Алексей Ощепков
Месть за то, что будет. История одного дознания

ЧАСТЬ α. Книга лжизни. Booк of Liefe

«Лжецу нужна хорошая память» – Марк Фабий Квинтилиан

Глава α1. Нападение на символ веры в Фольмельфтейне

Весна. Плотная, пахучая лексема. Торопящий аромат, обещающий впереди ту радость, ради которой хочется жить. У других об этом не спрашивал – не та это тема для вопроса, на который ожидаешь ответа. Я не могу сказать, что всегда хочу жить. По большей части… плыву вдоль по событиям да процедурам. Но этим утром есть весна: я стою у высокого, в мой рост, окна. Окно неширокое. Я плюс я не влезем. Удобное: можно улечься на толстенную нагретую солнцем каменную стену, оставив голые ступни на деревянном полу, опереться на локти и крутить голову из стороны в сторону с уютно уложенным в ладони подбородком.

Наша башня номер семь – угловая. Обе крепостные стены, и слева, и справа, уходят по отношению к стреле моего взора назад, не давая внутригородскому быту перекрыть вид на лес. Прямые кедры благородной стеной шагах в пятидесяти. В бесконечности за лесом отроги Великой горы. Широкий крепостной ров высох, зарос и превратился в грандиозный земляничный овраг. Противо-осадную дисциплину нет смысла поддерживать – целое поколение воспиталось с тех пор, как в армейских соединениях есть артиллерийские расчёты, способные и стену проломить в любом месте, и поверх стены в любой нужный дом в городе зажигательную бомбу сбросить. Мощный мост, когда-то ведший через ров, стоит без дела. Ни воды нет, ни функционирующих по сю пору ворот в башне.

Между лесом и стеной двигаются по широкой тропе: крестьянская телега, группа пыльных стражников с понягами, пара дюжин местных без поклажи. Высокие стены из черных каменных глыб утратили военную ценность, но задачи обеспечения правопорядка продолжают выполнять. На входе в город, на всех пяти воротах выборочно досматривают. Ближайший проезд – в трёх башнях отсюда, и мне не видно и не слышно привратной сутолоки. Когда-то и в нашей башне был проход и дозор, но каменную кладку дополнили, оставив лишь низкую, не выше подбородка, железную дверь, которую на моей памяти ни разу никто не открывал.

Теперь здесь дормиторий, и я, аспирант Академии изысканий, тут живу. На верхнем, пятом этаже. Я разогнулся обратно в полутёмную комнату, потянув за собой ставни. Жалко перекрывать путь солнышку, но мне уходить, а облака в небе хоть и редкие, но слишком тёмные, чтобы совсем не опасаться за весь грядущий день сильного косого дождя. В соседней шестой башне в окнах почти прозрачные витражи, но даже если бы у меня были лишние десять тэллеров в селену за постой, я бы не переехал. Денег жалко, и есть иная причина. Седьмая башня, или Септумпорта, сужается кверху и заканчивается высокой изящной крышей, напоминающей край резца краснодеревщика. Я черепицу непосредственно из комнаты могу потрогать. Соседняя башня цилиндрическая с наблюдательной платформой для стражи, поэтому верхний жилой этаж много шире нашего. Там у меня было бы больше соседей. Я существо осторожное. На случай непрошеных гостей я хочу иметь брусок из лиственницы, в пару ладоней толщиной, чтобы запереть дверь и выкупить несколько минут, пока я достану верёвку из тайника. Или оружие; это от ситуации будет зависеть. Обустройство тайника – большая проблема. Нельзя просто захотеть. Не в нашем мире. Намерение должно быть исключено. Если тайник сам образовался, в силу каких-то сторонних обстоятельств, то его использование может быть расценено как преступление, наказуемое не казнью. А при наличии золота на стряпчего, можно рассчитывать выскочить сухим из воды. Поэтому – черепица, до которой можно дотянуться рукой. Я два битых года птиц прикармливал, чтобы они там гнездо свили. Учитывая мои доходы, я недоедал из-за пернатых обжор. Но безопасность превыше всего. А сосед – вынужденное зло. Это первый кандидат на роль разорителя моей тайны.

⁂

Скрипучесть деревянных половиц во внешнем коридоре мне лояльна – предупреждает о визитах с пято́к ударов сердца загодя. Я успеваю отойти от окна; лязгает замок; в комнату входит сосед, Бозейдо.

Он, как и я, аспирант и, я так полагаю, тоже неудачник: дешевле каморки ещё поискать. Долговязый, плохо бритый индивид. Сутулится; ноги не до конца распрямляет в нужной фазе шага. Мышечный каркас крепкий. Талантлив. Мне до него далеко. На курсе голов в пятьсот, сложнейшие конкурсные задачи в полном объёме неизменно решает лишь он. При этом двоечник: лишь за конкурсные задачи платят звонкой монетой. С наставниками, рутинно ведущими курсы, Бозейдо не может сойтись характерами. Одарённый, ухабистый, вздорный.

– Пришли дурные вести, в почте, – ворчит он и растягивается на тюфяке, скинув сапоги и уперев пятки в приставленный к стене сундук. – Поясничаю. Не знаю, что там.

В его фразу встроен тот смысл, что ему не жаль, что он сразу не посмотрел, что там. Хотя мог¹. Бозейдо картинно вкладывает ладони в разноимённые рукава, как в муфту, подчёркивая тот факт, что предаётся безделью совершенно осознанно.

Окраска личной оценки контекста произносящим во фразах Бозейдо такая, что я решаю не откладывать. Спешу вниз, к почтовым полкам. Пять этажей в бывшей боевой башне – это пропасть. Ииэх – слетаю я пролёты, шлёпая босыми ногами по прохладным камням. Люблю простые процедуры. Прыжок… слишком громкий. Каменные полы, в отличие от деревянных, ко мне никогда не были добры.

– Джей, – с наглой краткостью окликает меня, выглянув на шум из своей каморки кастелянша. В коварстве, правый глаз её скосился.

«Врань!» – поминаю лешего молча и, более того, мысле-молча, не позволяя проклятью прорасти в коммуникацию.

– Жеушо, вообще-то, – спокойно говорю я; и добавляю для корректной полноты фразы: – тётя Клаудо.

Я знаю, что ей от меня нужно, поэтому превентивно в этой моей реплике летит эстетическая концепция, восхваляющая простоту, непостоянство и естественные несовершенства. Я нахожу́ красоту в неоднородности течения времени. Но белёсая тётка, что стоит передо мной анфас – нет. Руки в боки, отёкшие ноги на ширине плеч. Давно она была ряхой. Якорным выражением, моим прозвищем среди друзей, я поймался на диалог. Надо было входить в режим пренебрежения и идти мимо, а теперь придётся использовать саботаж. Она в скуке. Это неприятное состояние возникает, когда невозможно достичь оптимального уровня возбуждения сознания через взаимодействие с окружающей средой. Скука наступает, когда существо отказывается от деятельности, соответствующей его ценностям.

– Одевайся и выходи на уборку прибашенной территории; вы оба-трое с твоим соседом манкируете; это твоя прямая обязанность, в каждую новую селену. – Клаудо указывает пальцем вверх, в небо. В этом же направлении на миг блеснула из её головы бесконечно белым тончайшая струна лжизни.

«Смотри-ка, Джей, – Кузен отметила, – ей скучно бес небес, завидует тебя, спустившегося с выси». – «Что делать, Кузен, что делать. Пусть, тварь разумная, скучает». Забыл сказать: у меня нет карманов, но есть карман. Между лопатками, изнутри камзола, на подкладке. Там у меня хвостатая норушка живёт. По кличке Кузен. Иногда я не прочь перекинуться с ней парой фраз, хотя она, надо признать, немного безграмотная.

– При всем уважении, не Ваша ли обязанность менять нам каждую треть селены постельные покрывала²? – огрызаюсь я, раздражённый, разводя ладони шариком в решительном и негодующем «индигноре».

– Ты – всего лишь пока-не-отчисленный аспирант-корреспондент, а вовсе не действительный аспирант. А вот твоя попытка подменить определение формальное функциональным, вкупе с твоим мотивом высказывания, тянет на десяток плетей. В мотиве твоём, кроме лукавого “научного стремления к изысканию”, есть иррациональное желание оскорбить меня, подготовленное намерение подорвать авторитет регламента…

Не находя на моей физиономии признаков раскаяния, оно спрашивает: «Продолжать?». Я начинаю было формировать фразу, что, дескать, хотя понятие «кастелян» действительно происходит исторически от почётной должности «заведующая кастлом», то есть замком-крепостью, а гарнизонные инструкции не переписывались уже добрый век, это вовсе не означает полное соответствие текущей действительности, и ныне – она лишь тётка, которая должна следить, чтобы жители дормитория были вовремя обстираны…

Если внимание индивида успешно задействовано, то малые усилия и низкая метакогнитивная осведомленность ассоциируются с ощущением растворения в процессе, а не скуки. А у неё скука. Значит, внимание не задействовано. Поэтому действуем по-другому: страдальчески морщусь “не надо”. И не прогадываю. Бинго: я получаю обещание! Индивид всегда имеет свободный выбор, какое именно включать в своё высказывание намерение. Чаще всего эти намерения касаются его самого. Но иногда намерение направлено на того, к кому обращаются. И самое простое, классическое намерение – это голое обусловленное обещание. Получив обещание, можно просто резать соответствующую нить лжизни и забирать себе.

– Штраф влеплю, если до конца дня не сделаешь, – кивнула она своим обещанием на тачку с метлой и лопатой, стоявшую под лестничным пролётом. Я с облегчением запротоколировал реплику в качестве обязательства. Улыбаюсь себе в плечо: «заскучает ведь и забудет».

⁂

С нижнего этажа Седьмой башни выхода в город нет; мы делим его с богатеями из Шестой. Почтовые раскладки находятся в вестибюле. Я медленно перебираю босыми ногами по узкой потерне. Внутри крепостной стены щедро освещено восковыми факелами. Я не спешу, от одного небульного пятна пламени к следующему, на ходу заторможенно сворачиваю в аккуратный клубок белую нить лжизни, так удачно подрезанную у кастелянши спровоцированным обещанием штрафа.

В общей зале никого. В том числе, за стойкой портье. Но камин уже растоплен, и по обширному помещению растекается уют. Слева от входа обустроена почтовая пирамида: берестяные туески под каждую комнату. Я дотягиваюсь до верхнего левого, символизирующего нашу с Бозейдо каморку, вытаскиваю кусок плотной бумаги, изготовленной из растворённой тряпичной ветоши. Адресовано Жеушо ****, дата появления на свет жизни – такая-то, приписка при регистрации – такая-то, должность – такая-то; сообщение: «Жеушо обязано явиться для прохождения внеочередной до-аттестации в Большую академическую аудиторию к часу пополудни первого числа селены живого цветеня». Это сегодня. И я уже слышал девять ударов с часов ратуши. Пожалел, что не успел вовремя отвести взгляд от прямоугольника повестки, так что печать на нём успела сменить цвет с черного на иссиня-чёрный, зафиксировав факт прочтения мной официального сообщения.

Я обращаю внимание, что моему приятелю с третьего этажа, Гадешо Штиглицу, адресована аналогичная повестка. Подхожу к огню и выбрасываю уже бесполезную свою бумажку. Усаживаюсь в кресло, грею ноги, пока у меня в голове не уляжется. Я – “медленный на упаковку”, когда подрезаю чужие нити лжизни. Зато быстр в применении. Это потому, что я пропустил школу и в Академию попал по подложным документам.

⁂

Несмотря на проникновение в Высшее учебное заведение зайцем, я знаю, как происходит в школах: наставник на первом занятии ставит прямо на кафедру трехногую табуретку и приглашает кого-нибудь из аудитории на неё сесть. Всегда находится кто-то, кто не прочь повеселить себя или остальных; он взбирается на стол и усаживается выше всех, скромный или, наоборот, возбуждённый.

– Ну что, молодой воспитанник, крепко сидится? – спрашивает наставник, – не качается?

– Прочно, – малец пытается елозить на табуретке задницей, но та стоит плотно.

– А привстаньте-ка, – просит учитель, берёт стульчик за ногу, достает из-за кафедры ножовку, подпиливает эту ножку на пол перста и возвращает школяру, – а теперь?

– И теперь всё хорошо.

– Во́т! – наставник отправляет ученика на место и поясняет…

– Каждое высказывание каждого индивида, каж-до-е ва-ше высказывание должно иметь минимум три ноги. Первое. Это собственно сообщение, что́ вы хотите сказать. Например, “тряпка для стирания с классной доски мокрая”. Второе. Это ваше намерение, то есть, зачем вы это хотите сказать: зачем это именно вам? Например, «я хочу очистить доску». И третье. Вы должно сообщить, насколько всё серьёзно. Например, «из “вымокший”, “мокрый”, “влажный”, “волглый”, “сырой”, “почти сухой”, “сухой” и “пересохший” я выбираю “мокрый”; из “я подумываю об этом”, “почему бы не сделать”, “если получится”, “сделаю обязательно”, “сделаю во что бы то ни стало” я выбираю “если получится”».

– Нет ничего страшного в том, если вы немного ошибётесь в любой из этих трёх категорий. Можно ножку подпилить, не страшно. Табуретка не закачается. Высказывание останется действенным. Более того: вы можете ошибиться несколько раз, «подпиливая ножки» последовательно. Главное, чтобы не возникло критического перекоса вашей табуретки, и вы бы не сверзнулись с неё. Все три основы взаимозависимы. Они не могут иметь слишком разную высоту. В общем, вы можете подпиливать ваши ножки вплоть до низведения реплики в абсурд, когда у табуретки просто вовсе не будет ног. Это называется высказывание математическое – оно устойчиво абсолютно. Но очень мало что можно выразить математически точно. А если быть точным, такого – бесконечно мало, то есть попросту нет. Это теоретический предел, асимптота.

– А почему сущность сказанного, намерение говорящего и его личная оценка сказанного принципиально неотделимы друг от друга? – кидает лектор хрестоматийный вопрос в аудиторию. Ясно, что никто из них ответа понимать не может: как же можно это понимать, если и ты, и все вокруг с самого твоего появления на свет жизни каждый раз, когда ты их слышал, высказывались только во всей полноте? Но наставник ожидает вовсе не понимания, он проверяет степень подготовленности аудитории. Сколько здесь детей состоятельных воспитателей? Кому оплатили подготовительные курсы и репетиторов?

– Вижу, вижу, знаете, – с довольной усмешкой отмахивается лектор. – Правильно. Ценность такого высказывания для слушателя в среднем будет ни-же ну-ля. Манипуляция и лжепослушесво – один из основных инструментов природы и главный метод эволюции. Сбивать с толку, мимикрировать, паразитировать, притворяться. Поэтому на одну потенциально взаимовыгодную реплику приходится с десяток тех, которые заведомо призваны весь акт взаимодействия свести к чистому выигрышу автора реплики. А иначе зачем её произносить? Из альтруизма что ли? И такое бывает, но не на уровне прямого общения индивидуумов. Это вторичные, третичные процессы. Теоретически, можно, конечно, предположить, что инструменты противодействия лжи сработают на уровне всего общества в условиях, когда все друг другу врут напропалую. Но то теоретически. На практике работоспособной является схема, когда способность недосказывать…

Лектор закашливается, потирая морщинистое лицо бывалого функционера.

– Врать-то в корне вредно, безусловно, – продолжает он. – Так вот, способность недосказывать является прерогативой тех, кому это положено по долгу службы. Положено. Всё ясно?

– Ясно! Ясно, – аудитория вновь делится на меньшинство, которое воодушевлено́, и стремительно скучнеющее большинство. Нимало не смущаясь, наставник продолжает:

– А что будет без одной или двух табуреткиных ног? Появится неопределённость; табуретка не упадёт лишь некоторое время, да и то, если на ней будет сидеть искусный акробат. Колгун и есть такой акробат. Он подвешивает основание на упругую нить к небу, на нить лжизни. Ему нужна минимум одна нить, если нет одной ноги из трёх. И две нити – если нет двух ног. При некоторой сноровке можно обойтись и одной нитью. Для этого нить должна быть крепкой, а чувство баланса колгуна – развитым. Да что там: бывают гениальные колгуны, которые и вовсе обходятся без ног; их высказывания парят в воздухе безо всякой основы, только лишь на нитях лжизни. Таких, слава Предкам, почти не бывает. Колгунов вообще очень мало. Представьте, какой бы воцарился хаос, если бы каждый босяк мог привносить в мир неопределённость, вводить в заблуждение. Но колгуны, очевидно, нужны. Без них не будет ни коммерции, ни политики, а без этого не будет государства. А без государства не будет ничего, в том числе вас, бездарей!

⁂

В таком подходе есть иллюстративный смысл: следующая, четвёртая, категория обязательно лишает реплику гарантированной устойчивости. Например, конфигурация, то есть отношение к множеству, усиливает реплику, будучи «четвёртой ногой». Дерево – это и топливо, и ориентир, и беспорядочные джунгли, и рядная роща. Числительные и описания немощны в сравнении с умелым выбором типа конфигурации, зиждущейся на всей мощи теории множеств и алгебры. Но такая “табуретка” должна быть предельно точно сбита, чтобы не закачаться. Однако, иллюстрация с колченогой мебелью имеет свои пределы. Пол вовсе не обязан быть плоским, а табуретка – трёхмерной. Не адаптировав базовый шаблон в начале обучения, я не получил и навыка быстрой абсорбции нитей на входе. Я не могу их мгновенно… пусть и ошибочно, но мгновенно кодифицировать, группировать, правильно сматывать в клубки нужной формы и закладывать в свой арсенал. Но зато извлекать нужное со своего «склада колгуна» я могу быстрее и точнее, чем многие.

Под пляшущее пламя я разомлел. Кажутся лазурными сквозь полусомкнутые веки лепестки огня. Я стряхиваю с сознания ненужный зэнзухт и бегу мимо факельного ряда в свою башню, до третьего уровня, стучусь основанием ладони к Штиглицу, чтобы сообщить о его повестке. Тщетно. Поднимаюсь на пятый.

Я дома. Бозейдо громко спит. Я без опаски достаю из своего сундука монеты. Пересчитываю. Не сочтя итоговую сумму верной, я проверяю все карманы, выскрёбываю недостающие по моей нехитрой бухгалтерии гроши. Откладываю четверть тэллера ‘на поесть’ сегодня, а с отдельным вздохом – ещё десятинку на мыльню. Прячу остатки, запираю сундук. Натягиваю штаны тёмно-синего цвета с узкими петлями под ремень, заправляю в них широкую, почти белую рубаху с хорошим пышным воротником (нельзя экономить на воротнике и шляпе), накидываю синий же камзол. Без единого кармана камзол. У такого есть плюс: отсутствие карманов оправдывает при обыске гвардейцами, почему это у меня вдруг рабочие принадлежности приторочены в обшлагах сапогов. Там у меня с десяток мелких штук от штеплера до блокноута, но по-настоящему мне в сапогах нужны всего две вещи: шило и перочинный нож. Шило у меня особое, в сечении треугольное, как армейский подмушкетный штык, длинной всего на треть фаланги короче максимального положенного. Всё в рамках закона. А форму сечения ни один из подзаконных актов не регламентирует. Треугольник сечения меня не раз спасал: опасная получается рана, и упругость клинка не в пример выше, чем у обычного круглого шила. И ножик сделан на заказ – а так, по внешнему виду, и не скажешь. Никто ещё не сумел вовремя догадаться, что́ это вдруг вылетает молнией снизу вверх в моей руке, когда я присаживаюсь в ритуальном приветствии. А свидетелей я до сих пор не оставлял. Убивать не врать – много, много проще. Есть у такого камзола и минус: никак не купить пользованный, подешевле; обязательно остаются выцветшие отметины накладных карманов. А коль отодрал – объясняй, зачем. А где объяснения, там неминуемо всплывают связанные неудобные или опасные факты. Приходится переплачивать, сдирать карманы аккуратно снова́, а потом носить до совсем почти неприличного состояния – денег-то у меня едва на еду и жильё.

Впрыгнув в сапоги, нахлобучив неплохую шляпу с жетоном аспиранта, я выкатываюсь в тёмный коридор. Теперь надо найти со-трапезника. В одиночку питаться так, чтобы не ныло полдня под ложечкой, никак не получается. Самый дешёвый вариант, и чтобы не отравиться при этом – покупать утренние комплексные трапезы в одной из трёх больших харчевен, удовлетворяющих одному важному условию. Там тебе выставляют на одно деревянное прямоугольное блюдо суп, салат, что-нибудь небольшое мясное или рыбное, гарнир, большой напиток и какой-нибудь фрукт. Платишь четвертинку. На день хватает. Проблема в том, что дней в каждой селене слишком много. Поэтому приходится кооперироваться с кем-то доверенным.

Схема не такая сложная. Почти неопасная. Важное условие состоит в том, чтобы проштампованные кассиром чеки оплаты на выдаче блюд не накалывали на торчащий штырь, а сбрасывали в тарелку с водой, чтобы они тут же мокли и не разлетались. Напарник нужен, чтобы скинуться. Еда стоит четверть тэллера, то есть полсотни грошей. По двадцать пять грошей на брата. Подходим вдвоём, честно покупаем один набор, а на выдаче, в зависимости от везения, или умыкаем бумажку сухой, за счёт ловкости рук, или примечаем, куда она плюхается на блюдо с грязной водой. Если второе, то отходим, а потом с дистанции высматриваем момент, когда баба с раздачи отходит или отвлекается. Забираем свой билет; если приходится, то и вместе с прилипшими чужими. Пока поедаем первую порцию, сушим свою бумажку над заранее припасённой оловянной кружкой с горячим угольком. Тим обещал усовершенствовать до походного фонаря на основе свечи. Подходим на раздачу второй раз. Тут важно, чтобы бумага была изначально наша: если зададут вопрос или даже взглянут вопросительно, нужно не соврать, что наша. Вернее, соврать невозможно, не такой я ещё колгун. А на двоих разнесённые категории (ножки той самой табуретки) я обработать могу. Обычно мы ‘замыливаем’ категорию времени, то есть “когда было оплачено”. Впрочем, необходимость в подстраховке возникает от силы один раз на обедов пятнадцать. Риск действовать в одиночку – гигантский. За воровство и ложь… хм, отчисление из Академии – это самое малое. Полгода каторги, если судья будет на заседании голоден или раздражён. А в работе дуплетом максимум пяток плетей отхватим за некорректно выстроенную совместную реплику. Дескать, "осмелимся доложить: бездари и бездельники", но никак не негодяи или правонарушители.

⁂

Фольмельфтейн – город большой, но тесноты в нём нет. Разве что каплю в центре. Я живу на краю; ничего ‘крайне́е’ моей каморки во всём городе нет: она окном выходит за́ стену в самой дальней башне, да ещё и выше всех. Так что от формального центра, головы конной статуи воспитателя Его Величества, я, особенно если в окошко высунусь, геометрически дальше всех. Бессмысленно само по себе, но примечательно как факт.

Выйдя из-под грузных дверей башни номер шесть, оглянувшись через плечо на спокойно висящий фонарь (штиль), я попадаю на небольшую ровную мощеную площадку. Здесь массивный квадратный стенд в мой рост, на котором висит лиственничный декоративный щит ландскнехта с позолоченным государственным гербом. Над треугольным солнцем дугой девиз державы «Просветление и скрытые смыслы», а под ним – простая надпись «Дормиторий Академии изысканий». Двери выходят почти по направлению устья Великой реки. У Седьмой – удачная башня – смотрели бы точно туда, будь они не замурованы. Я беру курс на улицу, продолжающую этот вектор и ведущую к дому Ордена.

На улице мощения уже нет. Оно не нужно. Под ногами сотни лет плотно сбитого щебня буро-бордового цвета из местных каменоломен со множеством вкраплений светло-бежевой гальки, нападавшей из хилиад телег, привозивших её сюда с Нижнего речного форта на продажу. Несмотря на вековую утоптанность, по центру дороги, меж двух колей растёт, и довольно бодро, трава. Тут мало кто ходит; разве что такие же бедняки, как я. Больше всё на кола́х и телегах ездят. Ясность раннего утра ушла. Висит белая мгла. Туман. Оттого еще приятней запах темно-розовой опавшей хвои, обильно усы́павшей обе обочины. По сторонам – бараки мануфактур из керамического рыже-красного кирпича. Мокрые воробьи на всех выступах и тынах. Крыши – из плотной соломы. Кое-где терракотовые, черепичные. Огня перестали панически бояться после того, как по всему городу наставили водонапорных башень. Теперь в них ручными насосами поддерживают уровень воды, этажа в три-четыре, так что в случае пожара горящий дом можно изолировать брандспойтами. Это раньше, если уж загоралось пара-тройка домов, то считай весь город, если деревянный и соломенный, обратится в пепелище. Поэтому и был запрет на горючие материалы.

