что он был в его команде, ведь в тот вечер, когда лифт передо мной закрывался, я видела, как он шел рядом с моим братом и дружески хлопал его по плечу. Это он подал мне лопату на кладбище.

Я нажала на номер, дождалась, пока появится экран вызова, и поднесла телефон к уху.

– Набранный вами номер не обслуживается…

Это что, какая-то шутка? Мои руки непроизвольно потянулись к голове. Пульс бешено стучал, и я почувствовала слабость и головокружение. Прижавшись к ледяной стене, я распустила шарф, который сдавливал шею, и попыталась перевести дыхание.

Этот тренер, Хильми, был тренером моего брата. Почему он сменил номер? Впрочем, он мог сменить номер, так как его беспокоили СМИ. А товарищ по команде? Почему сменил он? Это не может быть просто совпадением. Не может.

– Госпожа, автобус в Кайрадаг вот-вот отправится…

– Можно мне билет? – сказала я сотруднику, который высунул голову из двери выжидающе и смотрел на меня. Я решила ехать. Будь что будет. Али Фуат Динчер способен справиться со своими делами без моего участия, но каким-то образом он все же втянул меня в это. Он понимал, что я не из тех, кого легко ввести в заблуждение, поэтому не сделал бы такое серьезное предложение, не будучи искренним. Иначе я могла бы помешать их планам. Он не стал бы так рисковать.

В автобусе была только я и семья из четырех человек, сидевшая сзади. Когда мы выехали из города, я надела наушники, прислонилась головой к окну и стала разглядывать снежную панораму. Куда я еду? Я должна была ехать в деревню к маме, чтобы сделать ей сюрприз. Если сегодня я разберусь с этим делом, то вечером, возможно, смогу сесть на автобус до деревни. До Нового года еще два дня.

По дороге автобус подобрал еще двух пассажиров, а семья из четырех человек, сидевшая сзади, вышла на одну остановку раньше меня. Заметив, что мы подъезжаем, я поднялась с места и направилась в переднюю часть автобуса, где располагались водитель и проводник. Присев на ступеньку лестницы у двери, я достала из кармана листок бумаги.

– Извините, – сказала я, обращаясь к проводнику. Он сидел на специальном одноместном сиденье. – Как я могу добраться сюда? Полагаю, вы высадите меня где-то на дороге.

– Позволь взглянуть, – сказал он вполголоса. Это был худощавый усатый мужчина лет сорока. Надев очки и взяв бумагу, он нахмурился, читая ее, а затем протянул мне обратно. – Скоро выходить. Когда выйдешь из автобуса, увидишь дорогу, ведущую в гору. Путь пешком неблизкий – не меньше часа. В такую погоду лучше найти машину. – Он шумно вздохнул, повернувшись к водителю. – Хамит, по-моему, перед подъемом в Кайрадаг есть кафе? Там пекут лепешки с начинкой. Мы видели его на обочине дороги.

– Да, есть, – подтвердил водитель, пузатый мужчина примерно того же возраста. – На эту гору регулярно поднимается снегоуборочная техника, чтобы расчистить дороги от снежных заносов. Если немного подождешь, то кто-нибудь будет проезжать мимо и подвезет тебя наверх. Лучше не иди одна, дочка, ты молода и у тебя нет оружия. Там, на горе, водятся и волки, и медведи…

– Извините… – услышали мы звонкий девичий голос. Водитель посмотрел в зеркало заднего вида, а мы с проводником обернулись. Перед нами стояла симпатичная девушка примерно моего возраста с длинными волнистыми светлыми волосами. На ней были черные высокие сапоги, джинсы, белая куртка, фиолетовый шарф, шапка и перчатки. Присев на корточки рядом со мной, она начала разговор: – Это кафе, о котором шла речь, принадлежит моей семье. Если хочешь, мы можем пойти вместе, я уверена, что они будут рады помочь тебе.

Во взгляде ее ясных глаз отражалась невинность, а в улыбке играла детская непосредственность. Если бы на моем лице появилась такая улыбка, собеседник мог бы усомниться в моей адекватности. Но ее белоснежные зубы и яркие голубые глаза сливались в идеальную композицию.

– Здесь совсем другие люди, – сказал проводник водителю. – Разве в Стамбуле так? Нет… Там люди пустые, пустые внутри…

Я ухватилась за поручень и поднялась со ступеньки, девушка встала вместе со мной.

– Правда? – удивленно спросила я. – Если тебя это не затруднит…

– Конечно нет, все нормально. Тем более снегоуборочные машины паркуются рядом, мы можем посадить тебя к одному из наших знакомых, и он отвезет тебя на любую высоту. Водитель прав, в горных районах обитают опасные животные. Ты не должна идти пешком одна. – Несмотря на то что ледяной оттенок ее голубых глаз мог наводить на мысли о холоде, теплота выражения ее лица проникала в душу собеседника. Было очевидно, что она милая, доброжелательная девушка, которая обладает способностью с легкостью располагать к себе людей в любой компании.

Рядом с ней я казалась угрюмой неудачницей.

– Спасибо. – Я постаралась улыбнуться как можно шире, однако на моем лице не появилось даже намека на то, что можно было бы назвать улыбкой. Суровый взгляд и безразличное выражение лица всегда только отталкивали от меня людей.

– Я Мелисса, – с улыбкой сказала девушка, протягивая руку в фиолетовой перчатке.

– Караджа, – представилась я и пожала ей руку.

– Какое у тебя красивое имя…

В этот момент водитель крикнул:

– Девочки, вам пора выходить. Кафе здесь.

Слегка наклонившись, я посмотрела на деревянный одноэтажный дом, стоящий на обочине заснеженной дороги. На крыше дома лежал белый пушистый снег, из трубы поднимался густой черный дым, оконные стекла запотели изнутри, во дворе лежали аккуратно сложенные дрова. Неподалеку стояли несколько ярко-оранжевых снегоуборочных машин и бытовка для рабочих.

После того как проводник выгрузил из багажного отделения мой маленький чемодан, он достал чемодан Мелиссы, который бросался в глаза из-за внушительного размера и красочной расцветки.

Двери автобуса закрылись, и он тронулся с места. Я разблокировала колесики чемодана и попыталась катить его, но он не катился, а только проваливался в снег. Переглянувшись с Мелиссой, я увидела, как она сжала губы и сказала:

– Увы, – а затем схватила чемодан обеими руками и понесла его в сторону кафе.

Я вздохнула и тоже подняла чемодан. Он был легкий. Взглянув на Мелиссу, я заметила, что она с трудом справляется с весом своего чемодана.

– Давай поменяемся, – предложила я, протягивая руку за чемоданом.

Ее реакция была незамедлительной.

– Даже не думай об этом. – Она запыхалась, как будто пробежала марафон.

– Давай. Тем более ты первая предложила мне помощь. Я не могу принять ее просто так. – Протягивая свой маленький чемодан, я посмотрела ей в глаза. На ее лице, обрамленном светлыми локонами и тронутом легким румянцем, читалось удивление и легкое смущение.

– Ты ведь тоже хрупкая девушка, как ты его понесешь? – Она поставила свой чемодан на землю. Перед нами лежала грязно-бурая масса из снега и грязи.

– Мое тело может показаться хрупким, но я сильная. – «И внутри, и снаружи… Вернее, я пытаюсь быть такой», – хотела продолжить я, но это прозвучало бы слишком откровенно.

Чемодан Мелиссы был большим, кто знает, что она в него положила. При этом нельзя сказать, что он был неподъемным. Благодаря регулярному режиму тренировок, благотворно сказавшемуся на моей физической подготовке и выносливости, я двигалась быстрее, несмотря на то что несла более тяжелый чемодан.

Поднявшись по ступенькам кафе, я запыхалась и опустила чемодан на пол.

– Я захожу, – сказала я Мелиссе, которая преодолевала первую ступеньку.

– Заходи, пожалуйста, – ответила она, тяжело дыша, и кивнула, приглашая меня войти.

Когда я открыла дверь, раздался звон колокольчика, висевшего над входом. Распахнув ее пошире, я затащила чемодан внутрь. Все столы были красиво сервированы на четыре персоны, а в качестве сидений выступали диваны, украшенные темно-бордовыми подушками. В интерьере преобладало дерево, что создавало ощущение единения с природой. Напротив окон раскинулся огромный каменный камин, излучающий тепло и свет и наполняющий пространство уютом.

Когда Мелисса зашла внутрь, из арки, украшенной шторами из бусин, вышла женщина. Ее голову укрывал пестрый платок, а пышные черные волосы ниспадали волнами до самой талии. Вышитую блузку с длинными рукавами и жилет гармонично дополняла длинная юбка. Черная подводка подчеркивала выразительные голубые глаза. Она холодно посмотрела на меня, нахмурилась и перевела взгляд на Мелиссу.

Судя по их поразительному сходству, можно было смело предположить, что эта женщина – мама Мелиссы.

– Доченька, девочка моя, – с нежностью в голосе произнесла она. Ее глаза засияли от теплой и безграничной материнской любви. Мелисса поставила мой чемодан и дверь за ней захлопнулась. Она побежала и бросилась в объятия матери. – Мамочка! Вот я и приехала!

– Да, наконец-то ты здесь, моя малышка, дай мне посмотреть на тебя… – Женщина сделала шаг назад, взяв дочь за руки. Затем поднесла ладони к лицу дочери и с любовью погладила ее нежные щеки.

Невольно я попыталась представить, что почувствовала Мелисса, когда теплые руки женщины приласкали ее холодные щеки; этот момент был столь трогательным, что у меня возникло непреодолимое желание закрыть глаза и погрузиться в атмосферу тепла и заботы.

– Единственное, что спасет Стамбул от моей ярости, – это твое обещание никогда больше не возвращаться туда. Хватит уже, оставайся дома.

– Мама, ну не говори глупостей. Тебя послушать, так я езжу в Стамбул развлекаться. Я учусь мама, учусь.

– У нас здесь тоже есть учебные заведения, моя голубоглазая красавица. Разве нет?

– Нет, мама, твоей дочери уже восемнадцать, если ты забыла. Тем более я так старалась получить высокий балл, чтобы поступить в Университет Иззета Байсала. Поэтому я и поехала в Стамбул, – сказала Мелисса. Ее взгляд на мгновение задержался на мне – на мрачной девушке, стоящей около двери и оглядывающейся по сторонам… В какой-то момент мне показалось, что они никогда меня не заметят. – Мама, со мной гостья, мы познакомились в автобусе.

Женщина встретила мой взгляд с улыбкой, но не успела я моргнуть, как выражение ее лица изменилось. Не понимая, чем вызван ее пронзительный взгляд, я произнесла едва слышное «Здравствуйте» и неторопливым шагом подошла к ним.

– Я заварю чай, чтобы вы согрелись, – сказала она и, развернувшись, удалилась.

Недоумевая, я посмотрела на Мелиссу.

– Прости, она не привыкла к гостям, – пояснила та.

– У нее ведь кафе. Разве это не предполагает постоянного взаимодействия с гостями?

– Обычно делами кафе занимается мой отец или кто-то из наемных работников из близлежащих деревень. Однако в последние месяцы нам не удалось найти никого подходящего. Кстати… – Мелисса прищурилась и направила задумчивый взгляд на арку, закрытую шторой из бусин. – Мама, а где папа?

– Он пошел за продуктами. – Женщина внезапно появилась в зале с большим подносом в руках, и я перевела взгляд на его содержимое. На нем стояли две большие чашки душистого чая, две тарелки с румяными лепешками и закуски на любой вкус. – Давайте, присаживайтесь.

– Пойдем, – позвала Мелисса, указывая на столик у окна. – Этот стол – мой любимый. С видом на горы, – с улыбкой сказала она. – В этом году зима порадовала нас снегом, который, кажется, не собирается прекращаться… А ты любишь зиму и снег?

– Не знаю, наверное, – пробормотала я, присаживаясь за стол. Мелисса села рядом со мной, а ее мать, поставив поднос на стол, заняла место напротив нас. Несмотря на всю красоту зимы, я не могла ее любить из-за неизбежных высоких расходов на отопление, которые она за собой влекла. Зимой я и Октем старались найти дополнительные источники дохода, а в качестве меры экономии мы включали отопление только в гостиной, используя эту комнату и для сна. Было бы не так обидно, если бы дома было тепло. Но из-за ужасной теплоизоляции квартира не прогрелась бы, даже если бы мы разожгли костер прямо в комнате.

– Куда именно ты направляешься? – спросила Мелисса, ставя передо мной чашку с чаем. – Держи, ешь лепешку. Эта с картошкой… А я больше люблю с сыром. Мама сама печет. Попробуй, очень вкусно, пальчики оближешь… Да, мама?

– Приятного аппетита, дочка, – сказала женщина, покачивая головой. Она обращалась к дочери, но ее взгляд был прикован ко мне.

Я негромко прокашлялась, готовясь ответить на вопрос Мелиссы.

– Сюда… – Я осторожно достала из кармана пальто скомканную бумажку. Флешка на мгновение оказалась на диване, но я тут же подхватила ее и убрала обратно.

Мелисса удивленно посмотрела на бумагу с адресом.

– Ого, – сказала она. – Это далеко от города. Это далеко даже от деревень Кайрадага.

Пригубив горячий чай, я обожгла кончик языка. Робко взглянув на женщину, я повернулась к Мелиссе.

– Правда? А где именно это находится?

– Знаешь ли ты, дочка, откуда происходит название Кайрадаг?

Сидящая напротив меня женщина, которая своим поведением вызывала у меня беспокойство и страх, впервые заговорила со мной. Я попыталась скрыть удивление, предполагая, что у нее на то могли быть свои причины.

– Нет, – ответила я, переводя взгляд на ее голубые глаза. – Честно говоря, я здесь никогда не была и не слышала об этом месте раньше.

Женщина выпрямилась и расправила плечи, а на ее лице появилось серьезное выражение.

– Название горы происходит от слова «Каира». Исторически сложилось так, что местные жители называли гору Каира Дагы, а со временем это название трансформировалось в Кайрадаг. Слово «Каира» означает большой и нетронутый лесной массив, расположенный между двумя озерами.

– Здесь есть озеро? – удивленно спросила я. Несмотря на то что я засыпала на уроках географии в старших классах, я хорошо справлялась с этим предметом, и большая часть информации до сих пор хранилась в моей памяти. Я знала о ближайших к этой местности озерах и природных парках, окружающих их, и могла бы перечислить их названия. Однако я никогда не слышала об озере в Кайрадаг.

Мелисса покачала головой.

– В прошлом территория между Абантом и расположенным здесь озером была известна как Каира. Озеро Абант пользуется большой популярностью среди туристов, а на нашем озере посетителей немного. Возможно, поэтому ты не слышала о нем. Оно не включено в учебную программу из-за незначительной исторической и культурной ценности. Время от времени сюда приезжают документалисты и операторы, работающие над фильмами о дикой природе, на больших машинах, но они покидают это место до наступления темноты.

– Почему?

– Из-за леса. – Мелисса откусила большой кусок лепешки и запила ее глотком чая. – Там, наверху, сохранилась дикая природа. Зима приходит сюда рано, а уходит поздно. В теплое время года ведется строительство дорог и парков, но содержать их зимой бывает сложно. Кроме того, их разрушают дикие животные.

