Регина Грёз
Возлюбленный враг

От автора

Идея этой книги возникла у меня в 2018 году после случайной двухчасовой онлайн-переписки с незнакомым молодым человеком, который, по его собственным словам, «торчит от Гансиков», а именно – подражает стилю во внешности выпускникам «Гитлерюгенд», разделяет часть их идей, уважает того самого фюрера.

Юноша всерьез пытался расписать мне все ошибки и просчеты Гитлера, раскрыть причины того, почему последний не поборол «ватников» в 1941 г.

Мы долго-долго обсуждали каковы были шансы Рейха на победу, причем, надо признать, парень был хорошо подкован в истории, а мне приходилось параллельно с диалогом рыться в Интернете. Еще меня поразило, что молодой человек искренне верил в мощь Великой Германии, имея русского деда – ветерана ВОВ.

Также собеседник утверждал, что сейчас Россию в любой момент могут захватить «америкосы», после чего мне стало совсем тоскливо и общение прекратилось. К сожалению, я не успела привести ему тогда все интересные аргументы, остался неприятный осадок, а потом адрес оппонента потерялся.

И еще кое-что… В Интернете бродят многочисленные зарисовки на тему любви немецкого офицера и русской девушки. Видимо, есть спрос.

В книге современных авторов Леонида Жарова и Светланы Ермаковой мне попалась фраза о том, что каждая женщина «втайне хочет немецкого офицера». Возможно, речь идет о привлекательном и мужественном образе «порядочного немца», – помните харизматичного Штирлица из фильма «Семнадцать мгновений весны»?

Элегантного Бруно фон Фалька из «Французской сюиты»? Интеллигентного Вернера из «Молчания моря»…

Подозреваю, что кому-то будет проще представлять мою книгу в виде пьесы для спектакля с минимумом декораций или мюзикла.

Буду благодарна за конкретные тактичные замечания по поводу исторических деталей текста (город, немецкая форма, оружие, машины того времени), писать на эту тему непросто, но, говорят, что охота пуще неволи.

Порой зависаю на сайтах «черных копателей», смотрю на фото скелета в полуистлевшей форме немецкого офицера, эмоции захлестывают – когда-то ведь он жил, говорил, командовал. Возможно, той страшной зимой 1941 года разглядывал в бинокль московские трамваи.

Хочется спросить:

– Майн Готт! Как же тебя звали? О чем ты успел подумать перед смертью – вспоминал любимую муттер или фройляйн, а, может, смешанная с горечью неизбежного поражения, в душе бушевала одна лишь непримиримая ярость: «Feuer! Feuer! Feuer!» – до последнего вздоха.

Грустная полу-шутка, русские, вроде бы, никогда не обижали мертвых… даже врагов.

Хотя мне привели в пример жуткие эпизоды гражданской войны после свержения царской власти в России. Но для меня это стало лишь подтверждением одной печальной теории – больше всего ненависти люди испытывают в междоусобных битвах, когда «брат на брата».

Читаем, вспоминаем, думаем – живем дальше.

Всем не вернувшимся домой

Я знаю правду! Все прежние правды-прочь!
Не надо людям с людьми на земле бороться.
Смотрите: вечер, смотрите: уж скоро ночь.
О чем вы – Поэты, Любовники, Полководцы?
Уж ветер стелется, уже земля в росе,
Уж скоро звездная в небе застынет вьюга,
И под землею скоро уснем мы все,
Кто на земле не давали уснуть друг другу.

Марина Цветаева, 1915 г.

Ася. Россия. Наши дни

У синего моря, где бушуют бураны,
Жила там девчонка с именем странным,
Но часто бывало: она на просторе
В мечтах уплывала за синее море…

Меня зовут Ася Воронова, мне двадцать семь лет, и работаю я учителем начальных классов в средней школе большого города. К тому времени, как в моей жизни случилась невероятная драматическая история, я готовилась выпустить свой «первый» четвертый класс.

Я вела этих ребятишек долгих и трудных четыре года. Помню, как волновалась, сразу же получив классное руководство – сама еще вчерашняя студентка Университета. Выручало то, что очень люблю детей и музыку. Я с отличием окончила музыкальную школу, неплохо играю на фортепиано, на гитаре, – все отмечают, что у меня прекрасный голос и слух.

Может, не очень скромно себя хвалить, но я действительно люблю петь, подыгрывая сама себе, охотно развлекаю народ при каждом удобном случае – на днях рождения, на общих праздниках и прочих дружеских посиделках.

Эти качества помогли легко вписаться в непростой педагогический коллектив, впервые я выступила с гитарой на дне учителя. Потом устраивала много музыкальных вечеров с детками и родителями, у меня появились новые поклонники и друзья.

В самом деле, я могу исполнить множество любимых композиций даже без подсказки нот. Может, таков мой маленький талант. Мама хотела, чтобы я сделала карьеру на сцене или хотя бы преподавала музыку, но я выбрала другой путь и нисколько не пожалела. Думаю, что увлеченность музыкой и любовь к детям однажды спасли мне жизнь.

Также хочу добавить, что с малышней у нас полное взаимопонимание, я никогда не дам ребенка в обиду, всегда стою на стороне детских интересов, из-за чего порой случаются стычки с некоторыми «крокодительницами». Однажды под Новый год у меня случилась сложная беседа с одной заполошной мамочкой, которая привела девятилетнюю дочку на Новогодний утренник и, оглядев большой зал с детьми, вдруг сообщила дочурке во всеуслышание:

– Ай-ай-ай, Полиночка! Наше-то платье самое дрянное, говорила же тебе – надо было взять розовое, а теперь ты будешь хуже всех смотреться. Смотри, какие куколки кругом! А ты?

Сказала, как плюнула, и тут же сбежала, видимо, отвечать на важный телефонный звонок. А я еще полчаса успокаивала горько рыдающую Полину, призывая на помощь все свои педагогически навыки и умения. Из-за нашей глупости и бестактности дети не должны плакать. Детей нужно защищать… порой даже от их родных.

Был еще один случай, когда мне пришлось лично разбираться с неадекватным папой, который учил своего щупленького сынишку – «очкарика» всем обидчикам давать сдачи, бить сразу в лицо или по голеностопу. Папе легко было говорить, папа – профессиональный хоккеист.

А вот Андрюшка его по натуре – маленький дипломат, все разногласия с одноклассниками прежде удачно решал путем переговоров, а когда однажды попытался на практике применить папкины советы, был жестоко побит.

Одним словом, за всю недолгую практику в школе мне пришлось разбирать множество печальных случаев непонимания между родителями и детьми. Но самая сложная педагогическая ситуация у меня возникла, когда я познакомилась с маленьким Францем, его папой и Отто Грау – последний был при мальчике кем-то вроде гувернера.

Тогда мне казалось, что собственная жизнь висит на волоске, а ведь я еще хотела кому-то помочь. Я всегда верила в чудеса, это необходимо, когда работаешь с детьми, ведь они так любят сказки, что и сам порой становишься сказочным персонажем на школьном празднике или в летнем лагере. И сама я не раз примеряла костюм русалки, феи и бабы-яги.

Однажды даже была в образе юной, романтичной Ассоль, – дети с удовольствием фотографировались со мной на фоне корабля с алыми парусами, который был нарисован на огромном листе картона.

«Алые паруса» Александра Грина – моя любимая книга. О том, что надо всей душой верить в свою мечту, о том, что надо быть внимательнее и добрее к людям, о любви и о той единственной встрече, когда сразу же понимаешь, что ждал именно этого мгновения едва ли не всю свою жизнь.

Может, неслучайно родители дали мне имя, схожее с тем, что носит героиня замечательной феерии Грина. Причем, всех знакомых, кто упорно пытался меня назвать Анастасией мама всегда настойчиво поправляла: «Дочку у нас зовут – Ася, Асенька… Настя – это совсем другое имя, попрошу не путать!»

Но та жуткая «сказочка» в которую я попала по прихоти неудачного «вызывателя духов» изменила мою судьбу в одночасье.

А все началось в мае накануне праздника дня Победы. В музыкальном зале школы я репетировала сценарий праздничного мероприятия. Ребята радовали, звонко и четко проговаривали стихи, дружно пели «Катюшу». Саша Волков попросил разрешения прочесть стихи, которые написал его дедушка – известный во всем городе ветеран Великой Отечественной войны.

Как не разрешить?

Сашуля вышел вперед и начал громко читать по бумажке:

Просит внук рассказать о войне
Своего престарелого деда:
«– Разобраться хотелось бы мне,
Тяжело ли далась вам Победа?»

Дед имеет немало наград —
Грудь опала под бронзовым грузом.
– … Может, лучше б вам сдать Ленинград,
Как Москву, помнишь, сдали французам?

И зачем вы пошли на Берлин?
Даже прах ваш терзают вандалы.
Слышал? – В Польше один за другим
Сносят русские мемориалы?

Дед, задумавшись, долго молчал —
Стала память вдруг сердце тревожить,
А потом пареньку отвечал:
«– Нашу славу нельзя уничтожить.
За Победу в Великой войне
Свои жизни отдали солдаты,
Завещая родимой стране
Помнить эти суровые даты:
Севастополь, Мамаев курган,
Ржев и Харьков, и битва под Курском,
Для врага Сталинградский капкан —
В каждом сердце отмечены русском.

Как хотелось бы перекроить
Нашим недругам вехи истории!
Но Россия не сможет забыть
Подвиг свой, свои Честь и Достоинство».

Хорошие стихи, что и говорить – дедушка молодец!

Хвалю Сашу и прошу его сесть на место, а переданный мне листок со стихами решаю спрятать в папочку со сценарием. И внезапно чувствую небольшое головокружение и тошноту. Что за напасть? Надо бы позаботиться о классе.

– Светлана Павловна, вы с детьми позанимаетесь, что-то мне нехорошо…

– Конечно, Ася Владимировна!

Передаю своих птенцов музыкальному работнику и прячусь за шторой. Надо бы пошире открыть окно, такое чувство, что воздуха не хватает. Начинаю торопливо обмахиваться черной папкой, где лежат мои личные документы – паспорт и свидетельство о разводе. Получила пару дней назад и до сих пор зачем-то таскаю с собой, словно не могу поверить, что это и правда со мной случилось.

У меня нет никаких претензий к Егору Бутакову – бывшему мужу. Не получилось у нас построить семью. И не хочу про это много говорить, прожили вместе год, совместных детей и собак не завели, имущества общего тоже кот наплакал, делить нечего, а значит, разбежались по-хорошему. Все!

Голова начинает мучительно болеть, виски ломит, перед глазами все плывет.

Я пытаюсь хоть на чем-то сосредоточиться, для чего внимательно смотрю на золотые буквы, оттиснутые на черном пластике моей папки с бумагами – «Erich Krause» и тут же теряю сознание.

Несчастный астролог Барановский

Когда пришла в себя и наконец открыла глаза, то первое, что увидела – это худое, вытянутое лицо незнакомого человека, низко склонившегося надо мной. «Неужели, врач…»

Пожилой мужчина испытующе смотрел на меня водянистыми бесцветными глазками с белесыми ресницами, недовольно кривил губы. Осталось прояснить ситуацию:

– Я в больнице, да?

Мужчина отрицательно покачал головой и отшатнулся, словно в испуге. Я глубоко вздохнула и, опираясь на руки, попыталась сесть. Оказалось, что лежала на красивой софе с выгнутой бархатистой спинкой. Тотчас в поле зрения попали резные деревянные подлокотники красного дерева и яркие розы на песочного цвета ткани.

Интересно, куда меня принесли? Огляделась и поняла, что нахожусь в высокой темной комнате с огромными окнами, плотно закрытыми шторами, нет, правильней сказать портьерами, настолько величественно смотрелись их длинные кисти с витыми шнурами.

Где же в нашей школе такое помещение находится – просто музей, иначе не описать! Я невольно погладила мягкую спинку софы и перевела взгляд на незнакомца:

– Скажите, а где мы сейчас?

К немалому удивлению, мужчина ухватил себя за реденькие волосенки пепельного цвета и принялся шагать по комнате в крайнем расстройстве.

– Старая ратуша, где же мне еще быть! Мати Божья! Я знал, что не следует браться за это черное дело, меня предупреждали – Збарский бы все устроил как следует, но тогда с ним бы пришлось делиться. О моя проклятая жадность! Ясна холера, теперь ничего доброго не жди.

Ничего не поняла из подобных причитаний. Полнейший абсурд! Бегает человек по комнате и ругается, а мне что теперь делать?

– Простите, можно я вернусь в школу? Меня дети ждут. Мне гораздо лучше.

И правда, от внезапной головной боли и следа не осталось, отлично, можно закончить репетицию ко Дню Победы и отпустить детишек по домам. А может, Светлана без меня справилась и все давно разошлись? Неизвестно, сколько я тут пролежала без памяти. Но реакция мужчины на мои слова вышла странная.

– Пойдет… куда ж она теперь пойдет… Матка Боска! Как тебя зовут? Ты кто такая? – накинулся на меня чудаковатый дяденька.

Я оторопела от подобного вопроса, но взяла себя в руки и сдержанно пояснила:

– Давайте познакомимся. Ася Воронова. Педагог. Меня привезли из школы, у меня был обморок. А что здесь за ратуша или я неправильно вас поняла?

Мужчина уселся на стул напротив и закрыл лицо руками с длинными костистыми пальцами.

– Воронова она! Зачем же мне Воронова, если я просил Воронцову? У-у, проклятая бабкина душонка… Даже после смерти не хочет мне помогать.

– Как это… просили Воронцову? – удивилась я.

Он принялся себя ругать на чем свет стоит:

– Я – старый, жадный дурень! Моя Вига прибьет меня ко всем чертям и будет совершенно права. И зачем я обещал ей достать бабушкино наследство: царские бриллианты, изумруды и аметисты.

Потом глядя в мои испуганные глаза, он вдруг успокоился и начал говорить яснее:

– Моя бабка – Анастасия Воронцова сбежала от проклятых большевиков и вывезла из России свои немалые драгоценности. Я составил подробную карту ее перемещений в Польше – все указывает, что сокровища спрятаны в Познани. Я облазил старые дома, я рылся в подвалах, расспрашивал возможных знакомых, искал любую зацепку.