На насосах и я в своё время пытался монет добыть, но выходит примерно то-на-то с моими текущими подработками. Но я нынче руки до кровяных мозолей не сбиваю, спину не гну. И по специальности, в каком-то смысле, работаю. Работу мне эту нашёл Бозейдо. Вода, говорит, не про тебя.

То, что нашёл мне сосед… с душком работёнка. Городские власти навтыкали в прошлом году по всему городу специальных кляузных почтовых ящиков. “Жалобы и комментарии – сообщи бургомистру”. Так на них написано. Какая-то умная голова в городской управе догадалась не указывать в выгравированных на каждом ящике правилах, что анонимки запрещены. Про всё есть: и про тип сургуча, и про межстрочное расстояние. А о недопустимости подмётных писем – ни фразы. Это не просто расширило поток информации, но и сделало её измеримой: по одному и тому же поводу добропорядочные и не очень горожане строчат изветы, сплетни и домыслы; и лично, и обезличенно. Что помогает делать выводы. Разбор этих кляуз и есть моя работа. Я жульничаю. Если суть дела по полученной анонимке не выглядит опасной, то есть, шансы на последующее разбирательство почти нулевые, я эту анонимку просто подписываю. Оплата зависит от доли анонимок. Вот и накручиваю премиальные. Чьим именем подписываю? В простых делах это почти всегда очевидно после первого визита на место. А дальше просто: у меня выработан навык; мне достаточно дюжины строк, чтобы смоделировать почерк. Что касается подбора цвета чернил, то и тут моему арсеналу равных нет.

Ближе к центру улицы каменеют, вместе со своим запахом. Здания подрастают. Хоть этот город и нельзя обвинить за излишнее ко мне гостеприимство, я его люблю. Я выхожу на перекрёсток. Я думаю, это место было когда-то задумано как площадь, но лишилось этого статуса за какую-то провинность. То, что здесь произошло, старательно забыто новой толстой мостовой, которая заполнила пространство как озеро в каньоне. Геометрия зданий жила и живёт своей жизнью. Проезжая и проходная часть не обращает ни малейшего внимания на то, где проходит уровень окон первых этажей. Некоторые проёмы утоплены на десятую часть своей высоты, а иные – и на все семь десятых. Вторые и третьи этажи работают, в свою очередь, в одном оркестре: ни у кого не возникнет сомнений, что здесь очаг культуры древней, сильной, умеющей считывать аккорды власти, достатка и таланта. Великолепные в своём разнообразии тёмно-коричневые крыши круглые сутки работают богатой резной ореховой багетной рамой для величественных видов башень ратуши вдали. Я люблю этот город. Дерево, щепу и солому разрешили – стало чище! Весна, к тому же. Вообще хорошо.

⁂

А вот это плохо!

Такого я раньше не видел. Дурное знамение и красный флаг в сознании. Деревянный обелиск. На нём – символ веры. Древняя буква ⱓ. Формальная тоса Создателям и надпись: «Чти Предков». Таких обелисков по всей стране – пруд пруди. Они любого из нас с самого детства сопровождают. Но этот обелиск лежит! Не ударенный молнией. Не вывороченный ураганом. Не сбитый телегой, которая в таком случае была бы всё ещё здесь, на месте происшествия, если её возница не хочет уже в эту семерицу попасть на виселицу. Определённо совершено взначай. Этот обелиск был подпилен. «И паразит, и его подручные искусители тут очень давно, со времён прошлой гибели культур. Чего ты удивляешься, что у них пришло время обеда?» – прогнусавила норушка. Я постоял, почмокал от удивления, но быстро сообразил, что меня тут быть не должно. Причём срочно. Я иду дальше, прилагая огромные усилия, чтобы не ускорить шаг. Иду себе и иду, ничего не знаю. В первом же проулке справа я вижу колу́. И вновь меня обдаёт ощущением глубинной неправильности.

Кола двинулась. Я преодолел шок, и мысль моя лихорадочно заработала. По делам приехали? Сомневаюсь. Слишком чистая и блестящая повозка. В таком-то районе. В такое то время. Богатеи начнут просыпаться часа через два. Не могли спиленный обелиск не заметить; должны были уже в околоток поехать, заявлять. Чего ждут? Первичное предположение: меня ждут! Меня заметили, описание срисовали; его в околоток и передадут. Не конкретно я им был нужен. Им любой прохожий подошёл бы, из тех, что попроще. А по мне за версту видно, что я попроще. Приличной шляпой и воротником не всякого обманешь.

Зачем им это? А так шуму больше. Спиленный символ веры: жуть, конечно. Но что это в сравнении с комплектом: поруганная святыня плю́с подозреваемый надругатель. Казнь на площади, страсти в бульварных листках. Политика.

Бежа́ть! Хватать эту колу любой ценой. Вскакивать на козлы. Без очной беседы с подлецами ничего потом не докажешь. Многого не нужно. Необходимо контактом с ними себя застраховать от использования моего образа втёмную. Бегу. Пара ударов сердца всего прошла, а такое ощущение, что пинту эликсира бармен бы в таверне успел нацедить. Успел. Вскочил. Кола́-то какая странная! В жизни не приходилось таких сложных рессор видеть. Стенки лакированные. Как черный рояль. Задымлённое слюдяное окошко. Искусно выкованный образ гарцующего коня с ладонь. Прикручен вызывающе: прямо посредине задней стенки.

Мы не проехали и дюжины шагов, как в переднюю стенку застучали изнутри, возница тут же осадил пару лошадей, и после небольшой паузы левая дверь распахивается. Я тоже соскакиваю в пыль.

С высокой подножки, слегка пригнувшись, со шляпой в руке, спрыгивает крупный белобрысый парень, скорее даже молодой мужчина. На самом деле, очень крупный, стало мне ясно, когда он выпрямился. Добротный камзол, кожаные коричневые штаны, туфли с серебряными пряжками. Белая накрахмаленная рубаха – ярче нитей лжизни. Он как бы невзначай замешкался со шляпой в руке, окидывая меня беглым взором. Но не успела шляпа скрыть его светлую шевелюру, как молодчик уже берёт инициативу:

– Светлого утра, Жеушо, – произносит он, глядя на мою обязательную именную нашивку на правой груди.

А я тяжело дышу, и у меня ещё нет стратегии диалога! Я ощутимо замялся.

– Почему же ты не поприветствуешь меня в ответ?

– Решил с сегодняшнего утра мат больше не употре. – Решаюсь я и деланно возхохотамше. У меня родился не план, но импульс. По спине течёт пара струек пота. Открывается правая дверь, из колы́ выходят две девушки. Одна – обжигающе красивая, незнакомая. Вторая – с нашего курса. В разговор вступать не стали. Отслеживают с лёгкими улыбками. Каково, однако, самообладание.

– Вы… – исполняя необходимость закончить фразу осмысленно, продолжаю я после максимально допустимой паузы: – Вы разве не заняты будничным утром своей работой³?

– И где же ты работаешь? – получаю я очевидный риторический хук в челюсть.

– Там, где можно заработать на одежду, – плыву я, теряя остатки самоконтроля.

– Похвально, – шутливая овация, всемирный знак «апплаудо», заставляет усомниться в истинности намерения произносящего. ‘Сокурсницы’ улыбаются пуще прежнего, зашептались. Нельзя сдать схему, нельзя говорить о работе. Выведет на пару реплик, уже не отвертеться.

И тут мне повезлõ.

– Что же такой ремень у тебя жыденькай, недоплачивают? – продолжает парень в явном наслаждении. Он торжествует. Поначалу я видел в его лице определённую неловкость. Конечно, к диалогу об идоле он должен был быть подготовлен. Наверняка, в его арсенале есть боевая церковная догматика, что-то крючкотворное. Не пошли бы они на дело без оружия. А я на колу вскочил, как бешеный. Не ожидали. Но теперь он чувствует превосходство. Сословное, в том числе. Расслабился. А зря!

– А я тебе обещаю, что ты узнаешь, зачем он такой тонкий. До полной селены ещё узнаешь.

И я бросаю в него подрезанной у Клаудо нитью лжизни. Лови! Поймал, куда он денется – я же взял на себя обязательство. Обязательство дать гарантию раскрытия сущности полученного запроса. Он запрашивал информацию по ремню? Запрашивал. Я его к этому не подталкивал. Не вынуждал, так уж точно. Далее: как в дуэльном кодексе. Мне брошен вызов, поэтому я выбираю оружие. Я же могу́ эту гарантию в принципе предоставить? Могу, почему нет. Разъяснения по ремню всеобъемлющие могу дать? Могу. Эти неоспоримые факты я и вбил в свою реплику. А искажения в смысловых категориях… если и есть – то впол-не́-допустимые. И я просто ушёл, в тишине. Вернее, в тишину, в белый туман, который ещё не рассеялся.

«В последние дни быть собой – это целое дело. Прям-таки тяжелый труд, – ворчит норушка. – Чтобы самим собой остаться, все силы приходится тратить. Раньше такие сущности заговаривали с редкими невезунчиками раз в хилиадолетие. Сейчас вот до последнего нищего аспиранта добрались». – «Не дерзи, Кузен!»

Сути уловки лиходеи не поняли. Не доросли. Дорастут, будет поздно. Хлопотно это: нужно обладать очень редким, а потому почти бесполезным знанием. Память у всех хоть и гигантская, постоянно довлеющая и головную боль вызывающая, но для мусора там места всё же нет. Не поняли они, но, естественно, насторожились. Жди беды со всех сторон теперь. Но какое-то время я себе купил. А в поединке нападающий всегда может получить одноимённый удар вразрез. Надо лишь голову отклонить вовремя, не слишком рано и не слишком сильно, чтобы нападение осталось нападением вплоть до самого поражения.

❡

Глава α2. Конфликт изыскателя с подозреваемым

Стоит ли заявить в околоток? Нет. Нет явной причины. И я не агг҃лъ действовать без причины. Ощущение: воля мира против меня. Отогнал. Мир нейтрален принципиально. Вплоть до нечестной удачи слишком невезучим. И наоборот. Обоснованная обеспокоенность: поток событий. То есть, количество событий, делённое на единицу времени. Событий больше, чем прежде. Время идёт неравномерно. Нельзя делить на часы или дни. День дню рознь. Нет внятного вывода. Перескакиваю с мысли на мысль. Попытка самообмана. Фиксирую: выбило меня из колеи происшествие.

Кто это были такие? Что за ушлый жлычъ? Молодёжная группировка солнцевиков? Тех, которые «за прогресс!»? Ничего о них не знаю; был лишь один раз на собрании их соперников, лунников, которые «за свободу воли!». Случайность? Случайных чисел не существует. Меня караулили? Пока необъяснимо. Ни на повозке, ни на одежде – никаких признаков принадлежности к какой-то конкретной силе. Может, на моей одежде есть какой-то знак? Я осмотрелся и снял шляпу – не приколото ли что? Нет. Подумалось: так и не доживешь до конца мира, с моей удачей и любопытством. Сбежал телом, но не сбежал мыслями. Решено: не могу стать загонщиком, постараюсь стать траппером. И ещё: зачем девушки выходили из колы?

⁂

Время теряю из-за этих деятелей. Я шагаю быстрее и вскоре оказываюсь у дома адептов Ордена аллотеизма создателей. Здание состоит из трёхэтажного цилиндра с конической крышей, как колпак фокусника. На небольших полях этой «шляпы» обильно растёт трава. Есть несколько кустиков. Там же торчит прямоугольная печная труба. Сбоку к башне пристроен обычный двухэтажный дом; он ‘утонул’ частью ската в башне. Более вероятно: башню пристроили бок-о-бок к дому после несчастного случая, в результате которого зданию срезало бок. Оконные проёмы не ровны. Десятки квадратных стеклянных вставок в них отражают свет – их поверхности находятся в одной плоскости. Геометрическая диковинка. Каменная сфера на вершине конуса. Вероятно, вулканическая, с одного из крутых участков на склонах Великой горы. Балконы на обоих верхних этажах башни выполнены очень тонкой ковкой – подобно тем, что есть на гардах церемониальных фламбергов. Участки осыпавшейся внешней штукатурки заделаны мозаиками из смальты. Виноград, который цепляется по стенам, подстрижен. Уютно. Хюгге. Внимательному взору адепты сообщают, что они знают толк в процедурах.

Главным достоинством здания является библиотека. Там я познакомился с Тимотеусом. Я не религиозен. Теологическая литература меня не интересует. Однако, в Ордене считают нужным сеять просвещение и в других сферах. Нет сомнений: выбор авторов и тем подвергается цензуре. Итоговый результат меня устраивает. Культурный профиль обычной (Вселенской, бывшей «имперской») Церкви мне не симпатичен. Догматические основы у Церкви и Ордена одни и те же. Наши священники повторяют, что Орден прежде был частью Церкви. Точнее, Церковь ‘родила’ те силы, что создали Орден. Я усматриваю здесь неточность. Я вижу достаточно убедительные свидетельства, что и сама Церковь ушла от своей изначальной формы не меньше, чем Орден отдалён от нынешней Церкви. Две организации не воюют. По крайней мере, публично. Я думаю, что и скрытного противостояния нет. Из-за разных весовых категорий: Орден был бы уже задавлен.

Отмечаю продолжающуюся инерцию заполошного утра. Она до сих пор меня подгоняет. Я энергично взбегаю на крыльцо и шумно вхожу в здание. Дежурный вежлив. Он скрыл лёгкое удивление моей одышкой, с приветливой улыбкой кивает мне и тут же, без звука, отправляется за Тимотеусом. Для гостей открыт лишь общий холл внизу и примыкающая к нему библиотека. В келье у приятеля я никогда не был. С наслаждением распластавшись в широком вельветовом кресле, я погружаюсь в прострацию. Такое состояние лишь ненадолго способно подарить удовольствие: довольно скоро сознание начинает бесцельно блуждать по бесконечным стеллажам памяти, что приводит к медленному, но неуклонному нарастанию когнитивного напряжения. У меня нет блаженной анендофазии. Недостаточно у меня и навыков колгуна. Я ловлю себя на отсутствии интереса к событиям. Это мне напоминает, что воля мира просто так никому не даётся.

На фронт сознания выходит мысль: кто-то очень вовремя уведомил преступников из чёрной колы о тумане. Выплеск гейзеров нагревает воды Великой реки, а ниже по течению образуется туман из-за соприкосновения со студёным воздухом. Если получать сообщения о прохождении тёплой воды из мест выше по течению, можно предсказать время тумана. Для этого должны быть подельники с доступом к быстрой связи. А это либо предатели, либо кто-то, кто смог предателей отыскать, чтобы им за доступ заплатить. Такая группа не будет спиливать лишь один обелиск. Нужно раздобыть бульварный листок: какие ещё были или будут события.

⁂

Тимотеус, щуплый невысокий порывистый парень в балахоне и «дикой косынке» послушника Ордена, уже спускается по лестнице. В лице – ни одной примечательной черты; эталонная медиана. Он скромен. Он уже адепт, но продолжает носить старую одежду. Точнее сказать, одежду прежнего покроя. Сама ткань вполне свежая. Есть, правда, вычурность – шляпа, несколько более нарядная, чем можно ожидать от будущего теолога. Орден, естественно, регламентирует цвет и фасон, но вот относительно навершия и окантовки текст документа, видимо, лишён необходимой аккуратности. Яркостью красок и дикостью танца, узор упомянутых частей головного убора ассоциируется лишь со сном при лихорадке. Дикая косынка, пережиток тех времён, когда члены Ордена отличились при освоении восточных прерий, сливается в одеянии адепта и с балахоном, и со шляпой. Косынки, вдруг вспоминаю я, не просто подчинены системе, они абсолютно и строго одинаковые у всех, от послушника первого дня до Главы Ордена. Их нельзя купить или заказать у портного. Их выдают интенданты Ордена. Я неожиданно прихожу к пониманию, что более дорогая ткань одежд адептов уже не может столь идеально сочетаться с косынкой. Имею теперь основания заподозрить, что предпочтение Тимотеусом покроя одежды, приличествующей более низкому рангу, не связано с экономией, аскетизмом или скромностью. Так что, возможно, я поспешил с своей характеристикой. Пока, судя по уже предъявленному, доказать смирение адепта я не могу.

Он не колгун. С ним удобно приворовывать в таверне, так как пассивных подозрений он вызывает меньше, чем мастер Гадешо Штиглиц. Прелесть общения с Тимотеусом состоит в том, что можно опускать целые пласты в риторике, а аффиксы и инфиксы намерений инкрустировать в случайном порядке; формировать взаимное представление о чем-либо на концептуальном уровне это нам почти не мешает. Причина комплементарности заключается в… А я не знаю, в чём она заключается. Адепт на ходу бросает мне вскинутой рукой салют и сразу идёт к выходу, не сомневаясь, что я тут же присоединюсь. Что я и делаю.

– Зри! Махина! – с блеском в глазах он высвобождает из-под балахона правую руку и показывает мне: – Арганорская, – ожидая от меня восхищения, продолжает он. – Смотри, как персты сжимаются!

Действительно. Поддерживая невидимую чашу, мои ладони выражают удивление. Настоящее предплечье Тимотеуса как лапа крупного индюка. А показывает он мне руку портового грузчика. Он с легкостью стягивает с руки макет предплечья с кистью и передаёт мне.

– Она и силу тебе даёт? – спрашиваю, покачивая в руке необычно лёгкую, видимо очень пористую, подложную десницу.

– Нет, конечно, то лишь личина. Муляж, морочащий даже на ощупь – тепло с тела берёт. Мелкую моторику, неоспоримо, губит, но топору или, скажем, кинжалу в деснице не помеха.

– Кинжал? – делаю брови домиком. – Ты что задумал, Тим?

Тимотеус делает сложный жест глазами. Я угадываю: „Музыки моих сфер не понимаешь“. Сам говорит, улыбаясь:

– Разорение веры и закона буду наказывать. Пусть ненавидят, лишь бы боялись.

Мы перестраиваемся в быстром шаге из шеренги в колонну, чтобы я мог идти впереди тараном – улица к центру сузилась, а народу существенно прибавилось. Подумалось: много стало арганорских вещей.

– А как же твой фонарик из свечки? – вспоминаю предыдущее увлечение адепта.

– Возвещаю: сделал. Убедись: пружинка всегда поддавливает огарок к верхней части. Терплю труды ради света истины. Пока просто света. – Тимотеус не только всегда честен. Все неколгуны честны. Он ещё и источник негэнтропии, противоположности хаосу и меры организованности. Мы идём к таверне молча, вдыхая возле кондитерских и булочных и задерживая дыхание возле кожевенных и конюшен.

⁂

Таверна номер три, названия немудрёного и точного, стоит посредине овальной площади в полсотенки шагов в поперечнике. Здание из новых, не мрачное. Не из камня, фахверковое, с толстой улежной соломенной крышей. В таверне два обычных этажа и два чердачных, под высокой крышей с шестью мансардными окнами, каждое – под своей крохой-крышей. Второй этаж шире первого, а чердачный – шире второго. Под окнами закреплены кашпо с незабудками, обёрнутые в чистую мешковину. Нарядно. Это каждый раз обостряет стыд от предстоящего воровства.

– На грошики не разменяете, мастер Жеушо? – подскакивает ко мне мальчишка, протягивая монетку в десятину тэллера. Другая ладошка, лодочкой кверху, попрошайничала.

Мы уже стоим на обширном крыльце-террасе, которое имеет проекцией сверху трапецию: стена фасада перпендикулярна направлению на вершину Великой горы, поэтому ориентацию выхода пришлось сменить типичным в данной ситуации «костылём».

– Нет, – говорю, нащупывая за лентой на шляпе те две монеты, что выделил себе сегодня на день, четвертачок и десятик. Я улыбаюсь, избегая зрительного контакта. Тимотеус, поколдовав со своим мешочком-кошелём, удовлетворяет просьбу пацана:

– Помоги и направь сердце своё, – накидывает лишний грошик.

Мы входим. Внутри глухой шум, ворчание, переругивание. У стойки кассира – сюрприз.

– Полсотни два гроша, любезные, – тускло говорит кассир.

– Полсотни что? – хором не понимаем мы в ответ. Кассир поддельно вздыхает, протягивая ладонь.

– Так… у нас нету, – вру я.

– Без сдачи, – тут же дополняет Тим, не позволив лжи ожить. Это было правдой; малец действительно выгреб нашу мелочь. Стало понятно, зачем.

– Завтра отдадите, – берёт он в руки штуку, проворачивает на ней шестерёнку, штампует, и механика хитро крутится, как акробат на перекладине. Он сделал отсылающее прочь «димитто» – лёгкий толчок воздуха спокойной ладонью, от груди, пальцами вверх.

Отдаёт нам свежий чек:

– Идите.

– Благодарности корзина! – заворожённый аппаратом, послушник указывает на него пальцем: – из Арганора?

Почему-то с недовольством, кассир кивает.

– Подскажите, у кого и где приобрели? – присоединяюсь. Получив ответ и без приключений обманув заведение на пятьдесят два гроша, мы вскоре располагаемся у окна на четвёртом этаже. Подавали уху из окуня и кровяную колбасу с тушёной капустой. Плохое сочетание. Ещё свежий салат из капусты же, с вкраплением яблок. Кроме того – по цельному яблоку и по пинте морса. Плюс хлебная тарелка бесплатно. Остатки хлеба мы по карманам никогда не распихиваем. У меня нет карманов. У Тимотеуса в балахоне – тоже. Он при этом утверждает, что и не стал бы брать, по религиозным соображениям. За кассовые махинации грех я́ на себя беру, в рамках нашей с ним договорённости. Сегодня кроме хлеба в тарелке финансье – миндальные кексы в форме слитков золота. Намёк?

– Тревожные новости, Тим. – Я делаю кошкину лапку и царапаю ладонью воздух, требуя внимания.

– Тревожные-тревожные, – ещё раз сосредотачиваю я жующего приятеля и рассказываю всё, что подметил и осмыслил относительно инцидента с обелиском.

– Вот это крысина… Как дожжь на голову. Если бы Орден имел традицию, а главное, разьрешение от городских властей ставить свои Символы Веры, над ними бы случались надругательства чаще, – в волненьи у Тима проскальзывает акцент с его родных мест.

А дальше конская доза сарказма:

– Вот дожжик кончится, и сразу в нашей канцелярии всё пойдёт на лад.

Я изогнул в вопросе левую бровь.

– Ты знаешь, что мы в Ордене считаем Предков не только Предками, но и Создателями?

Я кивнул. Я уважаю отражение Веры в зеркале души моего друга. А ещё меня беспокоит ощущение, что к нашему разговору начинают прислушиваться. Но кто? Кошки за мансардным окном? Тим пространно рассказывает, что Церковь, Отьство неверящих в нерушимость эфира, а также Орден, к которому принадлежит Тим, исповедуют одну религиозную догму, но её толкования оказываются несовместимыми. Тим ругается:

– Поддельная витрина.

Он имеет в виду, что религиозным деятелям дарован над-территориальный режим. Их преследование запрещено. Однако в политическую независимость клириков от стран-колыбелей верить перестали.

– Не понял, – сознаюсь в итоге я. Чужую речь нельзя понять точно. И переспросить не́кого: для того, чтобы услышать точно то, что слышал я, нужно оказаться в том же месте в тот же миг при тех же обстоятельствах и в том же контексте. Быть мной. Адепт поясняет:

– Сладка былина, но теперь у нас ангина.

Многочисленные его аффиксы дают мне понять, что нашу страну раскачивают, потому что она ведёт себя как сильно сдавшая, сумасшедшая старуха. С точки зрения остальных государств, безопасней всего её добить. Орден – родом из Волкариума. И это как раз та страна, из граничащих с Иллюмиросом, у которой есть сильная армия, и с которой граница изобилует равнинными и безболотистыми участками.

– А, – говорю, – понятно. А почему наша страна сумасшедшая?

– Бывшая империя, поработившая, в значительной степени, всех… Выбилася из сил, вшпотела, и грабли не служат. Ждёт нас пучина.