– А как же местные жители? Как же они тогда живут в горах?

– Они запасают продукты на год вперед, а выходя из дома, держат в одной руке винтовку, – сказала Мелисса, а затем рассмеялась. – У нас есть винтовка, смотри, вон она. – Она указывала на огромную коричневую винтовку, висевшую на стене. Рядом с ней лежали гильзы. – Волки обходят эту территорию стороной, но медведи и стаи шакалов время от времени спускаются в эти края. Однажды недалеко отсюда медведь атаковал снегоуборочные машины и ранил работника муниципалитета, а потом тот же медведь разнес нашу заднюю дверь. Позже на дороге его сбила машина. Той ночью произошла цепочка несчастных случаев.

Куда я попала? Этот убийца скрывается в таком же диком месте, как и он сам. Кроме того, мне кажется, я помню тот день, когда происшествие, о котором рассказала Мелисса, попало в новостные и газетные заголовки. Это произошло относительно недавно. Октем собирала досье с информацией о происшествии для газеты, в которой она проходила практику. Я вспомнила ее папку с фотографиями и интервью, которая лежала открытой на столе в гостиной. Так как папка была в свободном доступе, я бегло пролистала ее.

– Адрес, куда ты направляешься, – это дом у озера, – сказала женщина. В ее прищуренном взгляде читались сомнения.

Затем Мелисса встала, перегнулась через меня, протерла рукой запотевшее стекло и указала на снегоуборочную технику, припаркованную за углом. Из бытовки выходил мужчина, одетый в форму с неоновыми полосами и в жилетке поверх нее.

– Видимо, сегодня смена дяди Сеита.

Я допила чай и поставила чашку на стол.

– Большое спасибо за чай и лепешки.

– Ты ничего не съела, – проворчала Мелисса. – Мамочка, давай упакуем две лепешки для Караджи? Они согреют ее, когда она доберется и поест.

– Я положу, дочка. – Женщина отвела от меня взгляд, поднялась с места, взяла одну из тарелок с лепешками и направилась, как я поняла, в сторону кухни.

– Мне неловко обедать за ваш счет. Мне будет неудобно, если я уйду, ничего не заплатив, – сказала я, прощупывая почву.

– Не говори глупостей, Караджа. Ты наша гостья. – Мелисса встала и рассмеялась. – Пойдем поймаем дядю Сеита, пока он не уехал, чтобы подвез тебя.

В знак согласия я кивнула. Поднимаясь из-за стола за Мелиссой, я размышляла о том, какой она замечательный человек, несмотря на то что ее мать немного странная. В подобной ситуации я обычно искала бы что-то подозрительное, но здесь, в кафе у подножия горы, невозможно было думать о плохом. Единственным источником моих плохих мыслей был человек, который жил на вершине этой горы.

– Я возьму твой чемодан, – сказала Мелисса, натягивая на голову шапку и направляясь к двери. Через секунду я услышала звон колокольчика от захлопнувшейся двери и крик Мелиссы, доносящийся со двора: – Дядя Сеит, стой! – Из окна я видела, как мужчина по имени Сеит, увидев Мелиссу, с улыбкой выскочил из машины.

– Остерегайся волков.

Голос, прозвучавший рядом с моим ухом, заставил меня вздрогнуть. Я отступила на два шага назад, хлопая глазами, и посмотрела на женщину с ледяными голубыми глазами, обведенными черной подводкой. Эта женщина вообще моргает?

Она протянула мне пакет.

Я растерялась, не зная, что сказать.

– Спасибо, – поблагодарила я, забирая пакет. В тот момент, когда я собиралась заглянуть в него, снова раздался звон колокольчика. В дверном проеме показалась Мелисса. – Давай, Караджа, дядя Сеит сейчас поедет!

Кивнув я глубоко вдохнула и пошла к выходу. Дойдя до двери, я обернулась и еще раз посмотрела на женщину. Странная. Когда она сказала «остерегайся волков», имела ли она в виду именно волков? Я надеялась избежать встречи с животными. Моей целью было просто подняться наверх и поговорить с этим парнем. Ну или поругаться. Мысли о нем заставляли меня злиться, и я непрерывно боролась со своими эмоциями.

Что я вообще тут делаю? Такой вопрос мне стоило задавать себе.

– Караджа, это дядя Сеит, – сказала Мелисса, представляя мне бородатого мужчину лет пятидесяти. Выражение его лица было серьезным, но, когда он взглянул на меня с улыбкой, я подумала, что он, должно быть, просто устал.

– Садись, дочка. Ты едешь к озеру наверху, правильно?

– Да, – кивнула я. – Вам по пути? Если это далеко, то я не хотела бы создавать трудности.

– Эта машина создана для того, чтобы преодолевать трудности, – рассмеялся мужчина. – Давай твой чемодан.

Я взяла черный чемодан, который лежал между нами, и протянула ему. Господин Сеит подошел к машине, закинул его внутрь и сказал:

– Поехали. Пора выезжать. У меня началась смена.

Я повернулась к Мелиссе; ее фиолетовая шапка и волосы были усыпаны снежинками.

– Надеюсь, подъем в гору будет не трудным, – сказала она с широкой улыбкой, протягивая ко мне руки. Когда она внезапно обхватила меня за шею и крепко обняла, мои руки от неожиданности безвольно повисли в воздухе.

– Спасибо за все, Мелисса, – поблагодарила я, делая шаг назад и пытаясь улыбнуться. – И за лепешки тоже.

– Ешь на здоровье и с удовольствием. – Она произнесла это с выразительным выражением лица, слегка раскачиваясь на месте. – Может быть, ты еще заглянешь к нам на обратном пути?

– Почему бы нет?

Господин Сеит помахал Мелиссе и сел на водительское сиденье. Взобравшись по ступенькам в высокую машину, я села на переднее сиденье и закрыла за собой дверь.

– До свидания! – крикнула нам вслед Мелисса.

С оглушительным шумом машина покинула стоянку и выехала на горную дорогу, окруженную рядами деревьев. Уже в начале нашего пути, когда мы въезжали в лесной массив, стало значительно темнее. Деревья достигали колоссальных размеров, и, несмотря на отсутствие листьев, снег, покрывавший их макушки, казался непреодолимым препятствием для солнечного света.

– Откуда ты? – спросил господин Сеит, натягивая на голову шапку. Он замерз. Казалось, становилось все холоднее и холоднее.

– Я родилась и выросла в Стамбуле, – ответила я ему. – Но моя мама родом из Болу.

– Вы, молодежь, правильно рассуждаете. Остается загадкой: родина – это место, где ты родился и вырос, или же место, откуда происходят твои отец и мать… – Господин Сеит рассмеялся, а затем несколько раз кашлянул, повернувшись к окну.

Все вокруг было черно-белым. Чернота деревьев резко выделялась на фоне снега, окутавшего дорогу и чащу. Дорога была настолько узкой, что было непонятно, где можно остановиться при встречном движении, а густая чаща не давала возможности съехать на обочину, особенно такой большой машине.

Я достала телефон. Не было ни сообщений, ни пропущенных звонков. Нужно ли было сообщить Али Фуату Динчеру, что я здесь? Мне стоило взять у него номер телефона этого парня, позвонить ему и сказать, чтобы он ехал в Стамбул, и все бы уладилось. Не обязательно было тащиться сюда. Я тяжело вздохнула. Эта ситуация начала вызывать у меня тревогу. До сегодняшнего утра для меня все было очевидно, но теперь в моей голове царила полнейшая неразбериха.

Может, я совершаю ошибку?

Я не поверю никаким словам, если они не будут подтверждены достоверными фактами и неопровержимыми доказательствами, независимо от ситуации.

Около получаса господин Сеит расчищал путь, поднимаясь в гору, после чего мы выехали на ровную дорогу. Там она разветвлялась в две стороны. Не выключая двигатель, господин Сеит остановил машину.

– Пройдешь отсюда – и озеро окажется прямо перед тобой, – сказал он, указывая налево. – Я должен ехать прямо, дочка. Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

– Не беспокойтесь, я доберусь. – Я взяла пакет, лежащий у меня на коленях, и чемодан. – Большое спасибо, что привезли меня сюда.

– Пожалуйста. Береги себя. Это тебе не Стамбул.

Я кивнула и осторожно вылезла из машины. Господин Сеит не трогался с места, пока я не перешла дорогу и не повернула налево. Через некоторое время, услышав позади себя звук двигателя, я поняла, что он поехал дальше.

– Молодец, Караджа, – пробормотала я себе под нос. Окинув взглядом чемодан, я закатила глаза. – Еще и чемодан притащила, браво! Что ты скажешь, стоя лицом к лицу с убийцей твоего брата? Что приехала к нему в гости на пару дней?

Я обладала удивительной способностью попадать в самые нелепые ситуации. На протяжении всего детства я была единственной причиной проблем, которые сваливались на мою голову. Кроме одной. В тот злополучный день все обстоятельства сложились против меня, превратив меня в жертву.

Я поклялась себе, что никогда больше не проявлю той слабости, которая овладела мной в тот день.

До прибытия сюда я не подумала, что скажу при встрече этому человеку. И как это будет выглядеть? Я намеревалась постучать в дверь и попросить его выйти на пару минут. Возможно, его удивит мой визит, но каменное лицо с резкими скулами все равно не выдаст никаких эмоций. Пожалуй, я скажу, что утром разговаривала с его тренером и у него есть определенные подозрения и план действий. Несмотря на то что он не говорил об этом напрямую, у него ведь должен был быть какой-то план, разве нет? Да, должен быть. Он не мог просто так распахнуть двери своего окружения и впустить меня, как бродячую собаку, без тщательно продуманного плана.

Мне интересно, каким будет это окружение. Где жил мой брат? Где тренировался перед поединками? Я не стала просить у адвоката его вещи, я вообще ничего не просила. На протяжении всего судебного процесса моя личность и внешность оставались конфиденциальными. Может быть, я могла бы пойти и посмотреть на место, где он жил…

Или не могла. Как я могла это сделать?

На протяжении долгих минут я шла по дороге, погруженная в монохромный мир высоких деревьев и снега, скрывающий все, что находилось за его пределами. Меня охватило беспокойство, не ошибся ли господин Сеит, не отвез ли меня не туда, куда следовало. Вдобавок ко всему холод пронизывал меня до костей, хотя на мне была теплая одежда. Ветер бушевал так, словно пытался сорвать ее с меня.

Уловив шорох вблизи, я затаила дыхание и замерла. Страх сковал меня, я не могла даже сглотнуть. Откуда доносится этот звук? Внизу я наслушалась страшных историй о медведях и волках, и теперь тревога сжала мое сердце. Здесь не было никаких домов! И озера здесь тоже не было. Этот Сеит высадил меня не в том месте.

Я ничего не видела, но слышала чье-то дыхание и движение. В тот момент все вокруг меня словно закружилось в безумном вихре. Я заметила дерево с толстым стволом, на которое можно было забраться; до него было не менее двух метров. Шуршание шагов по снегу звучало так близко, что казалось, будто кто-то идет прямо за мной, а холодное дыхание, которое я, казалось, ощущала на шее, заставляло кровь стынуть в жилах.

Собравшись с мыслями, я быстро придумала план: отсчитать от трех, на счет «один» бросить пакет и чемодан, рвануть к дереву и максимально быстро взобраться на него. Я надеялась, что если это волк, то он не сможет вскарабкаться на дерево, а если медведь – что его рост не будет выше двух метров.

Три… Я уже слышала, откуда доносится звук. Кто-то находился не прямо за моей спиной, а левее, между деревьев.

Два… Медведи передвигаются на четвереньках? Краем глаза я заметила, что животное обладало внушительными размерами, но, как мне показалось, это был не медведь.

Один… Едва пакет и чемодан выскользнули из моих рук, я бросилась к дереву, стараясь бежать максимально быстро. Опираясь ногой на ствол и стараясь уцепиться за две верхние ветки, я увидела, как дикий зверь приближается ко мне, разинув пасть, готовясь вонзить клыки. Я отчаянно пыталась подняться выше, но моя нога оказалась в пасти зверя; его зубы вцепились в правую голень. И только внезапный волчий вой отвлек его, заставив отпустить ногу. Сжав зубы и собрав все силы, я ухватилась за верхнюю ветку, подтянулась и оказалась на высоте полутора метров над землей.

Усевшись на толстой ветке и крепко обхватив ствол, я ощутила боль от острых сучьев, которые прямо через перчатки порезали мои руки, словно лезвия. Морозный воздух обжигал дыхание, заставляя меня кашлять. Я испуганно посмотрела вниз: он был там. Несмотря на то что его внимание переключилось на далекий вой, он продолжал стоять внизу. И он был не один.

Их было двое. Два волка коричнево-белого окраса. Тот, который напал на меня, стоял прямо под деревом, а другой кружил рядом и наблюдал за мной. Когда далекий звук снова эхом разнесся по лесу, волк, круживший вокруг, опустил голову, обнажил острые зубы и издал глухое рычание.

Затаив дыхание, я смотрела, как волк, укусивший меня за ногу и едва не оторвавший ее, повернулся к другому; тот зарычал и суровым взглядом заставил его замолчать. Что они будут делать? Могут ли они ждать здесь вечно? Будут ли ждать? Смогут ли они забраться на дерево? Волки умеют лазить по деревьям? Возможно, мне нужно забраться еще выше.

Я посмотрела вверх. Снег, скопившийся на ветках, посыпался мне на голову, потому что я раскачала их. Переведя взгляд на ногу, я обнаружила, что пальто и даже ткань брюк под ним были порваны. Холод притуплял боль, но из раны сочилась кровь. Укус был не глубоким, но я знаю, что если бы волк использовал всю свою силу, то мог бы моментально оторвать мне ногу. Он отпустил меня из-за воя, отвлекшего его внимание.

Здесь целая стая? Я где-то читала, что волки в горных районах объединяются в стаи.

Телефон… Вот черт. Я даже не заметила, как моя маленькая черная сумочка слетела с меня, когда я бежала. Пробежав глазами по сугробам, я увидела свой перевернутый чемодан и пакет, которые бросила на землю. Из пакета выглядывала ткань, в которую женщина в кафе завернула лепешки.

Оттуда виднелся кончик чего-то острого.

Остерегайся волков.

Могла ли она предвидеть такое развитие событий? Если нет, то я сомневаюсь в ее вменяемости. Зачем она положила в пакет нож?

Я знала, что у меня нет времени думать об этом, но мне хотелось поблагодарить эту женщину. При этом я осознавала, что, даже если бы я смогла добраться до ножа и чудом избежать повторного нападения, у меня не было бы ни единого шанса на победу в схватке с двумя крупными волками.

Когда я попыталась найти взглядом свою сумочку, моя рука соскользнула со ствола, и кусок коры оторвался и рухнул вниз. Оба волка обернулись на звук и угрожающе посмотрели на меня.

Когда волк, стоявший чуть дальше, двинулся в мою сторону, учащенное сердцебиение спровоцировало сильную дрожь по всему телу, страх и адреналин захлестнули меня. Что я тут делаю? Я уже должна была быть у мамы!