Но я же не умею видеть сквозь стены! Вига меня теребит, она хочет жить в роскоши, она еще молодая, ей всего-то немного за сорок, а мне уже шестьдесят три. Вига уйдет, если я не принесу ей деньги.

Я облегченно вздохнула. Понятно, здесь тоже идет репетиция. Вот это актер, просто талантище, и где его наш директор раскопала… Веришь! Каждому слову веришь, аж мурашки по коже. Да и декорации на высоте: «Старая Ратуша», как тут, должно быть, интересно.

– Скажите, а когда состоится спектакль? Я непременно хочу видеть постановку.

– Ты – ы-и! – внезапно заорал он, брызгая слюной – Убирайся обратно, откуда пришла – чертово отродье!

Я пару секунд смотрела на сухой длинный палец, направленный в мою грудь.

– Извините, я в вашем театре не задействована, я не актриса. Кричать не надо, я уже ухожу.

– Стой! – внезапно взвизгнул незнакомец. – Ради тебя я продал свою христианскую душу, ты обязана хоть чем-то помочь.

К моему недоумению мужчина сполз на пол у моих ног и разрыдался. Вот это актер! Но как будто чуточку переигрывает. Слишком натурально плачет. Невольно сочувствовать начнешь.

– Скажите, как вас зовут? Давайте разберемся спокойно.

– Стефан Барановский, я писарь при комендатуре. Астролог и хиромант. И все было хорошо, пока я не купил у Збарского проклятую книгу с древним артефактом. За большие деньги купил. Я думал, он шутит, а это и правда, возможно – разговаривать с духами, вопрошать их совет. Я хотел всего лишь узнать про Воронцовские бриллианты, а они велели мне расспросить бабушку лично.

Я высчитал благоприятное расположение светил, сейчас Луна во Льве, а Солнце в седьмом доме. Я все подготовил, на ночь выпросил ключи у интенданта крепости, поместил портрет бабушки в серебряную рамку артефакта и написал имя. Анастасия должна была появиться. Но почему-то здесь оказались вы. Матка Боска! И что мне теперь с вами делать? Откуда вы свалились на мою голову? А?

Я нервно рассмеялась. Он спятил? Может, я сейчас в психодиспансере и передо мной пациент… Ой!

– Пожалуйста, объясните, что происходит. Это больница… школа… театр? Вы играете на сцене, вы произносите свою роль?

Но вместо внятных ответов, Стефан вдруг задал прямой вопрос, резко перейдя на «ты»:

– Год твоего рождения?

– 1989 год.

– Место рождения?

– Город Тюмень, а при чем здесь это? Гороскоп хотите для меня составить, так я вас, кажется, не просила. Меня дети ждут, мне пора.

Барановский сидел на полу, расставив согнутые в коленях тощие ноги и глупо хихикал:

– И где же тебя ждут дети, милая пани?

– В школе, разумеется, не подскажете, который час?

– Почти шесть утра, надо нам отсюда убираться, скоро интендант придет.

– Как шесть утра, был же полдень! Я что же, без сознания почти сутки провалялась? А где тогда врач? Кто меня лечил?

– Не знаю, не знаю, пани, пойдемте за мной, я по дороге вам объясню, нам надо скорее выезжать в Познань…

– Какую еще Познань, я в Тюмени!

– Бедная пани! – покачал головой Барановский. – Мне безумно вас жаль, но сейчас на дворе сорок первый год и вы находитесь в Польше, в двадцати километрах от Познани, где я живу и работаю, увы мне – увы… И меня ждет дома сердитая жена. А что я должен ей предъявить? Где-то пробыл всю ночь и смог вытащить из иного мира только смазливую девчонку вместо родной бабки с бриллиантами? Вига меня убьет!

Вот это новости. Я добралась до ближайшего стула – высокого, тоже причудливо украшенного резьбой, с гладким сиденьицем в тон софе.

– Зачем вы глупо шутите? Я понимаю, город к девятому мая готовится и вы тоже задействованы в праздновании Дня Победы, но зачем же так уж входить в роль, не пойму.

– Какой еще День Победы? Кто… кого победил? – испуганно прошипел он.

На дяденьку Стефана было жалко смотреть. Он вдруг съежился и подкрался ко мне, встал на колени у моего стула и горячо зашептал, то и дело облизывая тонкие бесцветные губы. Очень на снулую рыбу походил.

– Пани Ася, вы сказали год своего рождения точно? Вы что… оттуда… из того, что будет потом… после нас? Пани… вы из будущего?

Да-а-а уж! Гостьей из будущего меня еще никто не называл, а фильм «Назад в будущее» я смотрела с большим интересом. Только сама бы ни за что не хотела оказаться на месте героев, не тянет меня в трагическое прошлое родной страны. Одно дело сопереживать персонажам, а другое самой под пулями ползать да кидать бутылки с горючей смесью во вражеские танки.

Я по жизни большая трусиха. Я нашу директрису боюсь до сих пор, у нее прозвище в школе – «гренадерша» и соответствующая внешность: рост метр восемьдесят, необъятный бюст и усики на суровом лице.

Но у моих ног сейчас стоит на коленях странный дядька и ждет, что я ему скажу про войну, которую в моей стране называют Великой Отечественной. Ладно, попробую подыграть. И начинаю говорить тоном церковного батюшки нараспев, а вдруг рассмешу Стефана и он перестанет дурака из себя корчить:

– Девятого мая вся Россия и весь русский мир празднует победу над немецко-фашистской Германией и освобождение нашей страны от захватчиков.

Глаза Барановского чуть не выкатились из орбит, рот сам собой открылся.

«Мало тебе, могу и добавить…»

– Доблестные солдаты Красной Армии сломали хребет гитлеровской армаде… «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой!»

И тут же мне зажали рот длинной мосластой ладонью.

– Пани, больше ни слова, умоляю, пани, пощадите меня!

Все ясно! Каким-то чудом я оказалась на территории польского посольства или еще где-то там, где не любят россиян, имея свой особенный взгляд на события Второй Мировой, кругом поляки и мой победный настрой им не понравится. Барановский прав – надо уходить.

Вот только один маленький вопросик.

– Скажите, Стефан, простите, я не знаю вашего отчества, а где же мои документы? Сумка… папка…

Глазки горе – астролога воровато забегали по сторонам:

– Ничего не видел, ничего не знаю! Я вас-то в первый раз имею неудовольствие созерцать.

И еще что-то пробормотал шепотом, вроде «пся крев…», я же не понимаю по-польски.

Может, в школе остались мои бумаги, Светлана Павловна все прибрала? Хотелось бы мне в это верить.

А между тем пан Барановский шустренько поднялся с пола и, схватив под мышку увесистый чемоданчик, юркнул в двустворчатые двери, которые вели из «музейной» комнаты. Я, конечно, побежала следом, я ведь не знала, где тут выход, придется держаться нового знакомого, хотя он и ужасно странный.

Мы неслись как угорелые по длинному узкому коридору, который был едва освещен крохотными лампочками на стенах, потом спускались вниз по крутой и весьма неудобной лестнице. У меня создалось впечатление, что мы находимся в средневековом замке, только, что лично я здесь забыла?

И наконец мы попали в просторный высокий холл, залитый светом просыпающегося солнышка. Готическая обстановка, макет рыцаря в доспехах у входных дверей, оленьи головы над камином – чудненько! С удовольствием бы все здесь рассмотрела, жаль надо скорее бежать, пока не появились сердитые хозяева роскошного убранства.

– Неплохо устроились польские дипломаты! Стилизация интерьера под средневековую Европу, дорого и со вкусом.

Но когда мы вышли на улицу и Барановский велел мне садиться в свой маленький, почти что игрушечный автомобильчик, кажется, с логотипом «Пежо», я с восторгом выдала еще одну версию происходящего:

– Вы снимаете кино! Как же я не догадалась раньше, всегда мечтала побывать на настоящей киноплощадке, окунуться в съемочный процесс или хотя бы понаблюдать со стороны. Великолепная историческая реконструкция довоенного польского городка. А немцы у вас будут? А сцены боев планируете снимать?

Воспаленные глазки Барановского снова недобро блеснули, он процедил-прошипел сквозь зубы:

– В городе ступить некуда, не наткнувшись на немца – они все взяли в свои руки, уму не постижимо, что будет дальше! Я уже не знаю, кого мне больше бояться – мою Вигу или моего начальника Шульце. Они же не считают нас за людей, пани Ася, они открыто нас презирают!

– Кто?!

– Наши теперешние господа… Вы что же, до сих пор ничего так и не поняли? Мне вас жаль, пани Ася, но это не кино, не театр – вы попали в сорок первый год, и я понятия не имею, что мне теперь с вами делать!

У меня задрожали руки. Я сидела рядом со Стефаном в его крошечной медленной машинке и смотрела на дорогу, вдоль которой проплывали старые домики незнакомого, совершенно чужого города. А на самых высоких зданиях висели красно-бело-черные флаги со свастикой, много-много таких флагов – на каждой улице, куда бы не повернул наш автомобильчик. И мне говорят, что это не кино.

Потом мы сидели в кафе у выезда из городка, я так и не спросила его название, только поняла, что сама-то Познань находится рядом по соседству, и мы должны добраться до нее через час по хорошей дороге. Я пила напиток, отдаленно напоминающий кофе – гораздо более терпкий, чем тот растворимый, к которому привыкла дома. Меня постепенно охватывал леденящий ужас, и я грела холодные пальцы о горячую маленькую кружечку.

Сначала я не поверила, а потом долго умоляла Стефана отправить меня обратно и как можно скорее, я даже бормотала что-то про «эффект бабочки», о том, что ничего нельзя в истории менять и это ему так с рук не сойдет. Горе-астролог только жалобно морщил лоб и моргал слезящимися глазками.

– Благоприятный момент наступит только в августе, только при вхождении Луны в знак Тельца можно будет попытаться вас вернуть, а пока… ох, даже Збарский бессилен, хотя я начинаю подозревать, что он такой же шарлатан, как и я.

– И что же мне делать тут у вас целых два месяца? Записаться в партизаны? Дайте-ка адресок ближайшего освободительного подполья!

Ответ Барановского поразил меня своим холодным цинизмом:

– Про подполье я ничего не знаю, но вот до ближайшего гестапо точно могу проводить, русская пани Ася. Моя комендатура напротив, я каждый день вижу из окна, как в соседнее здание заводят людей и обратно выходят только люди в немецкой форме. Вам все ясно?

– А вы меня не запугивайте! Учтите, товарищ Стефан, вы теперь мой сообщник. Это вы меня сюда телепортировали, я о таком временном путешествии не просила. Если уж пропадать, так нам обоим, я вас покрывать не намерена, я вообще не причем, я-то знаю итог войны и могу расслабиться… наверно… чуть-чуть…

Я могу вам примерный ход событий по месяцам набросать, вплоть до освобождения Польши советскими войсками, хотя кое-кто из будущих ваших братьев-поляков это потом новой оккупацией назовет. Вопрос чрезвычайно сложный для потомков.

– Если хотите, чтобы я вам помогал, пани Ася, научитесь язык за зубами держать! Иначе головы лишитесь! И никакой я вам не товарищ – это слово нужно забыть. Расскажете… конечно, вы мне все расскажете, а я еще подумаю, как и кому мне эту информацию подороже продать. Вы теперь полностью зависите от меня, пани Ася, а потому нам бы лучше подружиться.

Барановский со скользкой улыбочкой погладил мою коленку под столиком. Вот же противная гадина! Я в долгу не осталась:

– А милейшая Вига не будет против нашей дружбы?

Романтический запал писаря-хироманта тотчас испарился. Мы официально пообщались и пришли к взаимовыгодному соглашению: я подробно рассказываю Стефану о будущем, которое мне известно, а Барановский помогает мне продержаться в этом печальном прошлом целых два с половиной месяца до наступления благоприятного дня, чтобы провести обряд, способный вернуть меня в двадцать первый век.

А какие у меня еще варианты? От мысли, что абсурдная ситуация со мной происходит наяву, опять начинала кружиться голова.

Барановский плотно позавтракал аккуратными бутербродиками с ветчиной, допил свой кофе и мы поехали дальше. Он планировал поселить меня у друга-портного, потому что ревнивая супруга ни за что не позволит мне остаться в доме писаря даже на правах прислуги.

О том, чтобы выдать меня за любимую племянницу, тоже не могло быть и речи. Вся родословная Стефана давно уже была под пристальным наблюдением Виги, да и мне не хотелось цапаться с ревнивой полькой сомнительной юности.

Других забот полно, вот, например, по словам Барановского мне нужны новые документы, а где же их взять, спрашивается? Без приличного здешнего паспорта меня еще чего доброго примут за шпионку, а так хотелось бы тихонечко отсидеться три месяца, не попадаясь никакому злу на глаза и так же тихо себе вернуться обратно, в родную школу, к детишкам.

– Бумаги я вам попробую оформить, есть кое-какие связи. Скажем, что у вас украли чемодан на вокзале, самое обычное дело. Имя можно ваше оставить, оно звучит вполне по-польски, а фамилию… Вороновская, пожалуй, будет лучше.

– А, может, сразу Воронцова? – не удержалась я от ехидства. – В честь вашей богатенькой бабушки!

– Жаль, что именно вы свалились на мою бедную голову, со своей-то старушкой я бы нашел о чем поговорить! Уж она бы мне поведала тайну своего клада, порадовала потомка. Хе-хех!

Мы проехали примерно половину дороги, по словам Стефана, как его машина вдруг зафырчала, заглохла и остановилась. Я не удивлена. Напротив, было любопытно, как эта картонная игрушка вообще продержалась так долго.

Стефан выбрался из тесного салона и полез под капот, а через некоторое время до меня донеслись громкие ругательные слова, смысл которых я даже начала понимать. Еще примерно десять минут он возился со своим «мустангом», а мне надоело сидеть и я тоже выбралась из салона, чтобы встать рядом, хотя бы для моральной поддержки.

А потом мой незадачливый собеседник вдруг заявил, что ничего не понимает в поломке и ему требуется компетентная помощь другого водителя. А для этого нужно всего-то, чтобы я помахала рукой проезжающей мимо машине. Она, конечно, сразу же остановится при виде столь милой пани, оказавшейся в беде и нам помогут завести чудо техники.

– Может, вы мне еще и вприсядку станцевать прикажете? – грустно съязвила я.