Имеется в виду, что сгинувший центр власти имел в свои лучшие времена прихоть управлять миром не из нашей столицы, а из трёх городов Маристеи. Это, по транслируемым Тимотеусом смыслам, до сих пор создаёт множество проблем с элитами Маристеи, а также недопонимание по всему миру. В стране сейчас проживают остатки родов, в прошлом очень влиятельных, но сейчас вынужденных оставаться в Иллюмиросе безвылазно после бегства из потерянных колоний. И это единственная страна, не являющаяся обычной авторитарной монархией. У нас – теневой кабинет.

– Думаешь, лишние два гроша сегодня – часть той же беды? Я с таким не сталкивался прежде, – спрашиваю я.

– Не знаю. – Тимотеус поскучнел, – скажи-тко, братец, лучше, что про краго-десницу мою мыслишь? Думаю шаг-за-шагом всё тело собрать. Полное облачение. Вот будет махина!

– А оно сразу всё не продаётся? Или тебе денег накопить надо?

– И этоть тоже.

Я прошу пояснить, как и где адепт собирается настраивать сочленения. Кроме того: зачем? Норушка мне шепчет: «Махина, ага. Думает, что это просто предмет, механизм. Он к ней привыкнет, сам болваном станет, и с ней сравняется. В итоге тот, кто эту машину создал, обоих оседлает. Этически нейтральной технологии не бывает, скажи этому дураку за меня, пожалуйста».

Адепт пояснил, что в его планы входит освоение парадоксального психологического воздействия. Губы Тимотеуса растягиваются в улыбке:

– Видел поди на ярмарках, как вялы мордовороты-силачи? И многие видели. Масса-то какая! А эта штука – ты сам бдел – пушинко! Буду я ‘грузной молнией’ с толку сбивать. И ещё: избежать утопления проще.

– Ты в дорогу собрался? Что тебе до плавания здесь, в Фольмельфтейне?

Адепт признаёт, что хотел бы открыть многие двери и попутешествовать. Я соглашаюсь, что запертых дверей много, и это расстраивает. Тимотеус говорит, что его уже обескураживает, а не расстраивает. Я сам с собой обсуждаю, что двери, в буквальном смысле, тоже вещь не из приятных. Навигационный меш сбивается. Направление открывания не всегда очевидно. С другой стороны, любой риск несёт возможность, а принятая на себя ответственность – признание за вами власти. Я вспоминаю о двери в основании Септумпорты. По ассоциации: о кастелянше. Тьфу ты, мысли запутались. Я делаю Тимотеусу знак, что не ожидаю ответа и, жестом же, приглашаю за собой на выход. Тим всё же отвечает:

– Ну ты и осина.

⁂

Расставшись с другом, я иду на мыльню, опасаясь по дороге, что и там взвинтили цену. Но нет: за монетку в десятую часть тэллера кастелян выдаёт мне две простыни, кусок мыла и таз с ручками, а привратник пропускает на территорию, предупредив, что через два часа найдёт и выгонит, если сам не выйду.

Говорят, что мыльни построили Предки. Не воспитатели наших воспитателей, а именно те самые, мифические. Может быть. Я сомневаюсь, что кто-то может в наше время подобное сооружение возвести. Огромная ванна характерной формы: набор широченных цилиндров, вставленных друг в друга, чем глубже под воду, тем у́же. Вода греется сама, из-под земли. Внизу, под чашей, куда можно спуститься, множество водопадов. Вода проточная, поступает подземным давлением. Насосов в мыльнях нет. Ходят слухи, что раньше возле чаш были ещё и ле́дники, но они работали от механизмов, которые давно разрушились. Как они работали, никто не знает. Не удивительно, что их разрушили. Ледник – это источник заработка. Можно товар хранить. Передрались, видимо, и сломали. Но почему, если известно, что они как-то работали, никому не хватило упорства выяснить, как?

На ратуше бьют часы. Использовав лишь половину купленного времени, я подхожу к привратнику и пытаюсь договориться, что приду ещё, позднее. Мне отказывают, я пью из фонтанчика, одеваюсь, выхожу на улицу и отправляюсь к Академии. Течение времени ускоряется.

Держу курс на деканат – собираюсь отложить до-аттестацию под предлогом поздно полученного уведомления. Улицы в центре узкие, без зелёных посадок. Тротуары то и дело перегорожены вынесенными из заведений столиками. Стало жарко. Вспрев, вскакиваю на подножку конки. Вступаю в утомительный внутренний диалог по поводу оплаты, намеренно затягивая его вплоть до нужного мне поворота у сквера вблизи главного здания Академии. Сквер является частью большой единой парковой зоны, на которую приходится чуть ли не четверть всей площади города. Основатель был, видимо, лунником, поэтому и увековечил характерные лунные пятна на карте города. Я захватываю оставленный кем-то бульварный листок и спрыгиваю. Прохожу вдоль длинной тени главной водонапорной башни, отвлекаюсь на перепалку у ворот регламентного порохового схрона, расположенного в основании башни. Иду в тени дубов и клёнов.

– Рано ещё, – окликает меня со скамейки Штиглиц, набивающий камору курительной трубки с самоотдачей и любовью, вкладывая в результат часть души, несмотря на то, что следует поспешать. Вовсе не «рано ещё».

Спокойно приказывает:

– Присаживайся, – он загрёб воздух полусогнутой ладонью, пальцы вверх.

Он всегда делает вещи в режиме мераки, если здоров. Гадешо Штиглиц, аспирант-корреспондент Академии изысканий, образец собранности и целеустремлённости. Единственное существо на свете, кроме моих воспитателей, кто в курсе печальных дел моего рода. У него есть умение быстро додумываться о потребностях собеседника и его намерениях, разбираться на глаз и понимать по глазам. Продолжает, применяя это нунчи:

– Аттестация несущественная, я выяснил. Во-первых, материал несложный, во-вторых, будет длинная вспомогательная лекция в начале, в-третьих, дам списать. Так что, не бери в голову. – Штиглиц со скучным видом продолжает специфицировать наши обстоятельства; я несколько расслабляюсь.

Я не держу новости в себе: излагаю мнение, теперь уже совокупно моё и Тимотеуса, прошу прокомментировать.

– Мнение Тима, что надругательство над святыней есть запоздалый артефакт распавшейся империи, достойно критики. – Штиглиц всё ещё упаковывает смесь в стаммель. – Чьё-то желание раскачать обстановку в стране трудно отрицать. Важно отметить, что такая ситуация – везде, включая Предками забытый Солартис. На курево тоже цена на той семерице чуток поднялась. Тогда я счёл это следствием неурожая в Маристее. Сейчас, однако, считаю, что мы имеем дело с мировым кризисом.

«Случайность, которая не случайность» – подумалось. Замечаю, что повысилась частота появления самопроизвольных мыслей. Вслух выражаю доверие догадкам Штига⁴. Между делом, по ходу беседы, я пишу поддельные анонимки по поводу разных поставщиков арганорской продукции, пользуясь названиями из полосы объявлений в бульварном листке. Они нужны мне во входном журнале регистрации канцелярии, где я подрабатываю, в качестве закладок для моих потенциальных ударов вразрез – я продолжаю опасаться агрессии со стороны ‘разрушителей обелисков’.

– Под ковром склоки идут уже несколько селен, но почему выводят скандал в публичную плоскость именно на теме Предков. Это мне непонятно.

– Чтобы задеть религиозные чувства? – предполагаю я.

Штиглиц морщится. Я продолжаю писать. Выдохнув клуб дыма, товарищ выводит левую руку вперёд и успокаивающе касается моего плеча: «наберись терпения, сейчас попробую объяснить». Гадешо всегда заботится обо мне. Беспокоится даже. Возможно, я ему небезразличен. Возможно, он считает, что я толком не ориентируюсь в окружающей действительности. Я нередко обращаюсь к нему за советом; это так. Но неверно думать, что это вызвано моей неспособностью сообразить. Мне просто лень думать на такие приземлённые темы. Это даже не лень, это мендокусай. А Штиглиц приземлён в самом хорошем смысле. Он фундаментален.

– Что ты знаешь о Предках? – с фундаментального он и начинает. Это мудро. Предками я не интересуюсь, как и подавляющее большинство индивидов. Я бессчётное количество раз слышал и читал, благодаря различным официальным источникам, что их надо чтить. На этом – всё.

– Ни гроша, – честно признаюсь я.

– Я до последнего времени знал немного, – начинает Штиглиц, холодно засвидетельствовав моё невежество. – Недавно попалась информация (или дезинформация, но об этом позже), что якобы Предки запрещали нам переселяться с нашей земли. Мне показалось это новым, потусторонним, и я решил проверить первоисточники. В переводах на наш язык таких требований точно нет. Что касается оригинальных документов, то задача оказалась невыполнимой.

– ? – удивляюсь я. Не потенциальному наличию ограничений на чтение, а абсурдности запрета на переселение. Куда? Вокруг земли – льды. Затем океан. И зачем?

– Невозможно перевести, в принципе.

– ??

– Именно так, – Гадешо продолжает: – Их язык вообще не был языком, в нашем понимании. Тебе вот сколько знаков понадобится, чтобы сформировать фразу «вынужденное усиление стараний при появлении нового человека в коллективе, чтобы не потерять статуса в глазах начальства»? Или, например, «ощущение, когда два человека хотят друг от друга одного и того же, но при этом ни один из них не решается начать первым»?

– Четырнадцать и шестнадцать при обращении к тебе и сейчас, плюс пять-семь символов в ином контексте, – не моргнув, отвечаю я.

– Так. А у Предков – от шести до примерно двухсот в зависимости от страны, при этом, по сравнению с твоими пятнадцатью символами будет утеряна информация, зачем ты это сказал, и как ты к этому относишься.

Я снимаю шляпу, кладу её на скамью. Прекращаю писать, отвечаю Штигу на его вопрос, что́ пишу. Реку́ в этот раз с заполнением реплики максимально возможной неопределённостью. Замечаю:

– Для чудовищной дисперсии, от шести до двухсот, ещё можно поискать объяснений, но удивителен сам минимум! Шесть… Нас учили, что наш язык лаконизирован до теоретически предельного уровня. Как же так?

– Слово. – Ответ Штиглица оказывается непонятным.

– Что такое «слово»?

⁂

Штиглиц объясняет:

– Естественный подход, тот единственный, к которому мы привыкли – это рассматривать всю ситуацию, которая привела к необходимости сказать реплику, целиком. Учитывая всё. Кто, зачем, почему, в каких связях и так далее. Проще говоря, требуется просто узреть интегрированные комплементарные аспекты единственной целостной сущности. Собственно и «узревать» их не нужно, так как они либо уже «узреты», что и привело к необходимости реплики, либо необходимости в реплике нет. Далее, отбросив несущественное, что является простейшим действием, если строго задать своё намерение и свою оценку степени и вероятности, автор реплики выбирает подходящий центральный корень, коих хилиады. Наша практика показывает, что примерно тридцать шесть сотен достаточно в девяносто восьми ситуациях из ста. Но, для учёного сообщества, есть еще столько же. Остаётся нанизать с обоих концов корня аффиксы и инфиксы. Всё, реплика готова. В языке Предков выбор того, какие мысленные концепты и категории будут публично отражены через корни и основы, абсолютно произволен. Принципиально бессистемен. Результатом является изобилие отдельных, особых корней, слов, которые не несут ни морфофонологической, ни морфосемантической связи друг с другом.

– Примеры? – прошу я.

– Пожалуйста: “Мужчина, который представляется девушкам серьезным и интеллигентным, только для того, чтобы оказаться наедине и начать приставать” – это слово. А такие часто встречающиеся явления как “следы от чернил”, “случайно надетая наизнанку рубаха”, “тупая сторона ножа”, “пыль в недоступных местах”, “вытертости на стенах от ручки хлопающей двери”, “часть карандаша, не являющаяся грифелем”, “одичавшее домашнее животное”, “соседи в гостинице”, “мерный повторяющийся звук” – словами не являются.

– Некоторые наши мысле-корни тоже имеют лишь историческое происхождение, – пытаюсь возразить я. – А структурно кратких формулировок нет вообще ни для чего. Фонетическая краткость есть лишь результат продуманной работы с чередованием звуков. Комбинаторика, не семантика.

– Ты пока просто не понял масштаба явления, я так понимаю, – Гадешо продолжает. – Еще слова: “люди, склонные к радости от несчастья других”, “промежуток времени, за который человек съедает один банан”, “человек, который присоединятся к группе скорбящих на похоронах, чтобы бесплатно поесть”, “мужчина, живущий за счёт развития поддельных отношений с женщинами”, “вкус загнанного животного”, “проверка свежеприобретённого меча в деле посредством убийства первого попавшегося на перекрестке человека”, “ожидание достижения взаимовыгодных деловых отношений между людьми, связанными семейными узами”.

– Если дело в художественных аллюзиях, наш язык их тоже не лишен. В чём всё-таки принципиальная разница? – спрашиваю я.

– Наши метафоры всегда имеют ясный смысл. Мы можем намеренно, из чувства юмора, подменить сферическую топологию обсуждаемого объекта тороидальной. Но мы не будем говорить «перестать думать о бессмертии майского жука» в качестве требования «заплатить толикой внимания». – Гадешо спрашивает меня глазами: «Будем разве?».

– При чём тут бессмертие жука? – я подаю голос, вначале беззвучно, осторожно поднятой расслабленной ладонью.

– Вот именно, – Штиглиц кивает. – А вот ещё важные понятия, словами не являющиеся: “заранее тебе известный якобы сюрприз”, “тот, кто только что опоздал буквально на несколько минут на дилижанс”, “плавное ползучее наступление”, “работа без договора”, “симуляция здоровья, желание выглядеть здоровым, в рамках преследования определённых целей, когда таковым не являешься”, “неоднократно повторенное намерение”, “вес собственного тела”, “боязнь продолжительных отношений”, “минимальный суверенитет”, “действие, стимулирующее принятие решения”.

Я спрашиваю: «Как же они справлялись?». Штиглиц отвечает:

– ‘Если бы двери восприятия были очищены, всё предстало бы перед человеком таким, каково оно есть на самом деле – бесконечным. Но человек замкнулся в себе, и теперь видит всё лишь сквозь узкие щели своей пещеры’. Это почти цитата, насколько возможно. Так и справлялись – отговорками. Условностями. Например, «очень умный?», «умный очень?» и «слишком умный?» являются не вопросами, а утверждениями, означающими, соответственно, дружескую обиду, издёвку и угрозу. Примечательное следствие: все до одного в обществе Предков были колгунами. Причём высокого уровня, не чета нам с тобой. Все и каждый.

Проскочила мысль: «может и поделом, что обелиск спилили?». Я издаю звук, указывающий на то, что не совсем согласен с тем, что говорит собеседник.

– Только лишь за счёт слов? – спрашиваю я.

– Нет уверенности, – отвечает Штиглиц. Он уже шагает своей размеренной походкой. Я поспеваю. – Могу дать иллюстрацию: у Предков были свои религиозные движения. Ключевой документ самого крупного из них начинается словами «В начале было Слово».

⁂

Здание Академии представляет собой длинную стену из подобных вертикальных сегментов, каждый из которых кажется отдельным пятиэтажным домом в одно громадное окно шириной. За счёт того, что все сегменты выступают в сторону проезжей части на разное расстояние, здание в целом на давит своей громадностью, подсовывая иллюзию квартала, сплошь заселённого дисциплинированными домовладельцами, разместившими заказ у одного архитектора. Первые три этажа дышат старой эпохой мрачного гладкого камня, верхние два и чердаки – новыми веяниями деревянных балок и деревенских деталей экстерьера. Над входом трепещет маркиза из золотой ткани. За изящество окон, качество отделки углов и нарочито заметных сочленений этажей строители наверняка получили отдельные премии. Здание внуша́ет любопытство, а любопытство мотивирует жить.

В Большую академическую аудиторию есть два входа, один со второго этажа, второй – с четвёртого. Ряды парт выстроены как в амфитеатре. Я решаю зайти вокруг, сверху, чтобы избежать встречи с начальством. Штиглиц – со мной. Я усаживаюсь во втором сверху ряду, товарищ ровно за мной, на последнем. Народ собирается, в большинстве своём припозднившись. Видимо, за лектором водится не приходить вовремя, и это известно. Пока аспирантов двести. Я их рассматриваю. Примечаю ту девицу, что была с негодяем из чёрной блестящей колы. Она меня не видит. Входит тот самый белобрысый ухарь. О, так он заезжий лектор из столицы. Решившись утром на оскорбление, я лишил себя возможности зафиксировать его жетон и имя. А он, в свою очередь, знает, что здесь меня найдёт – меня должна была узнать девушка.

Лекция скучная, местами – бредовая. Час назад, когда мы беседовали с другом, я наслаждался потоком несшегося стремглав время… Теперь оно еле тянулось, вязло в загустевшем воздухе в ожидании ударов часов ратуши. Неприкаянное томление, сизая тоска, зудящее раздражение, летаргическое оцепенение. Белобрысый ухарь вещает о заимодавцах и лишевниках, о том, как можно и как нельзя гешефтмахерам обустраивать с ними дела. Деньги в рост. Если я получу должность по специальности, изыскателем младшего чина, мне это может понадобиться, чтобы сжимать рамки возможностей хитрых душегубов и воров. Но я сильно сомневаюсь, что получу должность, поэтому внимание моё ограничено. Кроме того, меня отвлекают посторонние вопросы: кто он такой? кто его подельники? кто та красивая девица? не арганорские ли они шпионы? как мне разрешить ситуацию с ремнём?

Как и любой лектор Академии, ухарь пользуется в своей речи множеством нитей лжизни. Без этого никак. Тщетно описывать обман, полностью оставаясь в рамках безобманья. Помимо обычного беззвучного звона натянутых вертикально к небу струн лжизни, мне чудится что-то ещё. Фон. Как будто за нитями висит плотное, но почти прозрачное плоское полотно. Полотно из хилиад нитей, пусть и предельно тонких. Почему я это вижу? Почему другие этого не видят?

Многие в аудитории глядят на меня, несмотря на неудобство их поз, снизу с вывертом вверх. А, это лектор обращается ко мне.

– Я повторяю свой вопрос, мастер Жеушо, – спрашивает жлычъ: – Какие факторы повышают эффективную процентную ставку?

– Разрешите начать свой ответ с уточняющего вопроса, господин наставник, – чётко и громко говорю я.

– Валяй, – намеренно контрастируя с моим казённым тоном отвечает он.

– Если у меня было до того, как я вложил деньги, сто монет, а по завершению периода стало восемьдесят, сколько я потерял процентов?

– Двадцать, – чувствуя, несомненно, потенциальный подвох, но не находя причины не ответить или серьёзного повода отшутиться, отвечает лектор.

– А сколько мне теперь нужно заработать, в процентах, чтобы вернуться в исходное состояние? – задаю я следующий вопрос. Я прошуршал неплотным кулачком по висящей ладошке, дескать, невиновен-с.

– Двадцать пять, – с отчетливой хрипотцой говорит он, в данный момент уже вовсе не имея возможности не ответить, сменить тему или даже канву диалога.

– Следовательно, исчисление в процентах является в данном применении обычной инерциальной системой отсчёта, что запрещено при рассмотрении задач о замкнутых системах без определения краевых условий. Что означает следующее: здесь и сейчас Вы совершило публичный категорийный обман. Я имею честь немедленно инкриминировать Вам это.

Треснул воздух. Шаденфройде! С характерными, отдающимися прямо внутри голов каждого присутствующего звуками, порвались, одна за другой, все нити лжизни, соединявшие белобрысого с небом. Взорвалось клочками почти невидимое полотно. От каждого из присутствующих вихрями полетели в моё нутро частички строительной паутины, сверкающие чудесной белой материей – все сопричастные обязаны меня возблагодарить за разрушение обмана. Мой жетон изменил характер свечения. Я теперь действительный аспирант. Я молча потёр руки, радуясь выгоде.

Время для меня потекло по-другому.

❡

Глава α3. Попытка убийства изыскателя

Я предложил Гадешо рассмотреть возможность зайти по пути к адептам, оставить для Тимотеуса записку, а к восьми часам приходить к “Добросовестной пятнице”, заведению у башни №1. Там недорого, хороший эликсир и минимальный шанс огрести неприятностей. Возражений не получил. Я также прошу у него три тэллера взаймы, на селену. С новым статусом найду новую работу, делаю я правдоподобное предположение. Штиглиц зажиточный. Вновь соглашается. Я отправляюсь в канцелярию, а по пути скидываю в разные приёмные ящики поддельные анонимки.

⁂

На работе меня не ждало ничего хорошего, но и ничего плохого. Я достаю из лотка «входящие» очередное дело и бегло его просматриваю. Кто-то, анонимно, жалуется на холопа тележной мастерской при монастыре. Мастерская обслуживает не только клириков, но и обычных горожан. Один из таких горожан выдвигает запоздалое обвинение, что его повозке скрытно навредили. Полгода назад он подправлял там обода колёс. При этом слегка повздорил с одним из работников, который сделал ему не относящееся к делу замечание. Ссора ни во что не вылилась, но, по утверждению горожанина, трудник затаил обиду и, злостно и с умыслом, подпилил запорные механизмы оси так, чтобы при следующем обслуживании, уже, вероятно, в другой мастерской, они бы обязательно сломались. Я решаю наведаться в мастерскую. Зачем писать кляузу такого рода анонимно? Из боязни мести послушника? Наши церковники в кровожадности замечены не были.

Я выхожу из канцелярии, ничем не примечательного одноэтажного барака неподалёку от башни № 12, и двигаю к мастерской. Треть версты топать, не дальше. Жара спала, и прогулка в удовольствие. Немного хочется есть, но я давно привык к этому ощущению. “Лишние” три тэллера я не собираюсь тратить до вечера. Жетон действительного аспиранта греет душу. Какое там “слово” Предков приводил в пример Гадешо? “Проверка свежеприобретённого меча в деле посредством убийства первого попавшегося на перекрестке человека”. Вот-вот. Я стальными шагами иду проверять свой новый жетон.

Предприятие действительно находится на территории монастыря, однако с нюансом. Напротив – въезд на ипподром. Видимо, основная клиентура оттуда. Ворота мастерской распахнуты. Трудники на месте. Я за несколько минут выясняю, что смены состава за последние семь селен не было. А за следующие полчаса выуживаю, что да, имел место такой случай. Сознался бедолага. А куда он денется, если правильно поставить диалог. Имя автора подмётного письма выяснил, на кляузе подпись обидчика получил. Жертва моего изыскания – индивид в средних летах. Некрупный, но очень крепкий мужичок с прямыми редеющими волосами, зачёсанными на правый бок. Его движения по охотничьи уверенны, но общая осанка несёт в себе печать долголетнего осознания своей подчинённости. Глубоко в глазах виден ум, возможно подкреплённый неплохим начальным образованием, но его блеск лишь на мгновения прорывается из-за пелены напускной босяцкой хитрецы. Тёртый калач.

Не знаю, что меня кольнуло – может, вновь прорезавшиеся способности, может, старые какие инстинкты. Спрашиваю у тележника, а не в их ли мастерской выковали такой приметный знак на задник колы, в виде гарцующего коня.

– Да что Вы! – снисходительно улыбается слесарь, – это тавро одной из самых престижных арганорских мануфактур.

– Вот как, – удивляюсь я. – А что, любезный, видел ли ты у нас в городе такую?

– Видел, как не видеть. Делали ей даже замену колёс.

– Зачем ей замена колёс? Она же совсем новая. Я её видел. – В недоверии, я скривил брови закладывающей вираж чайкой.

– А Вы сами посмотрите, – потянул меня на внутренний двор трудник. Через несколько шагов он опомнился и спросил, – Вы, надеюсь, имеете право; в рамках изыскания?

– Всенепременно.

Под навесом стоят четыре треугольных монстра из потустороннего мира. Я присел на лавочку, благо прямо тут и подвернулась. Снял шляпу. Тут же был столик и жаровня с углями для подогрева блюд и напитков.

– Может, эликсирчика? – участливо спрашивает работник.

– Наливай!

К напитку монахи принесли горячие мясные пироги, обильно сдобренные маслом.

– Поясняй, – велю я, откусывая уже от второго пирога.