Не отрывая взгляда от волков и стараясь быть осторожной, я встала на ветку, на которой сидела. В это время волк, напавший на меня, преградил дорогу другому волку. И теперь у нас не было зрительного контакта.

Есть ли смысл кричать? Может ли кто-нибудь быть поблизости? Маловероятно, что рядом окажется местный житель с ружьем или охотник, который мог бы прийти на помощь.

Когда волки пересекли дорогу и побежали между деревьев, я вышла из состояния шока и снова стала прислушиваться к окружающим звукам. Вой одного из волков эхом разносился по лесу, уже в третий раз. Возможно, этот волк был вожаком и призывал отбившихся членов стаи вернуться к нему. А что, если они вернутся сюда все вместе?

Мысль о том, что я могу стать ужином для стаи волков, побудила меня к действиям. Я снова села на ветку, осмотрелась и спрыгнула вниз. Пошатнувшись из-за больной ноги, я все же смогла удержаться на ногах. Схватив сумочку и накинув ее на плечо, я вытащила из снега ткань, в которую были завернуты лепешки, и нож. Сделав надрез на краю ткани, я разорвала ее и обернула вокруг ноги. Затем, осматриваясь по сторонам, начала искать в сумочке телефон.

Я знала, что нельзя здесь задерживаться, и не могла взять чемодан, потому что он бы меня тормозил. Нужно было быстрее выбираться отсюда.

Я дотащила чемодан до того дерева, у которого на меня напали, и несмотря на пронзительную боль от порезов, завалила его снегом. Оттуда в полусогнутом положении я бросилась бежать по дороге. Сняв перчатку с замерзшей руки, я увидела на костяшках пальцев и ладони множество порезов, покрытых запекшейся кровью. Порезы уже начали подсыхать.

– Проклятье, – машинально сказала я, когда увидела, что телефон не ловит сигнал. Убрав его в карман, я подняла голову и на расстоянии пятисот метров – максимум километра – увидела деревянный дом, из трубы которого валил дым. Это тот дом? Адрес которого я искала? Он был внутри? А где озеро?

Быстрым шагом я направилась в сторону деревянного дома. На мгновение я посмотрела на падающий снег, а потом обернулась и увидела большого черного волка, бегущего за мной.

Я побежала. Под влиянием адреналина, бушующего в венах, я инстинктивно схватилась за нож и метнула его в волка. Нож угодил ему прямо в брюхо. Черный волк упал в снег; его болезненный вой эхом разнесся по лесу, заглушая все остальные звуки. Я обезвредила его.

Неожиданно из-под снежного покрова выскочила сухая ветка. Я зацепилась за нее ногой и упала лицом вниз на заснеженную землю.

В то же мгновение донесся пронзительный крик:

– Караель!

4. Волчье логово

Когда жизнь раз за разом удивляет нас своими неожиданными ударами, мы теряем не только чувство удивления, но и саму способность удивляться. Мы становимся безмолвными свидетелями собственной истории, привыкшими к непредсказуемости судьбы. Но мы не должны привыкать. Привычка – это молчаливое согласие. А согласие – это ловушка, в которой мы отказываемся от своего права на самовыражение, превращаясь в безликих марионеток, подчиняющихся чужой воле.

Будучи ребенком, человек выражает боль громким и непрерывным плачем. «Не плачь», – говорят мама и папа. Но ты не можешь не плакать. Ты не можешь сдержать слез, потому что они льются сами собой, когда тебе больно, страшно или грустно. При этом ты веришь в правильность слов твоих родителей, и если они говорят, что не надо делать что-то, значит, ты не должен этого делать. Думая так, со временем ты замолчишь, или, может быть, время заставит тебя замолчать.

И потом, когда боль будет пронзать тебя, ты будешь сдерживать крик и слезы. Ты овладеешь искусством игнорировать боль подобно тому, как научился скрывать и подавлять истинные чувства.

Ты больше не ребенок, но ребенок навсегда останется частью тебя. Внешне человек стареет, увядает и разрушается, в то время как его внутренняя сущность неподвластна времени.

Говорят, что жизнь дает нам ту ношу, которую мы способны выдержать. Но эта ноша может разрастись до размеров горы, которая нависнет над тобой, угрожая уничтожить.

Я уперлась ладонями в землю, пытаясь приподняться со снега. Холод пронизывал порезанные руки, обжигая меня от кончиков пальцев до макушки. Первое, что я увидела, когда открыла глаза, – кровь на сугробе, в который я приземлилась лицом. Когда на снег капнула еще одна капля крови, меня охватила паника. Я попыталась сесть, прижимая тыльную сторону ладони к кровоточащему носу. Видимо от сильного удара повредились сосуды.

Поднимаясь на колени, я заметила мужчину в черном, который быстро приближался. Когда я поднялась на ноги, он уже оказался рядом со мной. Сделав несколько неуверенных шагов в его сторону, я подняла голову, и мы встретились взглядами.

Его движения были стремительны, словно молния, но как только он увидел меня, его шаги замедлились, а затем он и вовсе остановился. Это он только что кричал имя Караель. Это был он. Человек, за которым меня послал Али Фуат Динчер. Я должна была привезти его в Стамбул, чтобы узнать всю правду. Человек, руки которого оборвали жизнь моего брата. Человек, который, глядя мне в глаза на кладбище, сказал: «Я убил его».

Черные ботинки, черные брюки, черное пальто, черный шарф сливались с мрачным лесом. Казалось, что он стал частью тьмы, контрастирующей с белым снегом, создавая иллюзию сказки, в которую едва ли можно было поверить. Вспомнив, что на моей голове темно-красная шапка, запачканная кровью, я невольно подумала, что эта сцена могла бы послужить основой для современной версии сказки о Красной Шапочке. Настоящий волк, лежащий всего в нескольких метрах от меня, дополнял картину.

Холодные порывы ветра оставили след на его лице, окрасив щеки и нос в легкий красноватый оттенок. Его карие глаза создавали поразительный контраст со светлой кожей, и контраст этот был заметен даже на расстоянии нескольких метров. Глаза выглядели словно два темных драгоценных камня в оправе из белого золота. Но то обстоятельство, что это прекрасное лицо принадлежало убийце, омрачало его великолепие, и вся его привлекательность была обречена на гибель перед лицом возмездия.

Мы оба запыхались и глубоко вдыхали ледяной воздух.

– Ты? – сказал он. Его брови, первоначально изогнувшиеся в изумлении, теперь хмурились, выражая смесь растерянности и недоверия. В его взгляде читалось желание закрыть глаза, потереть их, открыть снова и убедиться, что это не сон.

Он повернулся и посмотрел на черного волка, чье тело только что пронзил мой нож, безошибочно попавший в цель; не медля ни мгновения, он бросился к нему. Что? Он сумасшедший? Это был крупный волк, килограммов восемьдесят-девяносто, не меньше. Как он мог так безрассудно приближаться к нему, не убедившись, что зверь действительно мертв?

Я пошла по снегу, держась на расстоянии от мертвого волка и изумленно наблюдая за ним. Опустившись на колени, он положил одну руку на волка, провел ладонью по его шерсти и снова произнес это имя:

– Караель. Сынок? Ты жив? С тобой все в порядке, правда?

Волк издал тихий стон. Шок захлестнул меня новой волной, выбивая почву из-под ног. Я резко отшатнулась и уставилась на него в недоумении.

– Это твой волк? – Мои пересохшие губы непроизвольно приоткрылись, и я в замешательстве заметалась из стороны в сторону. – У тебя есть волк? Волк? Это шутка?

Как можно приручить волка? Как такое возможно? Тем более такого большого. Как он мог думать, что это безопасно?

Волк был его питомцем, типа собаки? То есть я зарезала его собаку?

Сглотнув и пытаясь совладать с колотящимся сердцем и дрожащими руками, я сделала несколько шагов в их сторону и увидела на земле следы крови. Волк бежал так быстро и был так сильно ранен ножом, что его лапы подкосились на бегу и оставшиеся метры он преодолел по снегу по инерции.

– Так… Ладно, – прошептала я, сняв с себя сумочку и отложив ее в сторону, пытаясь аккуратно присесть на колени. Меня трясло от шока, а волка, скорее всего, от боли. Сняв разорванные перчатки и отбросив их в сторону, я подняла голову, и встретилась взглядом с мужчиной. Его полные губы были слегка приоткрыты, а карие глаза, обрамленные темными густыми ресницами, смотрели на меня. Я уловила в его взгляде удивление.

«Я не очень разбираюсь в волках, да и в животных в целом, но они ведь не так уж и сильно отличаются от людей?» – размышляла я про себя. Я осторожно приподнялась, чтобы осмотреть место, куда вонзился нож. Черный мех скрывал вытекающую кровь, не давая ей капать на землю, поэтому определить силу кровотечения было невозможно.

– Нельзя подружиться с волком, – прошептала я. – Это волк. Волк. Ты же понимаешь, о чем я говорю? – Подняв голову, я посмотрела ему в глаза. Наши лица были на расстоянии ладони друг от друга.

– Он учуял запах твоей крови издалека, – сказал обладатель золотистых глаз. Его голос был твердый и ровный, лишенный каких-либо эмоций, однако брови были нахмурены. Он посмотрел на перевязанную рану на моей ноге. А потом перевел взгляд на меня. – Он помогал тебе.

– Как волк может мне помогать?

– На тебя напали, верно? – Его челюсть была напряжена. – Ты с трудом вырвалась из их лап. Но они убежали. Убежали, потому что Караель сообщил им о своем приближении.

Уставившись на черную шерсть раненого волка, лежащего передо мной, я нахмурилась, после чего, сделав несколько глубоких вдохов, попыталась найти связь. Этот волк, несомненно, был более крупным и внушительным, чем те два волка, которые на меня напали. Если допустить, что они знакомы, означает ли это, что в мире волков лидером, пользующимся уважением и внушающим страх, становится самый крупный волк?

– Но как волк может быть дружелюбным?

– Ты говоришь как трусиха, которая при виде любой собаки меняет свой маршрут, постоянно опасаясь нападения, – сказал он сухим голосом. – Сила и внушительный вид животного не всегда означают, что оно агрессивно.

Я отодвинулась в замешательстве.

– Мы говорим о волке. Ты никогда не смотрел фильмы, действие которых происходит снежной зимой? Ты не видел, что там случается с людьми? Вернее, с любым живым существом.

– Зато ты смотришь слишком много фильмов, – ровно возразил он, наклоняясь, чтобы проверить пульс волка. – Держись, сынок. Сейчас все сделаем. – Если не собираешься помогать, то уйди и не мешай. И я не понял, что ты вообще тут делаешь?

Я опустила голову, прикусила нижнюю губу, закрыла глаза на несколько секунд и сделала глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. Если это животное действительно спасло мне жизнь, то я не могу позволить ему погибнуть. Ведь тогда в этом безлюдном лесу будет уже двое убийц.

Он опустился на колени и просунул руки под волка; язык зверя вывалился наружу, но он был жив. Я встала. С волком на руках он поднялся сначала на одну ногу, потом на другую и выпрямился во весь рост. Физическая сила и выносливость, приобретенные на боксерском ринге, позволяли ему с легкостью нести животное.

Увидев, как он стремительно идет к деревянному дому, я подхватила сумочку, лежавшую на земле, и поспешила за ним.

– Я приехала сюда, чтобы поговорить, – объяснила я, отставая на метр и пытаясь догнать его. Его походка была легкой и непринужденной, как будто он не нес тяжелого девяностокилограммового хищника.

– Сейчас я не в состоянии говорить, – ответил он, не повернув головы. Стремительно преодолев короткий спуск, мы свернули на тропинку и, пройдя по ней, оказались во дворе дома. Усиливающийся снегопад сократил видимость почти до нуля, и даже дом, стоявший в двух шагах от нас, было трудно разглядеть.

– Что ты собираешься делать? Вытащишь нож и перевяжешь? – спросила я, шагая следом за ним. – В случае внутреннего кровотечения он умрет через десять минут. Кроме того, в рану могла попасть инфекция. Нужно наложить швы.

– Я не знаю. Это ты врач. – Поднимаясь по деревянным ступеням крыльца, он внезапно остановился и обернулся ко мне, тяжело дыша. – Ты поможешь мне или позволишь такому невинному созданию, как я, стать убийцей? – Его слова были полны язвительного юмора. На его волосах, ресницах, лице и плечах мерцали снежинки.

Я сделала шаг назад, ноги задрожали, а на моем лице застыло каменное выражение.

– Не смей. – Мой голос прозвучал как ледяной ветер. – Не смей поднимать сейчас эту тему. Иначе волк умрет. И я не буду мучиться чувством вины, поскольку ранила его в целях самообороны. И не делай вид, как будто ты не поступил бы так же, как будто не защищал бы себя от нападения свирепого зверя. Всего за несколько мгновений до этого я испытала на себе ярость и силу двух огромных волков. Я должна была подумать, что этот теперь бежит ко мне, чтобы обнять?

Я услышала, как он резко вдохнул; взгляд его карих глаз, обрамленных черными ресницами, под густыми, словно подведенными углем бровями, опустился, скользнул по моей перевязанной ноге и вернулся к моему лицу. Не проронив ни слова, он повернулся и стремительно поднялся по лестнице. Подойдя к двери, он ударил по ней ногой; дверь с грохотом распахнулась и врезалась в стену, подняв облако пыли. Я вздрогнула и поспешно поднялась следом.

– Даже если ты вытащишь нож, здесь нет ничего, чем можно было бы наложить швы, – сказал он, входя внутрь. Локтем он включил свет. – Ты сможешь что-нибудь сделать?

Держа на руках огромного волка, он подошел к двери слева, которая была немного приоткрыта, и распахнул ее, тоже пинком. Внутри стоял большой деревянный стол. Передвинув кувшин с середины стола, он бережно опустил на него животное.

Сбросив сумку и шапку, я попыталась быстро проанализировать ситуацию. Смогу ли я найти в доме что-нибудь подходящее? Прежде всего я должна осмотреть его рану. Но я не смогу определить, насколько глубоко нож проник в тело и задел ли он внутренние органы. Если нож все же задел какой-либо орган или вызвал внутреннее кровотечение, то в этой глуши, вдали от цивилизации, у волка не было шансов выжить.

– Мне нужны перчатки, – сказала я, подходя к голове волка. Сорвав шарф с шеи, я отбросила его в сторону. – Горячая вода, чистые тряпки. – Я потерла лоб ладонью. – Нужен алкоголь. Виски, водка, коньяк…

Он взъерошил волосы и указал на выход из кухни:

– Пойдем со мной. – Безмолвно следуя за ним, я обернулась и бросила взгляд на умирающее на столе животное, а затем прижала изрезанные ладони к лицу. Это я виновата в том, что волк оказался в таком состоянии.

Пройдя через гостиную в коридор, он открыл дверь прямо напротив, включил свет и вошел внутрь. Это была просторная ванная комната. Открыв первый попавшийся шкафчик, он достал несколько чистых полотенец и протянул их мне, а затем, указывая на стеклянный сервант в дальнем углу гостиной, сказал:

– Там есть алкоголь. Я подготовлю и принесу горячую воду. Но вряд ли смогу найти перчатки.