– Вряд ли вы на это способны в такой узкой юбке, – сально улыбнулся поляк.

Ах, ты старый…! Тянет выругаться. Успел уже все разглядеть, и блузочку мою белую и серую строгую юбку школьной учительницы.

– Сами тормозите помощников, я вам в служанки не нанималась!

А потом я увидела их… По дороге к нам приближалась большая машина вроде высокого длинного грузовика. За рулем находился человек в пилотке, а в кузове, держа между колен ружья, рядами сидели солдаты в куртках грязно-серого цвета. И все эти немецкие солдаты сейчас смотрели прямо на меня.

Покрываясь холодным липким потом, я нырнула обратно в автомобильчик Барановского, мне почему-то показалось, что сейчас машина остановится, меня схватят и поведут на расстрел. А если буду кричать им что-то про Нюрнбергский процесс вовсе дурочкой сочтут и еще поколотят перед смертью.

Я сжалась в комочек и только слышала, как затравленно бьется сердце, грозясь выпрыгнуть из груди да неистово стучат зубы. А тут еще горе-маг рядом суетится.

– Пани Ася! Вам плохо? Пани Ася, что с вами? Уже скажите что-нибудь внятное!

Барановский раздраженно тряс меня за плечо и сквозь зубы шипел новые ругательства, которые я уже совсем не воспринимала. С трудом разлепив мигом пересохшие губы я только пробормотала невнятно:

– Пожалуйста, верните меня домой, я их боюсь, я тут не хочу оставаться.

Мне кажется лишь в тот момент, когда я в реальности увидела людей в немецкой форме, то окончательно поняла, насколько же я «попала» и мне стало очень-очень страшно.

В голове моментально пронеслись кадры из всех виденных-перевиденных фильмов о Великой Отечественной Войне, эпизоды из множества прочитанных книг о немыслимых зверствах фашистов. И вот теперь я в самом эпицентре этого сурового времени, хотя…

Какой там эпицентр, на СССР они нападут еще только через месяц, Барановский сказал, что сегодня тут двадцать второе мая, а значит впереди четыре года войны и множество жертв.

Меня трясло, у меня никак не укладывалось в голове, что теперь именно я должна делать – куда-то бежать, кого-то предупреждать… Могу я что-либо изменить? Как мне отменить ужасную войну? Вот этот вопрос немилосердно сверлил мозг, вызывая панику и отчаяние.

А чертов астролог, будь он неладен, орет что-то в ухо, а я ничего не могу разобрать, я его даже почти не вижу из-за слез. Стефан сел рядом со мной и наконец замолчал. А я размазала по опухшему лицу слезы и тихо спросила:

– Как нам быстрее попасть в город? Неужели будем тут до ночи сидеть, а дальше что? Почему же вы сами не помашете рукой и не остановите сердобольного соотечественника?

Поляк обреченно пожал плечами.

– Бесполезно… Никто не остановится, чтобы подсобить жалкому маленькому писарю на его развалюхе.

Меня вдруг охватила отчаянная злость.

– У вас тут нормальные люди вообще перевелись?

– Все боятся, пани, а здесь, на дороге чаще всего встречаются немецкие машины.

Он вдруг с надеждой заглянул мне в глаза:

– Милая пани Ася! Просто выйдите и встаньте рядом, кто-нибудь непременно захочет помочь миловидной девушке вроде вас.

Вскоре я осознала, что дальше сидеть с ним рядом уже не могу, невыносимо противно слышать его писклявый жалостливый голос – я решительно молча выбралась из «Пежо» и обратилась к Барановскому с единственной просьбой:

– Одолжите мне ваш пиджачок, что-то я озябла!

– Но сам-то я как же, пани… Имея очень хрупкое здоровье, должен блюсти порядок в одежде и режиме.

– Теперь понимаю, за что вас ваша Вига третирует, вы жуткий зануда!

Стефан с кислой физиономией передал мне свой узенький пиджак, и я с возмущением обнаружила, что на астрологе был одет еще и шерстяной пуловер с треугольным вырезом, а внизу присутствовала рубашка со стоячим канцелярским воротничком. Я разглядела даже кусочек массивной золотой цепочки.

«А я тут мерзну!»

Закутавшись в мягкий светло-коричневый пиджак, я прислонилась к машине Барановского. Вид у меня был, наверно, пугающий – волосы растрепанные, лицо красное от недавних рыданий. Я хмуро смотрела в землю перед собой и пыталась не представлять, кто сейчас едет в нашу сторону.

А гул мотора раздавался все ближе… в-в-в-вжухх! Глянцево-черное авто со свистом проскочило мимо, и я выдохнула с превеликим облегчением.

И даже нашла в себе силы с улыбкой глянуть на приунывшего писаря, снова скорчившегося над капотом своего «драндулета». Наверно, я так и не убрала улыбку с лица, когда рядом остановился длинный черный лимузин, ехавший следом за промелькнувшей машиной.

Отто. Оккупированная Польша. 1941 год

А там за морями,
За синей чертою
Жил парень отважный
С открытой душою.
Мечтал он о море,
О странствиях дальних,
Мечтал о походах
В далекие страны…

С самого утра у лейтенанта Грау было отвратительное настроение. Впрочем, как и последние полгода. Он просыпался рано и долго пытался понять, зачем ему нужно вставать и куда-то идти. У него не раз уже возникала мысль полоснуть себе лезвием по запястью и прекратить тот кошмар, что сводил с ума день за днем. Он бы непременно так и сделал, если бы не один вопрос.

Отто хотел дождаться, хотел дожить до того дня, когда все, наконец, встанет на свои места и будет окончательно ясно, что ничего нельзя изменить. И еще оставалась надежда, сладкая, потаенная мечта, что на сей раз все будет иначе. Иначе, зачем он здесь?

Хотя пока все складывается неплохо, отец о нем похлопотал, и Отто второй месяц служит при генерале Вальтере фон Гроссе, а точнее, при его девятилетнем сыне Франце. У мальчика серьезная болезнь, он не может ходить. А недавно в семье генерала произошли новые неприятности, – Вальтер окончательно расстался с супругой и забрал сына к себе.

Кажется, Эмма фон Гросс не особенно и жалела о сыне, прикованном к инвалидному креслу – у этой красивой фрау был в самом разгаре роман с известным во всей Европе режиссером, что и послужило поводом для развода с Вальтером. К тому же с генералом Вермахта не особенно поспоришь даже подающей надежды актрисе – в итоге мальчик стал жить с отцом.

Правда, Отто немного удивляло, что фон Гросс так легко отпустил жену в свободное плавание, но кто он сам такой, чтобы обсуждать решения руководства – всего лишь обер-лейтенант двадцати восьми лет, хватает и собственных проблем.

Например, тот же Франц… С самого начала беспомощный мальчишка жутко раздражал Отто, хотя надо признать, сын генерала никогда ни на что не жаловался, даже изнуряющие процедуры массажа терпел со слезами, стиснув зубы, не издавая ни стона, ни крика.

Хорошо еще, что никаких воспитательных мероприятий проводить не требовалось – для этого были наняты отдельные учителя, а в задачи Отто входило лишь доставлять мальчика в машину, переносить из комнаты в комнату там, где было неудобно проехать специальному инвалидному креслу. Поначалу эта не слишком почетная роль камердинера при маленьком калеке тоже вызывала внутренний протест Отто, но за пару недель он вполне смирился.

А ведь не о такой жизни, не о такой карьере он прежде мечтал. Когда-то любимым занятием Отто было чтение отцовских книг из огромной библиотеки, что собиралась несколькими поколениями Грау. Отто всегда интересовало, почему в их фамилии не было приставки «фон», ему так бы хотелось гордится родовитыми предками – баронами, что владели раньше огромными землями и множеством раболепных слуг.

Книги Вальтера Скотта с раннего детства пленили живое воображение пытливого мальчика. С самого детства Отто воображал себя Доблестным Рыцарем, что непременно побеждает на многочисленных турнирах под восхищенные возгласы Прекрасных Дам.

Подвиги Зигфрида и Тристана, победы над чудовищными Драконами, путешествия к новым, неизведанным островам, долгие военные походы и покорение новых стран. А потом еще Фенимор Купер и Карл Фридрих Май «Книги о Виннету».

Отто и его друзья увлеклись игрой в «краснокожих» и «бледнолицых», строили вигвамы и пироги во дворе своего дома, выбирали вождя. Отто с большим удовольствием частенько играл главную роль, становился грозным, но в то же время справедливым лидером, способным повести за собой отряд единомышленников в военный поход.

«Мы – белокурые бестии, потомки викингов, правнуки суровых тевтонов.

Мы грозили Риму и победим дряхлеющую Европу.

Я видел себя Зигфридом, побеждающим дракона, а потом мне сказали, что дракон – это еврейско-большевистское государство на востоке.

Nach Osten!»

Когда Грау впервые услышал идею о сверхчеловеке Ницше, то мгновенно понял, что именно он сможет воплотить в жизнь грезы старого философа. Долой цепи предрассудков, долой жалость к слабейшим, прочь всякая зависимость! На своем собственном примере храбрый Отто всем докажет «арийский приоритет» любимого фюрера.

И вообще в Гитлерюгенде Грау нравилось ходить в походы, плавать на лодках по Рейну, учиться ориентироваться на местности (сооружать примитивный компас, следить за мхом на деревьях) и выживать в дикой природе, изучать азбуку Морзе, флажковую сигнализацию, и много других интересных вещей.

А потом… потом случилось нечто такое, что разом перевернуло все его представление о себе и своем месте в мире, да и о мире вообще. И теперь офицер вермахта Грау пытался хоть как-то собрать себя воедино и выжить, просто наблюдая со стороны, потому что вмешиваться и кому-то доказывать уже не хотелось.

Для этого он уже слишком много знал.

Ася. Долгая дорога в Познань

Я смотрела, как из блестящей, будто лакированной машины вылезает человек в военной форме оливкового цвета и медленно направляется ко мне. Перед лицом все поплыло, но я заставила себя сконцентрироваться на блекло-золотых пуговицах френча, а потом подняла глаза на черный воротничок, украшенный желтыми пальмовыми веточками по красному полю петлиц.

На вид мужчине около сорока пяти лет, даже больше, он казался выше меня ростом, хорошо сложен. Внешность у него как у характерного актера из современных фильмов на тему Великой Отечественной войны, такие часто стали снимать в последнее время, не все одинаково хороши.

Так вот, немец, остановившийся напротив меня, выглядел очень похоже на актера, который по сценарию должен играть бравого главнокомандующего вражеских войск. Но я сейчас не на кинопробах. Сейчас все взаправду.

– У фройляйн какие-то неприятности? Ваша машина сломалась?

Язык к гортани прилип, я от удивления не могла даже слова вымолвить, потому что этот человек обратился ко мне по-русски. Иначе, как я понимаю его речь. Он догадался, кто я?

По счастью неловкую паузу заполнили причитания Барановского:

– Герр офицер, у нашей «малышки», кажется, перегрелся мотор, но мы ни в коем случае не хотим вас задерживать, я думаю, нам поможет тот, кто не так спешит.

– Вы направляетесь в Познань?

Вопрос был явно адресован мне, и я утвердительно мотнула головой, продолжая глядеть на немца, словно кролик на удава. Хотя чего, собственно, я должна бояться, за моей спиной поколения тех, кто в Берлине праздновал Победу, правда, «герр офицер» пока об этом не знает. Надо уже взять себя в руки и держаться естественно.

На вытянутом загорелом лице мужчины промелькнула гримаса недовольства, он, кажется, не привык, чтобы на его вопросы отвечали жестами. Теперь тон его разговора был уже не так любезен, как при первом вопросе, и немец заговорил жесткими рубленым фразами:

– Мы тоже спешим в Познань, я предлагаю вам отправиться с нами! Мой сын недавно потерял мать и очень скучает, да еще эта утомительная дорога, полагаю, ваше присутствие благотворно бы повлияло на мальчика. К тому же, он серьезно болен и страдает нервным расстройством.

После упоминания о больном ребенке я невольно попыталась заглянуть за плечо офицера, да и он сам развернулся, указывая на свое представительское авто. А там, уткнувшись лбом в стекло, сидел бледный мальчишка с взъерошенными светлыми волосами – на его худеньком личике была написана такая грусть и одновременная надежда, что у меня дрогнуло сердце.

Присутствие в машине ребенка меня почему-то немедленно успокоило. Я перевела взгляд на немца и твердо ответила:

– Простите, но я должна остаться со своим спутником, я впервые еду в Познань и никого там не знаю, нам нельзя разлучаться. Мне жаль… я бы с удовольствием пообщалась с вашим сыном в другое время. Я работала в школе… раньше.

Уж не знаю, зачем я сказала ему про школу. Немец пару секунд словно раздумывал о чем-то, поглядывая на Барановского, а потом бросил взгляд на машину сопровождения, остановившейся сразу после лимузина.

«Наверно, большой начальник, раз у него такой солидный кортеж…»

Из второй машины тут же выскочил юркий солдатик и, подбежав к офицеру, вытянулся по струнке, ловя каждое слово начальника.

– Фриц, посмотри, что у них с мотором! Поможешь – и пусть едет за нами.

Не успела я немного расслабиться, как немец достал из нагрудного кармана крохотную записную книжечку и карандаш, а после чего обратился к Барановскому:

– Ваш адрес в Познани! Я доставлю фройляйн, куда ей требуется.

– Нет, не нужно… не нужно, – пролепетала я в крайнем волнении.

Но Барановский уже торопливо диктовал улицу и дом, а я смотрела на него с нескрываемой ненавистью – «никак решил сбыть меня с рук, сволочь ты этакая…».

А вслух же сказала так:

– Только не надейтесь от меня избавиться, пан Стефан! Я вас из под земли достану, вы мне нужны как воздух. Еще передайте привет пани Виге. Мечтаю с ней познакомиться.

Я решительно свела на груди полы пиджачка, который выпросила у астролога, и пошла к лимузину, а точнее к мальчику, – он как раз уже отодвинулся дальше на сиденье, предлагая мне место рядом с собой.

Усаживаясь в машину, я увидела, что позади ребенка находился еще один белобрысый немец, гораздо моложе первого и явно ниже по чину. Он бросил на меня равнодушный взгляд холодных голубых глаз и отвернулся к своему окну. Но какое мне до него дело, я приветливо улыбнулась мальчику:

– Гуттен таг, киндер! – это, пожалуй, было все, что я могла быстро вспомнить из немецкой разговорной речи. Жаль, не очень прилежно учила в школе иностранные языки, похоже, у меня вообще нет к ним склонности.