– Вот эти сосиски, которые припутаны с внешней стороны, они на дорогу опираются. Ну, Вы и сами видите. Всего сорок восемь штук, если по треугольному кругу посчитать, простите мне безграмотную мою дефиницию. Это рыбный пузырь, от рыбы какой-то из южного моря. Не проткнуть. Шилом, если постараться, то можно. А гвоздём ржавым – нет. Но запасные всё равно есть, целая сотня. Треугольник из тонких стальных членов сработан, словно гусеница. Три колеса в основаниях треугольника подрессорены, каждое по отдельности. На таких штуках и по дороге можно, и по снегу. Даже по глубокому, если лошади пройдут, конечно.

– Шик. Зачем владелец их снял? – покрутил я подбородком. – Что за кола без колёс?

– Не могу знать, – начинает было слесарь, но после моего молчаливого прикосновения к жетону говорит, – «светиться» не хотели. Так и выразились. Хотя какой уж тут свет, тьма чёрная.

– А чего же они тогда тавро не свинтили?

– Это была бы манипуляция, с явным и́знароком ввести в заблуждение. Сами кодекс посмотрите.

– Надо же, – не в первый раз я пожалел о своей низкой успеваемости. Тут трудник явственно засуетился глазами, заёрзал как-то и предложил:

– Новая сделка?

Я, конечно, понимаю что он хочет продать какую-то информацию, причем вне протокола и в отрыве от всего предыдущего контекста. Денег от меня он не может ожидать, не тот у меня костюм. Значит хочет кляузу спалить. Выпить, опять же, предложил. Олух я, спору нет. Но, с другой стороны, я не только в служебный журнал свою инспекцию сюда не внёс (это, учитывая специфику моей работы, обычная практика, не говорить гоп, пока не перепрыгнем), я даже не сказал никому, куда пошёл.

– Принято, – говорю.

– Кола та – пуленепробиваемая. – Трудник сказал именно то, что сказал. Я всё-таки переспрашиваю:

– То есть, если в мушкет или штуцер насыпать пороху, забить свинцовую пулю, выстрелить в упор в стенку коляски, то фрагменты свинца не попадут во внутреннее пространство?

– С десяти шагов и далее – нет. – И он для убедительности пару раз кивает, увидев мои округлившиеся глаза.

– У вас эти гады что делают? – киваю я на четыре огромных треугольника.

– На сохранении. Под сенью Предков.

Я поднимаюсь, водружаю шляпу, бросаю подписанную кляузу в жаровню, жму труднику руку формальным «рекоцилео» и иду восвояси.

⁂

Вечерняя наша пирушка мало чем отличается от подобных и предыдущих. Празднуем. Беседуем. В связи с недавними происшествиями, меня интересует, возможно ли с надёжностью предупреждать о тумане. Штиг поясняет:

– Достижимо. Источники подземного тепла, гейзеры хорошо изучены. Их «поведение» хоть и не циклично, но предсказуемо. Конвекция тоже ожидаемая, так как вся земля – это склоны Великой горы. Есть главные факторы: направление склона, уклон, позиции ближайших источников; они и формируют модель. Всем остальным можно пренебречь. Распределением растительности, изгибами реки, даже активностью Солнца.

– Мысль существует только через полное воплощение. – Тимотеус не видит причин для правомочности упрощений. Он знает, что в жизни про́сто ничто не получается. Он считает ненадёжным подходом выделение главных факторов для того, чтобы безнаказанно игнорировать остальное.

– Правильно. Но Гора всё меняет, – защищается Штиг. – Предки, ко фразе, жили на нескольких континентах, среди хилиад гор, долин, пустынь, рек и болот. Там, у них в мире, главных факторов выделить было нельзя.

– Наша гора настолько уникальна?

– Да. В древней литературе упоминается лишь красный Олимп. Но он на какой-то из планет, где никто не был. Там сухо и холодно.

– Получается, жить на плавных склонах спокойного вулкана – это выигрышная позиция?

Мне никогда прежде не приходило в голову рассматривать альтернативы нашей геофизике, поэтому у меня плохо получается содрать с языка правильные, уместные вопросы.

– Определённо так, – уверяет Штиглиц. – Главное, пожалуй, преимущество в том, что земля поделена на зоны естественно, бассейнами рек. Воевать почти бессмысленно. А ещё, до меня доходил слух, что южнее океанская рыба несъедобна. И на крупных птиц по южным побережьям, если они существуют, охотиться не получится.

Уверившись, что моя догадка относительно предупреждения о времени нашествия тумана верна, я сделал выводы и перевожу разговор в шутливые изыскания. Мы рассуждаем, кому на нашей земле проще и приятней жить, птицам, насекомым, зверям или нам. Получается, что крупным и крепким жукам: полно еды и места, забот никаких.

После церковного эликсира я пью осторожно. Но и скромные две пинты позвали меня в отхожее место. Я проталкиваюсь через толпу, но не судьба. Очередь. Да ещё пирожки церковные… Подталкивают к серьёзной оккупации кабинки. Ну что за монастырь такой! То осевые механизмы подпиливают, то масло для фритюрницы приворовывают. Наверняка, в позавчерашнем жарили. Башня – рукой подать. Ночную окклюзию ворот протрубят ещё только через полчаса. Доскочу до леса за стеной.

Доскочил. Но обратный путь по длинному мосту через бывший ров не преодолел. Десять! Я насчитал десять индивидов. Камни моста образуют монументальный прут. Шириной в типичное городское здание он выгнулся на сотни шагов, прижимая пустоты давно высохшего рва десятком мощных опор. Плюс ещё одну. На каждой из них – по паре монументов героев прошлого в четыре моих роста. Кто-то воздел десницу, у кого-то застывшим ветром распахнуло фалды гранитного плаща, чьи-то мечи обозначили полу-изготовкой острый угол с туловищем статуи. Двадцать два исполина сверлят меня в сорок четыре каменных глаза – как же я буду проживать следующие несколько минут?

В этой немой сцене вдвое больше зрителей, чем актёров. Неужели такой поздний час? Ни одного прохожего на всём сооружении? В центральной позиции – белобрысый верзила. У меня материала сейчас на сотню нитей, не меньше. И забвение от эликсира не фатальное. Отриторюсь. Но мой уникальный жизненный опыт таков, что я всегда знаю, когда меня хотят просто унизить, когда избить до полусмерти, а когда – убить. Десять – это про ‘убить’. Сто из ста, в категории намерения. Фактор оружия почти исключён; они явно из города вышли только что. Напрасно они это. Я субъект права. Придётся применять репрессалии.

– Ты гарцующего коня на колу прилепил для напоминания себе, чтобы утром с дурману ненароком не запрячь ишака? – харкаю я фразой, формально окрашенной инфиксом публичной издёвки. Не дожидаясь ответной реплики я выпаливаю: – Прошу разрешения на официальное раскаяние и аппологацию!

Вспотел я под шляпой в эти шесть ударов сердца, пока он решал. Он, однако, кивнул: ему что до аппологации убивать, что после. Разницы нет. Почему не принять. Не для извинений он сюда с толпой подельников явился. Я плотно закольцевал обе руки, подняв их на уровень плеч, в формальном «оноро», зафиксировав факт почитания, затем подошёл на положенную дистанцию и преклонил колено.

Три мига. Три мига продлилось замешательство девятерых, после того, как шило вспороло путь от подбородка в мозг и вырезало в голове белобрысого широкий внутренний конус с вершиной в коренном зубе. А мне нужно два мига. За два мига я ежедневно по несколько раз, пока Бозейдо нет дома, расстегиваю пряжку ремня, вынимаю его, хватаю с обеих сторон широким хватом, резко натягиваю и замыкаю выкручиванием замок, превращая ремень в составную саблю из брусков-мусатов, чья тыльная сторона, та самая, для которой не нашлось слова в языках Предков, остра как бритва.

Три минус две равно одна. Один миг – это минус семь го́леней. Или четыре злодея, которые не ходят. Ещё миг – это замешательство пятерых, ведущих подсчёт. И ещё пять ног. А сабля в умелых руках против двух бугаёв, пусть и с дубинками, пусть и восстановивших самообладание – это преимущество. Не люблю процесс добивания. Но куда деваться. Кошельки среза́ть тоже дело не из приятных, но сбор лута – неписаный закон. И золотое правило: главаря обшарить до ниточки, до шва. Оказались при нём документики, оказались. Сквозь меня проносится тонкое осознание преходящей природы всего сущего: грусть и одновременно красота момента, когда понимаешь, что всё временно.

⁂

Я двигаю к кромке леса. Прошлое для меня перевернулось с будущим. Как перспектива в рисовании: параллельные линии на бумаге кажутся сходящимися в удаленной точке схода. Все направления исходят из этой точки, далеко впереди меня. Я – наблюдатель. Если это – начало всего, то получается, что я, наблюдатель, нахожусь в будущем? Сейчас я сам становлюсь началом, от которого расходятся все линии. Я оказываюсь в точке отсчета времени, заглядывая, по желанию, то в прошлое, то в будущее. Я стою ногами на качающихся весах, огромных и ржавых. Никто их, кроме меня, не использует. Хотя я говорю, говорю – меня не слышат. Как только я позволяю себе почувствовать себя в прошлом, чтобы что-то толкало меня в спину вперёд, мой выбор сужается, и мне не остаётся ничего, кроме как прыгать в воронку сжимающих обстоятельств.

Я захожу в лес. Время растянулось вдесятеро. Вся воля мира, что шла на обслуживание тех, кто только что стал трупами, ушла ко мне. Обычно так не бывает. Стечение обстоятельств какое-то. Я слышал о таком. Не удивляюсь. Я знаю, что это временно. Я отдаю себе отчёт, что частично это галлюцинация, но мне негде искать опору, чтобы её избежать. Я бреду по большой дуге вокруг города, от первой башни к седьмой, по кочкам, среди деревьев, продираясь через кустарник. Пахнет ягодой. Хвоёй.

Моя вневременность достаточно зыбка, птицы меня замечают. Мне хочется совета. Я думаю, почему бы мне не спросить его у самого большого организма, у грибницы. Я начинаю искать самый красивый гриб. Долго ли, скоро ли, и я его нахожу. Он говорит, что его зовут Клготь. Я прилёг на мох. Прямо правым костяным ухом. Прекрасный гриб не дальше моего носа. Он предлагает мне ползти вокруг него прямо на щеке, отталкиваясь сапогами по кругу. Я соглашаюсь. Я упрекаю себя в присутствии Клогтя, что не чувствую вины и сокрушения, убив многих, что не знаю тугой печали.

– Ты помышляешь прочувствовать скорбь? – спрашивает меня громадный мицелий, протянувшийся в корнях леса от башни до башни, от берега до кручи.

– Помышляю.

– Предупреждаю, что дам тебе утрату во всей полноте, от бешенства до ностальгии, утрату по тем, кого будет тебе недоставать немыслимо более, чем сейчас. Я помещу тебя в то мироощущение себя и в то время, где это действительно будет существенно. Совсем не как сейчас. Совсем не как ты.

– Дай.

На каждом новом шажке спирали я вижу новые одеяния гриба. Вот он клюв ворона. А вот коготь кошки. А вот кольчуга на статуе древнего льва. Я вижу железное острие, оскаленные зубы гиены, расцарапанную кожу. На обратной стороне я вижу пролом-парац, трещины. Парац-пэрец. Я чувствую буйство, сцепление, затем что-то твёрдое, но разломанное, как мостовая во время ремонта. Клюй туда, клюй! Скорбь, рвущая нутро подлой страстью превратить все ощущения в жалость к себе. Разъярение от вопиющей несправедливости царапает мне лёгкие изнутри. Коли́ её!

Я пошарил в карманах, в поисках чего-нибудь режущего. Понял, что у меня нет карманов. Тогда я просто сжал гриб руками. Лес был до краёв наполнен вечером, и я стал бояться ночи. Зазвенели вдруг мириады насекомых. А, может быть, просто слух вернулся по мере нормализации течения времени. Лежа на земле, я ощутил холод правым боком. Я попытался встать, но упал на четвереньки. Так и пополз. Мох. Везде мох. Клготь попрощался и на миг явил свою суть: объект, заполненнее, полнее, чем всё, что бывает в наших измерениях. Он свёрнут сам в себя и вовне одновременно.

Я добежал, частью по лесу, частью вдоль стены, до своей башни. Стою внизу, вижу низкую дверь, плохо соображаю. Ткань стен, почвы, двери – едина. Она колеблется вместе с моим дыханием. Она пропитана смолой. Дверь не может открыться, не порвав всю ткань. Чтобы сместить дверь, нужно притянуть стены к себе. Я не тяну и не качаю. Я вращаюсь, как дервиш. Нет, я стою. Я кручу мир с Луной вокруг себя. Поворачиваю. Смоляная ткань не сминается там, где стоим мы. Я и я. На стене башни забугрилось. Низкая дверь выщёлкивает, как мышеловка, с неподходящим звуком, тихим треском. Я идёт внутрь и скрывается. Дверь закрывается. А я – равнодушен.

Я свищу. Через пару ударов сердца из гнезда вспархивает тяжелая птица и взлетает на несколько саженей, удерживая край веревочной лестницы. Когда когти расцепляются, и лестница расправляется под собственной тяжестью вниз, я взбираюсь по ней вверх к окну и самодовольно думаю: «сотрудничество предпочитаю долгосрочное и симбиотическое».

❡

Глава α4. Начало формального изыскания

Просыпаюсь в динамичном настроении. Лучшая оборона – нападение. Факт. Тётя Клаудо, как и ожидалось, проспала срок наложения штрафа, и счётчик в моём арсенале нитей перевалил за хилиаду небесных унций. Немыслимое прежде число. Денежный штраф она, конечно, вернувшись по своим пятам, наложила, пол-тэллера, но у меня оставался излишек со вчерашнего вечера: прерванная нападением вечеринка сэкономила мне средства. Деньги же из срезанных у горе-убийц кошелей, всего пятьдесят три тэллера и двадцать четыре гроша, я накануне спрятал в гнездо. Бозейдо уже ушёл. Тоже ожидаемо: вчера вечером, взобравшись на наш глубокий подоконник по лестнице, мне не пришлось дожидаться на нём, пока сосед отключится. Тот уже похрапывал в третьей фазе сна. Великий баланс: нельзя же не подкинуть индивиду хоть толику удачи после попытки убыть из миру посредством десятка дубинок с торчащими гвоздьми.

⁂

Достаю из сапога изъятые у белобрысого жлычя документы. Три инвентарные позиции. С первым просто – купчая на колу. Действительно арганорского производства, на индивидуальный заказ сделанная. Мысль, пока плохо оформленная: снова посетить Пансо Плата, вчерашнего трудника-тележника из монастыря. Дальше: карточка необычного содержания. «Взаимонаправленное сосредоточение предложений о покупке и продаже информации и активных действий, применимых в области сдерживания или провоцирования каменного кораблестроения. Адрес: весна 2037». Это я просто выучил, на всякий случай, а потом сжёг, от искушения подальше. Третья инкунабула – на языке Предков. С ней я, прихватив несколько монет, отправляюсь к товарищу на третий этаж, как был, босиком и в одной рубахе до колен. Гадешо открыл сразу:

– Прохватило вчера, я так понимаю? – не стал он меня распекать за то, что я негласно ретировался.

– Ага, – киваю. Рассчитываюсь за вечеринку, подтверждаю дату возврата займа. Прошу занести по пути в Академию два гроша моего долга таверне. У меня на сегодняшний день грандиозные, но не вполне определённые планы, так что в ‘Третью’ я, возможно, не попаду. На предоставленный взору Штиглица документ он, немного поизучав обе стороны довольно объемной бумаги, выдаёт:

– Это наша вчерашняя лекция о финансах. Соответственно, лектор – плагиатор. Это уже не важно: сорвана вся до-аттестация. Характерно, что переведено и использовано в выступлении лишь фрагментарно. Налей себе навара, он тёплый, я посмотрю пока.

Окно в комнате Гадешо выходит в город. Я наблюдаю за поведением тех, кто управляет подводами на перекрёстке. Я не слышу реплик, но всё читается по жестам. Все недовольны всеми. И никто этого не скрывает. Это было бы затруднительно – иногда репликами обменяться необходимо, а когда узлы диалогов схватываются, взаимно перетекает то, что каждый имеет сказать друг о друге. Во всей своей полноте. Получается, индивид всю жизнь платит за то, чтобы сократить пересечения с другими, а дистанцию вынужденного сближения при этом увеличить. Но без себе подобных сходит с ума. Кто за год, а кто к концу семерицы, особенно если приналечь на забвение. Нуждаясь в ком-то, этим же и тяготится. Отмечаю: интересная двойственность. Вопрос самому себе: а достаточно ли для уравновешивания этого псевдо-противоречия наших стандартных категорий в языке⁵? Интересно, может ли существовать слово, в терминах Предков, подходящее для этой двойственности?

Фиксирую: нет полного удовлетворения от применения стандартной категории⁶.

– Этот документ посвящён квантованию времени, – вытаскивает меня в реальность Штиглиц. – Авторы-предки описывают время как последовательность приставленных друг к другу, в одну прямую линию, кирпичиков, манипулируя при этом их длиной. Меры стоимости, деньги, использованы лишь как пример. Ирония в том, что основной посыл состоит как раз в проблеме корректного перехода из одной системы отсчёта времени в другую. Приведённая в иную систему отсчёта стоимость – один из объектов изучения. На этом ты его и подловил вчера.

– Значит ложь белобрысого имеет в своей основе его неверное толкование сути этого документа? Неправильно перевёл? – уточняю я.

– Перевёл правильно. Нельзя также сказать, что вырвано из контекста с ущербом для корректности вычислений. Возможно, весь, более широкий по сравнению с лекцией, документ также является мета-ложью. Я пока не успеваю сообразить, так ли это и, тем более, в чём первопричина обмана. Возможно, корень лжи – в пренебрежении нерушимости направления течения времени. Рассуждаю на ходу…

Дальнейшее я отложил в память поаккуратнее, протоколом.

[Штиглиц]:      Мы определяем вектор самого Времени направлением эволюции, так как всё, вообще всё, построено на эволюции манипуляций и ‘жадности’, то есть встроенном желании всего, в том числе нас, сэкономить силы, энергию, волю мира. Это направление лежит в основе существования. Нельзя даже гипотетически, даже для обоснования умозрительных рассуждений, вставать задом наперёд, спиной к будущему. Время – это не точная тонкая стрела, не вектор. Это конус, пучок разлетающихся из кишки под высоким давлением песчинок.

– Если это конус, причём без конкретных краёв, – говорю я, – значит правдоподобие предсказаний в конструкции «сначала вот это, следовательно потом вот это» и так далее – принципиально недостижимо.

– Достижимо, я так понимаю. Оглядываясь назад, всегда можно сказать, что в событиях была неоспоримая логика. Однако, угадать именно ту последовательность, которая имеет максимальные… неверная формулировка… нужные шансы – нереально.

– А как же уведомление о туманах? – спрашиваю.

– Так ведь нет другой такой горы: сеттингу можно приписывать атрибуты искусственности. Вообще, нет смысла предсказывать, восклицая: «Смотрите, это основной сценарий. Это наша странная асимптота!». Надо подходить к вопросу по-другому: Что должно произойти, чтобы то, что я хочу увидеть в конце, действительно сбылось? Какие ключевые вехи должна пройти система, чтобы сохранить или приобрести целевые атрибуты?

– Разумно, – я благодарю товарища и бегу одеваться. У меня родился план. Лучшая оборона – это нападение.

⁂

Пансо не рад моему вторичному визиту и скрывать этого не стал. На этот раз я подготовился. В архиве мне удалось сопоставить несколько разрозненных фактов, так что вехи жизненного пути трудника я представлял. Свет жизни он увидел в знаковом году распада Империи. Был с матерью в эвакуации пару лет. Голодал, хотя мог бы жить дома, вместе с братом, в занятом офицером войск Волкариума тёткином доме. Недоедание, уже в мирное время, послужило толчком к женитьбе. К супруге своей он прибился на мясо. Буквально. Хронически голодал и увидел в ней избавление. Прямых воспитанников не было, из-за стерильности, но внучатого племянника воспитать успел. Много лет занимался трапперством, поставлял пушнину и камасьи для снегоступов в церковные мастерские. Когда стала ломить спина от походов в холодные края вниз по реке, пошёл в трудники. Супруга его к тому времени умерла, а племянник растворился где-то в Маристее. С братом не общается.

– Доброе утро, мастер… – тут он внимательнее смотрит на жетон, – магистр Жеушо.

‘Неплохое начало’, – отмечаю я про себя и стараюсь развить успех:

– Я по делу, дорогой Пансо, надолго тебя не отвлеку. Может, присядем, – увлекаю я его во внутренний двор и занимаю место так, чтобы устроившемуся напротив труднику солнце светило в спину. В важной процедуре нет второстепенных деталей, а я люблю свои процедуры.

Я кладу на стол монету в пять тэллеров, которую предварительно выбрал из самых неза́тертых, а после этого отполировал об войлок моего зимнего унта. По лицу Пансо я убеждаюсь, что ярко сверкнувшая в выгодном освещении монета произвела нужное мне впечатление. Он не умеет читать воздух, и это хорошо.

– Тут оплата тебе подоспела по договору долгосрочного обслуживания той чёрной арганорской колы, с оплатой в конце каждой селены, – говорю я, выкладывая на стол формальную бумагу и изъятую у белобрысого купчую. Почерк в договоре и в купчей совпадал – мастерство не потерять и в забытьи. Датировка: селену назад.

– А как же господин… – начал было Пансо, но я прерываю его.

– Умер, – говорю. – Веду вот изыскание, закрываю его долги.

Я нагло вру, но полученный вчера шквал сверкающего небесно-нитного материала позволяет мне перестраховаться за счёт непомерного перерасхода драгоценного сырья. Я продолжаю:

– Договор подпиши, будь любезен, а то в прошлый раз недоработали. И колу перегони на вашу скрытую стоянку, пока изыскание идёт. Вот поручение.

Он отвёл взгляд вправо-вниз и потрогал ладонью заднюю часть своей шеи, выражая спокойное попустительство.

Тут я высыпаю на стол ещё шесть монет по пол-тэллера, тоже заблаговременно прошедших предпродажную подготовку валенком: «И катки обратно переставь на изначальные, будь добр. Это уже по соглашению с моей канцелярией. Бумагу по факту выполнения работ принесу».

Пока трудник ошалело пересчитывает деньги, я театрально в полуобороте махнул ему шляпой «счастливо оставаться», сделал вид, что ухожу, не забрав подписанного им договора, но к тому моменту, когда Пансо ссыпал монеты себе в кошель, я оборачиваюсь:

– Да, кстати. Чуть не забыл. Жалобы тут поступали на тебя.

Я выкладываю две кляузы. Они написаны в том духе, что мол негоже держать на монастырском дворе какие-то бесовские штуки. Чёрные, непонятного назначения. Хуже того – треугольные. А всем известно, что глаз в треугольнике – символ нечестивого. Анонимные, конечно. А почерк – пансовских сослуживцев, имена которых я заприметил на нагрудных нашивках ещё вчера; благо в канцелярии, куда я уже успел утром метнуться, архив за много лет, с удобным классификатором, в том числе по именам.

Он поджал крайние фаланги пальцев правой руки в выражении раскаяния.

– Туда же их? – указу́ю перстом на жаровню, хоть она сейчас и без накалённых углей. Смотрю на него в упор. Кисть второй руки положил на договор. И указательным… по месту подписи легонько постукиваю.

⁂

Остаётся последний штрих. Я вкладываю в него всю душу. Пишу прошение вышестоящему начальству. Дескать, в некоторых языках Предков понятие «вынужденное усиление стараний при появлении нового человека в коллективе, чтобы не потерять статуса в глазах начальства» умещалось всего в шесть символов. Но и это много. А я, как новый в коллективе действительный аспират, сам готов свети его к нулю, взявшись за дело, первое своё дело, пахнущее откровенным «белым», то есть делом с пустой папкой. Прикладываю утреннюю сводку о десятерном убийстве за крепостной стеной. Тем более, что я по одной из жертв уже веду изыскание, хоть и незначительное. Даю копию задним числом сделанной записи в журнале и подкрепляю тончайшей паутиной намёко-лжи, позволяющей, при желании проверить моё утверждение, быстро натолкнуться на показания свидетелей, что да, дело какое-то брал, в мастерскую ходил. Шлифую всё это наново кроткой, благоверной эрудицией о “проверке свежеприобретённого меча в деле посредством убийства первого попавшегося на перекрестке человека”. Проставляю намерение в классе «деньги нужны, очень сильно». Для честности. Сдаю в процедурный кабинет. Всё. Теперь ждать.