Я кивнула. Войдя в гостиную с полотенцами в руках, я услышала, как позади меня зашумела вода. Оставив полотенца на кресле, я подбежала к серванту и стала осматривать содержимое, пока не увидела полную бутылку виски.

Расстегнув пуговицы пальто и скинув его на кресло, я засучила рукав свитера и запустила руку внутрь серванта. В тот момент, когда я взяла виски, на ковер упала старая фотография.

Я быстро схватила фотографию и потянулась, чтобы положить ее обратно на полку, но в этот момент увидела ее лицевую сторону.

Она была черно-белая. С фотографии широко улыбался коротко стриженный мальчик, стоящий перед этим деревянным домом в горах. Рядом с ним сидел еще совсем молодой черный волк. Это он? Это тот самый волк, который сейчас лежит на кухне? А этот мальчик?

На обороте фотографии ручкой была написана дата: «29 декабря 2006 года».

Четырнадцать лет назад, в этот день.

В этот момент я услышала позади себя голос:

– Горячая вода готова. – Я отдернула руку от фотографии, словно меня ударило током, и, прихватив бутылку виски, поспешила к полотенцам. Над водой в большом ведре, которое он держал за края, поднимался пар.

Войдя на кухню, я первым делом поставила на стол бутылку. Засучив рукава до локтей, я быстро вымыла руки в раковине холодной водой, из-за чего порезы на моих ладонях заныли еще сильнее.

– Будем извлекать нож. – Когда я обернулась, он уже отодвинул стул от края стола и поставил на него ведро.

– Хорошо, – сказал он, поглаживая голову волка, желая дать ему понять, что он рядом.

Я знала, что он пристально смотрит на меня, но старалась не обращать внимания. Мне не стоило думать о том, кем является этот человек. Я должна была помочь существу, которое спасло мне жизнь, несмотря на расстояние, и которого, к сожалению, я ранила. Со всем остальным можно разобраться позже.

– Подай полотенце, – сказала я, наклоняясь к тому месту, где был воткнут нож. Хоть в помещении и было достаточно светло благодаря большому окну и включенной лампе, после извлечения ножа потребуется более яркий свет для осмотра раны. Я посмотрела на мужчину: он держал два полотенца и внимательно слушал то, что я говорю. Я не заметила, когда он снял куртку, но даже рукава его свитера были уже засучены. – После того как я извлеку нож, начнется кровотечение. Тебе нужно будет на некоторое время прижать рану.

Он кивнул.

Сделав глубокий вздох, я обхватила рукоять ножа. Он наклонился над волком, вытянув обе руки по бокам, показывая, что готов.

– Три, – произнесла я, прикусив нижнюю губу. – Два. – Затем сделала глубокий вдох и потянула нож. – Один.

В эту же долю секунды хлынула кровь, забрызгав мой лоб, волосы, свитер, руки и даже потолок. Приложив оба полотенца к ране, он пытался остановить кровотечение. Белые полотенца мгновенно окрасились в красный цвет.

– Это плохо, – прошептала я себе под нос, а затем бросила на него мимолетный взгляд. – Возможно, повреждена артерия.

Я взяла виски и прижала бутылку к животу, пытаясь открыть пробку, но это было непросто, потому что она была старой и прочно сидела на своем месте.

– Как ты будешь зашивать? – спросил он, закрыв глаза и судорожно сглотнув, прижимая полотенца.

Когда взгляд его золотисто-карих глаз встретился с моим напряженным, я уже держала в руках открытую бутылку виски.

– Я не знаю. Если мы найдем проволоку, она может сгодиться, или степлер. – Посмотрев на его руки, державшие полотенца, я отставила виски и протянула руки, чтобы заменить его. – Оставь полотенце, я позабочусь об этом. Есть степлер?

– Ты явно пересмотрела фильмов, – прошептал он, убирая руки и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его лицо и свитер были вымазаны кровью.

– Я студентка четвертого курса медицинского факультета, если ты не знал. При условии стерильности степлера и скоб проблем возникнуть не должно, поскольку они будут выполнять основную задачу – фиксацию рассеченной кожи. Это альтернативное решение, подобное использованию виски вместо лидокаина. – Наклонившись, я осторожно отодвинула полотенца и осмотрела рану, которая теперь кровоточила не так сильно, как когда я только вытащила нож. Должно быть, лезвие все же не задело артерию или орган. Если я смогу наложить стерильные швы, то волк, вероятно, выживет.

– То есть?

– У нас нет анестезии. Во время наложения швов важно крепко его держать, потому что от боли он может очнуться и напасть на тебя. Ему будет все равно, кто ты.

Я убрала полотенца. Кровотечение ослабло. Когда он вышел из кухни, предположительно на поиски степлера, я отложила полотенца в сторону, взяла другое, чистое и сухое, погрузила его в горячую воду, сполоснула и выжала. Сейчас нужно будет вылить виски на открытую рану, что причинит волку боль, однако это необходимо, чтобы предотвратить заражение.

– Это подойдет?

Я подняла голову, услышав механический звук, который издавал прибор в его руках. Он подошел ближе и протянул мне старый громоздкий степлер. Я была удивлена, что он нашел его так быстро и что он вообще его нашел, так как я предполагала, что нам придется, как в кино, разбирать мебель и извлекать медную проволоку.

– Я обработаю рану виски, а затем мы зашьем ее, – сказала я, слегка наклонившись. Он кивнул и бросил быстрый взгляд по сторонам. Нахмурив брови, я попыталась понять, что он ищет.

Пока я дезинфицировала руки с помощью виски, он взял в гостиной толстую и широкую подушку и обернул ее вокруг правой руки таким образом, чтобы использовать ее как опору, которая, не причиняя боли животному, будет надежно удерживать его на месте.

«Логично», – подумала я.

Тщательно обработав степлер виски, я взяла бутылку и вернулась к столу.

– Начинаю обратный отсчет, – прошептала я, склоняясь над раной. Он кивнул, его хватка стала сильнее.

– Три. – Я сделала глубокий вдох. За сегодняшний день я возненавидела обратный отсчет. – Два. Сейчас… Один.

Как только виски коснулся раны, душераздирающий вопль сотряс кухню и, подобно раскатам грома, эхом разнесся по округе. Стол содрогался под тяжестью извивающегося волка, а я, не теряя ни секунды, подсчитывала, сколько стежков потребуется, чтобы скрепить открытую рану. Затем я осторожно приложила кончик степлера к краю раны.

– Держи крепче, – взволнованно прокричала я. Когда вторая скоба пронзила кожу, животное стало заметно агрессивнее. Удивительно, что на этой стадии он был в таком ясном сознании. Было страшно. Адреналин действовал на меня негативно, и я думала, что, когда все закончится, я либо упаду, либо у меня случится сердечный приступ.

Подвинув лапу и наклонившись вперед, чтобы крепче ее удержать, я дрожащей окровавленной рукой сделала еще один стежок, а затем еще два подряд. Потом еще один. Потом еще один. И еще один.

Когда я прижала к ране смоченное в горячей воде и выжатое полотенце, животное было без сознания, а мы едва дышали.

С дрожащими руками и заплетающимися ногами я попятилась, пытаясь найти что-нибудь, за что можно было бы ухватиться. Я прислонилась к столешнице. Положив руку на ее край, я ощутила, как холод пронизывает все мое тело. Руки были в крови. Я была на грани истерики.

– Все, – прошептала я.

Склонив голову над волком, он посмотрел на подушку, разорванную в клочья разъяренным зверем. Если бы он не догадался взять ее, то остался бы без руки. Я увидела, как он крепко сжал челюсть, с трудом сглатывая, а потом поднял голову, открыл глаза и взглянул на меня. Он смотрел прямо в мои широко распахнутые, испуганные глаза. О чем он думал? Помогла я его волку или убила?

Это я его ранила. Это я кинула нож. Способен ли он убить меня в этом доме в горах, если волк, вместе с которым он рос, умрет? Если он закопает меня на заднем дворе, то никто не узнает об этом. Я никому не говорила, что поеду сюда. Даже Октем думает, что я уехала к маме. Может, Мелисса из кафе… Но она вообще ничего не знает обо мне. Возможно, если мое фото с сообщением о пропаже попадет в газеты и на телевидение…

Облизнув сухие губы и переводя дыхание, я прошептала:

– Если у него не будет температуры, то все будет в порядке. Но если температура поднимется, значит, у него внутреннее кровотечение. Тогда я буду бессильна.

Он закрыл золотистые глаза и опустил голову; упираясь руками в стол, он старался осмыслить услышанное.

– Что ты здесь делаешь? – произнес он, не меняя позу.

– Сегодня утром я разговаривала с твоим тренером, – ответила я, глядя на свои окровавленные руки. – Он сказал, что вы выиграете дело, потому что вы правы, что той ночью все было совсем по-другому и что мой брат был совсем другим человеком.

– Чушь, – сказал он, выпрямляясь. Убрав руки от стола, он поднял голову и посмотрел на меня. – Если ты пришла за этим, уходи. Думаю, что ты не хочешь находиться в одном месте с человеком, который лишил жизни твоего брата.

Закрыв глаза, я сделала глубокий вдох.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, то нож, который я вытащила из твоего домашнего волка, окажется в тебе.

– Разве это неправда, Караджа? – спросил он ровным, твердым голосом. – Открой глаза, посмотри на меня. Кого ты видишь?

Мои веки дрогнули и приоткрылись. Его лицо было испачкано кровью, а одна капля стекала по шее. Точно так же, как в ту ночь.

– Я приехала сюда не потому, что поверила Али Фуату Динчеру, – сказала я решительно. – Я здесь, чтобы сражаться за своего брата. – Опустив руки, я сделала два шага к столу и остановилась напротив него.

Плотно сжатые губы и выразительный подбородок намекали на бурю эмоций, бушующую внутри него. Казалось, что ярость была его естественным состоянием. Казалось, что его терпение было подобно тонкому льду, который мог треснуть под малейшим давлением. Он был воплощением разрушительной силы, а его кулаки были оружием, готовым уничтожить все на своем пути.

– Месть – вот причина твоего появления, Караджа, – произнес он, поднимая руки и показывая кровь на них. – И ты отомстила. Ты отняла у меня Караеля. Возможно, это произошло случайно, но исход оказался трагичным.

– Прекрати нести чушь, – сказала я, делая шаг вперед и проверяя пульс волка. Вопреки моим опасениям, температуры не было. – Волк жив. Наверняка все обойдется.

– Наверняка… Это плохой ответ.

– Для человека, как ты, это достаточно хороший ответ. – Я хмуро посмотрела на него и тяжело вздохнула. В голове один за другим возникали вопросы, но слова застряли в горле, словно горький ком, не давая мне говорить или дышать. У меня не было ни физических, ни моральных сил, чтобы впадать в истерику, особенно сегодня.

Отведя взгляд от волка, он положил руку на спинку стула и снова посмотрел на меня.

– Тебе лучше идти, пока не стемнело. Если метель усилится, ты застрянешь тут.

– Когда ты вернешься в Стамбул?

Издав слабый вздох, он повернул голову.

– Теперь понятно, что тебе нужно.

– Мне это не нужно, – громко возразила я. – Ты не имеешь для меня никакого значения. Ты мне даже не враг. Однако человек, обладающий информацией, которую я хочу узнать, желает видеть тебя там. Ты мой должник! Ты обязан ответить на мои вопросы, даже на те, которые я еще не задала. Спрятавшись на вершине горы и оставив за собой хаос, ты не сможешь уйти от ответственности за свои поступки.

– Я больше не дерусь. – Массируя запястье, он развернулся и вышел из кухни. Я стояла как вкопанная и молча смотрела ему вслед, не в силах поверить своим ушам.

Обойдя стол, я тоже вышла из кухни. Он прошел гостиную и вышел в коридор – я последовала за ним.

– Ты должен драться.

– Для чего? – спросил он, остановившись посреди коридора и развернувшись ко мне. Его движения были настолько резкими, что я с трудом увернулась от того, чтобы не угодить головой прямо ему в грудь.

– Для чего? – снова спросил он, наклоняясь ко мне. – А если я снова причиню кому-нибудь боль? А если соперник впадет в кому? А если я намеренно проиграю поединок из-за твоих осуждающих черных глаз? Смогу ли я по-прежнему называть себя настоящим боксером? Буду ли я драться по-настоящему?

– Ты будешь делать то, что нужно. Если нужно проиграть, проиграешь. Ты вернешься туда, где все начиналось, в тот зал, на тот ринг. Вернешься, и я узнаю всю правду. – Я ткнула указательным пальцем в его грудь с левой стороны. – Если в тебе осталась хоть капля совести… Куда бы ты ни убежал, она не оставит тебя в покое, если ты действительно отнял жизнь, если твои руки запачканы кровью. А если выяснится, что причина в чем-то другом… – Я опустила руку, крепко сжав губы.

– Уходи, Караджа, – уверенно произнес он, отворачиваясь. – Уходи, пока не стало поздно.

Он пошел к двери, расположенной в конце коридора. Я пошла следом.

– Ты что, не понимаешь? Я…

Это его комната? Он стянул с себя окровавленный свитер, ухватившись одной рукой за его край. Заметив, что я тоже вошла, он обернулся. Кровь, стекавшая по его шее, уже достигла груди и стала засыхать.

– Я, – настойчиво продолжила я, – приехала и пытаюсь вытащить тебя из этой дыры, в которую ты сам залез. Тебя, человека, который погубил моего брата. Ты думаешь, мне приятно тебя видеть? Что это привело меня сюда?

– Во-первых, это не дыра. Я приезжаю сюда каждый год. Во-вторых, я знаю, что ты приехала не по собственному желанию. Тебя отправил сюда этот ненормальный Али Фуат, чтобы ты привезла меня обратно в Стамбул. Он считает, что я заперся здесь из-за того, что произошло, и из-за твоих слов, но это не так. Не верь ему, Караджа. – Он отбросил свитер, который держал в руках. – Выходя на ринг, боксеры осознают, что им могут разбить лицо, сломать ребра, что сами они могут впасть в кому. Они осознают даже то, что могут лишиться глаза. Такова цена этого спорта. Да, я должен был заметить состояние твоего брата. Да, мы должны были прекратить тот поединок. Один из нас, или рефери, или наши тренеры должны были его остановить. Но события приняли другой оборот. – Поднимая сжатые кулаки, он продолжил: – Может быть, я и не убивал твоего брата, но они его убили. Теперь ты можешь спокойно идти, а я позабочусь о том, чтобы больше мои кулаки никому не навредили.

Я застыла наблюдая, как он проходит мимо меня; мои губы слегка приоткрылись, я следила за каждым его движением. Когда дверь захлопнулась, я посмотрела на его окровавленный свитер, оставшийся на полу, а затем на свои руки, испачканные засохшей кровью.

Я повернулась и пошла в ванную комнату. Войдя, я закрыла за собой дверь, чтобы остаться в одиночестве. Я повернула кран и стала тщательно мыть руки, запястья и предплечья, пытаясь смыть кровь. Мой свитер промок.