Личико ребенка тут же осветилось улыбкой и он ответил мне на чистейшем русском:

– Здравствуйте, меня зовут Франц, могу я узнать ваше имя?

– Я – Ася… А… как вы поняли, что я русская?

После этих слов Блондин, сидевший по другую сторону от мальчика, вдруг резко повернулся ко мне и пронзил ненавидящим взглядом. А мужчина постарше – тот, который велел мне ехать с ними и сидевший теперь рядом с водителем, тоже обернулся в мою сторону и спросил:

– А вы, оказывается, русская? Я думал – полька… У вас странный выговор, кстати, откуда вы так хорошо знаете немецкий?

– Знаю немецкий?

Я ничего не могла понять – на каком языке мы сейчас разговариваем, почему я их понимаю, ведь мне явно слышится русская речь. Или все дело в телепортации? Таинственные силы, перебросившие сюда по прихоти горе-астролога, мне уже и «переговорник» успели в голову встроить, чтобы было общаться легче с призраками в немецкой форме.

А кто же они еще – эти люди рядом? Как их иначе назвать… Их ведь по сути уже давно нет.

– Вы хорошо себя чувствуете, фройляйн? Вы очень бледны, может, остановить машину?

Очевидно одно – призраки умеют разговаривать, и я их понимаю. А еще я очень хочу пить, потому что от кофе, которым меня угостил Барановский, во рту словно выжженная солнцем пустыня. А значит, все происходящее со мной более чем реально и надо как-то приспосабливаться к ситуации, если хочу продержаться здесь четыре месяца или сколько там наобещал этот псевдомаг.

– Да… простите, я очень устала, меня тоже утомила дорога. Я учила немецкий в школе, у нас была чудесная учительница Эмма Александровна.

И я сейчас говорила чистейшую правду. Но как же я могла предугадать реакцию Франца на мои слова…

– Мою мамочку тоже зовут Эмма, но она меня бросила, потому что я калека, и мы теперь никогда не увидимся. Мне очень жаль, но я ведь мужчина, я должен уметь терпеть любую боль.

– Терпеть любую боль вовсе не обязательно, Франц. Иногда от нее можно попытаться избавиться. Ну, хотя бы что-то для этого сделать. Ты вырастешь, станешь большим и сильным, встретишь свою маму и она заплачет от радости, увидев тебя. Я уверена, что твоя мама не хотела и сейчас с тобой расставаться, просто так было нужно… на какое-то время.

– Вы не могли бы найти другую тему для беседы, фройляйн… как вы сказали ваше имя – Ася? Странное… вы, правда, русская? И давно вы живете в Польше? – перебил меня начальственный немец.

Ого! Кажется, начался допрос.

– Я здесь всего несколько дней, я сбежала из России потому что… потому что, я категорически не разделяю убеждения партии и руководства страны по ряду важнейших вопросов.

Я выпалила эти слова и притихла, рассматривая стриженый затылок немца впереди меня, а также краем глаза замечая, как отчего-то бесится рядом Блондин. Вот он точно был какой-то странный, хотя его лицо мне почему-то показалось смутно знакомым. Он тоже напоминал одного актера из старого советского кино… кого же… кого…

Не поворачиваясь ко мне, старший офицер уточнил:

– В каких же именно вопросах вы не согласны со Сталиным?

Я чуть было не рассмеялась, услышав сейчас это имя… Может, я участвую в дурацком розыгрыше, может, бывший мой муженек решил меня таким образом наказать, подослал актеров? Почему-то вся моя робость моментально испарилась, и я начала отвечать с наигранной веселостью и даже дерзостью:

– Понимаете, я считаю, что человек – это творение Божье, а не от обезьяны произошел.

– Вам не разрешалось верить в Бога? – немец впереди задавал все новые вопросы, даже не поворачиваясь ко мне.

И я начала вдохновенно врать, сочиняя свою легенду:

– Я была учителем в обычной школе и однажды рассказала детям об Иисусе Христе, меня попросили уволиться и потом я поняла, что мне уже не дадут работать с детьми. А я деток очень люблю и не могу себе другого занятия представить… на лесозаготовки мне как-то не хочется совсем.

– В каком городе вы жили?

Ох, я даже ничего не успею придумать, придется правду сказать.

– Я из Сибири, маленький провинциальный городок под названием Тюмень, туда еще в царские времена на каторгу ссылали.

К моему удивлению, офицер тихо рассмеялся:

– О! Знаю – восстание декабристов. И даже друзья Пушкина в этом участвовали…

«Какой же ты у нас осведомленный! Начитанный…»

– Вы, наверно, и сами в России бывали?

И тут он повернулся:

– В России? Почему вы все время говорите – в России?

Надо было отвечать быстро и убедительно.

– Я люблю именно так называть свою страну, понимаете, мои родители всегда с восхищением вспоминали царские времена и не приветствовали приход к власти большевиков. Я… я из старинного дворянского рода Воронцовых.

Блондин буркнул что-то маловразумительное и снова с ненавистью уставился на меня, а, собственно, почему он так злится? Что я ему сделала? Псих!

И тут Франц поманил меня к себе пальчиком, а когда я наклонилась к нему поближе, вдруг прошептал в самое ухо:

– Вы, пожалуйста, его не бойтесь, Отто всегда такой, он часто не в духе. По – настоящему он хороший… он мне даже кораблик сделал… а еще я очень хочу пить.

«Хороший – как же. Где-то очень-очень глубоко» А мне-то какое дело до дерганного Отто?

– Я тоже пить хочу, – шепотом сообщила я мальчику и уже громко спросила:

– Извините, у вас есть вода для ребенка?

Офицер на переднем сиденье резко повернулся и вопросительно посмотрел на Блондина, а тот смерил меня недовольным взглядом, отвечая, что никакой воды у него нет и в случае необходимости можно сделать остановку у ближайшего кафе.

– Вообще-то в дорогу с ребенком нужно всегда воду брать! – строго заметила я, но Франц меня перебил:

– Я уже не ребенок, мне почти девять лет.

«Ох, ты, Господи! Да они же его совсем затиранили, даже не позволяют считать себя маленьким. Еще и от матери отобрали и сам образ матери обгадили, ну, точно, сверхчеловека готовят…»

– Потерпи, Франц! Вырастешь истинным спартанцем, закаленным в трудностях, ты же слышал о подвиге царя Леонида и его трехсот воинов?

– Слышал, конечно, – мальчик понурился, – только меня бы в Древней Спарте уже давно сбросили со скалы… я ни на что не годен…

– Нет никакой необходимости терпеть жажду. Мы сейчас сделаем остановку. Ты ведь сегодня даже от завтрака отказался, Франц? – не то спросил, не то утвердил старший офицер.

– Я не голоден.

В голосе немца звучало нескрываемое раздражение, а меня охватила злость, как будто ребенок виноват, что хочет пить, а никто не позаботился о воде. Притом, у мальчика серьезные проблемы с самооценкой, они что не видят? Этот нарядный… постарше…

Он же ему вроде отец?

Отто. Долгая дорога в Познань

День начался как один из многих дней скучной вереницы последних недель. Генерала переводили в Познань, и Штраубе уже подготовил дом, где фон Гросс должен будет разместиться вместе с сыном, и естественно, с ними поедет Отто, раз уж его служба теперь заключается в присмотре над худеньким замкнутым мальчишкой, которому повезло родиться сыном генерала.

И все бы прошло как обычно – ранний подъем, механическое выполнение привычной гимнастики и обливание ледяной водой, потом приезд в Познань, а там будут все те же по часам расписанные дни – режим лейтенанта Грау целиком зависел от лечебных процедур и занятий Франца.

Но через полчаса езды по ровной дороге обычно молчаливый ребенок вдруг дернулся к окну и душераздирающе закричал – «Мама!», указывая на женщину, стоявшую с опущенной головой возле маленького черного автомобиля. Вальтер фон Гросс велел шоферу съехать к обочине и остановить генеральский лимузин.

Отто

Нет, это просто немыслимо! Нужно было всего лишь прикрикнуть на щенка, а не останавливаться возле придорожной девки! Что за блажь возникла у Вальтера? Подумаешь, немного напомнила его блудливую сучку…

Эмма фон Гросс хотя бы красавица, а уж это чучело, что генерал затащил в машину… У меня просто нет слов! Потом оказалось, что девица еще и русская. Я убил бы ее на месте. Ненавижу русских! Я готов убивать их голыми руками за все, что они с нами сделали. За все, что они сделали со мной…

Donnerwetter!

Уж конечно девица начала лебезить перед козявкой Францем, не иначе захотела произвести впечатление на его высокопоставленного папочку, еще пыталась учить меня тому, как надо обращаться с детьми. А потом щенок захотел пить и нам пришлось остановиться.

Русская не отходила ни на шаг, она начала рассказывать Францу дурацкие сказочки про корабль с алыми парусами и капитана, который должен приплыть за девицей и увезти ее в лучший мир. Конечно, девкам нравятся капитаны – неважно, русские они, немки или француженки.

А еще она поведала нам историю о несчастном детстве Снежной Королевы, а Франц слушал, раскрыв рот, потому что ему вдруг стало понятно, отчего Королева такая холодная и бессердечная. Русская даже пыталась чего-то нам спеть, вроде: «Отпусти и забудь, что прошло – не вернуть…»

Хотел бы я забыть все, что со мной случилось, но ведь это и каленым железом не вытравишь, даже если содрать с меня кожу живьем… я буду все знать и помнить – эту боль невозможно забыть.

Я внимательно следил за реакцией Вальтера, кажется, русская ему приглянулась, тем более, что Франц уже от нее без ума. Вальтер смотрел на нее, как смотрят на свое, я уже хорошо изучил генерала, чего доброго еще потащит за собой и нам придется жить в одном доме.

Нет, нет, я точно не выдержу. Я ее задушу, и пусть Вальтер делает со мной что хочет. Я не потерплю ее рядом, я захочу ее уничтожить – смазливую дрянь, что сейчас обхаживает моего мальчишку. Я уверен, что русские должны исчезнуть как вид, и я приложу к этому все усилия, на этот раз точно не промахнусь.

Как же она меня бесит!

Мой Бог, лучше я уйду и буду курить, чтобы не броситься на нее прямо сейчас.

Ася. Остановка перед заездом в город

Мы сидели за столиком на открытой веранде большого уютного кафе и разговаривали, причем, больше всех говорила именно я. Немца постарше звали Вальтером, он так и велел к нему обращаться, а спросить его отчество постеснялась.

Может, у них так принято – просто по именам. Хотя он выглядит много старше меня и говорить ему просто «Вальтер» было неловко, тем более, я совершенно не собиралась к нему как-либо обращаться, меня больше занимал Франц.

А что касается психованного Блондина, то он сначала тоже сидел с нами за столом, поглядывая на меня исподлобья, а когда зашел разговор про шпионов, презрительно дернул верхней губой и чуть не оскалился.

Да по мне ты хоть зарычи – тебя не существует. Тебя уже давным-давно нет для того времени, откуда я родом. Ты – ноль, музейная голограмма, исторический артефакт! Так чего же мне бояться чокнутой голограммы по имени Отто?

Вальтер – тот, хотя бы ведет себя спокойно, культурно. Франц – вообще чудесный мальчик, у нас с ним нашлось множество тем для разговоров. Франц прочитал массу замечательных приключенческих книг, конечно, что же еще делать, если ты прикован к постели. Отто почти не общается со своим подопечным, я уже поняла, вот сейчас курит на углу и снова смотрит на меня с непонятной злостью.

И тут, разглядывая его в профиль, я вспомнила на кого он похож – это же молодой Василий Лановой в роли капитана Грея, только бы шляпу вместо фуражки и лицо подобрее, а так… тот же точеный аристократический лик, отрешенное выражение на благородных чертах, тонкие, сурово сжатые губы и тоска в светлых глазах. Все-таки Отто странный.

Из раздумий о Блондине меня вывел голос Вальтера:

– Тот поляк, что был с вами в машине, ваш родственник?

– Да… очень дальний. Но других знакомых в Польше у меня нет, хотя Стефан мне не очень рад, придется задержаться у него на пару месяцев. И еще неприятность, у меня украли чемоданчик со всеми вещами, а там были и документы. Господин Барановский переживает по этому поводу, утверждает, что меня примут за шпионку.

Вальтер сдержанно улыбнулся:

– Могу вас заверить, Ася, с документами у шпионов обычно полный порядок. Но ваше великолепное знание языка может кого-то насторожить.

– Я ведь уже объясняла, моя учительница была этническая немка, ее предки жили в Поволжье, а потом были сосланы в Сибирь.

– Как сосланы? За что?

Хватило же ума поднять такую неловкую тему! Пришлось выкручиваться:

– Это случилось еще при царе, кажется, я не знаю нюансов. Но у нас в классе были две немецких фамилии: Шульце и Греб. Мы дружили, общались, ходили друг к другу в гости. Никаких разногласий, нам всего хватало. И я с удовольствием учила немецкий, наверно, у меня призвание к языкам.

Господи! Неужели я еще должна перед ним оправдываться, выглядит как форменное кокетство, самой противно до зубовного скрежета. Я переключилась на Франца:

– Скажи, а как называется кораблик, который тебе сделал Отто?

Глаза мальчика загорелись, он немедленно ожил и раскрыл мне все свои планы:

– Я еще думаю об этом. Я хотел назвать его «Арабелла», как у капитана Блада или «Испаньола», как у Стивенсона. О, когда вырасту, непременно отправлюсь в плавание! И даже Грау возьму с собой, когда у него бывает хорошее настроение, он рассказывает всякие морские истории, – он их знает великое множество – про индейцев и пиратов! Я буду капитан, а Отто – первый помощник, мы уже решили.

– Я думаю, к тому времени, когда ты станешь капитаном – твой Отто превратится в одноногого Сильвера, – тихонько съязвила я.

– Не дождешься!

Блондин, оказывается, все слышал. Вальтер бросил на него пристальный взгляд, но промолчал. А я решила, что они больше похожи на родственников, чем на начальника и подчиненного. Францу, видимо, очень нравилась морская тема:

– Милая Ася, мы и тебя с собой возьмем в путешествие!