Ждать приходится и Тимотеуса. Господа вчера вечером, видимо, долго моей отлучке не предавали значения, продолжая отмечать мой успех, за всех, включая отсутствующих виновников торжества. Пока Тимотеус продирает в своей келье глаза и приводит себя в порядок, я прохожу в библиотеку и первый раз в жизни прошу что-то из прямых переводов Предков, а также словарь ёмких слов, если таковые бывают. Библиотекарь, тоже в первый раз за все эти годы, удостаивает меня личного внимания:

– Вы же приятель Тимотеуса? – спрашивает, внимательно глядя карими глазами из-под серых бровей.

– Друг, – говорю, – лучший.

– Оу. Примечательно, молодой магистр, примечательно. Позвольте, я подберу Вам нечто особенное, по такому случаю.

Я вежливо киваю и усаживаюсь за стол возле окна с солнечной в данный час стороны. Через несколько минут старик приносит мне две брошюры и отмахивает правой ладонью благославляющее «бенедицо». Одна книжка обычная, а другая – древняя, без обложки, форзаца и авантитула, вся сплошь в лисьих пятнах. Я начинаю со второй, раскрыв её, аккуратно придерживая остатки отстава.

[Материал из библиотеки дома Ордена] «Хорошо изучено, что обман – это катализатор эволюционного усложнения. Речь есть именно такое усложнение, результат желания манипулировать. Общаются между собой многие животные. У грибниц есть системы связи. У некоторых растений. Уникальность человеческого языка состоит в наличии правил связи сигналов. Для охоты и собирательства, в целом для жизни человеческого племени, грамматика не нужна. Обезьяны тоже умеют вести совместную деятельность, но при этом они обходятся без структурного языка. Да и современные люди в сложных, «первобытных» ситуациях не прибегают к грамматике. На охоте – жесты. Повторить узел? Не надо слов, возьми пеньку и покажи. Итак, что же, сложность человеческого языка нужна лишь для аргументированных споров? Да. Можно сделать ещё более сильное утверждение: грамматика есть дитя конфликта. Хуже того: так как разум, возможно, тождественен грамматике (большие языковые модели вполне разумны), то сам разум, получается, есть порождение лукавого, результат какой-то важной мутации. Но какой?»

Мне с трудом даётся этот текст. За парой абзацев я просидел те минут пятнадцать, что Тимотеус собирался. Я хочу попросить брошюру с собой, но бывший послушник делает страшное лицо: не думай, де, даже. С благодарностью и обещанием продолжить чтение в следующий раз я возвращаю книжицу, забираю под роспись словарик, и мы выходим наружу.

⁂

– Отчего умерли Предки? – спрашиваю я Тимотеуса. Мы идём по направлению к таверне несколько минут. Я всё ещё под впечатлением текста.

– Дурацькими мнениями нужно интересоваться, чтобы знать, как там дела у дураков. Так-то… Церковь не считает, что Предки ушли. Мой Орден призван работать над установлением взаимовыгодного сотрудничества с ними, следуя букве установлений Сьвятых наших.

– Да понятно, – отмахиваюсь я, – но все же знают, что они вымерли. Так, от чего?

– Это ересь, и я в это не верю, ясно? – фиксирует моё согласие, а затем продолжает в том духе, что существует лишь версия: якобы, из-за глубокой связи между вычислениями и биологией Предки восприняли интеллект как «социальный фрактал», а не как единую монолитную сущность.

– Суть?

– Не постигаю, – признаёт Тимотеус. – И прельстительное неверие с гневом отвергаю.

Через несколько минут я стояло перед кассиром, протягивая ему полсотни два гроша. Предварительно, на пути сюда, я расторгнуло сделку с Тимотеусом о разделении функций и ответственности при полу-воровстве, мотивировав фразой «действительному аспиранту – изжило». Соглашаетсо безо всякого переживания, подтвердив мою готовность дать ему в долг при надобности.

– Ещё за вчера с меня два гроша, – напоминаю я кассиру.

– Отдали уже, – кивает доброй лыбой.

Я спрашиваю, чтобы не обидеть – с иронияком:

– Это не Ваш почин был цену поднять?

– Какой! – нисколько не обидевшись, отмахивается он. – Куратор из муниципалитета настойчиво рекомендовал. Сказал, что денег у народа будет больше этим летом, имеет смысл повысить маржу.

Я жду, пока Тимотеус тоже заплатит и заберёт свои блюда. Мы наверху. Штиглиц тут. Мы двигаем свои тарелки, как шашки, и рассаживаемся с комфортом.

Едим. Говорим о планах на лето. Я просматриваю словарик. Книга оказалась огромной подборкой групп моно-осно́вных слов. У Предков потрясающей глубины история, в дебрях которой слова бродили и видоизменялись мириады лет, обрастая смыслами, теряя смыслы. Словарик выплетает канатные дорожки, протянутые между стволами деревьев-великанов. Умелый балансёр может по этим нитям бегать, превращаясь постепенно в бога колгунов. В их мире, конечно. Не у нас. У нас нити рвут, а там – хотят их крепости.

Тимотеус, оказывается, уже подписал каникулярные; теперь ветер на всё лето. Я говорю, что буду отрабатывать долги, но на каждые выходные можно на меня рассчитывать.

– Про каменное судостроение слышамши? – вкидываю я в расчёте на слухи из внутренней среды Ордена.

– В бульварных листках столицы Волкариума время от времени упоминается такая конспирологическая теория, – подхватывает Штиглиц. – Но это хвост собаки Алкивиада. Каменные баржи якобы должны стать ледоколами на пути через океан. Но барж таких точно нет. Иначе просочились бы какие-то достоверные свидетельства. Выдумки. Впрочем, официальных данных нет и о землях за океаном. Хотя тут скорее да, чем нет. Слухов о корсаирах великое множество плодится, уже много лет.

– Ты про тех, у кого свой град на острове Луна? – уточняет Тим.

– Точнее сказать, про тех, кто принадлежит династиям, посвятивших себя экспедиционной деятельности. Лишь в последние пару поколений стало нормой, что экспедиции вооружены. Тому должны быть причины. А остров, а вместе с ним и город, если он там был, уже нерелевантен: покрыт льдами, координаты неизвестны.

У Тимотеуса мнения на сей счёт нет, и мы переключаемся на обсуждение роста цен. С каждым днём явление приобретает признаки повсеместного. По поводу участия муниципалитета, в котором сознался кассир, Гадешо говорит:

– До определённой степени, и временно, городским властям может быть выгодно спровоцировать повышение цен. Больше налогов, я так понимаю. Сама Ратуша платит за услуги, на которые цены так сразу не повысишь; контракты длинные. По многим статьям платит в столицу. Последствия, когда они проявятся, сначала станут заботой властей в центре державы. Уже потом будут здесь меры приниматься. Нашей управе, возможно, только того и надо.

– Почему это?

– Потому что бурчание местных босяков никого не трогает. Их жалобы из стен города не могут просочиться в заметном объёме. Беднейшие слои населения, чьё мнение уже таки имеет значение – это общегосударственные служащие, состоящие на довольствии центрального государственного аппарата. И глухая буза в их среде может оказаться инструментом многогранным.

Добавляет с обелюсом: «Но это не точно».

– Ты изучал вопрос в последние дни? – я засомневался. Колгун, всё-таки.

Тим:

– Я, сам на то не охочась, кое-что узнал, – говорит. – Мерзкая, скажу вам, свинина.

Адепт поведал, что старшие адепты переполошились вчера утром после мерзости с обелиском, поэтому отправили почтовых голубей в Волкариум, в ближайший замок Ордена. И уже получили ответ.

[Паскхаль] Первопричина повышения цен находится в Маристее. Общеизвестный девиз их государства: «Прогресс любой ценой». Золото у тамошнего монарха полно; больше, чем у кого бы то ни было, но все шахты недавно затопило гейзерами – перспективы добычи в будущем нет. Королевский двор в отчаянии. Добавьте сюда, что держава относительно молодая, а границы почти неприступны. Армия сильнейшая, если не брать в расчёт Волкариум, с которым нет границы. Разведка плохая. В итоге – коллективное безрассудство и попытки нарушить золотой стандарт.

– Теперича Отьство неверящих в нерушимость эфира погрязло в жуткой ереси: проповедует, что Предки Предками, ан прогресс – прогрессом. Не надо, доказу́ют, подшивать одно другому, – негодует Тимотеус.

– И через кого же они действуют в нашем городе? – удивляюсь я. Мне не верится, что белобрысый плагиатор мог быть координатором Маристейской разведки. Впрочем, какая разведка, такие и координаторы.

– Я бы предположил, что через отьев, прежде всего. Послушников и членов Отьства. У нас есть их Приют, – продолжает Штиглиц, – да и обычные клирики Церкви могут пойти против воли почитателей Предков. В Ордене аллотеизма такое немыслимо, судя по рассказам Тима, а в Церкви кого только нет; организация гигантская и рыхлая. Могли подкупить обычных прагматиков из правящей партии, я так понимаю.

– Не подкупить. Воспитать, – поправляет Тимотеус. – На еретиков греши. Чернознатца. Язычника идейного. Кто не имати веры честной.

Адепт резонно считает, что в таких начинаниях ни отдельные выплаты, ни угрозы не работают. Нужно индивиду предложить целую новую жизнь. Мировоззрение. Например такое: «Верить по-настоящему мы не хотим. Мы хотим морали, но без источника морали. Мы же серьезные люди». Если на разовые преступления можно ухаря подкупить, служителя Узы мытниц или бекетчика, то на преступное проведение в жизнь длинной программы нужны иные кадры, требующие длительного предварительного воспитания.

Извиняюсь за стремление сменить тему и спрашиваю, что можно предположить о возможности соорудить пуленепробиваемую колу для пары лошадей. В качестве намерения своей реплики отъегориваюсь материалами своего первого официального изыскания, с коим, кстати, предлагаю друзьям меня поздравить. В приметы не верю. Вернее, использую их с обратным знаком. Нередко срабатывает. В любом случае, они не поздравляют.

– Металл исключён – слишком тяжело получится, – отрезает Штиглиц. – Я не слышал о лёгком материале, способном на такое.

Тим слышал:

– Кольчуги плетут из паутины особого паука. Водятся в Солартисе.

Тим поясняет, что отдельные куски такой ткани не сшить. Если сделать отверстия под нить, ткань расползается. Надо целиком ткать. Поэтому, либо кто-то сделал гигантский ткацкий станок под такую паутину, либо такой повозки не существует. Скорее второе.

Мы заканчиваем трапезу. Я раскланиваюсь и иду на службу.

⁂

В канцелярии меня ожидает две новости. Заявление моё рассмотрели с положительным результатом. Я веду изыскание! Более того: согласно договору, я тут же отправляюсь к казначею и получаю десять тэллеров задатка. Гордый собой, я решаю удивить Гадешо: отправляю ему посыльным в дормиторий, за двадцать грошей, досрочную выплату моего займа и записку, что буду уже сегодня заниматься новым изысканием. На предмет убийства! После отправки фанфаронского письма, я узнаю́, что буду на побегушках у какого-то столичного хлыща, который ведёт это дело. Как они вообще могли успеть прислать кого-то? До столицы езды не меньше десяти часов, даже почтовыми. И что, первый раз десять оболдуев с дубинками зарезали, что ли? Пол-погоста в могилах лихих; к чему тут столичный изыскатель?!

Прибыло не изыскатель, а целый дознаватель-лиценсиат. Хуже того – из особой Роты безликих. Таких на всю страну – индивидов двести, не больше. Я испытываю многослойное чувство глубокой грусти, тоски, переживаемое как томление и внутреннюю пустоту.

Отстранить от дела без конкретной причины дознаватель меня не может; мне и задаток уже выдали. Но отчитываюсь я теперь перед ним, поэтому обязан ему уже сегодня сделать ежедневный устный отчёт по итогу изысканий. При этом ответственность за то, смогу я начальника отыскать, чтобы доклад сделать, или нет, лежит на мне.

Я выясняю в секретариате, на каком постоялом дворе его искать, и отправляюсь в путь. У меня скудные знания о безликих. Если изыскатели не удостаивались права действовать анонимно, без именной нашивки на одежде, то дознаватели с определённого ранга могли, по желанию, этой важной особенностью нашей культуры пренебрегать. А некоторые дослуживались и до права носить особые маски. Такие деятели, в большинстве случаев, соблюдали инкогнито тотально: никто и никогда их лица не видел вовсе, включая сослуживцев. Точнее сказать, как раз от сослуживцев-то они себя по большей части и скрывали, чтобы снизить риски при выполнении заданий по выявлению «кротов».

Искомый «постоялый двор» оказался небольшим дворцом. Я не раз проходил мимо, но мне и в голову не могло прийти, что тут останавливаются на постой. Особенно поражают высокие скаты крыши с мозаично выложенной черепицей, узорами нашего национального мотива. Навершия крыш отлиты из металла и тщательно обработаны до блеска. Ровные белые стены тонко и артистично инкрустированы цветной керамикой. Флюгеров множество, и венчают они окрышия многочисленных мансардных окон, а не главные скаты. Каждый из них представляет собой кованый рисунок, изображающий сценку из известных мифов. В каждом оконном проёме закреплена тонкая резная рамка из морёного дерева. Балкон над главным входом удерживают два мраморных атланта. Великолепие буквально придавливает.

У стойки портье я получаю отлуп, в том духе, что если каждый встречный будет представляться подчинённым одного из наших постояльцев, нашей гостинице придётся переквалифицироваться в секретариат. Я ищу в реплике признаки сарказма, но безуспешно.~

Признав облокуцию портье адекватной, я прошу его узнать, где обитают подручные моего патрона. Тот ответил, что безликий путешествует без подручных и даже без слуги. Это не просто странно, но подозрительно. У дознавателя такого ранга должно быть минимум два порученца, приставленные по штату или вольнонаёмные, по желанию самого дознавателя. Стандартная практика такова, что одни и те же подручные работают на дознавателя годами, получая таким образом необходимый опыт. Кроме того, у любого чиновника с таким заметным статусом должен быть личный слуга, который мог иметь или не иметь доступа к рабочим материалам, в зависимости от предпочтений дознавателя. А тут – одиночка.

Приходится идти на подкуп. Я прошу портье отнести дознавателю записку, приложив монету в целый тэллер. Сработало. Тот сходил наверх, быстро вернулся и самолично провёл меня в палаты на третьем этаже, под крышей. Такое ощущение, что мы оставались на месте, а само здание подставляло нам нужные этажи и палаты. Портье спросило даже, не принести ли мне чего-нибудь выпить. Я отказался. Помещение как минимум двухкомнатное; я сижу в первой комнате и жду, пока безликий выйдет. Он заставляет себя ждать не более трёх минут.

Типичный служивый; моей, крепкой, комплекции. На удивление, без маски. В служебном тёмно-бархатном балахоне с глубоким капюшоном, но с открытой головой. Балахон не скрывает носков сапогов, кожа которых показалась мне посредственной для индивида такого достоинства. Я отнёс это на счёт потенциального явления, о котором не имел личных свидетельств, но которое казалось правдоподобным: нечто вроде театрального этикета, когда глубина выреза дамы зависит от яруса, то есть цены билета и, соответственно, статуса. Возможно, индивиды в таком высоком служебном положении могут безнаказанно для эго экономить на одежде. Я ожидал встретить эдакого члена сосьете, а тут нормальный профи. Лицо тоже обычное, глаза карие. Череп лысый. Либо по состоянию организма, либо совсем недавно бритый. Уши небольшие, аккуратные. Нос прямой, тоже некрупный. Совсем молодой, максимум лет тридцать. Выражения лица нет. Единственная заметная особенность – движения ничьей челюстью, внутрь-наружу, внутрь-наружу. Как будто он хочет казаться волевым, потом забывает об этом, возвращается в естественное состояние, снова вспоминает. И так по кругу. Но я вижу в его лице умение идти дальше, даже когда силы на исходе.

– Магистр Жеушо, приветствую Вас официально, – произносит он, чтобы столкнуть беседу в строго формальное русло. – Я предлагаю следующие замены в категориях наших бесед: вместо намерения – конфигурация; вместо оценки – перспектива. Также предлагаю обязательные дополнения в набор столпов взаимной коммуникации: принадлежность и протяжённость.

‘Ого, нешуточный врач, лихо будет врать ему пытаться’, – прикидываю я, – ‘залечит первой же лекцией.’ Вместо того, чтобы освещать мои грамма-намерения, все сущности сказанного нужно теперь относить либо к единичному, либо к двойственному, либо к разрозненному, либо к скученному, либо к сегментному, либо к компонентному, либо к целостному, либо к составному, либо к разнородному. А вместо того чтобы давать личную оценку степени наполненности описываемого явления, я должен теперь относить его к ограниченной, неограниченной, обобщающей или абстрактной перспективе. Принадлежность и протяженность – усугубляют.

Дознаватель просто ждёт, пока я переварю его реплику. Он не сверлит взглядом, не пялится на какой-нибудь объект в комнате; он, кажется, вовсе не тяготится вынужденным ничегонеделанием.

Решаю: вчера, в ситуации с белобрысым гадом, я не сделал ничего, чего не сделал бы любой другой, будучи в адекватном уме и в своём личном праве, праве на самосознание и существование; а дознаватель производит впечатление достаточного мудрого индивида, чтобы это принять, и он точно обладает правомочиями, чтобы не вплетать в ситуацию дешевых и ограниченных местных бдителей, волокитчиков и подъячих. Кроме того, выдвинутая им реконфигурация наших диалогов подразумевала отсутствие у него интереса к моим мотивам. Ему нужна абстрактная суть. Он не боится интриг, с моей стороны уж точно.

– Понял, – просто отвечаю я.

– У Вас есть, что доложить в качестве рапорта по делу?

– Так точно.

– Излагайте.

– Я изъял у одной из жертв методичку по финансам на языке Предков, адрес явки на предмет ледоколов, пуленепробиваемый вездеход арганорского производства под двух лошадей с купчей, – не стал я тянуть кота за хвост.

– При каких обстоятельствах? – спокойно спрашивает дознаватель, хотя мне показалось, что на понятии «ледокол» его зрачки слегка сдвинулись влево и вниз.

– Он хотел меня убить и привлёк девять сообщников, – просто отвечаю я.

– Похвально, – сказал дознаватель через пять ударов сердца, – маэстро Хотценплоц к Вашим услугам.

Он протягивает мне руку. Я с удовлетворением отвечаю на рукопожатие и приношу Клятву строгой, сжатой в струнку ладонью к небу – «урар».

❡

Глава α5. Изыскание переквалифицировано в дознание

– Ну что, исследуем вездеход? – не дожидаясь моей реакции, он надевает шляпу и двигает к выходу. – Хотя, погодите.

Хотценплоц снимает шляпу, а также свой служебный балахон, через голову. Под ним – добротные, но обычные черные гачи и белая рубаха, которые контрастируют с роскошью палат, в которых мы находимся, так же, как и его сапоги. Он достаёт из саквояжа тонкостенную изящную маску безликих и протягивает мне.

– Надевайте маску и балахон, магистр. И жетон свой перецепи́те мне на шляпу, пожалуйста. И камзол Ваш, будьте любезны. Надеюсь, это Вас не обременит. Немного профессиональной вавилонщины не повредит. Говорить буду я, Вы просто будьте рядом. Хотя, я вижу, с арсеналом нитей у Вас полный порядок. Тем не менее, сегодня поработаю я. Тем более, что Вы ещё не в курсе дела. По пути расскажу. Жертва ваша – вовсе не жертва. Это подозреваемый. В моих глазах – преступник, хотя он уже определённо обессужен.

⁂

Мы выходим на улицу и шагаем к монастырю. В торговых рядах, мимо которых мы двигаемся, творится что-то неладное. Вместо спокойных наветов и торга слышен гул недовольных голосов. Кто-то выкрикивает: «Хельфетическая Конфедерация Иллюмироса». Полное формальное название государства. С неясной целью. На площади – ветер перемен. Гвалт. Спех. Некоторые скрывают лица. Я гляжу на толпу, мы ускоряем шаг. Пикой посещает меня предчувствие. Годами осторожности взращенное подсознание увидело в толпе чьё-то поползновение. Я встаю как вкопанный, удерживаю Хотценплоца. Камень пролетает мимо. Не подобные ли сложности решил мой начальник циркумвентировать переодеванием? Мы поспешно сворачиваем в первый же проулок, выходим на параллельную улицу, высматриваем извозчика. Несколько минут едем молча в закрытой повозке, созерцая каждый в своё окошко, из-за шторок.

– Плащей-то сколько, плащей, – маэстро использует для обозначения служителей правопорядка просторечное определение. Нелицеприятное. Душа нараспашку, врань святая; а вдруг я стукач.

– Маэстро Хотценплоц, как Вы думаете, кто-то провоцирует инфляцию и беспорядки? – спрашиваю.

– Можно просто Хотц. Да, так и думаю. Давайте я Вам вкратце изложу суть дознания, с которым я прибыл в Фольмельфтейн.

Он курсивом рассказывает, что белобрысый замечен уже в трёх кантонах, каждый раз на краже, один раз с разбоем, документов о Предках и инкунабул. Несмотря на улики, задержать не удалось ввиду неоспоримых алиби.

– Недавно моему ведомству⁷ стало известно о, назовём это так, тайном маркетплаце, где продаются и покупаются сведения, позволяющие вести политические интриги вокруг вопроса с каменным кораблестроением. – Хотц смотрит на меня.

– Так это не утка? – я наклонил голову вбок, чуть приподняв подбородок.

– Нет, судя по многому. По всему миру есть силы, которые «за», и те, которые «против». Через доверенных коллег проходило еще несколько дознаний, сопряжённых с ‘маркетплацом’. И там тоже шлейфом тянулись вторичные инциденты. Именно в этом аспекте дело вашей жертвы – особенное. Обычно быстро становится очевидным, на чью из двух противодействующих мельниц льётся вода в каждом конкретном случае.

– Такие простецкие интриги? – сомневаюсь я.

– Первичные интриги замысловаты; маркетплац на то и нужен, чтобы отфильтровать профанов и неумех. Но вот плоды – простые. Кто-то обязательно пытается противодействовать после того, как тетива спущена. И этот кто-то уже не может скрыть свою политическую принадлежность. В каждом деле преследователи, воздаятели, репрессоры всех мастей – из одного лагеря. В нашем дознании – враги у исполнителей заказа обнаружились с обеих сторон.

– Как же он тогда осмелился публичную лекцию провести вчера?

– Вопрос… – мы уже подъезжаем, но он высовывается в переднее окошко и подаёт мелкую монету вознице с просьбой сделать три круга по близлежащему кварталу. – Хотя относительно самой лекции сомнений капля. Это следующий заказ, с того же маркетплаца. И на простую отвагу я и гроша не поставлю.

– Какие силы за, какие против, по Вашим наблюдениям? – спрашиваю я.

– Зависит от принадлежности к кланам и тайным обществам. Государства, ведомства, религиозные организации не имеют позиции, за исключением, пожалуй, Ордена. Там твёрдо против. Номенклатура Волкариума, в основном, против. А в остальном – кто в лес, кто по дрова. Надо знать, кто в каких родах и клубах состоит, кто куда вхож – тогда можно вывод сделать предварительный. Предварительный! Потому как есть и отщепенцы. Уж больно щепетильный вопрос.

– И как же так получилось, что при такой всеобщей заинтересованности до сих пор непонятно, в чем суть раздора?

– На начальство все ориентируются. А начальство само не знает. Все реплики на тему – без сущностной табурет-ноги проходят, выражаясь по-школярски. Куча нитей уходит, чтобы просто разговор начать. Большинство экономит и плывёт по течению. Да и случилось всё… яко тать в нощи.

– Вам зачем в такое тухло… – не успеваю я закончить вопрос, как в обеих дверях повозки появилось по дырке диаметром в двухтэллеровую монету. В них яростно брызнул свет.

Я попытался припомнить, какая из дырок появилась первой, но не смог. Это объяснимо. Хотя свет распространяется быстрее звука, но мозг обрабатывает звуки в сотню раз быстрее, чем видения. Звук проникает в сознание так быстро, что изменяет восприятие всех остальных сигналов. Когда мозг осмысливает увиденное, он уже обработал звуки за мельчайшие фракции времени до этого. Видимо, в силу конструкции слоёв стенок, выходное отверстие было создано с более мощным звуком, что повлекло путаницу. «С другой стороны, – рассудил я, – какая разница. Всё одно: вываливаться нужно со своего борта».