Да, мы должны были прекратить тот поединок. Один из нас, или рефери, или наши тренеры должны были его остановить. Но события приняли другой оборот. В тот день на кладбище я увидела на его лице такое выражение, которое не позволило мне разглядеть в нем ни капли сожаления или чего-то еще, что могло бы смягчить мою злость. Я сказала ему: «Ты убил его». А он ответил: «Я убил его». Было ли это правдой или он сказал так, потому что сам в это верил? Были ли его слова отражением его истинных мыслей или это я спровоцировала его?

Кем был этот человек? Я не имею ни малейшего представления о нем. Возможно, он просто вешает мне лапшу на уши, пытаясь отвязаться от меня.

Я была зла. Могут ли они использовать мою злость в своих корыстных интересах? Мог ли Али Фуат внушить мне все эти мысли, чтобы манипулировать мной и заставить меня делать то, что ему нужно? Это он дал мне запись и посеял во мне сомнения относительно возможной причастности господина Хильми и других к каким-то махинациям. Несмотря на то что господин Хильми и тот парень сменили телефонные номера, я могла бы связаться с адвокатом, узнать их новые номера и поговорить с ними. Но, даже если они в чем-то виновны, они сделают все возможное, чтобы скрыть это от меня. Что я им скажу? Я знаю, что в тот вечер произошло нечто большее. Рассказывайте! Так я ничего не добьюсь.

Одновременно с этим человек, в чьем доме я сейчас находилась, говорил совершенно иначе. Он говорил мне уйти. Он говорил, что это сделал он, что это его вина, что он не допустит повторения. Я мечтала о том, чтобы он оказался за решеткой, но, хотя этого и не случилось, видимо, он стал пленником своих собственных кошмаров.

Безусловно, бокс был опасным спортом, но этот спорт стал для меня символом невосполнимой потери. Я начала заниматься боксом, оттачивать удары и совершенствовать приемы, чтобы хоть частично прикоснуться к миру своего брата, разгадать его непоколебимость и научиться смотреть на жизнь его глазами. Но это было не то же самое. Его путь и мой путь – не одно и то же.

Стоя перед зеркалом и глядя прямо себе в глаза, я спросила себя: чья вина в смерти моего брата – этого человека или спорта, который мой брат так любил? Стал ли спорт, которому он посвятил всю свою жизнь, причиной его смерти или же за этим скрывались другие дела, подтверждающие подозрения Али Фуата Динчера?

Не знаю. С этого момента моя единственная цель – получить ответы на все эти вопросы.

Я умылась и вышла из ванной комнаты, прикрыв за собой дверь. Пройдя через гостиную, вошла на кухню. Огромный волк по-прежнему лежал на столе.

Это я ему сделала больно. Он пытался мне помочь, когда на меня напали волки, а я вонзила в него нож. Неужели он бежал не для того, чтобы атаковать меня? Может быть, он бежал к месту, где на меня напали? Возможно, он бежал на запах, который исходил от меня… Не знаю. Я вообще не понимаю, как мне удалось запустить нож с такого расстояния и попасть прямо в него.

Бросив окровавленные полотенца в ведро с водой, я убрала чистое полотенце, которым прежде накрыла его тело, и осмотрела швы, а точнее металлические скобы. Когда я их вставляла, боль волка была такой мучительной, что казалось, будто каждый его крик разрывал мне грудь на части. Судя по тому, что на фотографии в серванте ему было несколько месяцев, сейчас ему должно быть около четырнадцати лет. Он был стар по волчьим меркам? Температура не повысилась, значит, его шансы на выживание зависели только от того, насколько силен его организм.

Я приоткрыла входную дверь и увидела, как густо идет снег. Прежде чем уехать отсюда, мне нужно поговорить с мужчиной в последний раз, а потом каким-то образом найти машину. Возможно, если я спущусь к дороге, где меня высадил господин Сеит, то мне повезет снова встретить снегоуборочную технику. Если они работали посменно, то машины должны были подниматься и спускаться не реже чем каждые два часа.

Оставив дверь слегка приоткрытой, я прошла к ступенькам и села. Холод пронизывал меня до костей, а мокрые лицо и руки немели, но я сознательно стремилась к этим ощущениям, чтобы заново обрести связь с реальностью. Мне нужен был холод. И мне нужно было подумать.

– Братишка, – прошептала я себе под нос. Мой взгляд был прикован к белому небосводу. Снежинки падали на землю, словно темные чернила, несмотря на свою белизну. – Что случилось той ночью?

Казалось, что он вот-вот выйдет из-за тех густых зарослей впереди. С знакомой интонацией он сказал бы:

– Вставай, а то пятую точку отморозишь, а потом будешь реветь, как обычно.

Хоть я и не плакала, но часто ныла, когда у меня что-то болело, становясь просто невыносимой для окружающих.

Лежа в постели и смотря фильм в своей комнате, я кричала ему:

– Вскипяти воды!

– Ага, конечно! Может, еще и в грелку налить?

– Ну налей.

– Ложись спи и стойко терпи боль. Будь мужиком, в конце концов, чья ты сестра?

– Уж ты-то точно знаешь, как быть настоящим мужиком: есть, пить, рыгать, драться и спать. Я полностью с тобой согласна.

Он открывал дверь и швырял в меня подушку.

А потом приносил мне в постель и грелку, и чай, и шоколад, и суп.

Опустив голову, я прижалась лбом к коленям и обхватила их руками. Это было словно вчера. Как будто он только вчера ушел из дома. Надо было умолять его остаться, вцепиться ему в ноги и не отпускать, даже если бы он волочил меня по полу, не позволять ему уйти. Нужно было сделать все возможное, чтобы он не ушел. Или идти вместе с ним. Если бы я поддержала его, присутствовала в его жизни, был бы он сейчас рядом со мной?

Из-за холода я не могла пошевелить ни пальцами, ни руками, из носа текло, я окоченела, но я могла поклясться, что, несмотря на эту снежную зиму, где-то в глубине меня бушевал огонь.

Когда дверь за моей спиной с шумом распахнулась, я мгновенно вскочила на ноги. На нем были темно-серые спортивные штаны и черная футболка с короткими рукавами; ноги босые, мокрые волосы растрепаны. Когда он вышел из дома и наши взгляды встретились, его брови нахмурились. Убрав руку с дверной ручки, он потер переносицу, а затем провел рукой по лицу и волосам. Он думал, что я ушла?

– Что случилось? Что-то случилось с волком? Поднялась температура?

– Нет, – сказал он твердым голосом. – Его состояние не изменилось.

Я не могла смягчить выражение лица в присутствии этого человека, потому что ощущала, что рядом с ним должна быть начеку. Я понимала, что мне пора уходить отсюда.

– Я пойду, – произнесла я, направляясь к двери, чтобы забрать пальто, шапку, шарф и сумочку. – Надеюсь, волк поправится. Но лучше отвези его к ветеринару. Впрочем, я сомневаюсь, что даже там найдется подходящее для него оборудование.

– Как ты поедешь? – Я услышала, как он вошел за мной, придерживая дверь.

– По дороге внизу проезжают снегоуборочные машины. Сяду на одну из них. В общем, уеду так же, как и приехала сюда.

– Метель усилилась, вряд ли рабочие смогут выйти на смену в такую погоду.

В тот момент, когда я брала пальто с кресла, он уже стоял передо мной. Просунув руки в рукава пальто, я высвободила волосы, застегнула пуговицы и наконец взглянула на него.

– Значит, пойду пешком.

– С такой ногой? В такой снегопад? – Он рассмеялся, запрокинув голову и закатив глаза. – Не смеши меня. Если подождешь, пока закончится снегопад, я отвезу тебя на остановку.

– Никто тебя ни о чем не просит, – ответила я ровным тоном и прошла мимо, не обращая на него внимания. Мои шарф, шапка и сумочка были на кухне. Войдя, первым делом я посмотрела на огромного волка, который все еще неподвижно лежал на столе. Я остановилась на несколько секунд, чтобы убедиться, что он дышит, и увидела, как его грудь медленно поднимается и опускается. Он был жив.

Я обмотала шарф вокруг шеи и надела шапку, затем достала из сумочки телефон. Возможно, если я смогу связаться с кем-нибудь и сообщить, что застряла тут, мне помогут. Невероятно, что я прыгнула в автобус до Кайрадага и приехала сюда, даже не подумав о том, как буду возвращаться. Хотя невероятным было все, что происходило сегодня с самого утра.

Увидев, что связи нет, я машинально подняла телефон повыше и с недоумением уставилась на экран. Понятное дело, что в лесу не было сигнала, но здесь-то он должен быть?

Деревня. Это место далеко от деревни. Здесь только один дом. И много снега. И волки. И озеро, которое я так и не увидела.

Сзади раздался голос:

– Даже если ты поднимешься на крышу, связи все равно не будет.

Опустив руку и повернувшись к нему, я увидела, что он стоит, прислонившись плечом к холодильнику, со скрещенными на груди руками.

– Вообще ничего нет, что можно было бы использовать для связи, даже рации? – Я удивленно подняла брови, думая, что он издевается надо мной. Он не мог добровольно отказаться от общения с внешним миром, заперев себя в этом доме. Непонятно, что это для него – лечебная терапия или способ самоистязания, – но ни один человек не сможет долго это выносить.

Он отрицательно покачал головой.

– Приезжающие сюда не хотят, чтобы их нашли. Ты не думала об этом, когда поднималась на огромную гору?

– Мне никто ничего не сказал! – В тот момент мне захотелось что-нибудь швырнуть в него, но в моей руке был только телефон, поэтому я прикусила губу и спрятала телефон в карман. – Слушай, мне нужно идти. – Приближался вечер. Совсем скоро стемнеет. Мне нужно было выбираться отсюда как можно быстрее.

– Как ты пойдешь с такой ногой? – снова спросил он, показывая пальцем на мою перевязанную голень. – Если считаешь, что не станешь легкой добычей для волков, то, конечно, иди. Караеля, который мог бы тебе помочь, тоже нет.

Моя челюсть отвисла от удивления.

– Если я пробуду здесь до наступления темноты, то уже не смогу уйти до утра.

– Молись, чтобы уйти хотя бы утром, – прошептал он, направляясь к волку. – Потому что я уже давно слышал о надвигающейся буре.

– Я ухожу. – Я не желала терять время на раздумья. Нога была в порядке, и я могла идти. Он стоял рядом со мной, когда я взяла окровавленный нож, который бросила в волка, и вытерла его грязным полотенцем, валявшимся рядом.

– Не совершай глупости.

– Человек, который привез меня сюда, ясно дал понять, что они работают посменно. Может быть, он все еще где-то здесь, поблизости. У меня будет шанс поймать его внизу. Он не мог сделать всю работу так быстро. Наверное, сейчас он как раз заканчивает или, может быть, все еще работает.

– Что за чушь ты несешь, Караджа. Успокойся и не дергайся. Я сказал, что утром отвезу тебя.

– Заткнись! – Я возмущенно повернула голову в его сторону. – Я осталась только потому, что ранила волка. Я не знаю, прикидывался ли Али Фуат Динчер или говорил серьезно, но с этого момента мне абсолютно все равно, вернешься ты в Стамбул или нет. И если в этой истории кроется что-то еще, я сама это выясню. Мне не нужна чья-то помощь. – Он стоял рядом со мной. Когда он повернулся лицом к свету, показалось, что его золотисто-карие глаза почернели. – Ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе хочется. Хоть умри на этой безлюдной горе, без связи, без транспорта… Мне плевать!

Поскрипывание пола было единственным звуком, который сопровождал меня, когда я шла к двери. Открыв ее, я столкнулась с потоком ледяного воздуха, обрушившегося на меня.

– Ты действительно думаешь, что жалкий кухонный нож защитит тебя от опасностей этого леса? – произнес он насмешливо, стоя в дверном проеме, спрятав руки в карманы спортивных штанов.

Я молча вышла и громко хлопнула дверью. Еще недавно чистый двор теперь был укрыт пушистым снежным ковром. Обмотав шарф вокруг лица так, чтобы открытыми остались только глаза, я пошла прямо, стараясь не обращать внимания на боль в ноге. Все, чего я хотела – выбраться отсюда.

Что я вообще тут делаю? Я удивилась, осознав, что за сегодняшний день задала себе этот вопрос уже несколько раз. Если бы, узнав о том, что мой рейс отменен, я поступила разумно и вернулась домой, то сейчас бы лежала в теплой постели, смотря фильм и уплетая что-нибудь вкусненькое. Но нет, Караджа вечно попадает в неприятные ситуации, потому что Караджа не думает о последствиях, Караджа безрассудная, и в один прекрасный день ей это дорого обойдется.

Спускаясь по крутому склону и поднимаясь по извилистой тропинке, я с трудом различала окружающую обстановку. В какой-то момент я споткнулась и упала на колени, но быстро встала, опираясь на ладони, и пошла дальше. Судя по мучительной боли, которую я испытала, когда виски попал на мои руки, потребуется немало времени, чтобы раны зажили. У меня не было даже перчаток. Я сняла их и бросила на землю в том месте, где ударила волка ножом Они были порваны, и даже если бы я нашла их сейчас, вряд ли от них был бы какой-то толк.

Я действительно идиотка. Я могла взять машину напрокат или попросить у Октем. Несмотря на то что, скорее всего, эта развалюха сломалась бы еще до горной дороги, внутри сломанной машины я была бы в относительном тепле и безопасности. Но вместо этого я иду по открытой местности, предлагая себя хищникам в качестве аппетитной добычи. И мое имя красноречиво подтверждает это.

Может быть, вернуться? Нет, я не хочу возвращаться. Потрясение, вызванное ранением волка, затуманило мой разум, и я была сосредоточена исключительно на его спасении; но теперь, учитывая, что я зашила ему рану, можно успокоиться, ведь я сделала все, что могла. Этот человек, имени которого я даже не знаю, был странным. В тот день, на кладбище, я оказалась во власти такой ярости, что могла бы забросать его всем, что попалось бы под руку. Я дала ему пощечину, несколько раз толкнула и обрушила на его грудь шквал ударов, но он не проронил ни слова. А теперь он говорил мне: «Я не убивал». Но если он действительно так думает, то зачем ему заявлять, что он позаботится о том, чтобы его кулаки больше никому не причинили вреда?

Нет. Должно быть не так. Он должен реагировать соответственно. Он должен кричать: «Я невиновен, что ты выдумываешь, женщина!» Он не вел бы себя таким образом. Он не подливал бы масла в огонь моего гнева.

Когда я наступила на засыпанную снегом ветку, она треснула, издав громкий звук, который эхом разнесся по лесу. Я инстинктивно замерла на месте и настороженно огляделась по сторонам. Сколько я уже прошла? По моим расчетам, я уже должна была дойти до дороги, на которой меня оставил господин Сеит. Черт. Я оставила свой чемодан где-то здесь, под деревом, на которое забиралась, но я уже давно прошла мимо него и не заметила. Желания вернуться и поискать его, конечно же, не возникло.

Я тихо взглянула на нож, который держала в руке, а затем, подвигав пальцами, усилила хватку.