– Непременно, у меня настоящий нюх на клады, мы обязательно что-нибудь ценное с тобой откопаем «и кого-нибудь при этом закопаем…»

Я посмотрела на Блондина с насмешкой, все происходящее вдруг стало мне напоминать спектакль, до того показалось нереальным.

Ну, скажите, как это возможно – готовиться ко дню Победы в Тюмени и очутиться Бог знает за сколько верст и дней в далеком прошлом? А может, помимо знания языка я и другими полезными навыками обладаю, может, я теперь неуязвима и бессмертна?

Я прямо спросила Вальтера:

– Как вы думаете, будет война?

На его лице ни один мускул не дрогнул.

– Война? С кем?

– Нападет Германия на Советский Союз? Вы ведь уже всю Европу себе захапали, может, вам мало? Может, вы теперь хотите, как Наполеон, Москву покорить?

Повисло тяжелое молчание, я уже ничего не боялась, но меня отчего-то нервно подтрясывало. А потом увидела, что глаза Блондина стали огромные как блюдца, и он на меня заорал:

– Чертова русская сука!

Мой язык ответил быстрее, чем я сама от себя могла ожидать:

– А ты… ты – пес бешеный немецкий! Тебя нельзя к детям подпускать.

– Твое счастье, что я не бью женщин!

– Не научили пока, да? Погоди, война еще не началась…

– Правильно говорил Ницше: «Идешь к женщине – не забудь плетку!»

– Верно. Чтоб она тебя могла ей отхлестать. Это Ницше еще Лу Саломе ответила, запрягая старого философа в повозку для фотоснимка.

– Хватит!

Вальтер поднялся и в упор строго глянул на Отто, я же отвернулась к побелевшему Францу.

– Ничего, ничего, не волнуйся – это репетиция сценки из одной книжки про разбойников… это… это из Шиллера. Я тебе объясню потом. У Отто отлично получается, хоть в кино снимай. К тому же он такой красавчик, главная роль обеспечена. А из тебя бы вышел шикарный Джим Хокинс из «Острова сокровищ», вот только научишься ходить…

Меня тут же перебил Вальтер:

– Не стоит его обнадеживать, болезнь неизлечима.

– Как вы можете так говорить! У мальчика должна быть надежда, он еще молод, а медицина не стоит на месте.

– Ваши сказки сделают из него тряпку.

– А вам нужен спартанец? Истинный ариец? Так надо было раньше начинать – мальчик безнадежно упущен! Он вырос на человечных книгах, имеет правильное представление о добре и зле, он разбирается в людях. Теперь его сложно будет превратить в бездушного робота, который сам думать не умеет, а только приказы исполняет. «Солдат всегда здоров, солдат на все готов, и пыль как из ковров, он выбивает из дорог…»

Я даже хотела вскинуть руку в типичном приветствии, но решила, что будет перебор, потому что за мои слова меня уже можно к стенке поставить. Только у Вальтера, очевидно, на меня были другие планы, я в тот момент и представить себе не могла, какие именно.

Он вынул из кармана бумажник, кинул на стол несколько ассигнаций и кивнул служащему кафе, который все это время стоял неподалеку с полотенцем в руках, не сводя с нас любезного взгляда.

– Мы уезжаем!

Отто взял мальчика на руки и понес к машине, а я замешкалась. Я категорически не хотела идти следом и вообще приближаться к их гламурному лимузину. Франца, конечно, жалко, но чем я могу ему помочь?

– Спасибо, что подвезли, дождусь машину своего знакомого, он должен скоро подъехать, я буду ждать возле дороги, здесь рядом, и он остановится… полагаю, будет уже скоро.

Вальтер снисходительно улыбнулся:

– Вы поедете с нами, Ася! Вы нужны моему сыну, я давно не видел его таким радостным. К тому же вам требуются документы, при любой проверке вас отправят в особое ведомство и церемониться уже не будут, а я могу помочь. Ваш родственник не внушает доверия, вы для него – обуза, он вас просто сдаст гестапо. Разве вы этого хотите?

Я потерла рукой лоб, отказываясь верить в происходящее:

– Какой-то дурной сон.

– Грау тоже часто снятся плохие сны. Он пьет успокоительные препараты.

– Они ему жизненно необходимы – это заметно! Как вы можете оставлять с ним мальчика? По-моему, Отто надо срочно изолировать от ребенка.

– Теперь, когда рядом будете вы, я совершенно спокоен за Франца.

– Как это – буду рядом?

Я не могла взять в толк, что он только что сказал, разве можно отнестись серьезно?

– Я предлагаю вам место Kindermädchen – няни при мальчике. И вы должны согласиться, Ася. Это лучшее, что могло с вами здесь случиться, уж можете мне поверить, тем более в свете ближайших событий…

При этих словах Вальтер плотоядно улыбнулся и посмотрел вверх на чистое голубое небо – ни единой тучки. Я поняла, что он имеет в виду, он не может не знать о готовящемся вторжении, остался всего месяц, полным ходом идет подготовка, к советской границе стягиваются войска вермахта и разнообразная техника.

Один Сталин пребывает в полной уверенности, что Гитлер будет четко следовать договору о не нападении. Русские разведчики строчат шифровки и предупреждают об опасности, но, кажется, никто по-настоящему в нее не верит, раз высшее руководство спокойно. На советские аэродромы будто бы по ошибке залетают немецкие летчики и с наглыми глазами просят горючего, чтобы добраться до своих.

А наши дружески хлопают их по плечу и кормят «камрадов» наваристым борщом в местной столовой, желая счастливого полета. Никто еще не знает, что в первые дни войны эти самые аэродромы разбомбят, сравняют с землей. А я сейчас стою и слушаю, как Вальтер предлагает мне работать у него гувернанткой. Полный бред!

– …Вы будете жить на всем готовом, я обязуюсь платить вам приличное жалование, вы получите возможность учить мальчика даже русскому языку, если хотите, ему это пригодится.

«Конечно, ты ведь подберешь для него парочку личных рабов, когда завоюешь русский мир… Франц будет самым добрым рабовладельцем в мире! А какая роль уготована мне? А что, если я откажусь?»

– Я не могу работать у вас, господин Вальтер, хотя, признаться, мне жаль вашего сына, я искренне желаю ему здоровья.

– Какова же причина? – сухо спросил он.

– По… по идеологическим соображениям.

– Ерунда! Вам нужно будет всего лишь общаться с больным ребенком, можете читать с ним Библию и плакать над Иисусовыми страстями, можете продолжать рассказывать ему сказки. Он это любит. После разрыва с матерью Франц два дня молчал и ничего не ел, с Грау у них не всегда бывает взаимопонимание, а я не имею времени подыскивать кого-то еще.

– Мальчику нужны друзья! Сверстники… Компания ребят… Почему бы вам не отправить его к вашим родственникам куда-то в деревню? Свежий воздух, здоровая еда, любящая бабушка…

– Франц будет при мне! – перебил Вальтер. – Я и так мало времени уделял сыну, – жена вырастила из него слюнтяя, теперь я займусь его воспитанием.

– Да уж, займетесь! Он же вас просто боится, он глаз на вас не может поднять! За все это время он ни разу к вам не обратился и вообще старается держаться как можно дальше! Признайтесь… вы ему угрожали… вы, наверно, били его ремнем?

Я понимала, что болтливым языком рою себе могилу, но не могла остановиться, когда дело касалось угнетаемого ребенка.

Вальтер побагровел, дернул рукой застежку у ворота – на стол полетела пуговица.

– Я и пальцем не трогал Франца! Вы суете нос не в свое дело, фройляйн.

– Я работала с детьми и кое в чем разбираюсь!

– Идите в машину, немедленно!

Я обернулась и увидела, что к нам возвращается Отто, и взгляд его ничего хорошего мне не предвещал. Потом раздался тоненький, будто хрустальный детский голосок:

– Ася! Иди ко мне, пожалуйста! Скорее садись!

Франц приглашающе распахнул дверцы у своего сидения, и я обреченно пошла к нему.

А разве могла поступить иначе?

Ася. Познань. Особняк на Евангельской

До города ехали в полном молчании, Франц держал меня за руку, и я слабо улыбалась ему. У меня в глазах слезы стояли, он заметил и хотел подбодрить. Теперь уже хотелось заплакать открыто, но старалась казаться сильной и собранной.

Я же русская, из народа Победителя, чего мне тут перед немцами истерики закатывать. Тем более, немцы-то уже того… давно в Валгалле своей, а здесь мечутся только их бледные тени, хотя по моим спутникам так не скажешь, уж очень были похожи на существа из плоти и крови.

И еще одна мысль придавала сил, может, если я усну, то утром очнусь у себя дома и все случившееся окажется сном. Даже убедила себя в реальности такого сценария, ведь ничто другое не могло бы сейчас успокоить.

Мы медленно ехали по узким улочкам красивого старого города, миновали костел и Ратушу в строительных лесах, видимо, немцы затеяли реконструкцию часов, и небольшую квадратную площадь, вокруг которой стояли дома в готическом стиле с магазинчиками на первых этажах.

Вывески на польском и немецких языках я не успевала прочесть. Потом дорога пошла вдоль реки Варты, делившей Познань на две части (по словам Вальтера). Я увидела на холме величественную крепость, наверно, оставшуюся еще со времен Средневековья.

Заметив мой интерес к старинным постройкам, фон Гросс сообщил, что в черте города есть замок германского императора Вильгельма.

– Подлинный шедевр европейской архитектуры! Думаю, вы оцените, Ася.

Вскоре лимузин остановился возле высоких решетчатых ворот, за которыми виднелся двухэтажный кирпичный особняк. Вальтер повернулся ко мне, его глаза светились дружеским участием:

– Вот видите, Ася, даже жить вам предстоит на Евангельской улице. Судьба благосклонна! Недалеко есть собор, который вы сможете беспрепятственно посещать. Вам здесь понравится, я уверен.

Зато мне уже не нравился его приторный тон и чересчур добренький взгляд, уж лучше бы оставался равнодушным, как в самом начале знакомства.

Отто. Познань. Особняк на Евангельской

Отто

Я знал, что все этим кончится! У него на лице было написано, что не отпустит девку так просто. Да, я его понимаю как мужчина, – она хорошенькая, особенно, если начинает с чувством что-то говорить, у нее смешно двигаются губы и брови и быстро-быстро хлопают ресницы.

Но это не значит, что надо тут же забирать ее в дом как приблудную кошку! Пошла вторая неделя, как мы живем в Познани – мерзкий городишка… мерзкие бордели… А тут еще крутится под носом любопытная русская девка. Они теперь друзья с Францем, и Вальтер запретил мне даже злобно смотреть на нее, категорически запретил. Ну, ничего, я подожду… подожду… все, что мне остается… все, что я пока могу.

Но самое гадкое – она совсем не боится и, кажется, порой посмеивается надо мной. Недавно назвала меня «бешеным псом»! Надо же придумать. Вот ведь какая дрянь!

Даже осмеливается ко мне обращаться, что-то просит для Франца, а я должен исполнять капризы маленького калеки. Ненавижу! Нет, раньше мне было его чуточку жаль, я пытался его поддержать порой, от всей души смастерил ему этот дурацкий корабль, так девчонка и его испоганила – оторвала белые паруса и налепила красных, как в своей любимой девчачьей сказочке.

И теперь они с Францем на пару ждут, когда за ними приедет капитан Грен… Грин… черт бы его побрал! Ничего… девчонка еще не знает о том, что давно уже знаю я, а теперь и Вальтер. Надеюсь, ей будет страшно!

А ведь она трусиха, хотя напускает на себя гордый и независимый вид. Я знаю, она боится Вальтера, она перед ним робеет. А его это лишь забавляет, я же вижу. Ему это нравится, и он тоже ждет… пока. Но почему меня бесит мысль, что он в любой момент может затащить ее в спальню и сделать с ней все, что захочет? Она не сумеет его остановить, такая слабенькая и глупенькая, русская овца… овечка на закланье. Лучше не сказать.

Вчера забрала мою гитару, черт дернул бросить ее на самом виду, я не играл уже полгода, а до сих пор таскаю за собой, надо было отдать Гансу еще в Данциге. Тому бы пригодилась… Гансу недолго осталось, хоть порадовался бы напоследок.

Мой Бог! Я не могу их видеть, никого из моих прежних друзей, я не могу смотреть им в глаза и молчать. А я должен молчать, иначе меня запрут в психушку как маму, и отец от меня откажется, как отказался от нее. А матушка была права, когда смотрела мою руку и говорила, что у меня двойная линия жизни. Как же она была права!

И вот теперь, после всего, что со мной произошло, я должен делить дом с этой русской, должен слушать, как она играет на моей гитаре свои русские песенки, как смеется с Францем! Когда я слышу ее голос, я вспоминаю мать, она очень любила петь и тоже играла, от нее научился и я.

А русской проныре все мало, она где-то разыскала лестницу и залезла на чердак, а потом сказала, что наведет там порядок и устроит каюту корабля или индейский вигвам, впрочем, на усмотрение Франца, а Франц был так счастлив, что не описать.

И все равно я ее ненавижу, даже еще больше, ведь теперь мне приходится, стиснув зубы, терпеть все ее выходки, таскать старый хлам с чердака, мастерить мачту и штурвал, а еще она спросила, где достать реек, чтобы устроить на стене картину с алыми парусами.

И я теперь должен помогать ей в этом спектакле. Я – Отто Грау, офицер вермахта должен строить на чердаке вигвам для русской девки! Злая насмешка судьбы!

Но ничего… придет мое время… еще придет… когда-нибудь я до нее доберусь, даже Вальтер меня не остановит.

В тени Черного Орла

Ася

Эта была самая удивительная неделя в моей жизни. Начну с того, что я удачно заселилась в комнату на втором этаже рядом с той, что была подготовлена для Франца. У нас даже будет общая ванная комната, просто чудо. Вальтер обитает в апартаментах дальше по коридору, а Отто, к моей великой радости, вообще внизу.

В первые дни я тряслась как банный лист от каждого шороха за спиной и почти не могла здесь спать. Особенно, когда выяснилось, что Вальтер – настоящий генерал при штабе, если бы я знала это раньше ни за что бы ни села в их машину, хотя тогда бы я не подружилась с Францем, так что нет худа без добра.