Страха нет. Если стреляли – значит не уверены в себе в ближнем бою. А уворачиваться от пуль не так и сложно на бегу, если стрелков не больше двух. Два выстрела до перезарядки, по пистоли в руке. От четырёх пулевых атак вполне срабатывает уклон, прыжок и перекат. В четыре удара сердца я оказываюсь на подножке кэба атакующих, на шестом – заканчиваю уколы шилом в основания обоих черепов. Дилетанты: преследуя нас от гостиницы, занервничали на втором круге вокруг квартала у монастыря и решили, что смогут прострелить на повороте двоих одним выстрелом. Пулей, притом, не картечью. Никогда не уважал огнестрелы. Толку от них – чуть. Шум, копоть, вонь, да неподкреплённые эспуары.

– С какого адреса начали слежку? – тычком в подбородок снизу встряхиваю застрявшие в голове возницы врагов сведения, чтобы они выскочили наружу через рот. Ну, хоть не за мной охота, удовлетворяюсь я ответом. От палат, тривиально. Возница – в замешательстве, и я убеждаюсь, что он, сидя спиной к пассажирам, не видел, ни как я достаю шило, ни как прячу. Пусть живёт.

Оба возницы побежали было, боком-боком, но маэстро гаркнул: «Ниц!». Они и присели. Пока я обшариваю сброшенные с кэба прямо в грязь трупы, срезаю кошели и расплющиваю камнем головы для сокрытия следов трёхгранника, Хотц что-то внушает кучерам. В итоге они относительно спокойно взбираются каждый на свои козлы и разъезжаются. Одно из обезображенных лиц меня смутило. Всё в крови, но светлая волосявость проглядывает. Я подзываю дознавателя:

– Это он, вроде. Ожил, – шучу.

– Хах, близнец, – не смутился Хотц. – Вот откуда алиби. Как он его скрывал все годы в Академии, только Предкам известно.

– А как они скрывались до этого, Вас не смущает? – удивляюсь я.

– Нисколько. Циркачи ради престижа в фокусах такое, бывает, проворачивают. Среди кочевников любых это сплошь и рядом – детей регистрируют небрежно. То на двоих один раз, то несколько раз на одного. Хуже, если мы с чернознатцами спутались.

– Как это трактовать? Мертвецов оживляют? – не рассчитываю я на серьезный ответ. Но Хотц всецело сосредоточенно говорит:

– С оживлением сталкиваться не приходилось. Видимо, крайне накладно. А вот изначально поддельные живые встречаются. – Открытая ладонь в жесте «мунеро» подтверждает и его добровольный отказ от оплаты за ценную информацию, и нежелание продолжать беседу на эту тему.

Появляются редкие прохожие, но при виде служебного балахона безликого они спешат скрыться. Ну и мы пошли вокруг монастыря к мастерской. Прочь с этой площади! Какое фальшивое место! Слабые струи воды опадают бесшумно в резную каменную чашу фонтана. Их почти вертикальная импотенция контрастирует с коварностью зданий. Те тянут ко мне несуществующие руки, не сумев скрыть отсутствие своей субъектности погнувшейся меш-сеткой вертикали. Они опозорились, не к месту отсвечивая нежно розовым, не в силах предъявить свой настоящий белый. Они слепы задёрнутыми занавесками в своей нелепой позиции кладбищенского упыря, тщетно надеявшегося пожабать моей крови. Тоже мне, плацца Розовой надежды с зелёными прыщами окисленной меди на крышах куполов. Экая мерзость.

– Спасибо, кстати. – Хотц кивает мне, – Блаженные сподвижники! Есть-то как хочется.

– В монастыре перекусим, – уверяю его я.

⁂

Пансо не удивился, когда я на мгновение показался ему из-под маски. Но на требование накрыть на стол вытягивает физиономию.

– Заплатим, – успокаивает его Хотц.

Нам подали крупную курицу с вертела и варёные земляные яблоки с квашеной капустой. Пока ждали еду, нещадно накачивались монастырским. Не каждый день переживаешь второе покушение за три дня.

– Ваша служебная форма становится в Фольмельфтейне обременительной, – замечаю я Хотцу, имея в виду запущенный в нас булыжник. Я снимаю балахон и передаю труднику с просьбой застирать свежие пятна. Маску прячу в сапоге. Маэстро меня понял правильно:

– Действительно, в высшей степени необычно, что простецы демонстрируют предтечи открытого бунта. – Хотц не стал развивать свою мысль, уплетая за обе щёки, и спрашивает вдруг у вернувшегося Пансо: – Семья есть?

– Тутока ни у кого нету, – зачем-то переключается в режим лихой придурковатости трудник.

– Игрок? – маэстро кивает в сторону ипподрома. В озарении, брови его сбежали под то место, где должна была быть чёлка.

– Апирия, барин, – жмёт плечами Пансо.

– Отлично. С нами поедешь. Десять тэллеров в селену жалованья. Веди к наставнику, выкуплю тебя, – не предполагающим возражения тоном говорит Хотц. Потом, мне:

– Хотя… это под Вас поручение, коллега. Узнайте, пожалуйста, сумму и возвращайтесь, – имея, очевидно, в виду, что с безликим Пансо отпустят много проще.

– Наоборот дешевле выйдет, – предполагаю я, – да и балахон унесли только что.

– И то верно, – соглашается маэстро. Они с трудником исчезают в основном здании монастыря. Я доедаю и отправляюсь исследовать колу.

Пока служка побежал за ключами от нужных ворот, я обдумываю природу необыкновенной проницательности Хотца. Это я́ знал, что Пансо должен был получить в нос от двух сослуживцев, по меньшей мере. За необоснованное обвинение на почве моих поддельных кляуз. За пахнущие доверительностью отношения с органами изысканий и дознания. Обыватели отнюдь не симпатизируют ни обычным «плащам» с околоточных управлений, ни аспирантам Академии. Но как мог Хо́тц так живо угадать, что житья тут труднику нет и не будет? Другая странность: с чего вдруг такое доверие ко мне? И вновь: где его слуга и подручные? Про пренебрежение служебными процедурами я его точно спрашивать не собираюсь, а вот про остальное… Пожалуй, промолчу пока. Есть множество сказанных мной реплик, о которых я сожалел, и нет ни одного случая, когда бы я промолчал, а потом сокрушался.

В коле́ я ничего не нашел. Ни сумок, ни документов, ни скрытых полостей. На три раза всё облазал. На крышу сверху посмотрел, под днище заполз – тщетно. Подошёл Хотц и тоже обстучал весь корпус. Впрочем, без усердия.

– Слишком просто было бы, – приступает он к осмотру треугольных шасси. – Вот это лепо! Что внутри этих цилиндров, брат Плата?

Внимание дознавателя привлекли восемь одинаковых толстых труб, запаянных с обоих концов и прикрепленных враспор между соо́сиями и основанием рессор.

– Воздух тама, господин, – отвечает Пансо, окончательно включив подобострастного дурака. – Когда рессора разгибается апосля ухаба, эти штукенции не дают откату ударить чрез меру. Посему оси восполняют высоту понемножечку. Вот дырдочки видите, махонькие? Воздух асквозя ихь сочится, тягуче-тягуче.

– Ага, – дознаватель стучит по одному из цилиндров костяшкой пальца, – вот эту разбирай.

Через час перед нами лежит ворох скрученных в рулоны документов, выуженных из всех восьми механизмов.

– Смело брошенные якоря… – Пансо расширил свой жизненный опыт.

Я снял мерку куском линя и отправил одного из послушников в лавку за небольшим сундуком. Закрыв покамест бумаги и пергаменты в коле, мы вернулись к столу во дворе, чтобы пропустить по чашечке.

– Там почти всё на языке Предков, маэстро. Вы в столицу повезёте переводить?

– Здесь просмотрю. Следующая зацепка нужна, и быстро. Сам же видишь, всё вразнос пошло, – неожиданно перешёл он на ты в одностороннем порядке.

– Вы знаете языки Предков?

– Нет. Но у меня есть механический вычислитель, – говорит дознаватель как нечто само собой разумеющееся.

– А при чём здесь арифметика? – выставляю себя неучем я.

– «Предки» не есть фигура речи, наша цивилизация наследует их наработки.

Дознаватель поясняет, а я, на всякий случай протоколирую.

[Хотценплоц] Наш язык не есть непосредственное, естественное развитие их языка. Их язык не есть основа нашего, но он каким-то образом фигурировал в начале. Одно из следствий этого факта: каждому часто употребляемому слову Предков сопоставляется двусотмерный числовой вектор; чем чаще слова встречаются в текстах близко друг к другу, тем меньше разность векторов. Такое представление слов обнаруживает тончайшие нюансы во взаимосвязях. Оперируя словами как векторами, можно получить равенства, например «король» минус «мужчина» плюс «женщина» равно «королева». Или, скажем, семантический переход «спортивный снаряд → попадание этим снарядом в требуемое для изменения счёта пространство» у слов Предков, например, мяч или волан, наблюдается регулярно. Примерно так и работает вычислитель: на входе слова, на выходе понятный нам вектор.

– У вычислителя, правда, всего шестнадцать сотен сочетаний кнопок под слова. Если слова нет, нажимаешь специальную клавишу, оно пустышку вставляет, – дополняет он.

– Не лучше ли осознанный переводчик? У меня вот товарищ может, например, – рекламирую я соратника.

– Лучше. И не только по той причине, которую ты, скорее всего, имеешь в виду. Многие знания о мире можно получать не напрямую с помощью чувств, а посредством языка. У незрячих индивидов ассоциации с цветами – красный как тёплый, синий как холодный, жёлтый как зрелый и подобное – примерно такие же, как у зрячих. Но ведь они же могли получить их только понаслышке! Похожие результаты можно получить и семантическими векторами, особенно по художественным текстам, но осознающий переводчик обеспечит доступ в дополнительные измерения смыслов.

– И?

– Что́ «и»?

– Наймите его, – говорю. Дознаватель задумался.

Мы еще немного говорим об особенностях речи Предков. Я хвастаюсь своими недавно приобретёнными познаниями. Приносят сундук, я аккуратно складываю в него всё добытое при обыске колы́ – поиграем в сундо́ку, усмехаюсь. Вернули и балахон.

– Друг твой, говоришь? Контракт три селены. Сумму обговорю с ним без посредников. Завтра приводи с утра… Ну что, по домам? Автомедон у нас теперь есть, кстати. Выкупил я Пансо, в качестве слуги на неопределённый срок. И пару лошадей у настоятеля купил.

– А повозка? – я порадовался такой расторопности дознавателя.

– Реквизирую пулестойкую. То есть, получается, ты́ реквизируешь, в рамках изыскания. Лошадей тоже ты купил, если по бумагам. Всё, едем! Сначала завозим меня с документами, потом тебя. Поможешь мне сундук занести, не хочу портье просить. Да и переодеться нужно. Пансо ко мне в гостиницу вернётся потом, я там стойло пока арендую. А, подожди, Пансо пошёл за своими вещами, я ему дал полчаса. Наливай пока.

– Мы по месту жительства белобрысого обыск не будем делать? Что с подельницами при подпиливании?

– Нет. Там всё постыло уже, к бабке не ходи. Да и ордер оформлять – не хухра-мухра. Коли б здесь ничего не нашли, я б озаботился. А теперь уже конец мороке. Подельницы… Завтра решим.

Мы неплохо посидели в вечерней прохладе. Хотц не в настроении обсуждать, какие именно документы Предков заставили белобрысого пойти на грабёж в других кантонах Конфедерации. Пообещал ввести в курс дела прямо с утра. Пансо вернулся с небольшим опозданием, и мы, уже прилично подзабытые, грузимся в колу. Попытавшемуся было преградить нам дорогу сослуживцу он грубо кинул «больше никогда не переживай; просто доедай и домывай». Мы выехали за ворота.

⁂

Предки добросовестные! Как же мягко она едет. Как тихо внутри. Хотц задремал. Я в тишине смотрю в открытый ставень окошка, немного отодвинув изящную чёрную шторку. Небо у горизонта радует предвечерними цветами, а над городом собрались низкие, но белые облака. Сочетание лучей и теней празднуют вместе со мной чувство роскоши. Фру-фру.

Вот я еду, вчерашний без пяти минут нищий, на лучшей, пожалуй, повозке в городе. Я испытываю новые ощущения. Уже ощу́щенное тут же уходит в небытие, оставляя мне толики радости. Радости, но не счастья. А счастье рождается от предвосхищения ещё более нового. Того, что будет ещё шире и неожиданней. Того, что намекнёт на громадность мира. Но счастье прозрачно, невесомо, нематериально. А вот радость прочна. Я потребляю эту радость. И обязательно за чей-то счёт. Откуда-то взялось золото, из которого взялась моя еда. Откуда-то взялась кола, которая позволяет мне сейчас вносить изменения в мир. На каждый шаг в мироздании нужна энергия. Самому мирозданию на каждый его шаг тоже нужна энергия. Ученые говорят, что однажды приданная вещи скорость, останется с ним навечно, если её не отбирать трением, тяготением, излучением. Но я не могу в это поверить. Ничто не происходит просто так. Каждый удар сердца мира съедает у мира его золото, его волю. Можно ли обратиться к изначальному источнику вообще всей энергии? У него нет, наверное, разума, в нашем понимании, но точно есть процедуры. И у нас, у каждого из нас есть процедуры. И все мы в них плещемся, с желанием, невзирая на их, порой, убогость. Самоубийц мало. Процедурами могли бы с истоком всего сущего побеседовать, даже если нет совместимых тем для разговора. Да и слов нет. Но как обратиться? А я бы поспрашивал. Откуда столько силы, что может крутиться небесный свод? А он правда крутится? Почему магнит притягивает, и притягивает, и притягивает? Когда он устанет? Как в случайной среде может возникнуть, а тем более сохраниться, такое хитросплетение жизни? Неужели всё живое, что самовосстанавливается или воспроизводится, более «динамически стабильно», чем инертное или неживое, потому что живое существо или его потомство будет существовать и в будущем, в то время как все неживое деградирует со временем, поддаваясь случайности. Но если всё зависит от наступления будущего, то кто сдвигает гигантскую стрелку вселенских часов? Зачем, ради чего, под чьим воздействием ей вообще двигаться? Почему жизнь числелюбива? Почему её стабильность зависит от роста, выздоровления или размножения, а шаги времени должны случаться, чтобы поддерживать эти важнейшие функции? Соображение: вселенная – это относительно краткий миг слома, перехода между фазовыми состояниями. От естественного к естественному. Проездом через не вполне естественное, без остановки на уборную. Поэтому у нас так много странных, несимметричных, неравновесных явлений. Должно ли так быть? Может и нет, но в момент «слома, длинно увиденного изнутри самого слома» – вполне. Как именно мне отказаться от причитающегося мне прогресса? Как мне зафиксировать этот момент триумфа, в этой чудесной коле, не соскользнув опять в утомительную динамику завсегда́шнего?

Без приключений доехать опять не удалось. Слышится колокольный звон. Затем он не прекращается. Пару раз доносится глас геральдических горнов, в форме военного кода, сигнала гражданской обороны. Как-то сразу стало много лишней пыли на улице. А, шары. Воздушная оборона. Я видел такое в детстве: посланник рода является известить, что род отказывается от меня. Черный шар в окне. Неприятно, конечно, но я давно вырос из малолетних травм.

Пикеты стражников. На первых двух, что попали нам по пути, на нас просто подозрительно посмотрели, но пропустили, решив не связываться с важными, судя по шикарной коле, индивидами. На третьем же кордоне оказался достаточно высокий чин, судя по нарядным петлицам, и он решил продемонстрировать авторитет или проявить должностное рвение, не ясно; в этой узкой части жизнедеятельности все такие чиновники – колгуны жилистые и опасные.

– Выходите для досмотра, – требует он, загородив мне весь вид из окна. Чинуша приподнялся на цыпочки, пытаясь казаться выше, и заложил оба больших пальца за пояс.

– Шторку приоткрой да маску покажи, – шепчет мне Хотц.

Увидев маску, маститый «плащ» уточняет: «досмотр одного индивида и подтверждение полномочий второго индивида». Хотц с досадой выдыхает, губами в трубочку. Шторки открыты, меняться одеждой уже не умно. Хотц стягивает с правой руки краго-перчатку, подобную той, что демонстрировал мне Тимотеус, только очень тонкую. «Надевай быстро» – шипит он. Я натягиваю десницу, расправляю кое-как, накидываю капюшон, и мы неуклюже выходим из колы. Меня штормит.

– Сюда, маэстро, – один из младших чинов показывает мне направление к караульной избушке, которая стоит в ближайшем дворе.

Стены во дворе испещрены граффитто. Где углём, где мелом, где краской. «Плащей на пику» и подобное. Удивительно, как быстро изменился город. Может быть, я просто не обращал должного внимания, погрязнув в ежедневной рутине? Ведь ещё осенью всё было нормально. Как обычно. Как всегда. Как год назад, как три года назад. Я уверен, что и как десять лет назад. Как же так скоро всё сломалось? Я шагаю в дежурку, не понимая, чего ожидать. Последняя пара суток вскружила мне голову обилием нитей лжизни в арсенале. Я общаюсь на равных с крутым чином, обманываю простецов направо и налево. Не напрягаясь ни на миг, укокошил посреди города двух индивидов, наворочал с десяток должностных преступлений, потопив их во лжи без тремора. Что будет дальше? Я не представлял себе процедуру «подтверждения полномочий». Я не знал ничего о межведомственных трениях. Да что там, врань, я даже «имени своего» не знал.

И тут бахнуло!

Избушку разнесло. В близкой облачной каше прямо над нами вспыхнуло и погасло розовое пятно. Полетели ошмётки тел. Крики умножились в количестве, но сильно стихли. Контусио? Мой конвойный упал с осколком в горле. Хлещет и пахнет кровь. Я, как механическая кукла, пячусь от растекающейся липкой на вид багровой лужи. Потом – на корточки. Пыль застит глаза. Дурман, вместо того, чтобы улетучиться, сковал волю. Меня схватили сзади, просунув сильные руки под мышки, буквально вздёрнули в стоячее положение. Хотц! Это он. Повесил меня у себя на плече, трёхпудовой хваткой удерживая мою правую кисть и сжимая талию.

– Артиллерия! – кричит он мне прямо в ухо, заталкивая в колу. – Напомни мне потом настоятелю подарок отрядить. Лошади не испугались. Бывалых продал. Сейчас укатим!

Мы молча гоним к шестой башне, а не в палаты, и я не понимаю почему.

– Десницу отдай, – кричит дознаватель, – правицу! И балахон. Вот твой жетон.

Тут я понял и стянул перчатку.

– Мы куда? – спрашиваю, начиная приходить в себя.

– Я на Нижний речной форт, пока еще можно из города выехать. Ты на ночь сховайся, утром бери своего переводчика и выдвигайся пешком по лесу туда же. Возьми все ценные вещи. Городу конец.

Мы проезжаем громадную площадь, одну из основных в городе. Зрелище нервное. В облаках – разрыв. Искренний лазоревый свет обдувает белые и бежевые здания с одной стороны, оставляя остальные в грязи плотной тени. Здание оперы. Косая линия терминатора меж затенённым и освещённым разрезает стену пополам, заранее показывая где пройдёт слом заброшенной послевоенной руины. Фонарный столб тщетно ждёт. Фонарщика. Регулярного вечернего обслуживания. А тот сбежал, убит или рекрутирован в войска. Здания крупных кредитных контор напротив Оперы. Стоят в ряд тупыми часовыми, безмозгло и бесполезно выпятив грудь пустых балконов с трепыхающимися маркизами.

С десяток ещё живых гвардейцев, обычных индивидов, слоняются по площади, поджавши руки под плащи. Но не холодно же! Это они инстинктивно хотят выглядеть неопасными, пряча голову в песок от непонятной им угрозы.

В том куске неба, где бьёт синь, я вижу тёмно-фиолетовую крошку взвившегося над городом смога. Площадь выглядит испуганной мордой жвачного животного. Расширившимися от ужаса глазами служат два огромных воздушных шара цвета маслин, запущенных подразделениями воздушной обороны.

– У меня ж специалист по Предкам, из Ордена, – не мог я не вспомнить в такой час о Тимотеусе. – У Вас подручные должны быть по регламенту, а дело, получается так, не терпит отлагательств.

– Ладно, – махнул он рукой, – веди его.

«Ага, веди, – озадачиваюсь я, – я не трус, но боюс. Как я дойду туда и обратно. Расстояние! И место назначения спорное». Плащи везде. Воздушная тревога.

– Библиотеку Ордена разграбят, – говорю вслух, – коль артиллерия, значит без Волкариума не обошлось. Дом Ордена наверняка один из первых в списке на зачистку у нашей охранки.

– Весьма вероятно, – соглашается Хотц. – Ты́ что хочешь?

– Там библиотекарь зело сведущий. Надо у него книги забрать. Про ледоколы.

Дознаватель сжал губы, смесь его эмоций трудно опознать.

– Так. Прекращай темнить. Я – весь внимание. Что ты знаешь?

Я рассказываю про немотивированный, с первого взгляда, интерес библиотекаря ко мне, а также цитирую тот отрывок, что успел прочесть.

– Ну и что за мутация? – спрашивает маэстро.

– Давайте книжки заберём, и всё узнаем, – я действительно мотивирован изъять литературу.

– И как мы это провернём?

– Начнём с предложения временного хранения, ввиду экстраординарных сложностей с организацией безопасности. Упрётся – тогда силой или тырью. Хотя нет, разбой или грабёж не сработают; мы не сможем подобрать нужные документы, – излагаю я очевидные варианты.

– Нужно его личный интерес учесть, – веско говорит Хотц, – ладно, видно будет. Друг твой напрямую с Волкариумом связан?

– Нет. Он из смешанного рода, но они не поддерживают связей с исторической родиной.

Он даёт инструкцию Пансо и мы встаём на курс с учётом петли в сторону дома адептов Ордена аллотеизма Создателей. Он также предупреждает слугу о необходимости остановиться в соседнем с Орденом дворе, скрытно.

⁂

Библиотекарь у себя. Он представился безликому как адепт Отанасий и Хранитель коллегии благой смерти. Дознаватель называет свои должность и имя, но насчёт родового имени вновь умалчивает. Ковка с первой фразы:

– Сделка?

– Слушаю, – кивает Отанасий.

– Я формально нанимаю Вас в качестве подручного, положенного по регламенту, на три селены, с указанием того рекомендующего органа, какой Вы предложите. Выдаю контракт, Вы его храните. Вы оформляете под-контракт на Тимотеуса… как его родовое имя, магистр?

– Паскхаль.

– На адепта Тимотеуса Паскхаля. Он работает со мной. Вы делаете то, что хотите, предъявляете контракт на своё усмотрение. Это Вас частично обезопасит во время беспорядков. Вы сейчас подбираете нам книги, которые могут иметь хотя бы косвенное отношение к каменному кораблестроению. Я беру их на ответственное хранение в течение трёх селен, по взаимно подписанному реестру. С обязательством вернуть либо Вам, либо в одну из библиотек Ордена, включая зарубежные.

Библиотекарь молча выходит, через пару минут приносит нам гидрию с горячей водой, две чашки и плошку с заваркой.

– Мне потребуется четверть часа, – с ледяным спокойствием говорит он, – вы мне не одолжите в частном порядке тэллеров сто-двести, на случай непредвиденных мытарств? А рекомендующий орган не надо указывать, если есть такая возможность. Совершенно не ясно, сколько раз будет переходить власть в городе из рук в руки.

Хотц отсыпает старику пять огромных сорокатэллеровых монет. Отанасий услужливо проводит безликого к выходу, удерживая за крайние фаланги пальцев его направленную вниз ладонь.

⁂

– Всё; твоя башня, – тычет меня в бок локтем Хотц, когда спустя часа два, после оформления бумаг, упаковки и загрузки сундука книг Ордена⁸, после неудачной попытки отыскать Тима в доме адептов, мы докатываем до Шестой.

Товарищу же я оставил записку у дежурного адепта. Авось срастётся – чабудо.

– Какое у Вас родовое имя? – решилось спросить я. – На всякий случай. Случай-случай.

– Бозейдо.