– Из-за снега и метели ничего не видно, – прошептала я себе под нос, изо всех сил стараясь дышать через шарф. Если бы Мелисса задала вопрос прямо сейчас, я бы без колебаний сказала ей, что ненавижу снег. Я возненавидела его прямо в эту секунду. Особенно из-за того, что он идет так сильно. Конечно, я не могла узнать места, по которым проходила раньше, потому что теперь все было покрыто плотным белым покровом. Может быть, я шла по дороге, а может, и нет… Я не знала точно.

Услышав шум, доносившийся из кустов спереди, я опустила шарф с носа и вдохнула так глубоко, как только смогла. Вот теперь я влипла. На этот раз мне может не повезти, как в прошлый; даже если я брошу нож, то могу не попасть, а если и попаду, то зверей может быть несколько.

В тот момент я хотела, чтобы время повернулось вспять и я не покидала деревянный дом. Но, увы, я знала, что даже если бы я вернулась, то не смогла бы заставить себя остаться там, ибо сила упрямства и гордости, владевших моей душой, была известна лишь мне самой.

Со всех сторон меня окружали густо растущие деревья, а я двигалась по относительно открытому, ровному участку земли; остановившись, я пригнулась и посмотрела в сторону кустов. На улице темнело. Совсем скоро я стану ужином для стаи волков или медведя.

Сжав губы, я почувствовала, как сердце бешено колотится в груди, хотя до этого я не замечала даже того, насколько прерывистым и тяжелым стало мое дыхание. Оказавшись здесь, я осознала, что два месяца тренировок в спортивном зале не стоят и ломаного гроша, потому что моя сила была ничем по сравнению с силой дикого зверя. Что я сделаю? Ударю его кулаком?

Может быть, у него было оружие. Или надо было попросить ружье в кафе, возможно, они не отказали бы…

Хоть я и не умею стрелять…

Прищурившись, я разглядела сквозь густой снегопад животное в кустах; видна были лишь половина его морды – это была собака, или волк, или… кто это, черт возьми? Шакал. Это был шакал. Мелисса говорила, что они, как правило, передвигаются стаями.

У него были большие, но прижатые уши, он склонил голову и коварно смотрел одним глазом. Если бы сейчас мой страх принял человеческое обличье и оказался рядом со мной, он бы обрушил на меня шквал ударов, и я оказалась бы в больнице исключительно из-за силы его побоев. Сколько их? Есть ли другие? Может быть, если я повернусь, то окажусь лицом к лицу еще с одним.

Боль в ноге стала невыносимой; я боялась рухнуть на землю, но понимала, что, если я упаду, он не будет ждать ни секунды и нападет на меня. Непрерывный зрительный контакт был моим единственным способом сдерживать его. Может быть, он уйдет? Мои познания о животных ограничивались базовым пониманием того, что некоторые из них питаются мясом, а другие – растениями; шакал, несомненно, относился к первой категории.

Не в силах удерживать поврежденную ногу в одном положении, я слегка согнула колени и опустилась на корточки. Нога судорожно подергивалась. Шакал показался из кустов, и тут же я заметила еще одну особь, следовавшую за ним по пятам. Черт. Он действительно не один.

Внезапно мою поврежденную ногу сковала острая боль от судороги, отчего я непроизвольно прикусила язык и уронила нож. Взгляд шакала устремился на блеск металлического предмета, упавшего на землю из-за моего резкого движения, и он тут же, вытянув передние лапы и прыгнув, перешел в атаку; все это произошло молниеносно, за считанные секунды.

Позади меня раздался щелчок, за которым последовал выстрел. Не успев отвернуться, я увидела, как шакал, сраженный выстрелом в голову, рухнул на землю, а в следующее мгновение чья-то рука обхватила мою талию; я ожидала, что упаду, но вместо этого оказалась прижатой к твердому и шершавому стволу дерева. Я попыталась закричать, но ощутила, как чья-то ладонь закрывает мне рот, и мои глаза расширились от страха. Раздался еще один выстрел.

Он был здесь. Его фигура нависла надо мной. Его голова находилась прямо над моим плечом, но не соприкасалась с ним; одной рукой он зажимал мне рот, а в другой держал черный матовый пистолет. Услышав позади мучительный вой подстреленного зверя, он прошептал:

– Будь то волк, медведь или шакал… – затем отстранился, и приблизил свое лицо к моему. Его глаза, сверкающие золотистыми отблесками, оказались прямо передо мной. – Истинная опасность этого леса – это я, Караджа. Поздравляю, ты угодила прямо ко мне в сети.

– Где дорога домой? – спросила косуля, и волк указал ей на свое логово.

5. В объятиях лжи

Существует нерушимая связь между упрямством человека и его склонностью совершать то, что он поклялся не делать, или оказываться в ситуациях, которых он стремился избежать. Возможно, Вселенная еще не освоила понятие отрицания и понимает намерения человека только через его действия. Произнесенные слова и мысли обладают способностью рано или поздно воплощаться в реальность.

Еще несколько недель назад я сочла бы абсурдной мысль о том, что окажусь в одном месте с человеком, которого считала убийцей брата. Тогда, запершись в своей комнате на несколько дней, я проштудировала все новостные репортажи и газетные статьи, которые только смогла найти, отчаянно пытаясь отыскать правду. Несмотря на то что в событиях той ночи обвиняли многих, я была убеждена, что истинный виновник – это мужчина, который сейчас стоит под заснеженными ветвями дерева, нависшими над нами, в опасной близости от меня.

Когда эхо выстрелов стихло, я замерла, уставившись в его карие глаза, не в состоянии ответить на неожиданные слова. Я не знала его, он был для меня совершенно чужим человеком, и это представляло опасность. Даже с ножевым ранением он победил моего брата и стал причиной его смерти той ночью – это тоже представляло опасность. Он укрылся в доме, расположенном на вершине горы, кишащей дикими животными, вдали от всех поселков и деревень – и это тоже представляло опасность. Он был огромным мужчиной ростом под метр девяносто, который пробивал себе дорогу в жизни с помощью кулаков, – и это тоже представляло опасность. Он был вооружен и дружил с крупным хищником. Я уверена, что смогла бы добавить пунктов в этот список, если бы провела с ним еще хотя бы час.

Я не вижу большой разницы между ним и любым другим животным, обитающим в этом лесу.

– Твоя звериная сущность не подлежит сомнению, – сказала я, глядя ему в глаза, после того как он осторожно отвел руку от моего рта. – Возможно, тебе не стоит возвращаться в Стамбул.

Я заметила, что на нем была лишь черная футболка с короткими рукавами. Невероятно, что он пошел за мной, даже не надев куртку и оставив волка лежать на кухне.

– Как ты меня нашел?

– Запах страха разносится по этому лесу с невероятной скоростью, – произнес он, делая шаг назад. Он не смотрел на меня, сосредоточившись на обстановке вокруг. Наши взгляды встретились, лишь когда он кивнул в в сторону дома. – Давай, возвращаемся. Очень скоро падальщики слетятся на запах плоти шакала, и ситуация здесь станет напряженной.

Мои брови приподнялись.

– Падальщики?

– Да, те, кто питаются мертвечиной, – пояснил он сухим голосом. – Ты понимаешь, какие трудности испытывают животные в поиске еды в такую погоду?

Я отвела взгляд. Ему не было дела до животных – он убил их для того, чтобы избежать нападения. Я не знаю, сколько раз он выстрелил, потому что в тот момент мое сердце с такой силой гнало кровь по венам, что адреналин на несколько секунд лишил меня слуха.

– Пойдем, – повторил он, указывая рукой в обратном направлении. Снег продолжал падать, и, несмотря на то что на мне была теплая кофта и пальто, глядя на него, стоявшего в тонкой футболке, я чувствовала холод.

– Я не хочу с тобой туда идти, – честно призналась я. – И разговаривать тоже не хочу. Не хочу тебя видеть. Не хочу тебя слышать. – Я вообще не хочу здесь находиться, но я сама втянула себя в эту цепочку событий, поэтому, кроме самой себя, обвинять было некого. Возможно, приложив усилия, я смогла бы обвинить Али Фуата Динчера, но я еще не знаю, какие из его слов правда, а какие – ложь.

– Понимаю. Но у тебя нет другого выбора.

Мой взгляд скользнул к стволу черного матового пистолета – он снял его с предохранителя и опустил. Сделав глубокий вдох, я отстранилась от дерева, провела рукой по ноге и посмотрела на перевязанную рану. Уже стемнело, и я не могла ничего толком разглядеть, но мне нужно было как можно скорее осмотреть ее. От осознания того, что я незаслуженно причинила боль волку, чувство вины сдавливало мою грудь, заставив на время забыть о собственной ране. А потом мной овладело желание как можно скорее убраться отсюда. Я действовала импульсивно, не обдумывая своих поступков. Я мыслила не как врач. Сейчас я понимала, что в рану может попасть инфекция. Кроме того, была вероятность, что укусивший меня волк заражен бешенством. Прививка от столбняка, сделанная несколько месяцев назад, не обеспечивала иммунитета к бешенству, ведь для этого необходима отдельная регулярная вакцинация.

Сглотнув, я подняла взгляд. Его брови были нахмурены, а золотистые блики в глазах померкли, поглощенные темнотой. Едва взглянув на его влажные волосы, я непроизвольно отшатнулась и посмотрела в сторону кустов, пытаясь разглядеть убитых шакалов, но темнота создавала непроницаемую завесу. Казалось, что каждый раз, когда я моргала, лес становился все более мрачным и зловещим.

– Почему ты не осмотрела ногу? – спросил он, когда я, прихрамывая, сделала шаг в его сторону. Он стоял неподвижно, взгляд был прикован к окровавленной ткани, обернутой вокруг моей ноги.

– Не знаю, может быть, потому, что я была занята попытками спасти твоего домашнего волка? – Мой голос сочился сарказмом, который он не мог не заметить; его вопрос был абсурдным, учитывая, что он постоянно находился рядом и чуть не остался без руки, когда я боролась за жизнь этого несчастного животного. Сегодня я была не единственной, кого чуть не разорвали на части… Но мне не стоит вспоминать этот ужасный момент – момент, когда я карабкалась на дерево и увидела, как моя нога оказалась в пасти разъяренного волка…

– Караель не домашний волк, – сказал он, отвернулся и пошел. – Он счастливый волк, у которого есть еще один дом, где ему всегда рады. – Мы шли рядом, сохраняя небольшую дистанцию. – Насколько серьезна твоя рана?

– Не смертельно, – ответила я, прибавляя скорость. На самом деле я изо всех сил старалась идти в обычном темпе, чтобы не отставать, но боль в ноге становилась невыносимой. Нужно просто стиснуть зубы и немного потерпеть. – Он даже не укусил меня по-настоящему, его зубы просто поцарапали кожу.

– А вдруг у него бешенство? – Он резко остановился.

Я сделала шаг вперед и, обернувшись через плечо, бросила на него взгляд. Его лицо не выражало никаких эмоций, но брови были нахмурены.

– Надеюсь, что нет, – пробормотала я, поворачиваясь к нему и обдумывая вероятность такого исхода. – Мне нужно было промыть рану с мылом, когда он только укусил меня… – Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь подавить чувство вины за свою оплошность. Когда я наклонилась и посмотрела на ногу, ноздри раздулись от напряжения.

– Теперь это бесполезно? – спросил он низким голосом, сделав несколько шагов в мою сторону. Между тем его взгляд беспрерывно блуждал по сторонам. Возможно, он думал, что поблизости есть другие животные.

– Я не знаю. Наверное. – Я потерла лоб и тоже осмотрелась, пытаясь определить, есть ли поблизости признаки опасности. Мы проходили мимо дерева, на которое я залезала несколько часов назад. – Я оставила здесь свой чемодан, – прошептала я. Но чемодана не было.

– Если его нет на том месте, где ты его оставила, соболезную. Скорее всего, они учуяли твой запах и куда-то утащили чемодан, а потом разорвали вместе с содержимым. – Я почувствовала, что он устремил на меня хмурый и вопросительный взгляд. – Подожди, подожди… Ты сказала «чемодан»?

– Я должна была ехать в Болу. К маме в гости, на Новый год, – произнесла я хриплым, переполненным досадой голосом. – К сожалению, когда я приехала на автовокзал, то узнала, что мой рейс отменен. Единственным автобусом, который должен был отправиться в ближайшее время, был рейс до Кайрадага. Не будь того разговора с твоим тренером, я бы просто вернулась домой и была сейчас в безопасности. – Я подняла голову и посмотрела на него. – Но я приехала сюда, терзаемая сомнениями, которые могут оказаться ложными.

Сделав глубокий вдох, он закрыл глаза и схватился за волосы, как будто пытаясь вырвать из головы все мысли.

– Мерзкий ублюдок…

– Когда ты последний раз с ним общался? – спросила я сиплым голосом. Из-за холодного воздуха у меня заболело горло.

– Несколько недель назад, – ответил он. – Фуат знает это место. Я проигнорировал его, когда он приехал и пытался поговорить, но я не ожидал, что он зайдет так далеко, чтобы уговорить тебя приехать сюда. Ты не сможешь вернуть меня в тот ад, Караджа, поскольку ни ты, ни я не обладаем властью над прошлым и не сможем изменить ход событий той роковой ночи.

– Разве ты не член сообщества? – Когда я остановилась, мы уже почти подошли к дому. – Разве тебе не положено знать о грязных делах, которые там творятся? С какой целью твой тренер в течение нескольких недель безуспешно пытается связаться со мной, разыскивает меня в спортзале, который я посещаю, и пытается убедить меня в чем-то, если для этого нет серьезных оснований? Очевидно, что причина всех этих хлопот более веская, нежели твой поединок с тем русским.

– Али Фуат очень умный. Этот поединок настолько значим для страны, что ради него он мог бы водить нас за нос все два месяца, и мы бы ничего не заметили.

Мои ноздри дернулись и я крепко стиснула губы.

– Способен ли он так поступить?

– Нет, – сказал он твердым голосом. – Фуат надежный человек. – Он бросил быстрый взгляд по сторонам. – Он предоставил тебе какие-либо доказательства?

Я отвела глаза. Потом сунула руку в карман и, нащупав пальцами, достала флешку.

– Он дал запись поединка. Сказал, чтобы я посмотрела.

Его зрачки на секунду расширились, а взгляд устремился прямо на крошечную флешку в моей ладони. Он сглотнул, и его кадык заметно дернулся.

– Ты посмотрела?

– Нет, – сказала я, убирая флешку обратно в карман. – Несмотря на то что доступ к записи ограничен судом, я не понимаю, что на ней может быть такого, что замечу я и не заметили тысячи людей, находившихся в зале. И еще… Наверное, мне будет тяжело видеть брата в таком состоянии. Не знаю. Да и времени почти не было.

Отводя взгляд, он потер лоб, затем провел рукой по влажным волосам, запорошенным снежинками, и пригладил их назад. Мне было трудно поверить в то, что я нахожусь рядом с этим человеком и абсолютно спокойно разговариваю с ним. Может быть, тот волк действительно заразил меня бешенством.