Надо признать, что Вальтер ведет себя со мной вежливо и снисходительно, а я все равно жутко боюсь. Он уже не кажется мне призраком и тенью. И никакого пробуждения в родном городе у меня не вышло – ни в первую ночь, ни во вторую. Так что остается тихонечко ждать августа и потом вытрясти из Барановского всю его мерзкую душонку.

Насчет Отто у меня несколько поменялись взгляды, даже становится его немного жалко, потому что Вальтер и Франц мне кое-что рассказали, каждый, конечно, по-своему. Оказывается, матушка Отто была не совсем психически здорова, и сам он пошел по ее стопам. Но семья их очень уважаемая и богатая, притом, дружна с семьей Вальтера фон Гросса, потому он парня и опекает.

У папеньки Отто есть собственный заводик на Рейне, уж не знаю, что они там производят, но суть в том, что этот Грау даже нигде толком не служил, а числился при штабе за связи его отца и звание лейтенанта ему тоже дали из-за старых заслуг семейства.

Вообще, мне сразу было ясно, что у Отто не все в порядке с головой. Вальтер с ним серьезно поговорил, в итоге «пес» на меня теперь не рычит и даже чуток поддается дрессировке. Так, например, ему приходится помогать нам в строительстве чердачной кают-компании.

Отто хоть и бубнит себе что-то под нос, но покорно таскает коробки и старые вещи прежних хозяев в чулан, а также строит нам макет корабельного мостика.

Приходится признать, что у него хорошо получается, будто Грау смыслит в корабельном деле, потому что мачта вышла как настоящая и к ней протянуты всякие веревки, хотя я не просила, Отто с чего-то сам проявил инициативу.

Дело в том, что мы с Францем решили прибраться на чердаке и устроить там наше личное тайное убежище, а чем еще занять несчастного мальчишку? Вальтер сразу сказал, что я могу обращаться к Отто за любой надобностью, конечно, если это касается его сына, иначе бы я вообще к нему не подходила. Франц любит книжки про пиратов и индейцев, он десять раз перечитывал Робинзона Крузо и бредит морскими приключениями.

А тут мне еще здорово повезло, я нашла в кладовке гитару. Конечно, подозреваю – чья она, но Грау пока не требует назад, так что делаю вид, что хозяин мне не известен, уж если грубо попросит – придется вернуть. И все-таки мне кажется, что он не такой уж дурак, только у него с нервами не в порядке, а так Отто все отлично соображает. И открыто ненавидит меня. Это странно.

Я же к нему совершенно не лезу, вообще на него плевать, мне бы только продержаться здесь немного, а потом я искренне надеюсь, что все вернется на круги своя. Правда, теперь мне очень жалко маленького Франца, ему будет скучно и одиноко без «русской Аси», с ним никто не разговаривает нормально. Вальтер только дает указания, как команды, задает четкие отрывистые вопросы, а мальчик тушуется, он немного боится отца и скучает по матери.

Подозреваю, что Франц как-то присутствовал при гадкой семейной сцене, где Вальтер накричал на свою бывшую жену, а может, даже на нее замахнулся. Не хочу строить домыслы, не мое дело. Сказать честно, я бы с радостью забрала Франца с собой в наше время, будь у меня такая возможность, просто сердце кровью обливается, когда я представлю, что он останется тут с ними совсем один.

Но пока мы вместе, я хочу как можно больше успеть. Я рассказываю ему разные хорошие истории, пою веселые песни и меня очень удивляет одно обстоятельство – почему наши беседы никто не контролирует? Я ведь могу научить генеральского сына чему угодно, откуда у Вальтера такое ко мне доверие? Хм…

6 июня 1941 г. Познань

Сегодня произошел неприятный случай. Мы с Францем находились внизу в гостиной, там есть фортепиано и я играла, пока мальчику делали массаж. Обычно молчаливая медсестра – полька занималась мальчиком в его комнате, но я предложила попробовать совместить с музыкой, чтобы Франц мог немного отвлекаться от болезненных ощущений. Ему, в самом деле, понравилась эта идея и уже несколько сеансов массажа мы провели под мои немудрящие наигрыши.

И вот сегодня, когда Отто отнес мальчика наверх, где Франц обычно отдыхал после всех процедур, меня угораздило задержаться в гостиной. Я только закрыла крышку фортепиано, как из билльярдной комнаты в залу вошли несколько мужчин в немецкой форме и с ними нарядные женщины. Одна из дам с ярко накрашенными губами и нездоровым румянцем тут же обратилась ко мне:

– О, наша русская бонна! Какая прелесть! А я-то думала, что Вальтер еще не оправился от своей кинодивы и даже смотреть не будет на хорошеньких девиц. Ах, он негодник!

– Простите, я уже ухожу…

– Останьтесь с нами, фройляйн! Куда вам спешить? А, правду говорят, что вы русская княжна?

Это уже спросил меня молодой вертлявый офицерик, на согнутой руке которого висела белокурая миловидная девушка, тоже при полной «боевой раскраске».

Я немного растерялась и просто хотела сбежать, понятия не имела как с ними разговаривать, мне было противно и страшно. Настроение мое уловила старшая и самая разбитная гостья, ехидно бросив в мой адрес реплику:

– Видно, эта девица понимает только команды, например: сидеть и лежать. Ну, я бы еще добавила парочку, да не хочется смущать юную Божену, она и так уже порозовела.

Тут они все разом отчего-то поглядели на совсем молоденькую девушку, выглядевшую несколько скромнее трех остальных. Божена опустила глаза и смущенно улыбалась, кусая губы. Я тут же поняла, что она совсем не рада этому обществу и вынуждена терпеть фривольное обращение. Решила прийти ей на помощь и даже отвлечь внимание на себя, я-то уже почти справилась с первой робостью:

– Добрый день, господа! Меня зовут Ася Воронцова, и у нас в роду действительно были русские дворяне. Полагаю, я удовлетворила ваше любопытство и могу вернуться к ребенку, за которым должна присматривать.

Я уже пошла к двери и надеялась, что меня никто не остановит, но полька, которая обратилась ко мне первой, вдруг встала на пути, сузив глаза:

– И что ты тут делаешь, русская княжна? Задумала очаровать немецкого генерала? У тебя ничего не выйдет – Вальтер равнодушен к женским чарам, он презирает женщин.

– Вы хотите сказать – ему нравятся мальчики?

И как только я могла такое ляпнуть при всех… Будто забыла, кто я и где нахожусь. Вырвалось само, честное слово, даже не ожидала от себя.

В повисшей на пару секунд тишине снова зазвучал голос злобной тетки:

– Ты хоть представляешь, о ком сейчас говоришь? О генерале вермахта Вальтере фон Гроссе.

«Батюшки-святы, ведь не Архангел же Михаил…»

Я презрительно поджала губы.

– И что такого в его звании? Даже римские императоры не гнушались брать на ложе юношей – это не мешало им крепко сидеть на троне да еще завоевывать новые провинции. Кстати, Древнюю Германию и Галлию, если мне не изменяет память.

Грузный пожилой мужчина в форме, что отличалась от других своим черным цветом, вдруг одобрительно хмыкнул, уставившись на меня припухшими, глубоко посаженными глазками под белесыми бровями.

– А у фройляйн острый язычок… Вальтеру всегда нравились темпераментные и непокорные, как его Эмма. То-то он скоро успокоился.

Другие мужчины тоже рассмеялись, кажется, совершенно расслабившись. В большую комнату заглянул Отто и сразу же хмуро обратился ко мне:

– Иди наверх, тебя зовет Франц!

И сейчас я была ему так благодарна, так рада видеть его бледную, вечно недовольную физиономию, что просто нет слов. Уф, кажется, пронесло!

8 июня

Нужно признаться, я быстро привыкла к здешнему распорядку. Главное – меньше болтать и быть незаметной для гостей Вальтера, а у него часто собирались посиделки в гостиной по вечерам. Сам генерал мало находился дома, рано уезжал утром и возвращался поздно, когда я уже укладывала Франца. Генерал даже не всегда присутствовал на вечерних сборищах два-три раза в неделю.

Пока остальные гости болтали и курили в гостиной, гоняли шары по зеленому сукну в соседней комнате, где располагались бильярдные столы, бряцали на фортепиано и заигрывали с местными девицами, Вальтер запирался с каким-нибудь высоким чином в своем кабинете и, видимо, решал важные вопросы.

Первые дни в этом доме я просто сходила с ума от мысли, что должна что-то изменить, как-то повлиять на ход грядущих событий, но что я реально могла? Ни до Гитлера, ни до Сталина мне не добраться, что же делать… Вальтера убить? Каким образом? И что это вообще изменит в мировой истории?

Я напрягала память, пытаясь вспомнить из учебников, фигурировало ли где-то во Второй Мировой войне имя генерала фон Гросса, – кажется, нет. Фельдмаршал Паулюс был… еще какой-то фон Бок… я учила историю в школе как все – неважно, а сейчас бы мне пригодилась каждая кроха информации о том суровом времени.

Пару раз у меня даже мелькала шальная мысль поговорить с Вальтером по душам. Соврать, что я предвижу будущее и за этот дар мне пришлось покинуть Советский Союз. Мессинг в юбке – смехота! А ведь я могу сказать, что знаю итог нападения Германии на нашу страну, даже назвать дату вторжения – ведь осталось недолго… Недолго…

Меня прошибал холодный пот, когда я думала об этом серьезно. В голове начинали вертеться строчки из стихов Щипачева с той самой моей последней репетиции ко дню Победы:

Казалось, было холодно цветам,
и от росы они слегка поблёкли.
Зарю, что шла по травам и кустам,
обшарили немецкие бинокли.
Цветок, в росинках весь, к цветку приник,
и пограничник протянул к ним руки.
А немцы, кончив кофе пить, в тот миг
влезали в танки, закрывали люки.
Такою все дышало тишиной,
что вся земля еще спала, казалось.
Кто знал, что между миром и войной
всего каких-то пять минут осталось!

Порой я прокручивала в мыслях вероятный разговор с Вальтером, но ведь никогда на него не решусь. Генерал скажет, что я выжила из ума и меня нужно немедленно ликвидировать, я же помню, что в гитлеровской Германии душевнобольных просто истребляли. Об этом даже снят потрясающий фильм «Работа без авторства», в основу сюжета легла реальная история немецкого художника Курта Бартнера.

Значит, мне остается только ждать своего возвращения в свое время. А что еще? Завербовать Отто и сбежать куда-то вместе с Францем? Нам даже из города не выехать, да и Грау скорее меня лично пристрелит, чем поверит хоть одному моему слову. Его отчего-то жутко злит, что я русская, у него какие-то плохие ассоциации с нашей страной.

Отто

Эта русская – форменная идиотка. Как у нее хватило ума брякнуть такое про Вальтера! Хорошо, что красноглазый боров Шнайдер счел ее славной глупышкой и обратил все в шутку, к тому же он сам не гнушается развлекаться с мальчиками. А ведь она здорово рисковала, Шнайдер служит в гестапо, с недавних пор штандартенфюрер СС и при этом настоящий извращенец.

Как только Вальтер терпит его у себя дома? Руководство Вермахта никогда не жаловало «асфальтные войска». А уж какими зверями они оказались потом… Сейчас я знаю, почему русские не хотели брать в плен ребят из СС, а расстреливали их на месте. Я ненавижу русских, но порой я могу их понять.

Я видел одно фото в походном альбоме у Курта из Дуйсбурга, там был истерзанный русский мальчик, почти ребенок – Курт сказал, что он был связан с партизанами и мог сообщить что-то важное, но очень упрямился на допросе. Я все-таки не согласен с Куртом. Врага надо убивать, убивать, но зачем же пытать перед смертью… и как можно пытать ребенка? Даже такого жалкого и ненужного, как этот Франц.

Если я хоть на миг представлю, что русские могли бы подобным образом издеваться над нашим Францем… О-о-о! У меня начинает идти кровь из носа, и я почти готов думать, что они имели право сюда прийти. А мне нельзя так думать… Нельзя… Нельзя. Нельзя!

А еще русская идиотка вертится под ногами… Сначала я ей не доверял, боялся, что она может как-то повредить мальчишке, но она такая дура, что души в нем не чает. Она даже целует его, когда думает, что никто не видит. А Вальтеру все равно, еще бы… Ему теперь не до сына. Я рассказал Вальтеру все, что знаю. Теперь он предупрежден и, надеюсь, сможет на этот раз что-то изменить. Иначе, зачем я здесь?

Прогулка по магазинам

Ася

12 июня

Сегодня мне было так стыдно, что хотела сквозь землю провалиться, а точнее сквозь пол, но тогда бы я прямиком угодила в комнату Отто на первом этаже, а меня вовсе не радует такая перспектива. Все случилось из-за моей одежды, а точнее, из-за ее отсутствия. Я в первый же день попыталась договориться с Бертой – горничной, которая убирает наши комнаты. Я отдала ей свои сережки и колечко – все ценное, что было при мне, а Берта обещала принести взамен платье и немного белья.

Еще мне необходимо что-то вроде ночной рубашки и домашнего халата, просто одеться после ванной. Конечно, Вальтер обещал деньги за работу, но я же не собираюсь у него просить. И потом пришлось бы идти в магазин, а может, поручить той же Берте купить вещи… Я ничего здесь не знаю, да и выпустят ли одну в город?

И вот тогда я набралась наглости и стащила из стопки белья в большой гардеробной комнате мужскую пижаму, взяла ее с самой нижней полки, там оставалось еще несколько, думаю, никто бы не заметил пропажи. Пижама была совершенно новая, по крайней мере, таковой казалась. Пока Франц занимался с учителем, я отрезала длинные рукава и укоротила штанины – на мне комплект, конечно, висел как на вешалке, но очень выручал пояс. Ткань приятно ложилась к телу, замечательное качество.

Я надевала эту пижаму, когда перед сном заходила к Францу немного поболтать и пожелать ему доброй ночи. Мальчик спал один в своей большой комнате на широченной кровати, и я тайком думала, что нам гораздо спокойнее было бы жить тут вместе, я всегда бы ему пришла на подмогу, если нужно.

