# Ты утопил меня в прошлую среду

Римъ Эдельштейн

Развод сам по себе неприятный процесс, а если ты уж ещё и вляпываешься по уши в неприятности, день становится куда хуже.

Роман сжал телефон в руке в приступе бешеной ярости… В голове всё ещё звучали короткие гудки, продолжающие вылетать из его трубки. Он замер над своим письменным столом, стиснув зубы так, что они заныли.

Насмешливый голос Марины вывел его из равновесия совершенно. Казалось бы, они прожили вместе пять лет, обзавелись чудесной дочерью по имени Лиза, но теперь он превратился в абсолютно чужого человека для неё. Столько ненависти, злости и острейшей насмешливости звучало в её голосе.

«Оставь нас в покое», – вот что повторяла она постоянно, едва стоило ему дозвониться… Она ушла от него, растоптав все его попытки сохранить их общественную ячейку, фундамент из-под которой выбил чистильщик бассейнов из Турции. Собственно, Роман всё был готов ей простить… Может, и не один раз.

«Оставь нас в покое. Давай больше никогда не увидимся, а?»

Каждая фраза колола его ядовитым остриём безразличия… Беспомощность неистово душила Романа, и в этот раз, борясь с нестерпимым нытьём в груди, неимоверной дрожью в руках и жгучими слезами на глазах, он вспыхнул жуткой истерикой… Начал орать – хрипло и громогласно. И орал, пока острая боль не пронзила его связки. Что-то несвязное слетало с его губ; он сорвал с себя рубашку и принялся громить свою же квартиру, чтоб хоть немного прогнать из неё гнетущую атмосферу боли и тотального уныния.

Он схватил стул, поднял его и со всего размаху швырнул в стену. С отвратительным треском мебель разлетелась на щепки… Он перевернул письменный стол – тот с умоляющим скрипом шлёпнулся набок. Тут же вдогонку получил страшный пинок, отлетел дальше.

Роман бросился на кухню, изнемогая от чудовищной злости. Парень вовсе не слышал, как продолжает неистово реветь. Как раненый медведь. Он вытащил из раковины посуду – грязные стаканы и тарелки – и принялся их запускать о стену со страшным хрустом. Они разлетались на мелкие осколки.

«Исчезни!».

Её острые и мерзкие слова продолжали стучать в его голове, выматывали его душу, в то же время распаляя ярость всё сильнее.

«Просто испарись… Не мешай нам жить, Ромчик, да? Давай сделаем вид, что этого ничего не было. Вообще ничего не было».

Он снова заорал что-то, захныкал. Схватил подставку с ножами и саданул её о пол. Острая сталь заблестела на линолеуме.

По батарее остервенело замолотили соседи.

Роман же тяжело дышал, стараясь сглотнуть слюну, никак не хотевшую соскальзывать в горло.

Он любил Марину очень болезненно, растворяясь в ней и её запросах полностью, себя не жалея. Уж как любил он Лизу, дочь, и говорить нечего было… Прекрасное золотоволосое чудо с зелёными глазами. И никак не мог взять и отпустить их.

– Надо всё исправить, – выдохнул он таким хриплым шёпотом, что и сам испугался. – Всё будет хорошо… Об-бязательно… Хо-ро-шо…

Роман кинулся в прихожую, стащил с вешалки нелепую серую куртку, суетливо пошарил по карманам, разыскивая ключи. Пальцы, разгребая мелочи и фантики от конфет, всё же отыскали брелок.

Натянул её на себя, потом вспомнил, что чуть не убежал босиком, обул грязные кроссовки.

Роман выскочил в подъезд, хлопнул дверью, принялся замыкать. Разумеется, попал в скважину не с первой попытки, но всё же смог засунуть ключ, провернуть. Нижний замыкать не стал.

Побежал по тёмным ступеням, поскользнулся, чуть не упал, но уцепился поледеневшей рукой за перила…

С грохотом ударился о подъездную дверь, выбрался в холодный мартовский вечер. Уже смеркалось… Он инстинктивно вдохнул приятный воздух, хоть и городской, но весенний же! И что-то внутри у него заныло с новой силой. Ему вспомнилось, как они любили гулять с Мариной в марте – и не только до свадьбы, но и после. Он держал её нежную белую ручку, и они шли по тротуару… Она прижималась к его плечу своей щекой.

«Исчезни уже! Оставь нас в покое! Я тебя видеть больше не хочу!»

В её нервном и неукротимом визге он не мог узнать ту славную девчушку, что полюбил всей своей душой… Как будто её подменили. В Турции.

– Ничего, – прошептал он. – Я верну всё, как было… Ничего…

Становится гораздо легче, когда врёшь себе. Уж все это знают. Но Роман, возможно, и на самом деле истово верил в то, что ему удастся вернуть свою благоверную. Он смог добраться до машины, чуть снова не упав и не расшибив головушку о чёрный багажник соседской иномарки.

Протиснулся около своего бампера, полез за ключами от машины. Сердце его неровно и напряжённо стучало – он разволновался перед очередным нелёгким разговором с Мариночкой… Но не поговорить лично не мог. Очень уж его кололо и жгло.

Он забрался в машину, завёл двигатель, резко налёг на управление, отчего чуть не вмазался в соседский транспорт. Сдал назад.

– Чтоб тебя! – гневно крикнул он. – Ещё поближе поставить не мог, урод!

Наконец, машина вынырнула из двора и принялась разгоняться в наступающей ночи… Парень включил фары и нажал на газ. Ничего уж не мог с собой поделать… Торопился. Совсем рядом истошно завопил клаксон – Роман подрезал внедорожник, отъезжающий от остановки – водитель подбирал какую-то славную рыжеволосую барышню.

– Пошёл ты! – рявкнул Рома, мельком лишь глянув на толстощёкое лицо своего визави. Вывернул руль, пошёл на разворот через пунктирную линию.

Марина, подав на развод, уехала за город. К своим родителям. Они жили в двухэтажном краснокирпичном доме. И ни в чём не нуждались. Отец её – милейший интеллигентный профессор с посеребрёнными сединой волосами – всегда хорошо относился к Роману. Весьма вероятно, что Аристарх Филиппович видел в нём себя и как-то всегда поддерживал его.

В расставании со своей дочерью ему пришлось выбрать её сторону, но он никогда не обвинял Романа в том, что произошло. Случилось, да и случилось. Не исправишь.

Вот Наталья Ивановна же дочь поддерживала в любом случае. Отличалась она тяжёлым характером и всё время оставалась немногословной при визитах Романа…