Еще больше меня удивляло то, что я смирилась с тем, что мне предстоит войти в дом этого человека и, скорее всего, провести там ночь. Я бы с удовольствием легла на крыльце и замерзла насмерть, но существовала опасность оказаться в желудке у волка или медведя еще до того, как холод проникнет под кожу, усыпив меня вечным сном. Казалось, что в стране не осталось других лесов и все звери собрались именно здесь.

Я ускорила шаг – он последовал за мной, не произнося ни слова. Поднявшись по ступенькам, он открыл дверь; я вошла следом за ним. Только сейчас я осознала, что температура внутри была практически такой же, как и снаружи. Было очень холодно.

– Включишь свет? – спросила я, когда за мной захлопнулась дверь. Опираясь одной рукой о стену, другой рукой я дотронулась до ткани, обернутой вокруг ноги. Резкий и громкий свист ветра, пробирающегося сквозь щели в окнах, был настолько пугающим, что если бы я находилась здесь в одиночестве, то даже включенный свет не помог бы избавиться от страха.

Когда я поняла, что он пошел в гостиную, игнорируя мою просьбу, недовольная гримаса исказила мое лицо. Что он делает?

Тишину нарушил звук выдвигаемого ящика. Вслед за этим последовал характерный щелчок зажигалки. Наклонившись вперед, я вглядывалась в его неясный силуэт в темноте; внезапная вспышка огня осветила его руки. Свеча. Он зажег свечу.

– Надеюсь, ты сейчас шутишь? – спросила я, шумно выдохнув. – То есть, помимо отсутствия мобильной связи и признаков человеческой жизни, а также наличия стай диких животных, бродящих вокруг нас, теперь еще и электричества нет?

– Ну и что? Ты боишься темноты? – Когда он зажег еще одну свечу, в комнате стало достаточно светло. Он взял пистолет, который положил на стол, пока зажигал свечи, и убрал его в один из выдвижных ящиков.

– Это не обычный темный дом; на кухне этого дома находится огромный волк. Не говоря уже о твоем присутствии.

Достав еще одну свечу, он зажег ее и подошел ко мне.

– Возьми. Можешь осмотреть свою ногу в ванной. Я схожу за дровами, камин пустой. – Отдав мне свечу, он взял с вешалки куртку и надел ее. Когда он открывал дверь и выходил, я молча кивнула, но он, скорее всего, не видел, потому что не смотрел на меня.

Как только дверь за ним закрылась, мой взгляд начал метаться по дому. Мне было трудно поверить в то, что у меня идет пар изо рта, несмотря на то что я находилась внутри. Сколько здесь градусов? Скорее всего, ниже нуля.

Добравшись до ванной комнаты, я поставила свечу на тумбу у раковины, закрыла дверь на замок и начала спешно осматривать содержимое шкафчиков. Из полезных вещей мне удалось найти только одеколон, мыло и несколько чистых полотенец. Я сняла пальто, шарф и шапку и отложила их в сторону; затем стянула сапог и носок с травмированной ноги. Снимать брюки было очень больно из-за того, что кровь в месте укуса засохла и ткань, которой я обмотала рану, приклеилась к ней.

Я опустила ногу в ванну и взяла лейку душа. Открывая кран и мысленно молясь о горячей воде, я на несколько секунд подставила под струю руку. Почувствовав приятное тепло, я не могла сдержать радости. Я понимала, что очищение раны не принесет никакой пользы, если я заразилась бешенством, но я не могла допустить, чтобы она оставалась в таком ужасном состоянии.

Когда теплая вода коснулась раны, вызывая волну острой боли, я непроизвольно закусила нижнюю губу. Следы от зубов были четко видны как на передней, так и на задней части ноги; если бы он не остановился, если бы не отступил, то, несомненно, разорвал бы ее. В этой части человеческой ноги находятся жизненно важные артерии, которые в случае повреждения могут привести к смертельному исходу из-за значительной потери крови за короткий промежуток времени, и мне невероятно повезло, что волк не задел ни одну из них.

Я несколько раз промыла рану мылом, а затем ополоснула водой. Оторвав часть влажного полотенца, которое я смочила кипятком и выжала, я обернула ногу. Несмотря на слезы, которые катились по моим щекам от боли, я смогла надеть штаны. Натянув носок, я накинула пальто, взяла сапоги, шапку и шарф и со свечой в руке вышла из ванной комнаты.

С улицы доносились ритмичные удары – колол дрова. Надев шапку и шарф, я вошла в гостиную. Нагнувшись, чтобы натянуть сапоги, я бросила взгляд в сторону кухни, где лежал крупный волк. Травма, полученная сегодня в результате волчьего нападения, была свежа и болезненна, поэтому я не решилась заходить туда в одиночестве, хотя и осознавала необходимость проверить его.

Я приоткрыла дверь; единственным различием между домом и улицей был сильный ветер, который хлестнул мне в лицо. Я не помню, чтобы когда-то мне было так холодно. Мои руки, мгновение назад согретые теплом воды, снова замерзли.

Выходя из дома и закрывая дверь, я старалась отгонять от себя мысли о ноющей боли в ноге. С заднего двора доносился ритмичный стук топора, но как только я спустилась по ступенькам, звуки резко прекратились.

В лесу царил полумрак, сквозь падающий снег проглядывала полная луна, ее тусклый свет рассеивал ночную темень.

Засунув замерзшие руки в карманы, я шмыгнула носом и пошла к заднему двору. Повернув за угол, я увидела, как в тачку с грохотом падают дрова, а пройдя еще чуть дальше – кучу срубленных деревьев и топор, одиноко торчащий из пня. На руках мужчины были толстые черные перчатки; он грузил дрова в тачку.

За ветвистым деревом, укрытым снежным одеялом, я заметила замерзшее озеро.

Должно быть, это и есть то самое озеро, о котором говорила мама Мелиссы. Все вокруг было занесено снегом, отражавшим лунный свет, но, несмотря на это, замерзшее озеро казалось темным и зловещим, а его близость к дому усиливала чувство страха. Возможно, если бы сейчас было лето, я бы не задумываясь прыгнула в воду, чтобы искупаться и освежиться, но текущая обстановка не соответствовала критериям места для пикника в солнечный день.

Мама Мелиссы… От одной мысли об этой женщине у меня по коже бежали мурашки. Ее шепот у меня за спиной, нож, который она спрятала между лепешек, и ее пронизывающий взгляд – все это вызвало во мне сильное беспокойство. Там, внизу, я не осознавала значения ее слов «Остерегайся волков», но теперь все стало ясно. Это место было чистилищем на окраине Стамбула. Это был первобытный лес, расположенный рядом с цивилизованным миром, но оставшийся нетронутым человеком. Иного объяснения тому, что я встретила стаи волков и шакалов сразу после прибытия сюда, нет.

Когда он заметил меня, у него в руках были два небольших бревна. Его глаза пробежались по моему бледному лицу, затем он оглянулся и посмотрел на замерзшее озеро, глядя на которое я глубоко задумалась.

– Не так уж и страшно, – сказал он низким голосом, укладывая дрова в тачку и отряхивая руки.

– Тогда почему его вид вызывает у меня мурашки? – Вероятно, холод оказал на меня негативное влияние, так как вопрос непроизвольно слетел с моих уст.

Когда взгляд золотисто-карих глаз, посветлевших в лунном свете, обратился в мою сторону, я наконец отвернулась от застывшего озера и посмотрела ему в лицо.

– У тебя появилась какая-то особая связь с волками после того, как тебя укусили? – произнес он, не скрывая сарказма. – Караель тоже не любит это озеро. Но по счастливой случайности дом оказался совсем рядом с ним.

– Почему? – вырвалось у меня. – Почему волки не любят его?

Он бросил тачку, которую катил в мою сторону, держа за ручки с обеих сторон, снял перчатки и кинул их на дрова.

– Испокон веков местные жители приносили жертвы озеру, охотясь в окрестностях и убивая диких животных. Говорят, что в течение долгого периода охотились исключительно на волков. Есть много старых бессмысленных историй. Никто не знает, кто их придумал.

– Что за истории? – Мои брови взметнулись вверх от удивления.

Он громко вздохнул, снова взялся за тачку и покатил ее в сторону дома.

– Давай, пойдем. Стало холодно.

Я промолчала, но его нежелание отвечать на мой вопрос вызвало во мне раздражение. Когда он зашел в дом, я потерла руки и не могла не признать, что он был прав насчет холода. Деньги, потраченные на пальто, оказались потраченными напрасно, потому что оно совсем меня не согревало.

Я посмотрела на птицу, пролетающую на фоне полной луны, а затем на движущиеся облака; через несколько секунд лунный свет полностью скрылся, и наступила темнота. Я поспешно направилась к дому и, добравшись до крыльца, обернулась. Вокруг не было ни души. Войдя через приоткрытую дверь и закрыв ее, я увидела, что он сидя на корточках разжигает огонь в камине. Возле серванта и на столе горело несколько свечей.

Дверь на кухню была открыта.

– Я проверю состояние твоего волка, – сказала я, вынимая руки из карманов.

Огонь, зажженный под дровами с помощью клочка бумаги, извивался и тянулся вверх, касаясь каминной решетки. Мужчина посмотрел мне в глаза. Отблески красного пламени отражались на его лице.

– Ладно, – сказал он спокойным голосом.

Ладно? Закатив глаза, я тяжело вздохнула и побрела в сторону кухни. Как он мог сказать просто «ладно»? Я не хотела показывать ему свою слабость, несмотря на то что страх сковывал меня с того момента, как я поднялась на гору, но я ожидала, что он встанет и пойдет со мной. Что, если волк очнется, когда я буду одна на кухне, и от боли набросится на меня? Тогда я точно умру в этом доме в горах.

Я оказалась в западне. Я в буквальном смысле оказалась в ловушке. Мой импульсивный порыв стал источником проблем. Мне стоило свернуть с этого опасного пути еще тогда, когда я была в кафе. В один и тот же день на меня напали и волки, и шакалы. А что будет с утра? Кто может гарантировать, что меня не растерзает медведь, как только я открою дверь?

Вдобавок ко всем моим несчастьям, я могла подхватить бешенство, и если это так, то все мои старания окажутся напрасными, поскольку от этой болезни нет спасения.

Я взяла свечу и, не сводя глаз с волка, осторожно поставила ее на столешницу. Без снотворных и успокоительных средств он в любой момент может очнуться, и такое пробуждение может сопровождаться вспышкой агрессии. Способны ли волки осознавать происходящее? Нет. Получается, что связь между этим волком и сородичем горного медведя, сидевшим у камина, могла быть игрой воображения или выработанным рефлексом, возникшим у волка в результате его регулярных визитов.

А это значит, что нет никакой гарантии, что этот волк пощадит меня и не оторвет голову. Тем более если он действительно хотел мне помочь, то мой агрессивный выпад в виде удара ножом был предательством с моей стороны. Кто знает, какой будет его реакция?

Прижавшись бедрами к столешнице и скрестив руки на груди, я посмотрела на волка. Я не хотела приближаться к нему. Его мучительные вопли и неконтролируемые движения, сопровождавшие зашивание раны при помощи степлера, не выходили у меня из головы; он мог бы растерзать руку своего хозяина, если бы между ней и его головой не было подушки. Я не могла не думать о его свирепости.

– Как он? – Он вошел в кухню, вытирая полотенцем мокрые волосы. Мой взгляд переместился с волка на него.

– Хорошо, – сказала я. – Судя по тому, что он все еще жив, внутренних кровотечений нет. – Я протянула руку и убрала высохшее полотенце с раны волка. – Инфекция тоже не попала. Думаю, что он очнется через несколько часов, но ему нельзя будет двигаться.

Он покачал головой, перекидывая полотенце через плечо. Затем перевел взгляд с волка на меня.

– Как твоя нога?

Я отвела глаза. Вдохнув, я посмотрела в кухонное окно, на темный лес.

– Нога в порядке, но если у меня поднимется температура и начнется тошнота, значит, у меня бешенство. Значит, я умру.

Отбросив полотенце, он нахмурился и обошел стол; теперь он тоже вглядывался в темноту леса за окном, а затем повернулся в мою сторону.

– Если к утру прекратятся осадки, то с первыми лучами солнца мы пойдем к дороге. Машина там.

Я кивнула, не сводя глаз с волка. Его дыхание было тяжелым и прерывистым: очевидно, ему было больно.

Потянувшись руками к вискам, чтобы растереть раскалывающуюся от боли голову, я почувствовала желание принять очередную дозу обезболивающего. В этот момент меня осенило, и я начала искать сумку. Вспомнив, где она находится, я быстрыми шагами направилась в гостиную, открыла сумку и стала искать коричневый пузырек с таблетками.

– Что случилось?

Я не заметила, что он шел за мной, но сейчас он стоял у входа в кухню. Взяв пузырек, я открыла крышку, вытряхнула капсулу себе на ладонь, после чего бросила пузырек обратно в сумку.

– Мамины лекарства, – сказала я вполголоса, проходя мимо. – Это рецептурное лекарство. Оно избавит его от боли. – Войдя на кухню, я встала перед столом и перевела взгляд с волка на мужчину. Раскрыв ладонь, я протянула ему капсулу. – Возьми. Ты дай ему.

Взяв таблетку, он открыл капсулу и высыпал порошок в чайную ложку, которую достал из одного из ящиков. Затем он взял крупную деревянную ложку и, без малейших усилий открыв пасть неподвижного волка, всунул ее внутрь и высыпал порошок. Когда он вытаскивал ложку, волк непроизвольно облизнулся, несколько раз тяжело сглотнул и резко закрыл пасть.

На ходу снимая шапку и шарф, я направилась к выходу из кухни. Желая избавиться от боли в ноге, я тоже выпила таблетку. Положив пальто и остальные вещи на кресло, я села на пол перед горящим камином, скрестив ноги. У меня в руке был телефон, но от него не было никакого толку. Пришлось смириться с действительностью.

Прислонившись спиной к креслу, я подтянула ноги к себе и обхватила колени руками. После того как я сняла сапоги, мои ноги в слегка промокших носках замерзли, но огонь в камине набирал силу, и в комнате становилось теплее.

В этот момент я снова увидела его фигуру в дверном проеме кухни. Он явно собирался в коридор, но при виде меня остановился. Что он собирался делать? Что он собирался делать со мной, запертой в этих четырех стенах? Я должна была предположить, что он не поедет в Стамбул, ведь мои слова для него равноценны словам прохожего на улице. Али Фуат не понимал этого?

Он отвернулся; я проследила за его движением и положила подбородок на колени. Мои длинные черные волосы рассыпались по плечам.

Подойдя к камину, он опустился на пол, прислонился спиной к креслу напротив меня, вытянул ноги и сложил руки на груди. Я не понимала его намерений, но мне было все равно. Я хмуро смотрела на него, сохраняя равнодушное выражение лица. Теплый свет камина снова упал на его лицо, выразительно подчеркивая линию его челюсти. Он не переоделся. На нем по-прежнему была футболка с короткими рукавами и спортивные штаны. Возможно, мускулы защищали его от холода.