Вообще логичней бы с ним разместиться Отто, но Франц сказал, что отец категорически против, поскольку мужчина не должен ничего бояться, тем более оставаться в комнате один. К тому же Франц мог почти полностью сам себя обслуживать, его ноги не были парализованы, он мог ими шевелить и чувствительность сохранилась, только ходить не хватало сил, уж не знаю, что это была за болезнь.

Так вот, сегодня вечером мы с Францем здорово расшумелись, потому что вместе придумывали счастливый конец сказке Андерсона про русалочку, обменявшую свой хвост на ноги, а потом превратившуюся в пену морскую. То была наша с Францем общая задумка – продолжать известные печальные истории до победного конца.

Недавно мы уже поженили Тристана и Изольду, с ласточкой послали одинокой женщине письмо от Дюймовочки и Принца эльфов, накормили всех голодающих и утешили страждущих, вместе с Робин Гудом заступились за обездоленных. Русалочку мы тоже не могли оставить в беде. Франц предложил свой вариант развития событий, а я его бурно поддерживала, хлопая в ладоши и чуть ли не прыгая на кровати мальчика, разумеется, в своей новой пижаме.

И тут дверь комнаты открылась – к нам зашел Вальтер. Его обычно наглухо застегнутый мундир был теперь распахнут и под ним виднелась ослепительно белая рубашка с раскрытым воротом. Генерал никогда раньше не заходил к нам по вечерам, и что бы означал сегодняшний визит…

Мы смотрели на Вальтера в четыре настороженных глаза и молчали, а он смотрел на мою пижаму, а потом перевел взгляд на лицо, поднял брови и тихо спросил:

– Что вы на себя напялили?

Я вдохнула поглубже и ответила честно:

– Думаю, это мужская пижама, но я превратила ее… м-м… в женскую.

Боюсь, последнее слово прозвучало весьма невнятно и оттого Вальтер немного нахмурился.

– Где вы взяли пижаму?

– В большом шкафу… там… там еще много других вещей.

– Вам что – больше нечего надевать?

– Ну, да.

И с чего же так нервничать? Не предполагала, что он окажется настолько жмотом, надо же – пожалел одну свою пижаму. Верно говорят, немцы очень педантичные и любят, чтобы все лежало на своих местах, притом в должном количестве. Но ведь не генералу же заниматься такой ерундой, как считать белье? Эх, теперь придется объясняться!

– Я вам говорила, что у меня украли чемодан с документами и вещами. Вы обещали помочь мне с паспортом.

«Да не нужен мне от него никакой паспорт, мне бы лишь продержаться здесь до возвращения в свое время…»

Вальтер устало выдохнул.

– Отчего вы сразу не сообщили детали, я дал бы вам денег на одежду и все, что потребуется.

– Я… я… не думала…

Он вдруг подошел совсем близко и уселся на край постели передо мной и Францем:

– Ася, ты меня боишься?

Я не успела ничего ответить, как Франц вдруг утвердительно закивал головой, приводя меня в еще большее замешательство.

– Разве я такой страшный? – усомнился фон Гросс и мне почудилась в его голосе сдержанное веселье.

– Нет, но вы немецкий генерал! – ляпнула я первое, что пришло в голову и, наверно, покраснела от волнения и тревоги. Щеки были такими горячими, что срочно хотелось умыться.

У Вальтера отчего-то перекосилось лицо, он резко встал и подошел к окну, потом начал шарить по карманам брюк, вытащил сигареты и бросил на подоконник. Мы сидели с Францем, прижавшись друг к другу, и тупо глазели на «папочку», что вдруг изъявил желание проведать перед сном сына. Кажется, мы о нем не очень-то и скучали.

Вальтер вертел в руках зажигалку, пряча и снова показывая язычок пламени, и вдруг начал говорить, глядя в стену:

– Завтра вы с Отто едете в магазин или к портному, куда захочешь, выберешь для себя одежду. Деньги будут у Отто, он все оплатит, мы с ним это сегодня обсудим. И впредь, если вам что-то будет нужно, Ася… обращайтесь прямо ко мне, а не таскайте вещи из гардеробной. Это некрасиво и вам не идет.

Теперь генерал смотрел прямо на меня, и я чувствовала, что краснею уже до самых пяток от невыносимого стыда. Он ведь при Франце меня чуть ли не воровкой обозвал, а что такого я сделала? Франц бы понял…

А теперь еще придется мотаться по городу с чокнутым Блондином, это мне нужно вообще? Конечно, дополнительная одежда не помешает, хотя бы еще одно платье и кофточка потеплее… и еще белье, потому что то, которое раздобыла Берта, не совсем подходит. Придется взять неожиданный аванс, но все равно оставаться один на один с Отто я совсем не хочу.

– А можно, мы возьмем с собой Франца? Вы нам выделите машину, да? И в ней будет ваш шофер? Мы прокатимся все вместе, посмотрим город.

– Отто отлично управляет машиной, он поведет сам. Да, можете взять Франца, если он захочет.

Мальчик даже вскрикнул от радости, а я немного подосадовала не себя, как мне раньше не пришла такая замечательная мысль – просто выезжать и показывать ему улицы, потом посидеть где-то в парке, устроить пикник на природе, разузнать о местных достопримечательностях, замок на холме осмотреть.

Но я забилась в каменную нору и носа боюсь высунуть на улицу, а ребенку нужен большой обзор, может, даже у него получится пообщаться с кем-то из ровесников, было бы чудесно! Пользоваться надо моментом, раз уж «папочка» у нас такой большой и богатый начальник, сам бы он ни за что не догадался куда-то свозить сына.

Ясно, что фон Гроссу до него почти не было дела, я это уже поняла. Он весь в работе, тоже, небось, вторжение готовит, чертит на своих картах дорогу до Москвы. Ничего, у нас тоже есть свой генерал, пострашнее всех ваших вместе взятых, и его имя – генерал Мороз.

Вот только сейчас на дворе июнь и до первых заморозков далеко, дорога на Москву еще не успела замерзнуть и обледенеть – немецким солдатам не придется кутаться в тонкие шинели, продвигаясь в восточном направлении все дальше и дальше от Украины и Белоруссии…

Вдвоем с Францем мы очень ждали завтрашней «вылазки», и я уже немного предвкушала, как буду подкалывать одного унылого Блондина. Я его и так-то совершенно не боялась, а при Франце тем более.

* * *

День, вроде бы, задался с самого утра. У Франца отличное настроение, мы привычно позавтракали в его комнате, а потом переоделись для прогулки в город. Куда именно отправимся я не предполагала, но где-то в центре обязательно должны быть дамские магазины со всем мне необходимым.

Также я смутно предполагала, что девушку, которая приехала на машине с мужчиной в немецкой форме, местные раболепные торговцы будут еще как «облизывать», сей противный факт я даже подслушала из разговора красоток, куривших у окна на одной из вечеринок генерала.

Отто с обычным своим недовольным видом перенес Франца в салон блестящей черной машины. Поменьше, чем лимузин Вальтера, но на мой взгляд гораздо элегантней. Было видно, что Отто в авто души не чаял, ходил вокруг да около, все чего-то протирал тряпочкой и осматривал с отцовской нежностью. Или парень просто тянул время, чтобы меня позлить. Так ведь я не тороплюсь.

А потом Грау достал сигареты и вовсе отвернулся, чтобы отойти в сторону. Вот нахал, не только я его сейчас жду, ведь есть еще Франц Он с удовольствием уселся в удобном салоне, глазенки блестят – милый, открытый ребенок, ничего нет в нем папочкиного…

Однако через пять минут я не сдержалась и выдала начальственным тоном фрекен Бок из «Карлсона»:

– Грау, а ты в курсе, что курить вредно? Эта привычка может пагубно отразиться на твоем здоровье.

Блондин даже бровью не повел, лениво растягивая слова для ответа:

– Я и не собираюсь жить долго.

– Жаль Отто… очень жаль. Ты – молодой и симпатичный.

Он круто повернулся в мою сторону:

– Ты находишь меня симпатичным? Странно…

У меня сразу улучшилось настроение и появился боевой задор.

«Ага! Попался. Ну, теперь держись, айсберг самодовольный…»

– Вынуждена признать, юноша, вы весьма радуете взор! Просто девичья мечта: высокий голубоглазый блондин спортивного телосложения с загадочной миной на вечно бледном лице.

Отто презрительно сплюнул себе под ноги, кажется, подобного заявления от меня не ожидал и сейчас лихорадочно придумывал, как понаглее ответить. А тут еще раздался тоненький голосок Франца:

– Отто – красивый, я бы хотел быть как он, когда вырасту.

Я чуть со смеху не покатилась, увидев, как щеки Грау заливает краска. «Лед тронулся, господа обыватели…» Всего-то надо было пустить парочку комплиментов от щедрого сердца. Но Отто быстро справился с легкой растерянностью и снова смотрел на меня свысока.

– Голову не потеряй! Мне некогда с тобой возиться, ты вообще не в моем вкусе – русская…

Почему он вечно тычет мне в лицо национальную принадлежность? Николай Второй разочаровал? Ленин возмутил? А может, корни его неприязни гораздо глубже, может, дедушку Грау когда-то не пустили во дворец к Екатерине Великой или кого-то из родни перетрясли в Петрограде во время октябрьских беспорядков позапрошлого века?

Живет в Отто обида на наш народ, надо бы как-то докопаться до сути. А пока я нахожу достойный ответ на его слова:

– Знаете, герр Грау, внешность не главное в мужчине, ведь за самой приятной наружностью может скрываться жуткое чудовище: хитрое, бессовестное, жестокое. А потому скажу вам прямо, что характер человека, его привычки и его поведение значат для меня гораздо больше, чем правильные черты лица и социальный статус.

– Ты меня в чем-то подозреваешь? Считаешь чудовищем? Думаешь, мы все – нелюди? – взвился Грау, точно его ужалили под лопатку.

«И с чего он взял? И кто это – мы все…»

– Я просто рассуждала на тему мужской привлекательности. А что касается вашей персоны, юноша… мы не достаточно знакомы, чтобы я могла сделать вывод конкретно о вас.

– «Юноша?» – хмыкнул он. – Не слишком задирай нос, я старше тебя.

– О, да! Конечно… конечно… – язвительно улыбнулась я.

Господи, да если бы он только знал, что я древнее его почти на целый век – нет, лучше ему этого не знать.

Франц смеялся, – его откровенно забавляла наша перебранка. Я повела глазами по окнам дома и вдруг заметила Вальтера. Он стоял у окна в расстегнутом кителе, внимательно за нами наблюдал. Окно было приоткрыто, значит, вполне мог все слышать. Мне стало не по себе, еще решит, что я с Отто заигрываю. Фу, гадость какая!

Я быстренько села в машину к Францу и примолкла. Вскоре мы уже выехали за ворота особняка, и Отто повез нас в Старый город, где находятся самые престижные магазинчики Познани.

Он, и правда, уверенно вел машину, неплохо ориентировался в улицах, будто знал этот старый город с рождения. На Рыночной площади я попросила остановиться, чтобы показать Францу фонтан в античном стиле. Отто нехотя подсказал, что в камне изображен сюжет похищения Прозерпины Плутоном. Можно подумать, Блондин досконально разбирается в древнеримской мифологии.

Пф-ф… Однако я чувствовала себя уязвленной, поскольку плохо помнила эту историю.

Желая окончательно сразить меня глубиной познаний, Отто показал на площади позорный столб, к которому железными цепями раньше приковывали преступников. Мрачные будни Средневековья. А сейчас в Познани есть отделение гестапо. Риттерштрассе, 21–А. Я краем уха услышала адрес из разговора вечерних гостей Вальтера. Сейчас пытают в подвалах, а на площадях просто казнят.

У ближайшего магазина с дамской одеждой мы остановились. Франц хотел находиться со мной, и я попросила Отто помочь. Пожилая полька с высокой пышной прической просто расцвела, увидев нашу странную троицу – немецкий офицер с ребенком на руках и девушка в строгом наряде секретарши.

Потупив взор, я кротко спросила:

– Найдется что-то для меня? Платье, жакет, домашняя одежда…

– Для вас мы подберем все самое лучшее, дорогая пани!

Я быстренько выбрала несколько нарядов попроще и зашла в примерочную. Франца осталась развлекать молоденькая швея, а мной занималась сама хозяйка ателье.

– Пани еще нужны чулки, полагаю?

Я пару секунд с сомнением разглядывала шелковые тряпочки на резинках, что именовались чулкам, к ним еще прилагался специальный поясок… Нет, это просто реальность времени, «привыкай, Асенька».

– А обычных нейлоновых колготок у вас нет?

Владелица магазина удивленно вздернула брови и отрицательно покачала головой. Она меня вообще не поняла… Надо срочно сменить тему.

– Ну, давайте уже это безобразие.

Отто молча расплатился, я забрала пакет с вещами и, облегченно выдохнув, направилась к машине. Меня остановил его раздраженный вопрос:

– Надеюсь, это все?

– Нет, конечно, мы же только что выбрались в город. Ты куда-то торопишься? Давайте поищем парк, погуляем там с Францем… Ну, просто посидим на скамье и покормим птиц. Ой, тогда надо купить какую-то булочку, надо заехать в хлебный!

Отто с мрачным видом завел машину, но до выпечки мы так и не добрались – я попросила остановиться у магазина игрушек и сувениров. Грау не скрывал своего недовольства:

– Это еще зачем? Он не такой уж маленький, я в его возрасте читал книги, а не играл в куклы.

Выслушав суровую отповедь своего надсмотрщика, Франц немного приуныл:

– Ася, я ведь уже большой, правда, мне не нужны игрушки, поедем дальше.

Но я решила настоять хотя бы из принципа, очень хотелось развлечь маленького приятеля и заодно показать нос Блондину. Франца было легко порадовать даже какой-нибудь мелочью, а тут целый магазин разных забав.

– Мы просто посмотрим, что там имеется! Как в музее… А если что-то понравится… Ах, я бы и сама не отказалась от хорошенькой куклы, честно-пречестно, а ведь я почти старушка.

– Тебе давно пора иметь собственного ребенка! – прошипел Блондин. – Над ним бы сейчас и тряслась, а не делала малыша из нашего парня.

Зря Отто сейчас мне это сказал, честное слово, зря…

– А тебе не пора? Чего сам семью не завел?

– Мне уже поздно, – надменно пробурчал он.

– Дорогой Отто, а ты прав – ты ведь даже не представляешь, насколько ты прав. Увы!