❡

Глава α6. Передислокация дознавателей в Нижний форт

Вселенная воспитана на волнах и неустойчивостях. Неустойчивость рождается, когда две разные толпы движутся одна относительно другой. Это могут быть массы корпускул воды и воздуха, табуны лошадей или сонмы плебса – суть явления одна и та же. Граница между ними, даже если изначально была ровной, станет зыбкой. Любое же перпендикулярное к границе возмущение не затухает, а наоборот нарастает по амплитуде. Чем строже поперечность воздействия, тем эффективнее расходует свои силы возмутитель спокойствия. На начальном этапе развития неустойчивости происходит модуляция поверхности или линии раздела, и образовавшаяся рябь перерастает в вихревую структуру. Волны, накатывая, начинают испытывать голод недостаточности глубины под своей массой, возникает гребень, который опрокидывается в катастрофической манере. Подобным же образом неустойчивость действует и на границы стран, особенно в тех местах, где они проведены линейкой по карте. Скорости исторического движения по разные стороны линии разные, поэтому развивается размывание. Но у нас в мире большая часть границ проходит по водоразделам: если вода из местных ручьёв вливается в конце концов в одну великую реку – то одна принадлежность земли. В другую реку – и принадлежность иная. Вопрос решается сам собой. Ну а если таки война с нарушением границ, то значит первопричина конфликта – из ряда вон! Разобраться с этим бесовским каменным кораблестроением перерастает в ранг личных задач.

⁂

К началу ночи я отрефлексировал, что обелиск с оскверненной тосой да взвинченные цены были финальными штрихами. Готовая картина измены, заговора и последующего бунта уже подсыхала свежим маслом. А спиленный символ веры – лишь подпись злодея в нижнем правом углу. Десвеладо запоздалого осознания не давало мне уснуть; я лежал без сна, погружённый не в мысли, но в беспокойство. Впервые я пожалел, что окна комнаты не выходят в город: тогда бы я смог высовываться из окна время от времени и проверять, не блеснёт ли свет свечи сквозь ставни Штиглица. Я сразу по приезду засунул в щель под его притолокой записку, чтобы он, не откладывая, шёл ко мне. Я очень надеялся, что в городе его задержала лишь хозяйственность, что он собирает долги и закупает припасы. Но хватку икцуарпо́ка это не ослабило.

– Оборона провалена, фронт проходит по восточной части города, – наконец-то вваливается в комнату Гадешо. – А где Бозейдо?

– Мародёрствует, – предполагаю я.

– Ну прям, – не соглашается Штиглиц. – Выкладывай: что надумал?

– Мы выдвигаемся в Нижний форт, под моей эгидой, – заявляю я, без тени лишнего пафоса.

Товарищ раскурил трубку, лёгким умелым прыжком спиной вперёд сел в оконный проём и задымил в щель меж деревянными створками. Я излагаю ему квинтэссенцию прошедших двух дней, умолчав пока о некоторых излишне криминальных деталях, вроде убийств и съёмной десницы.

– И как же мы заберём Паскхаля? – Штиглиц не потерял в хаосе дня свою сноровку метить с ходу в суть: – Там, ближе к центру города, форменное запределье. Я и трети долгов не собрал, пришлось включить благоразумие. Хоть закупиться успел. Вяленого мяса взял, сухарей, кураги, овощей, яблок, орехов.

Адепт сам ответил на этот вопрос, заявив с порога: «Еле уговорил вашу тётку Клаудо впустить; религиозна, но тупая древесина».

– Подожгли дом Ордена, – продолжает он. – Вот, только и спас что «костюм громилы». И шестьдесят тэллеров. На том всё. Со здания вся выгода – сейчас погреться, чтобы зимой не мерзнуть.

– Записку мою не получил? – спрашиваю я.

– Что за громила?

– Не получимши. – Адепт самодовольно раскладывает на полу фрагменты толстенной искусственной кожи: – Ну я и лосина~

– Дела-а, – присвистнул Штиглиц, когда через несколько минут Тимотеус полностью облачился. – Удобно?

– А то. Я рулю эпохою, – обхлопывает себя Тимотеус и так, и сяк. Улыбается: – Бью себя и охаю.

Встал вопрос с одеждой: такого размера не найти. «Голый» он был скорее комичен, нежели страшен. Расставить пустотами из постельных полотен? Страх некоторых иррационален для других, а для третьих стал бы лишь источником дополнительной агрессии. Как нам сработать универсально страшную форму? Как обращаться напрямую к страху, минуя его носителя?

– Пончо, – выдал гениальное Штиглиц. – Просто дыра под голову в полотне. Тепло дополнительное не нужно. И ручищи на виду, что и требовалось. Относительно малая голова усугубляет эффект. Ещё бы впопад: серный порошок и фтор, да бычий пузырь за спину.

Штиглиц поясняет, что, вдыхая газ, получающийся при нагревании серы в присутствии фтора, можно получить замогильный голос. На несколько сказанных мыслей с каждого вздоха, но если выпестовать театральный образ лапидарности, может сработать. Особенно вкупе с неестественной для такого грузного на вид тела стремительностью.

Закусывая тем, чем удалось разжиться Штиглицу, мы сооружаем пончо, вводим попутно адепта в курс дел. Оппонирую затее Тима нанести на спину и грудь по крупному символу веры, знаку ⱓ. Тот непреклонен. Начертали, свекольным соком. Денег у нас на троих, с учётом моих недавних трофеев, 356 тэллеров. Из оружия – только моё. Три единицы на мне плюс пять ручных пороховых бомб из тайника в гнезде. Еда, разные бытовые и походные принадлежности, одежда. На три поняги разместится, но у нас одна – моя.

Явился Бозейдо, в безмятежном для такого дня состоянии духа. Он в позитивном ключе присоединяется к мозговому штурму насчёт поняг и высказывает предположение, что у тёти Клаудо припрятаны десятки стандартных аспирантских ранцев. Их выдавали бесплатно в рамках мутных правил, которые никто не пытался прояснить, так как ходить с такими ранцами не престижно. Ранец небольшой, но если сбить батареей штук по шесть, получится что-то вроде экспедиционного рюкзака. Гадешо с Тимотеусом решают опробовать на тётке действенность костюма. По сценарию, адепт лаконично требует дюжину ранцев, на нужды Ордена, а Гадешо поддерживает нитью-другой лжизни. Гадешо вызвался для такого случая нагреть в подвале немного серы в присутствии фтора, чтобы надуть в бурдюк говорильного газа. Я спросил, не ерундой ли они занимаются, на что Штиглиц сказал, что всё остальное в нашей жизни ровно того же качества бессмыслица. Вопрос: зачем Бозейдо до этого момента хранил у себя серу и фтор? Когда к кому-то накапливается много вопросов, проще не задавать ни одного.

Через некоторое время, адепт с Гадешо, зарядившись серо-фтором, уходят за ранцами. Мы с соседом остаёмся вдвоём. Сидим в ставших родными стенах красного кирпича в самодельных креслах. Бозейдо достал из сундука бутылку, наливает, не спрашивая, на три перста. Сделав друг другу салют стаканами, мы неспешно пьём. Главным действующим лицом в этой сцене стало время. Мы не противимся.

– Рекрутом не загребут? – спрашиваю. Он неоднозначно кивнул, не отрывая взгляда от стакана. Отвечает, что сомневается насчёт призыва в армию, и что ему идти некуда, в любом случае. Если б он был не Бозейдо, я б может и взял его с собой, наобум. А так – неясно, на какую реакцию Хотца можно нарваться, если они родственники. Да и не симпатизирую я соседу настолько – порыв мимолетен, сожаления вечны.

– Через окно будете уходить? – спрашивает он утвердительно. – В ворота не пройдёте уже, даже утром, после часа отворения. В Маристею вам надо. Там каменные баржи заливать настропалились.

– Про ворона тоже знаешь? – я не сомневаюсь, что пара воронов отправится со мной. Я люблю засыпать под пустые мечтания, что научусь видеть их глазами. Я и бомбы то купил на чёрном рынке в эдаком беспочвенном угаре, что смогу научить воронов скидывать их по моему приказу. Ничего не получилось, конечно.

– Это относительно несложно устроить, – неожиданно говорит Бозейдо. – Дай мне к ворону прикоснуться, так я смогу инструкцию сделать.

Почему нет? Да ещё в такой вечер. Я оборачиваю руку полотенцем, всползаю на окно, свищу, тянусь к гнезду и даю ворону время ответить на приглашение. После этого осторожно вношу птицу внутрь комнаты, охранительно прикрывая его голову второй рукой. Бозейдо изловчился и прикоснулся к лапке. Этого хватило, чтобы птица вспорхнула и вылетела в окно. Но и соседу этого тоже оказалось достаточно. Он довольно споро пишет на листке символов сто-двести и передаёт мне:

– Это код связи. Его с тобой. Теперь нужно предоставить ворону совместимый с тобой источник автономности в мире. Ты не можешь общаться с птицей, ей нужен «переходник». Для этого используется так называемая синекдоха. Надо убить кого-нибудь, подобного нам индивида; а с помощью кода замкнуть связи.

– Как замкнуть связи? – избегаю я понятия «убить».

– Окружи труп жертвы линией, без разрывов, замкнутой.

– Дай угадаю: пентаграммой?

Он сделал три рубящих движения ладонью, тыльной стороной вверх, на уровне пояса: «отвергаю!».

– Избежим пошлости, ради Предков. Любой линией. Важно лишь, чтобы в терминах топологического пространства связность была равна единице.

– Ты чернознатец, что ли? – начинаю я приходить в себя.

– Скорее, судья. Чернознатец теперь ты. Я тебе кусок кода дал? Дал. Ну вот, – отвечает Бозейдо.

– И как, кровью писать? – пилюлей сарказма оставляю себе лазейку на случай, если сосед затеял розыгрыш.

– Чем угодно; разборчиво, гарантируя однозначность символов. Пишут, бывает, кровью, не без этого, но лишь потому, что под рукой ничего другого не оказывается. Как закончишь, скинь внутрь фигуры одну линию лжизни, можно самую тонкую, завалящую. И всё. Надо лишь успеть, пока дух отходит. – Нет, он не шутит.

– Спасибо.

– За что?

– За помощь, – говорю.

– А, – кривится, – помогаю, но без сострадания.

Он прикрыл глаза ладонью в жесте «пуде́т». Ага, стыдно ему, так я и поверил.

– Понятно. Я тоже когда наказываю, – говорю, – то без ненависти.

– Но это ложь!

– Лгу, но без желания обмануть, – парирую я.

Он отмахивается:

– Да, и ещё имей в виду: постепенно автономный узел жертвы развеется, когда резерв, выделенный на неё при жизни, сольётся. Нужна будет новая жертва. Какой расход тел во времени – не спрашивай. Я теоретически твёрдо знаю, что нужно. Не практик.

Гадешо с Тимотеусом триумфально вернулись с охапкой ранцев, пока мы с Бозейдо деловито обсуждали, кого грохнуть, не выходя из башни. По всему выходило, что нужно опять идти к кастелянше.

Решили отдыхать до предрассветного часа. Оставался один трёхчасовой цикл забытья. Адепт трижды произнёс молитву: – «Аще не будет Предков, не постигнем ни хождения, ни движения, аки должно. Без святой памяти и живыя веры, не изречём и фразы без сердечной печали. Яко же без Создателей – пределы дозволенного потщим и смертию от скуки погибнем». – И мы отошли ко сну.

⁂

Когда спим, с кем мы разговариваем во сне? Кто говорит от нашего имени? Что есть источник вальдáйнзамкайта, чувства спокойного уединения в лесу, осознание связи с природой и умиротворения вдали от суеты? Как мой сосед-малефик смог быть в яви, как во сне? Какой нитью лжизни и на чьём удиле сменили сияние моего жетона? В репликах, которые мы видим в снах, есть симуляция интенциональности: когда мы проживаем сквозь такую потустороннюю фразу, нам кажется, что намерение в ней есть, но на самом деле фраза не определена никаким индивидуальным опытом, о ней нельзя сказать, что она сказана “о чем-то”, в ней нет этого свойства. Но наша интенциональность спящего слушателя всегда есть. Это диалог с языком как таковым, помимо личности. Там никого нет! Но есть что-то, что с нами разговаривает. Обычно, через один-два удара сердца после пробуждения, сны испаряются бесследно. Но сегодня, покидая забытье со скандалом, под толчками будившего меня Бозейдо, я почему-то всё запомнил в постоянной своей памяти, несмотря на крайнюю сумбурность и безинтенциона́льность фраз.

Я встаю, одеваюсь, иду торопить Гадешо. Адепт раздвигает два кресла, на которых спал калачиком. А Бозейдо, похоже, и не ложился вовсе. Все вещи, включая штиглицовские, уже у нас в комнате, так что, вернувшись, я спускаю лестницу и приматываю линь для спуска поняги и двух составных мульти-ранцев. Уже через треть часа мы внизу, я свищу чете воронов, машу рукой стоящему в окне соседу, который скинул нам вниз концы лестницы и линя. Упаковываю их на понягу, и мы по кратчайшему расстоянию пересекаем открытое пространство перед лесом. Заходим под сень деревьев, останавливаемся на дорожку. Солнце еще не взошло, даже из-за горизонта, не говоря о крепостных стенах. Седьмая и шестая башни хищно следят за лесом светом немногочисленных свечей.

Мы радостно идём и обсуждаем детали того, как тётка Клаудо вчера отреагировала на громилу-Тимотеуса. Есть термин – лапотная миля. Она равняется расстоянию, которое можно было пройти в одной паре лаптей. Это примерно семерица пути, если делать минимум остановок, но при этом без фанатизма. Наша земля поперёк – не более десятка-двух лапотных миль, но никто точно не мерил. Напрямую пройти нереально. Все страны находятся на склонах Великой горы, каждая в долине своей реки. Между частью долин множество относительно пологих участков, как, например, между нами и Волкариумом, который, видимо, и напал вчера. Но некоторые границы для войск непреодолимы. Там даже проходимых для мулов троп нет. В конечном итоге, нам следовало отправиться именно к такой границе с Маристеей и спастись от войны там. Но прежде мы, конечно, должны были как-то решить дела с маэстро Хотценплоцем. А пока… лес чудесен. Мы двигаемся безо всякой тропы, и даже так, не страдаем от цепляющейся травы или необходимости слишком часто обходить буреломы. Вороны мои летают спиралями над деревьями, не упуская нас из виду. Адепт любуется стремительными движениями белок, то и дело делая резкие махи руками. Он пытается дергаться и всем корпусом, но тут же получает по затылку надстроенным ранцем. Мы с Гадешо, не скрывая улыбок, перемигиваемся.

– Почто зубы изощрени на агньця Создателя? – задаёт вопрос Тимотеус. – Не для меня белка фамильяр?

– В жизни белок свободы больше, чем разума. А у тебя – наоборот. Сработаетесь на дополнениях.

– Свободы или разума. Вкупе не дают, – согласен адепт. – Предки пишут, свободы себя лишили люди, прогнав с работы эволюцию.

Тимотеус пояснил, что люди, а затем и мы зажали себя в рамки культуры. Культура, довольно зловонная смесь традиций, оказалась безальтернативным кандидатом на освободившуюся после эволюции вакансию. Культура, мол, действенна лишь тогда, когда она скрыта от своих творцов. Парадоксальность культуры в том, что когда ее существование осознается подопытными индивидами, она рушится.

– Не есть яблок, чтобы яблоня в кишках не выросла, так получается? – Штиглиц не оценил тезиса. – Спорное мыслепостроение. Кроме того, пусть зловонная. Работает, однако.

– Работает. Коль отрёкся от авторства, – Тим упорствует в том духе, что проявления культуры изначально приписывали демонам, духам, стихиям, силам земли и неба… только бы не самим себе. Чтобы пропетлять и не принять на себя авторства.

– Я, например, задавался нынче во сне вопросом, кто именно и как поменял сияние моего жетона, когда я стал действительным аспирантом, – говорю я. – Кто автор этой «культуры»?

– Приснился вопрос? И ты запомнил? И помнишь вплоть до текущего момента?! – Гадешо покачал головой, – ну и ну. Механизм, между тем, таков. Нить лжизни есть вероятностный объект. Пара нитей может обладать совместным свойством спутанности, если их в какой-то момент поставить в зависимость друг от друга. Как не разнеси нити в пространстве, а в некоторых случаях – даже и во времени, они останутся парой до первого изменения одной из нитей. Тогда мгновенно изменится и вторая. В каждый жетон изначально заложены «половинки» нитей под каждый возможный ранг. В твоём жетоне их три: аспирант-корреспондент, действительный аспирант, статс-аспирант.

– И кто конкретно и где порвал нужную «половинку», когда я обезглавил лживые построения белобрысого лектора, царство ему небесное?

– Региональное управление Всемирного комитета колгунов, конечно, кто ещё, – отвечает Штиглиц.

– Их можно где-то найти, физически, поговорить с ними?

– Не знаю, – Гадешо пожимает плечами, – не попадалась информация. Не нашего полёта птицы. И не тех, с кем я мог в принципе оказаться лицом к лицу.

– А название ты откуда знаешь? – указываю я на неувязку.

Штиглиц призадумался: «А действительно, откуда?». Но быстро сообразил.

– Так Бозейдо мне сказал, несколько лет назад.

= При каких обстоятельствах, не припомнишь? – вертится у меня на языке, но я не продолжаю допрос: хватаю почти высказанную ‘****’ за ноги и опрокидываю. Адепт богат интуицией такта: вернул беседу на шаг назад.

– Поди-тко так же господская связь работает?

– У них есть матрицы, куда ввинчено множество ‘условных жетонов’, под символы языка. Очень дорого получается. Я слышал, что отправитель всегда оплачивает половину, а получатель – вторую. Правительство не платит. Только доступ даёт. Дюжина символов даётся на заголовок, чтобы заинтересовать получателя. Если он не проявит интереса и откажется платить, то плакали монеты отправителя.

– Жетоны-то сняли бы, – говорит Тим, натягивая повыше дикую косынку, – всякому в нынешнее время подобает с опасеньем жить.

– Разумно, – киваем мы и отцепляем жетоны. – Легенда нужна.

Тимотеус предположил, что мы можем представляться помощниками викария, который, например, погиб при пожаре. Дабы избежать саморазоблачения на простейшем теологическом диалоге, ссылаться нужно на правило, в рамках которого Орден допускает найм светских специалистов. Советников, референтов или асессоров. Мы должны быть, однако, приписаны к какой-то теме исследований. Оставаясь формально при Академии изысканий, не покидаем академическую стезю, но удаляем силовую компоненту. В таком случае, вопросы относительно дел епархии и, тем более, теологии к нам возникать не должны.

– Подходит, – резюмируем. – Тема?

Адепт чешет голову, благо она под шляпой, а не под громилой. Далее, как он выразился – с готовностью пружины – принялся наполнять нас цитатами. Он предупредил, что на одну ознакомительную беседу нам хватит. Если же мы окажемся в плену и будем переведены в расположение основного полевого гарнизона, нам не сдобровать. Нам хватит поддельной экспертизы отолгаться на уровне взвода или роты.

Я даю крайне низкий шанс тому, что мы попадём в плен в качестве гражданских лиц. До Нижнего форта недалеко, а там – либо нет войны, и мы будем в статусе дознавателей, либо война на подступах, и уже сформировано ополчение, в которое мы и попадём. Однако же, эта ситуация – хороший предлог послушать Тима и дать ему выговориться. Наши академические интересы почти никогда не пересекались. Вот, пожалуй, первый раз.

– Дай минутку, – прошу я, – поверку направления только сделаю. И продолжим со всем вниманием.

Останавливаюсь. Предлагаю товарищам снять поклажу и расправить плечи. Достаю компас. У каждого из нас с детства запечатлена в памяти карта мира. Направление я примерно выдерживал с помощью азимута, взятого в начале пути. Но компас не мог помочь в отсутствие новых ориентиров, указанных на карте. Сейчас наше местонахождение на карте ожидаемо превратилось из точки во внушительный ареал. Я, тем не менее, излишне не беспокоюсь: мимо Великой реки Иллюмироса мы не пройдём никак, а как выйдем к берегу, найдём способ понять, вверх по течению форт или вниз. Мы двинулись дальше.

⁂

Адепт предложил нам временно стать суррогат-экспертами в дисциплине “проприоцепция”. Дисциплина изучает ощущения положения частей собственного тела относительно друг друга и в пространстве. По сути, это «осознание тела» и понимание, где находятся части тела, даже если их не чувствуешь и не видишь. Закройте глаза и покачайте ногой в воздухе. Почувствуете, где ступня относительно других частей? Насколько хорошо? Как это связано с тактильными ощущениями и координацией? Дисциплина изучает те условия и случаи, когда проприоцепция отключается. Этого можно достигнуть искусственным путём, но бывают и нормальные обстоятельства, вызывающие такую «внутреннюю дезориентацию». Дополнительные компоненты аппарата теории телесного опыта – это кинестезия, термоцепция, ноцицепция, то есть чувство боли, а также эквибриоцепция, чувство равновесия.

– Скажи, Тимотеус, ты зачем это знаешь?

– Завет нашего Ордена таков: без Создателей нельзя обучаться движениям тела. Чтить Создателей нужно знанием сфер их.

– А мы как шагаем сейчас? – отмечаю про себя укрепление силы моего вранья за последние несколько суток. Ни малейшей издёвки в реплике, с одной стороны. Ни капли доверия, с другой.

– По догме, мы не вполне живём, пока не слились с Создателями.

– Аа, – понимающе протянул я, – ну тогда ладно.

Мы увидели просвет среди деревьев впереди, шагах в полусотне, и, повинуясь порыву стремления к новизне, припустили почти бегом к поляне. Нам эта поляна не нужна ни в качестве места для привала, ни для ориентира. Поляна и поляна. Зачем побежали? С треском веток под ногами мы выскакиваем на елань. Ничего. Просто кусты.

Хотя нет, не просто. С шести сторон на нас смотрят шесть болтов, заряженных в шесть арбалетов. Двое – со стороны леса, откуда мы только что явились. Надо думать, наша топотня достаточно заблаговременно предупредила стрелков, чтобы они успели перегруппироваться из своего лагеря в центре поляны к месту нашего выхода из леса. Маски звериного безразличия. Внимательные длинные переносицы. Полёт листвы и лепестков в косых лучах света, рассечённого листвой леса. Собранность иссиня-чёрных, до-пят хитонов. Злодеи почти статичны. Едва заметно покачиваются, как крепкие деревья на слабом ветру. Округлости плотных платков, скрывающих все шесть лихих голов, кроме малых овалов вокруг носов и глаз. Вставшее на паузу жужжание шмелей. Если выпутаемся сейчас, успеем ли мы научиться уму-разуму, прежде чем нас снова попытаются продырявить?

– Разрешите представиться, – хорошо поставленным голосом объявляет одна из стрелков, – Берта, Сарра, Ревекка, Адель, Анна и Ида. Простите великодушно, средств на грудные нашивки не имеем. Но я готова заполнить пробел: мы – лесные разбойники. Слышали о такой профессии?

Говорит Берта. Ответа от нас не ждут. Монолог продолжается:

– Да и вы, смотрю, не фельдъегери, – подозрительно щурится Берта.

– Мы… – начинаю я, но Берта резко меня прерывает:

– Тью-тью-тью, – грозит указательным перстом правой руки, – тут я выбираю темы для диалогов.

«Простецы, – решаю я, – колгунов среди них нет. И не факт, что Берта главная; чрезмерно театральна для реального руководителя. А вот эта, самая дёрганая, значит – самая опасная. На Клаудо похожа». Я продолжаю наблюдение и крохотными, редкими шажками смещаюсь к Адели, которая вызывала у меня наибольшую тревогу.

– Давайте так, – продолжает Берта, – будем считать, что реплики ваши ушли на цыпочках и не оставили следов, и вы нам просто молча выложите все ваши монетки. Мы вам оставим подъёмные и отпустим.

Я успеваю приметить, кто по привычке усмехнулся, подчиняясь синдрому обязательного смеха над шутками начальства. Улыбнулись трое. Челядь. Адель продолжала быть вся на нервах, её арбалет явственно поматывало, ей было не до юмора. А у Иды не дрогнула ни одна мышца. Значит, к ней надо обращаться.

– Клириков не обижайте, Ида, – сказал я отчётливо, глядя ей в глаза.

– Атдахнешь сейчас! – рёвом реагирует Адель.