– Почему ты не смотришь запись поединка? – спросил он, не сводя с меня карих глаз, обрамленных густыми ресницами.

– Ты хочешь, чтобы я посмотрела ее здесь? – спросила я, жестом указывая на висящий на стене телевизор. – Похоже, тебе надоело жить.

– И кто же убьет меня? Ты? – Он чуть приподнял брови.

Мои губы сомкнулись, образуя прямую линию, а на лице появилось отстраненное выражение. С леденящей душу интонацией я сказала:

– Сначала я убью твоего волка. Возможно, я уже убила его. Кто знает, может, доза лекарства, которую я ему дала, была слишком велика и у него уже остановилось сердце?

Эмоции на его лице мгновенно исчезли. Мои слова вызвали у него беспокойство. Вероятно, ему хотелось встать и отправиться на кухню, чтобы проверить своего друга, но он остался сидеть на месте.

– Ты не имеешь права так поступать. Он ни в чем не виноват.

– Гнев, как ядовитая стрела, пронзает разум и парализует его, делая человека неспособным к ясному мышлению, – сказала я, повторяя его слова, сказанные мне в тот вечер. – Это ты мне сказал. Ты думаешь, разум обладает достаточной прочностью, чтобы выдержать сокрушительный удар потери? Убить виновного становится очень легко. Но этого мало, так как это не принесет желанного удовлетворения. Месть обрушивается на тех, кого он любит. Поэтому нужно скрывать свои слабые места от врага.

– Что ты получишь, если убьешь Караеля? – спросил он с каменным лицом.

Я уставилась в пол, словно пытаясь отыскать там ответы. В моем голосе не было эмоций, так как в тот момент я была полностью сосредоточена, просчитывая возможные последствия.

– Ты очень сильно разозлишься.

– И что тогда, Караджа?

– Мы будем в расчете. – Я закрыла глаза, с трудом сдержав рвавшийся из груди крик боли. Это было безумие, бред, но это был единственный ответ, который я смогла дать.

Он тяжело выдохнул, и его взгляд застыл на пламени в камине. Я пытаясь понять, что творится у него в голове.

Когда он подтянул одну ногу и поднялся, я подняла голову с колен, но продолжила пристально смотреть на него. Он прошел между кресел и направился к серванту, заслонив собой свет свечи. Меня окутала тьма, мне не было видно, что он делает, но до меня отчетливо доносился звон стекла.

Затем я увидела, как он залпом выпил содержимое только что наполненного бокала. Это было виски? Негативные ассоциации с алкоголем, возникшие еще в старших классах, привели к тому, что я его избегала.

Когда он вернулся с очередным наполненным до краев бокалом, его взгляд на мгновение встретился с моим. Сев на то же самое место, он непринужденно держал бокал кончиками пальцев, опираясь локтем на колено, которое подтянул к себе. На лице застыла ледяная маска.

Я замерла.

– Ты можешь забрать Караеля, – сказал он ровным голосом, сделав небольшой глоток. – Если это утолит твою жажду возмездия, забирай. Если это облегчит твои страдания, забирай.

– Ты знаешь, что это не исправит ситуацию.

– Знаю. – Он тяжело вздохнул. – Кроме того, я знаю, что это причинит тебе еще больше боли. – Его взгляд, скользивший по бокалу, переместился на меня. – Я вышел на ринг, чтобы сразиться с твоим братом, а не убить его. А если ты убьешь Караеля, то ты это сделаешь намеренно.

Волна обжигающего жара, окатившая меня, была сильнее, чем пламя камина, потрескивающее рядом с нами, но я понимала, что внешне сохраняю спокойствие. Отточенное умение сдерживать эмоции иногда давало мне определенные преимущества, но иногда и лишало чего-то. Заглянув в глубину моих черных глаз, он не сможет разгадать тайны моего сердца и понять хаос, творящийся в моем разуме. Он может только догадываться.

Он боксер, как и мой брат. Его жизнь была посвящена подготовкам к поединкам, участиям в них, сражениям с противниками и победам. Он не смог бы сказать такие слова Карадже два месяца назад, когда ее боль была еще нестерпимо острой. Она стерла бы его с лица земли, оставив лишь пепел. Это правда, что гнев парализует разум, и я не была исключением. Мои мысли были спутаны. Я винила себя. Я винила других. Я винила всех.

– В любом случае ты стал причиной смерти моего брата, – сухо заявила я. – Возможно, в глазах закона ты не убийца, но именно ты отнял у меня брата, и я буду ненавидеть тебя за это вечно. Этого не изменить.

Он слегка покачал головой, плотно сжал губы и отвернулся к пылающему в камине огню.

– Я помогу тебе, – сказал он на удивление спокойно. – Я поеду в Стамбул.

– Мне не нужна твоя помощь.

– Тогда почему ты здесь?

Я повернулась к нему – он искал ответ в моих глазах. Но какой бы ответ я ни дала, он приведет к такому же выводу. Али Фуат хотел, чтобы он приехал в Стамбул, потому что считал, что в этом деле кроются подводные камни. И если эти подозрения подтвердятся, тренер не лишится своего спортсмена, а я узнаю правду.

– Ради моего брата, – хрипло прошептала я, не отрывая глаз от ковра.

– Я поеду в Стамбул ради твоего брата, – сказал он.

Я невольно подняла глаза, и наши взгляды снова пересеклись. Ради моего брата? Был ли он вообще с ним знаком? На самом деле он мог знать его гораздо лучше, чем я, хотя бы потому, что дрался с ним в ту ночь; ведь я уже даже не помню тембр голоса брата и забыла запах духов, которым он пользовался. Изменились ли его привычки? Изменился ли он сам за эти годы? С той злополучной ночи я не могла посмотреть даже на его фотографии, не говоря уже о записи самого поединка… Мне казалось, что, если я увижу его лицо, дорога, по которой я шла все эти недели, разверзнется подо мной и я провалюсь в образовавшуюся трещину, где будет очень темно, тихо и холодно.

Подобно месту, где я сейчас нахожусь.

– Все это потеряет смысл, если я умру от бешенства, – сухо проговорила я. – Через пару недель похоронишь меня рядом с ним. И обо всем забудешь.

– Ты не умрешь. – Он посерьезнел и крепко сжал бокал. – Перестань говорить глупости. Нет никаких оснований полагать, что ты заразилась.

– Ты не можешь знать этого наверняка.

– Да, – сказал он, с силой поставив пустой бокал на пол. Он ни на секунду не отводил от меня взгляда. – Я не могу знать этого наверняка, Караджа, но ты не умрешь.

Я отвернулась и тяжело вздохнула. Невольно мои пальцы коснулись засохших пятен крови на брюках. Как раз в этом месте под тканью был кусок промытого в кипятке полотенца, которым я обмотала рану.

– Ты не можешь давать такие обещания.

– Могу. – Мы посмотрели друг другу в глаза. – Ты не умрешь.

Опустив голову, я не смогла сдержать смешок, который вырвался из меня с хриплым звуком. Его слова ничего не значили, но он говорил так убедительно, что часть меня поверила ему. Напротив меня сидел человек, чьи руки были испачканы кровью моего брата. Как ни парадоксально, но мы сидели возле камина и разговаривали. Еще утром я считала его своим врагом, а теперь мы будем сражаться бок о бок?

– Что заставило тебя передумать? – спросила я, покусывая губы. Подняв голову, я заглянула в его глаза, которые неотрывно наблюдали за мной с того самого момента, как я погрузилась в безмолвные размышления. – Ты же говорил, что не будешь драться, и собирался позаботиться о том, чтобы больше никто не пострадал от этих кулаков, которые лишили меня брата. Ты же говорил, что не вернешься в Стамбул?

Несколько секунд он пристально смотрел на меня, а я следила за движением бликов пламени на его гладкой коже. Затем он отвел взгляд, шмыгнул носом и сделал глубокий вдох. Я нахмурила брови: почему он вдруг стал таким напряженным?

Он облокотился на кресло, поднялся и двинулся в мою сторону, но, не дойдя до меня, обошел кресло и направился к двери. Я вытянула ноги и обернулась, чтобы увидеть, что он делает. Мне показалось, что он собирается выйти, но он просто потянулся к тачке, стоявшей перед дверью. Он вытащил из-под дров сложенную газету, повернулся и посмотрел на меня.

Вернувшись, он сел не у кресла напротив, а прямо передо мной. Я попыталась отстраниться, упираясь в пол изрезанной ладонью. Но отступать было некуда, так как я уже была прижата спиной к креслу.

– Вот, – сказал он, положив между нами газету. – Посмотри.

Я покосилась на него с опаской, а затем, расправив плечи, потянулась к газете. В глаза бросилось, что на ней стоит логотип уважаемого издания. Развернув газету и положив ее на скрещенные ноги, я сразу обратила внимание на дату: тридцатое сентября две тысячи двадцатого года.

Я подняла на него глаза; он наблюдал за мной.

– Да, это дата того поединка, – сказал он низким голосом. – А теперь взгляни на главный заголовок.

Сделав глубокий вдох, я посмотрела на крупный заголовок под логотипом. Роковой удар: боксерский поединок заканчивается трагедией.

Под кричащим заголовком была опубликована новость. Боксерский поединок между знаменитым Кунтом Видаром Карьели (26 лет) и восходящей звездой Карамом (?), вызвавший ажиотаж и привлекший огромное количество зрителей, обернулся шокирующим инцидентом, который потряс всю страну.

– Я читала это сто раз, – резко сказала я, выпуская газету из рук. Я знала, что мой брат держит свою личность в тайне, используя псевдоним Карам, поэтому никто ничего не знал о нем. Информация о его имени, возрасте и других аспектах жизни оставалась для СМИ большой загадкой.

– Эту ты не читала, – возразил Кунт, беря в руки свечу, стоявшую у камина, и зажигая ее. Затем он положил газету между нами; свеча подсветила фотографию под заголовком. – Печатные экземпляры этой газеты были готовы к тридцатому сентября, но их изъяли до того, как они разошлись по всем торговым точкам, так как в нее поместили фотографию с поединка. Никто не читал ее.

С тревогой я уставилась на фотографию. Это был четкий снимок, сделанный в непосредственной близости от ринга. На ринге были он и мой брат, а с той стороны канатов к рингу приближались рефери и эффектная девушка с фигурой модели, в руках которой была табличка с анонсом, сигнализирующим о начале поединка. Тренеры также занимали места в непосредственной близости от ринга, внутри арены. На первых рядах сидели богатые зрители, у которых были специальные билеты, и спортсмены, пришедшие поддержать бойцов.

– Если все экземпляры газеты изъяли, то где ты ее взял? – поинтересовалась я, переводя взгляд с фотографии на него.

– Нигде не взял, – спокойно ответил он. – Сегодня утром кто-то закинул ее мне в окно.

Мои брови взметнулись вверх от удивления.

– Что?

Он кивнул.

– Я предполагаю, что за этим стоит Али Фуат, но я с ним еще не разговаривал. Утром я не предал ей никакого значения и бросил в сарай, но когда вечером пошел грузить тачку, мое внимание привлекла фотография. – Караджа, – твердо произнес он, – покажи мне на фотографии тренера твоего брата.

Это была странная просьба. Они наверняка были знакомы. Повторно взглянув на фотографию, я увидела господина Хильми, занимавшего одно из свободных мест в правой части первого ряда; рядом с ним сидели другие спортсмены, одетые в спортивные костюмы такого же цвета. По всей видимости, он вел беседу с окружающими, и именно в этот момент был сделан снимок. Я ткнула в него пальцем, а затем перевела взгляд на Кунта в ожидании подтверждения.

Его непроницаемое лицо стало еще более суровым; он покачал головой, выражая несогласие. Правда, как тяжелый молот, ударила по мне.

– Вот он, – сказал Кунт, указывая пальцем на мужчину в черном спортивном костюме и бейсболке, стоящего по другую сторону ринга. – Вот тренер твоего брата.

Ложь – это хрупкий лед, под которым бурлит правда; она прорвалась этой ночью. Не знаю, почему я так долго не понимала, что иду по раскаленным углям лжи, вплоть до того момента, пока их жар не расплавил подошвы моей обуви. Но реальность, которую я осознала сегодня, без сомнений, станет тяжелым грузом на моих плечах, который будет давить на меня каждый день.

6. Доверие

Всего несколько недель назад, погрузившись с головой в изучение анатомии, я считала, что моя жизнь достигла пика своих испытаний; стрелки часов приближались к пяти утра, а я, словно одержимая, продолжала бодрствовать, сражаясь с учебным материалом, и даже адская боль в пояснице не могла заставить меня встать из-за стола, за которым я провела бесчисленное время. Мой ужин ограничился двумя чашками кофе, а мои руки, испачканные чернилами, свидетельствовали о долгих часах усердного конспектирования.

Но труднее всего оказалось справиться не с учебой на требовательном факультете и не с бессонными ночами над учебниками, с трагической новостью о смерти брата, которую я узнала из холодных строчек в «Твиттере».

Словно ударная волна обрушилась на меня, оставив в ушах нескончаемый звон. Я склонилась над газетой, мой взгляд был прикован к фотографии. Память перенесла меня назад, в день похорон, когда господин Хильми стоял рядом, выражая свои соболезнования. Другие ребята из команды тоже выражали сочувствие, разделяя тяжесть утраты. Они хоронили моего брата. Ведь именно они были с ним рядом все это время?

– Что ты хочешь сказать? – спросила я, упираясь одной рукой в пол. Подняв голову, я посмотрела на него.

Он изучал мое лицо.

– Господин Хильми играл роль тренера твоего брата на поединках и пресс-конференциях. – Он указал на мужчину в черной бейсболке, который, опустив голову, словно стремясь скрыть свое лицо, нервно смотрел в сторону. – Но за закрытыми дверями его тренировал именно этот человек. Так как он попал в кадр, выпуск газеты от тридцатого сентября был немедленно изъят, хотя некоторые экземпляры, возможно, успели распространиться среди читателей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Karaca – косуля (тур.).

Вернуться

2

Mustafa Kemal Atatürk (тур.) – основатель современного турецкого государства.

Вернуться

3

Митенки – перчатки без пальцев.

Вернуться

4

Пояс Аполлона, также известный как подвздошная борозда – зона брюшного пресса, ограниченная небольшими бороздами, идущими от гребня подвздошной (бедренной) кости к лобку.

Вернуться

5

Прозвище главного врача больницы, ставшего кошмаром для всех врачей, из турецкого сериала «Доктора».

Вернуться

6

Аль-Фатиха – первая сура Корана.

Вернуться

7

Имам – духовное лицо, которое заведует мечетью, титул выдающихся богословов в исламе; глава имамата или всего мусульманского сообщества.

Вернуться

8

Армуды (армуду) – турецкие стаканчики для чая, напоминающие по форме грушу или бутон тюльпана.

Вернуться

9

Таксим – оживленный торговый район с ночными клубами и ресторанами.

Бейоглу – район в европейской части Стамбула, окружен водами Босфора и бухты Золотой Рог.

Вернуться

10

Турецкая лира – денежная единица Турции.

Вернуться

11

Выбрасывание полотенца на ринг в боксе означает немедленное прекращение поединка.

Вернуться