«Тебе вообще все уже поздно, бедный лейтенант Грау».

Последние слова я не решилась произнести вслух. У меня вдруг испортилось настроение, но мы все равно зашли в игрушечный магазин, и я нарочно решила в нем задержаться, тем более, здесь было на что посмотреть. Одни ретро-куклы чего только стоили, ну, «ретро», конечно же, для меня. Я даже не интересовалась ценами, просто любовалась мастерски сделанными моделями кораблей, статуэтками барышень в шляпках, козочками и пастушками, лошадками и солдатиками.

– Франц, смотри, вон римские легионеры. Они идут штурмовать Карфаген. А это их полководец… ммм… какой-нибудь Сципион… нет, правильней Юлий Цезарь… эх, память девичья. А хочешь, купим кораблик, и у тебя будет два настоящих парусника.

За моей спиной раздался недовольный голос Блондина:

– Конечно, ты же испортила мой фрегат своими красными тряпками.

Но я в долгу не осталась:

– Всего лишь обновила паруса. А ты зануда, Отто, не понимаю, как вообще мог нравиться девушкам!

В мою сторону полетел уничтожающий взгляд, но было только смешно. Грау не способен причинить зло, я сейчас под крылом Вальтера, хотя все это мне, конечно, не по душе. Просто приятно чувствовать, что находишься в недосягаемости от неуравновешенных белобрысых типов. Один из таких сейчас как раз стоял передо мной, задыхаясь от бешенства.

– Ты сделала мой корабль красным, маленькая дрянь!

О-о-о! Я только сейчас поняла, что Отто имел в виду – он зол на меня по острополитической причине.

– Ты бы еще звезд туда налепила, глупая фанатичка!

– Всегда успею, – буркнула я.

– Поспорим, что нет! – его зловещий оскал немного поколебал мою былую уверенность.

И Франц с несчастным видом теребил за рукав:

– Ася… Отто… Пожалуйста, я вас прошу, не ругайтесь, на вас же смотрят!

– Да, Франц, все хорошо, мой дорогой, хорошо… тебе что-то понравилось? Покажи…

– Римские солдаты, – прошептал мне мальчик, пугливо косясь в сторону нашего взвинченного водителя.

Я улыбнулась продавцу, сделав широкий жест рукой.

– Дайте-ка нам это славное войско вместе с их бравым полководцем! Выбирай еще, Франц.

– Это все, а, может, возьмешь что-то и себе? – пробормотал добрый мальчик.

– Мне? Да… милый, я бы с удовольствием забрала с собой вон ту большую куклу, но, кажется, мы и так кучу денег потратили, как бы нам генерала не разорить. Гм… Отто, у тебя вообще что-то осталось из выделенных финансов?

Грау даже не посмотрел на меня, быстро оплатил коробку с легионерами и взял мальчика на руки. Я забрала покупку и вышла следом. Мы сели в машину, и Отто вдруг задумался, положив руки на руль. Пришлось отвлечь его язвительным вопросом:

– Что? Разве не едем дальше? Бензин кончился?

– Я скоро приду.

Он вдруг ехидно улыбнулся и глянул на меня с нескрываемым злорадством, будто в голову ему пришла невероятная гадость. Отто вскочил с водительского сиденья и побежал обратно в магазин, а вернувшись, небрежно бросил мне на колени большую коробку.

– Это еще зачем? – с подозрением спросила я, боясь дотронуться до нежданного подарка.

– Будет чем утешиться в горе.

– Какое горе?

До самого особняка Отто больше не проронил ни слова, а когда я первой вошла в дом, навстречу уже шагал Вальтер, – лицо его было мрачнее грозовой тучи.

– Почему вы задержались?

– Разве мы долго отсутствовали? – я искренне недоумевала, обычно сам Вальтер приезжал ближе к вечеру.

У генерала выходной и он решил провести его с сыном. Вот дела!

– Я думал, вы вернетесь к обеду, что случилось? – раздраженно вопрошал фон Гросс, напряженно рассматривая коробку у меня в руках.

– А это чье? Кукла, если не ошибаюсь?

Посадив Франца в глубокое кресло прихожей, Отто презрительно бросил в мою сторону:

– Женщину только пусти рыться в тряпках, она совсем о времени забудет.

Мне в лицо бросилась краска, как мог он так нагло врать, да мы в магазине игрушек пробыли гораздо дольше, чем в ателье.

– Мы выбирали солдатиков для игры Франца.

Генерал наконец повернулся к сыну, помог ему надорвать картон и взял в руки одну из раскрашенных фигурок суровых римлян.

– Да… у меня в детстве были похожие. Я всегда любил играть в войну.

– И тоже были генералом? – невольно вырвалось у меня.

Ох, уж болтливый язык!

– Да, Ася. И я всегда побеждал.

Вернувшийся назад

Ася

Франца ожидал врач, видимо, его привез Вальтер и потому сам он появился в особняке так рано. Отто занялся мальчиком, а я пошла с пакетами и злополучной куклой к себе. Мне хотелось скорее остаться одной, забиться в привычную щель. Но в этот раз не удалось даже толком укрыться – из моих дверей исчез ключ. Он всегда торчал изнутри, я запиралась на ночь, а теперь ключа не было. Неужели Берта забрала, зачем он ей понадобился, непонятно.

Я бросила свою ношу на постель и остолбенела – посреди моей кровати лежала еще одна большая коробка. Меня охватили неприятные предчувствия, я быстренько сняла полупрозрачную крышку, отогнула край шуршащей бумаги и пальцы тотчас наткнулись на гладкую прохладную ткань.

Развернула только самый краешек и чуть не застонала вслух – это была женская ночная сорочка, очень красивая и, вероятно, дорогая. Но я же никогда ее не одену – противно принимать такие подарки от призраков во плоти.

Мне стало не по себе. Я побежала разыскивать Берту – пусть расскажет подробности, но не успела спуститься вниз, как увидела, что она мчится по коридору в мою сторону. У Берты лицо было в красных пятнах, залитое слезами, она судорожно всхлипывала, а у раскрытой двери своего кабинета стоял Вальтер и спокойненько за этой сценой наблюдал. Мы немедленно встретились взглядами.

Берта скользнула мимо и начала спускаться по лестнице, а я хотела последовать за ней, но вдруг остановил властный окрик:

– Ася! Подойдите ко мне.

И я пошла к нему, словно под гипнозом, охваченная леденящим ужасом. Зачем он меня сейчас звал? Вот зачем?

– Твои документы готовы, можешь их забрать.

Он приглашающе кивнул в сторону открытой двери своего кабинета, но я остановилась в пяти шагах от него и не могла сдвинуться с места.

– Как-нибудь потом.

– Вы боитесь зайти ко мне, Ася? – с оттенком добродушной иронии спросил Вальтер. – И в чем причина, позволь узнать?

Он постоянно путался, обращаясь ко мне запросто или «на вы», я уже привыкла. Ответить ему попыталась максимально честно:

– Из вашего кабинета выскакивают заплаканные девушки, господин генерал. Естественно, я боюсь!

Вальтер рассмеялся, покачивая коротко стриженой, седеющей на висках головой:

– Уж не думаешь ли ты, что я обидел эту маленькую дурочку? Считаешь, домогался прислугу? Учти, я не имею привычки превращать собственный дом в бордель, их без того достаточно в городе. Берта плохо убралась в моем кабинете, оставила пыль, и я сделал выговор, чтобы впредь была внимательней, только и всего.

«Тебе важно, что я о тебе думаю… ну, надо же…»

– Твои документы на моем столе, они ждут, – напомнил Вальтер, и я решилась спросить его еще кое о чем, точнее, о ком.

– Мне также нужен адрес Стефана Барановского, я хочу его навестить как-нибудь на днях.

– И зачем вам это потребовалось? – вкрадчиво поинтересовался генерал, подходя на шаг ближе ко мне.

– Он же мой родственник, – я нервно пожала плечами, чувствуя, как уши краснеют.

Никогда не умела складно врать.

– Полная чушь, вы с ним едва знакомы! – язвительно буркнул Вальтер.

– Но откуда… с чего вы взяли? – я едва не задохнулась от нахлынувшей паники.

– Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, Ася. Забудь этого поляка, он тебе не нужен. Теперь я – твоя единственная надежда.

«О чем он говорит? Как забыть Барановского? А домой? Мне нужно домой, я не собираюсь тут с ними воевать!»

На мое счастье, со второй лестницы поднялся молодой ефрейтор – посыльный, он принес генералу пакет, и наш неловкий разговор прервался. Фон Гросс занялся донесением, а я воспользовавшись тем, что он отвернулся от меня, мигом скрылась в конце коридора.

Не хотела возвращаться в комнату, где теперь нет ключа, а на кровати лежат подарки немцев – одежда, кукла и еще красивенькая ночная рубашка, век бы ее не видеть.

Мне хотелось сбежать из особняка, чтобы больше не встречать никого из его обитателей. Из его взрослых обитателей, естественно. Франц сейчас, наверняка, спал, отдыхая после лечебных процедур. Зайду к нему позже, когда хоть немного успокоюсь. А пока решила забраться на чердак – наше с Францем иллюзорное убежище от всех невзгод этого неуютного мира.

Но в корабельной каюте меня ожидал новый удар. Сидя на стуле у окна, Отто яростно сдирал алые паруса с игрушечного кораблика – весь пол возле черных солдатских сапог был усеян маленькими шелковыми лоскутками, словно мятыми лепестками роз.

– Что ты творишь? Отдай немедленно! – заорала я и без того взвинченная недавним разговором в коридоре.

Я сошла с ума, если попыталась силой вырвать кораблик Франца из рук этого варвара. Отто вскочил со стула, оттолкнул меня, бросил игрушку на пол и наступил сапогом – раздался жалобный хруст. Несколько мгновений я тупо смотрела, как он топтал свое же творение, улыбаясь мне с мстительным торжеством, а потом от негодования и обиды совсем потеряла голову.

Я накинулась на Оттог и замахала руками, пытаясь ударить.

– Сволочь! Фашист проклятый, чтоб тебе в Сталинграде сдохнуть!

Уже заканчивая фразу, я осознала, что меня ожидает участь кораблика, Грау подобной выходки не простит. Так и вышло, он схватил меня за руки выше локтя и грубо встряхнул, а потом подтащил к стене и впечатал в нее, а сам навалился всем телом так, что я увидела перед самым носом его бешеные, затуманенные злостью глаза.

– Я не боюсь Сталинграда, ты – русская сука! Я не боюсь вашего Курска и Севастополя, потому что в сорок пятом под жуткий вой сталинского органа меня разорвет снарядом на Зееловских высотах. Понятно тебе, идиотка?

А потом он меня отпустил. Просто отпустил и отошел к окну, оперся руками о подоконник и стал смотреть вниз, словно там было что-то интересное.

– Откуда ты знаешь? – только и могла я выдавить, растирая руки, онемевшие от усилий его пальцев.

– А ты? Ты тоже уже умирала? Когда? – голос его теперь звучал глухо и отчужденно.

– Тьфу на тебя, дурак! – прошипела я. – Да я живее вас всех вместе взятых. Пока еще живее, конечно. И надеюсь остаться таковой еще долго, слышишь? Я из будущего, ясно тебе? Родилась почти через пятьдесят лет после окончания войны, после нашей победы. И я все знаю!

Теперь он обернулся и посмотрел на меня не мигая.

– Этого не может быть… нет, ты бредишь, дурёха.

– А то, что ты сам сказал, значит, не бред? Ты у нас кто, в таком случае, – зомби? Восставший из ада? Да ты просто псих, у тебя едет крыша.

И тут до меня дошло, что я раскрыла Отто свой главный секрет и что теперь будет – одному Богу известно. Но почему он спокойно воспринял мое заявление, сразу же отпустил и выдал свой коронный лозунг:

– Если бы ты знала, как я ненавижу вас – русских.

С ума сойти! Этот не понять кто – типо, «я уже умер» будет мне претензии выставлять! Я уперлась ладонями в бока, готовясь к масштабному наступлению.

– Бедный Отто, ты понятия не имеешь о том, что такое ненависть. Я тебе сейчас расскажу… Представь, у тебя семеро детей и беременная жена, а тебе говорят, что на твою страну напали враги и нужно покидать семью – идти защищать родину. С каким чувством ты отправишься на фронт, скажи-ка, Отто? Не-ет, сначала выслушаешь меня!

Глядя в его вытаращенные глаза я продолжила монолог:

– Мой прадед не вернулся из первого же боя, а из семи детей в тот голодный год выжило только трое… новорожденный малыш умер на руках у матери, которой приходилось работать чуть ли не сутками в поле и на лесозаготовках, чтобы получить еду для всех остальных детей.

А когда советские солдаты входили в разоренную деревню и видели, как из щелей обгоревшего сарая торчат черные детские ручки… С какими чувствами наши солдаты пойдут дальше? И ты, нацист проклятый, будешь говорить мне о ненависти!

Миллионы изуродованных и замученных в Бухенвальде, в Аушвице, в Равенсбрюке… ваши поля, дающие высокий урожай от стекающего на них человеческого жира из ближайшего крематория… Поучись-ка ненависти у нас, Отто! Я и сама могу преподать тебе пару уроков. Знаешь, сколько у нас по всей огромной стране мемориалов памяти, сколько на них выбито имен, сколько зажжено вечных огней над могилами неизвестных солдат…

А за что тебе нас ненавидеть, Грау? За то, что не отдали свою землю, за то, что заставили грызть ее обледенелую – получайте, вы же пришли за ней. «Никогда вам здесь не будет покоя» – так хрипел по-немецки русский парнишка из интеллигентой семьи, умирая под вашими пытками. По хрена вы вообще к нам пришли, уроды?

Он вдруг оживился и выдал мне единственное, на что сейчас, видимо, был способен – жесточайший в его глазах аргумент:

– Если бы не летнее наступление… Да! На Германию бы напал ваш Сталин. Мы только предупредили его удар.

«Вот какой пропагандой их нашпиговали…»

– Ах, невинные арийские овечки! – взвизгнула я. – Как же вам было страшно, что вы полезли первыми на рожон? Вы так боялись Сталина, что полгода скапливали свои войска на нашей границе, вы так тряслись от страха, что в первые же дни войны разбомбили наши ближайшие аэродромы, а подбираясь к Москве грабили и терзали местное население.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.