Ида, однако, натренированным движением вжимает арбалет прикладом ещё сильнее в плечо, чуть приподнимает кивер, и рукой, которая на цевье, подаёт стопорящий жест дерганой. Такую с панталыку не сбить.

– Признаю, мы не очень религиозные, мы просто любители старины, – говорит Ида спокойно, низким голосом. Она красива. На ней блузка без бретелек. Я решил, что не стоит растрачивать запас надежды на то, что та упадёт.

Она смотрит на меня. С ожиданием более конкретным. Продолжает:

– Когда-то рожь и овёс были сорняками на полях пшеницы. Но времена изменились. Война. Теперь и наша профессия стала вполне легитимной. Почему мы должны отказываться от законного заработка. Вас трое, нас шестеро. Бухгалтерия в нашу пользу.

«Почему не стреляют? – думаю, – чего ждут? Очевидно, считают, что не той силы перевес, в чисту́ю не положат, а жертв со своей стороны не хотят». Я не знал статистики по арбалетным ранам, но был уверен, что если начнут стрелять, одну или двух мы покалечим. Ида, видимо, разделяла мою уверенность.

– Чек выпишу, – сказал я, – на предъявителя.

И медленно-медленно снимаю понягу. Фуух! Меня не стали одёргивать, приоткрыв ворота следующей моей реплике. Видимо, опешили от ситуации, с какой ни разу не сталкивались. Хоть какая-то польза от лекции белобрысого. Я так же медленно прикасаюсь к пеналу с письменными принадлежностями, который приторочен к поняге. Он слишком мал, чтобы скрыть пистоль или кинжал – нервозность дам повысилась незначительно. Достаю перо, походную чернильницу. Вынимаю из блокноута лист. Пишу. Бросая то и дело взгляд на члениц банды, я выбрал, как мне показалось, момент апогея их терпения, вернее, нетерпения, и негромко свистнул. Ворон спикировал ко мне, взял у меня бумажку когтями правой лапы и был таков. Сказать, что дамы переполошились – ничего не сказать. Но стрелять сразу не стали.

– Мы адепты Ордена аллотеизма Создателей и референты викария. Являемся авангардом походной колонны Ордена, идущей на соединение с частями армии Волкариума. Ворон доставит наши координаты через три… нет, уже две минуты. Ещё через десять минут на вас будет организована форменная травля по всем законам воинского искусства. – Всё это я отчеканил на двойной скорости, подвесив мысль на нитях лжизни так жестко, что реплика стала гранитным монументом истины.

Тут нервы Адели не выдержали, и она выстрелила в грудь Тимотеусу. Ну, естественно: он выглядит самым опасным соперником. Мне стало немного обидно. К этому времени я своими мелкими перемещениями – уже у Адели. Адепт слегка сбоку. Я ринулся к нему, делая вид, что удерживаю его от резкого падения, сам опрокидываю его с ног, прижимаюсь к его уху. Вдул туда команду: «лежать как труп!». И уложил его на землю. Что такое скорость? Это течение времени в головах тех, кто наблюдает движущийся объект. Я быстр. Но не настолько, чтобы быть в одном месте, а потом сразу – в пяти шагах. Совсем сразу. А вот если тренироваться использованию нитей лжизни не только на обман восприятия речи, но и на манипуляцию восприятия времени, то настолько. Надавить пришлось на мозги лишь трёх валькирий. Адель была без заряженного болта, Сарра и Ревекка не имели на меня огневой линии. Я, уже спокойно, вытаскиваю трёхгранник из основания черепа Адели:

– Жизнь за жизнь. Идите. Быстро. Мы их похороним и отпоём, это наша профессия. – Уговаривать не пришлось. Через десять ударов сердца мы остались на поляне одни.

– Радости лавина. Не иначе как в таверне номер три что-то в еду подсыпают, – сказал Тимотеус. Я посмотрел на Штиглица, Штиглиц – на меня.

– Никто из нас троих, никто, – продолжает адепт, – не догадался о главном свойстве «громилы». Ты дубина. И ты дубина. И я дубина.

И действительно, арбалетный болт не смог прошить костюма, завязнув в поддельной мышце. Друзья поблагодарили меня за прыть, а затем поинтересовались, какого пса я пошёл на эскалацию.

– Труп, – говорю, – нужен. Сам думаю, кто ж подослал? Попугать хотели. Просто член банды сбой дал. Иной должен был быть сценарий.

– Быстро давайте. Есть чем писать на земле? Нету? Тогда набирайте кровь в кружку и подносите мне. Быстро-быстро.

«Стоит ли подписывать кровью сделку, – спрашиваю норушку, – ради влияния на себе подобных?» – «А не подпишешь, на тебя нашлют големов». – «Каких таких големов?» – «Голем выполняет задачи. И всё. У него запаян сосуд для самости, вообще нисколько не входит».

Я вскрыл горло бедной Адели, набрал первую кружку и стал тугим пучком стеблей травы делать начертания по инструкции Бозейдо. На всю формулу ушла не одна кружка. Так себе времяпрепровождение. Если б не предварительный шок, друзья бы мне, наверное, не смогли помочь. Я кинул в законченный круг письмен нитку лжизни и вновь подозвал ворона. Тот прилетел незамедлительно. Я очень надеялся, что прилетит именно тот, кого касался Бозейдо. Я до сих пор не знал, прилетают они ко мне по очереди, или это один и тот же. В общем, либо один и тот же, либо повезло, либо формула срабатывала на дистанции: меня захлестнуло видение. Я пошатнулся и присел на одно колено. Подумалось: если продавать такую услугу, можно озолотиться. Где трупы свежие брать, правда, неясно; не доработанная концепция коммерции.

Даю товарищам понять, что объяснения все будут, но потом. Предлагаю немедленно удалиться с места схватки, отступив от обещания похоронить Адель. Мы спешно покидаем поляну, предварительно срезав кошель. Арбалет с запасом болтов мы тоже забрали. Чета воронов осталась на поляне покушать. Вспомнилось: слова Предков “стерва”, “стервятник” и “стербен” – одно-осно́вные.

❡

Глава α7. Наводка для вышестоящего дознавателя

Долго ли, коротко ли, мы вышли на первую линию древних террас Великой реки Иллюмироса. Флювиальные процессы были когда-то грандиозны – водный поток блестел вдали и внизу, в нескольких хилиадах шагов. Вниз по реке идёт частная яхта. Капитану мало течения. Мало колёсной тяги от пяти педальных гребцов. У него нет мачт для фокъов, марселей и брамселей. У него вообще нет мачт. Это не мешает ему взвить высоко в небо импровизированные бомъ-кливер, кливер и форъ-стеньги-стаксель. Он приказал двум матросам явить линями и собственными руками бизань-гафель. Как тонкая скорлупка от расщеплённого миндаля скользит судно по бурой реке вдаль от угрозы войны. Только и мелькают ослепительно белые широкие штаны команды под тёмными бушлатами. Только и сверкают их бескозырки под окрики капитана. Плотной группой сидит семья владельца на носу, не в силах уже ничего предпринять для ускорения своего бега.

Мы, не будучи столь напуганными, расположились почти на кромке песчаного обрыва под тенью сосен и развели костёр. Огонь заплясал в аккуратном круге, сложенном Штиглицем из яйцеподобных булыжников, обкатанных когда-то пращуром нашей государство-образующей реки.

⁂

– Зачем тебе бабий труп? Смерть как интересно. – На меня смотрят немигающие глаза. Гадешо и трубки не раскурил, так любопытно.

– Можно, я для начала отвечу вопросом на вопрос? – извиняюсь я. – Вы, каждый из вас, верите в существование чернокнижников, чернознатцев?

– Исходя из того, что Церковь усиленно отрицает их существование в выражениях типа «найду – поймаю и сожгу», существуют. Но не сталкивался, даже косвенно. – От Гадешо, типичного, добропорядочного городского жителя с развитым критическим мышлением, иного ответа ожидать не приходится.

– Не имел несчастья встречаться. Миръ на меня ещё не столь сильно рассьвирепел, – хмыкнул Тимотеус.

Он при этом пояснил позицию Ордена. Она состоит в том, что: во-первых, это две разные категории индивидов, а во-вторых, безусловно существуют. Орден их деятельность не одобряет, но и не преследует. Орден делает вид, что их нет, хотя чернокнижники для своих ритуалов используют документы Создателей, кои воруют, в основном, именно у Ордена. В понимании Ордена, не обязательно добиваться какого-то результата. Проводишь ритуалы по таким-то и таким-то источникам информации – значит чернокнижник. А чернознатцы – это те, кто вступает в диалоги и сделки с потусторонним. В этом случае идентифицировать такую деятельность можно лишь по свершённым деяниям. Таким образом, все чернознатцы успешны хотя бы в том, что необычную рябь на ткани мироздания создают. Другой вопрос, как часто эти возмущения совпадают с желаемым ими. Согласно корпусу догматов Ордена, ничего потустороннего, кроме Создателей, нет. Из этого следует, что некоторые Создатели не вполне вписываются в этический канон, который Орден преподаёт. Зато, из этого же следует, что Создатели таки существуют. Прямо сейчас. Не как Предки, которые были, но сейчас могут оказаться ушедшими навсегда.

– Понятно, – говорю. – Вы ешьте, ешьте… Мне черно-кто-то, не знаю книжник или знатец, дал формулу, позволяющую влезть в голову и органы чувств моего ворона. Я вроде могу видеть его глазами и шевелить его когтями. Пока не ощутил во всей полноте, но от первого же контакта, там на поляне, чуть не ошалел. В хорошем смысле. Хотя есть пара «но»…

– Бозейдо, что-ли? – спросил Гадешо.

– Ну да, – нехотя признал я.

– Чернознатец, значит, – сказал адепт, – ни разу не видел его читающим. Кака скотина!

– Тоже так думаю, – буркнул я, промолчав про его братца. Теперь я уже был почти уверен, что эта парочка – родственнички; оба окутаны туманом.

– А что за парочка «но»? – подталкивает Штиглиц.

Собираюсь с мыслями. Даже братьям-по-коммуникации сформулировать непросто.

– Испытал я, други, проприоцептический этюд, ни больше, ни меньше.

Я рассказываю о том, что, ощущая движения тела ворона изнутри ворона, я получаю временный дар – со стороны оценивать всю систему управления своим собственным телом, как независимый аудитор. И я нашёл эту систему ущербной. Я не могу назвать конкретные изъяны. Я счёл её далекой от совершенства, если быть очень снисходительным, по совокупности факторов. Что важно: ровно то же ощущение я испытал и по отношению к качеству управления вороном. Другое дело, протоколирую я, что…

[Жеушо] Глядя на грубые холмы управляющих импульсов с двух разных точек и с разными перспективами, я получал шанс разглядеть тени множества мелких ухабов, кочек и камней, которые до этого на этих холмах просто не видел.

– Так это есть в нашей ежедневной молитве, – укрепляет мой рассказ Тимотеус. – Если по-нонешнему, то одна из мыслей там такая: «Мы не научимся толком двигаться, пока Создатели нас не научат». Воля мира так учинила.

– И впрямь. Мы чувствуем движения на уровне «моя твоя не понимайт», если сравнивать с нашими коммуникативными навыками.

Адепт развил мысль, скатываясь в религиозный угар. Большинство, де, сложных, часто используемых движений мы знаем комплексно, как единое целое. Это подобно силе, заключённой в иконе. Важный, работоспособный фрагмент Веры. При том он отмечает, что практика написания и охранения икон есть только у Ордена. Ни сама Церковь, ни «недоделанное маристейское Отьство» не имеют такой традиции. Кстати, утверждает адепт, отьством должны были бы называться они, члены Ордена: именно адепты – вправду живут и верят, как семья, управляемая старшими отцами.

– Мы остамши в тьрезвении. Наш мотив – отец нам; всё у нас хорошо. А “отья” – сектанты, – завершает Тимотеус.

Выступает Гадешо:

– Действительно, попытка вникнуть в мелкую моторику отработанного механического процесса зачастую показывает несостоятельность багажа знаний и ощущений. С иконами – подобная история: смотришь с дистанции – хорошо; вглядываешься в детали – спорная пища и для глаз, и для души.

Адепт нетерпеливо поясняет, что это из-за обратной перспективы. Я протоколирую.

[Паскхаль] В обычном изображении мы смотрим в прошлое, смотрим, как оно было. Всё сходится в одной точке – впереди. Распускается цветок перспективы куда-то наблюдателю за спину, туда, где ты уже был, в прошлое. А в изображении с обратной перспективой, наоборот, у тебя за спиной находится точка сборки линий. Сзади – прошлое. Впереди – будущее. Разматывая в сознании движение, которое ты намереваешься сделать, ты, естественно, обращаешься в будущее.

– Я именно так делаю во время тренировок по применении нитей лжизни к движению, – радуюсь я неуникальности своего спорного опыта и его интерпретации, – так меня учили. И воронов я приручал в такой примерно логике: я их не в сеть ловил, а в сходящуюся на мне точку перспективы, созданную из нитей.

– Взгляд в будущее, – проговорил адепт. И, видимо, процитировал что-то: – У нас нет времени, чтобы себя обмануть: искать надо не в будущем, искать надо в вечности.

Гадешо вдруг:

– Это, конечно, поэтично, адепт Паскхаль, но ты лучше скажи, что́ твои единоверцы думают о нитях лжизни в нериторических применениях? У вас кто-то рассматривает их как инструмент для общей работы с поддержкой реальности?

– Как бытную связь с Создателями? – уточняет Тимотеус.

– Ага.

– Нěту такого, – отрезает адепт. – Пред настоящей целью… вы всегда несете ответственность.

– Неустранимое трение между культурой и верой, – вздыхает Штиглиц и принимается набивать трубку.

⁂

Подкрепились. Споро добрались до вершины холма, склон которого вёл уже непосредственно к Нижнему речному форту. По размеру, это заурядный прибрежный городок. Частокол стоит, но постоянного гарнизона нет. Посредине широкой реки – пара высоких сторожевых островов с жилыми маяками. Война сюда ещё не пришла. С самой ночи, уже часов пять, мы шли вниз по реке. Вернее, река давала дугу, а мы шли почти прямо. Поэтому, естественно, стало холоднее – основная масса подогревающих окружающую среду источников и гейзеров находится выше по реке. Ботаник увидел бы на этом холме различия в составе растительности по сравнению с непосредственным пригородом Фольмельфтейна. Нижний форт, там внизу, под холмом, круглеет блинным цветом старых крыш и отсыпанных известковым щебнем улиц. Церковь и водонапорная башня соревнуются высотой, других значительных сооружений немного. Древний бассейн мыльни – прямо на нарядной набережной. Вокруг него, видимо, и зародилось поселение; место для пристани здесь не выглядит примечательным.

Ворот в бревенчатом ограждении двое: со стороны пристани и на противоположном конце. К нам ближе были, понятно, последние, но мы решили зайти с воды, так как с нашей стороны стража уже была усилена из-за начавшегося потока военных беженцев. В этой связи, мы решили посидеть на холме до появления какого-нибудь судна, а затем, пока оно будет пришвартовываться, драпаком спуститься и на подступах к воротам влиться в группу новоприбывших, чтобы снизить шанс на пристрастие стражи. Обе птицы отдыхали рядом. Я угостил их лишь небольшим лакомством, будучи уверенным, что они не голодны.

– Тим, дорогой, сними «громилу», пожалуйста, – прошу я, – иначе нас стража на воротах истерзает расспросами.

Гадешо тем временем достал складную трёхсегментную подзорную трубу, протёр рукавом обе чечевицы и принялся наблюдать за рекой.

– Не горю желанием. Это мой щитъ, – отбрил меня адепт. И с непонятно на чём основанным новым пафосом: – Неподобаемо мне обьлечься в тьленного.

Религиозное воспитание чревато последствиями.

– Ну дела же тебе твои надо как-то сделать? – захожу я с другой стороны.

– Какие дела? – не понял Тимотеус.

– Как ты будешь каккети в «громиле»? – говорю. – Разоблачился бы и сходил в кустики. Нам с Гадешо тоже не помешает. В форте нужники наверняка не благоухают.

Адепт непреклонен: «Зачем раздеваться, если завтра снова одеваться?». Я же беспокоюсь и о костюме, и о вызывающе крупных символах Веры на его груди и спине:

– Я бы предложил тебе заказать пошив нового пончо. Так, чтобы у него была приличной и изнанка тоже, но без знаков. В каких-то местах орденская символика может помочь, в каких-то – наоборот.

– Пропуск в обмен на душу? Причина страха – неверие, – вновь отшивает меня адепт. – Мы не сможем заранее угадать ‘правильную’ сторону. Так не стоит и заботы плодить.

Я принял тактическое поражение, но продолжил выдвигать актуальные конструктивные предложения. Во-первых, я предположил, что будет разумно нам всем при дознавателе общаться между собой на вы. Это создаст определённую дистанцию, что мне виделось полезным, учитывая странную фамильярность Хотца. Друзья согласились, и мы решили переключить модальность прямо сейчас, чтобы попривыкнуть. Во-вторых, я предложил учредить общую денежную кассу: для начала поровну скинуться, затем пополнять фиксированной суммой с жалованья, плюс доля с каждой личной добычи. Четверть. Если добываем вместе, то половина. Каждый имеет право на небольшой ежедневный диäйтен, чтобы при выполнении общеполезных поручений не запутаться в мелких подсчётах. Казначеем был назначен Штиглиц, а кто ещё. Решили, что пончо сошьём на средства из общака. Символы символами, но в постельном белье ходить негоже, даже с таким туловищем.

Дух тёплого весеннего ветра Фавоний вздохнул вдруг особенно сильно, и мы, отвлекшись от беседы, увидели судно. Безо всяких увеличительных чечевиц – уже близко.

– Бягом! – взревел я, и мы катимся по широкой дуге вниз к пристани. Во́роны взмыли. Мы достигаем цели минутой после швартовки.

Мы вливаемся в небольшую толпу без сложностей. Признаков войны не видно. Судно пришло с холодных низовьев реки. Город не стоит на реке, но ближайшая к нему пристань находится выше по течению.

Среди тех, кто не стал спешить сойти с палубы – высокая дама в тёплой красной шубе. Там же – группа индивидов в одинаковых ворсовых плащах, цвет которых плавно перетекает от белого в плечах к чёрному у пят. «Отья» – зложелательно ворчит вслух Тим. Судно тоже несёт на себе печати холодных земель. Две мачты с моно-парусами шоколадного цвета на жестких каркасах, напоминающих ракушки. Для управления такими тяжелыми конструкциями на палубе стоит четыре брашпиля с ручными во́ротами, рассчитанных на пару матросов. Такелаж под стать парусам – тяжелый и просмолённый. У судна изрядно потёртые борта. Штиглиц просвещает меня, что и шелкопряды, чьи ткани удобно ставить в такие паруса, и моллюски, которые дают такой краситель, водятся исключительно в Маристее. Судно, очевидно, ходит в рамках своего маршрута между устьями великих рек вдоль морского побережья. И на палубе, и на пристани царит обычная сутолока. Пороху никто из вновь прибывших в последнее время не нюхал. Сомнительно, что они вообще знают о недавних событиях в Фольмельфтейне.

Однако, не стоит исключать, что отдельные прорывы военных подразделений могли развиваться и в других местах. С другой стороны, может, нападение на Фольмельфтейн имело какую-то особую цель, и как таковой войны между государствами удастся или уже удалось избежать. Участие Волкариума до сих пор не являлось фактом, хотя никакой другой силе приписать способность подогнать под стены города артиллерийские соединения было нельзя: одну-единственную пушку обслуживать должны как минимум две дюжины индивидов, два-три тягловых тура для перевозки лафета и двух сменных стволов, да с дюжину же лошадей под снарядно-пороховой обоз.

Пока мы стоим в очереди на вход, Гадешо спрашивает на ушко:

– А что было в филькиной грамоте, которую унёс ворон? И куда он её унёс?

Я, естественно, дословно помню запись: «В языках Предков слова гореть, горе и гравитация имеют единое начало». Я не знаю ни почему я это написал, ни куда унёс записку ворон. Так было душе угодно. О чём и сказал Штиглицу.

– А что? – спрашиваю в догонку.

– Вот она она, – улыбается.

– Зачем тогда спрашиваете?

– Нитка лишней не будет! Вдруг вы соврали бы, – улыбка Штиглица стала ещё шире, а выговор ещё быстрее.

– Вот вы вероломец алчный, – я, впрочем, забеспокоился совсем о другом, – а почему я не заметил, как ворон прилетал?

– Вам звоночек тревожный, на рассмотрение. Вы выпада́ете, друг мой, из времени, время от времени. Имейте в виду. Кто и за что у вас время жизни ворует – подумайте.

Ага, ворон по умолчанию сообразил, куда передать. Надо будет учесть. Ворон не лыком шит! Что касается провалов внимательности, тоже понаблюдать придётся. Неужели побочный эффект от чернознатской формулы.

– Вы тогда присматривайте за мной, по возможности, – подкрепляю я просьбу Штиглицу плотным намерением, – а то, понимаешь, натурально осрамлюсь где-нибудь. Не каждый день кровью вокруг трупов рисую; поди знай, как скажется.

Штиглиц кивнул. Подошла наша очередь проходить через ворота мимо двух стражников. Никаких вопросов никто из нас не вызвал, паче чаяния. Стражники оказались либо достаточно вежливыми, чтобы не показать удивления внешним видом адепта, либо всякого навидались и прежде. Также вопреки ожидания, не воняло. Видимо, сказывался более прохладный климат. Предстоят дополнительные расходы на тёплую одежду, как ни крути.

Как искать Хотценплотца? Посовещавшись, мы решаем сначала повысматривать колу́, просто в прогулке по улицам, чтобы избежать привлечения внимания расспросами. Цейтнота нет.

⁂

Заборы далеко не во всех дворах, а там, где есть, не могут похвастаться высотой. Мы выбрали системный подход «змейка» и стали проходить по улицам от края до края, разворачиваясь в тупиках, сворачивая в первый поворот, затем ещё поворот, а дальше снова до конца.

– К чему эта анфилада тупиков? Почему, не мудрствуя, не проверим постоялые дворы? – спрашивает Тим. – Хочу спать.

– Потому что при ожидаемом их количестве штук в пять, при такой конфигурации улиц, при рассмотрении факта ночного прибытия, а, следовательно, длительной беседы со стражей, в течение которой он наверняка успел бы получить выгодное частное предложение, учитывая приметную повозку, мы, не имея изначально данных о местоположении всех постоялых дворов, потратили бы на проход по ним примерно столько же времени, при этом потеряли бы шанс на системное прочёсывание всех дворов, что привело бы к сильным потерям времени в том случае, если дознаватель принципиально не захотел селиться в плотно населённом месте, и нам пришлось бы после неудачи на первом этапе переходить таки к общим поискам. – Выдал Гадешо очевидный для любого второкурсника Академии изысканий расклад.

Время поисков не сильно отклонилось от изначально ясного нам со Штиглицем математического ожидания минут в двадцать пять, и мы усмотрели за одним из заборов характерный матовый блеск чёрной крыши колы. Двор не заперт. Повсюду разбросаны ловушки для рыбы, сплетённые из гибких прутьев: конические верши и цилиндрические мордуши. У стен, тут и там, стоят деревянные бочки для засолки. Едва ли хоть у одной все железные обручи на положенных местах. Запах соответствующий. На всех окрестных крышах множество чаек, ожидающих возможности поживиться выброшенными потрохами или оставленным без присмотра уловом. В стенах раствором арестованы ракушки – видимо, вместо изразцов. Крыши входных групп и сараев используются как место для примитивных сушилок – рыба просто висит под сеткой, защищающей от мух. В одну из стен встроена коптильня, деревянный охлаждающий дымоход к которой тянется через весь двор от печи, расположенной в самом углу двора. Поверхность двора, свидетель бесчисленного потока уловов, – крайне неопределённого цвета. Хоть как-то скрашивают обстановку несколько грациозных кипарисов и огромный клён, которого в силу старости сломит буря, не в этом году, так в следующем.

Особняк двухэтажный, и по отмытому витражному окну мы мгновенно вычисляем ту комнату на втором этаже, которую хозяева, скорее всего, сдают.

– Маэстро! Маэстро, мы прибыли, – пою я альбораду, стоя под окном, посчитав излишним стучаться в дверь хозяевам.

Наши ожидания оправдываются, в окне мелькает силуэт, и через минуту-другую во двор выкатывается Хотц. Одет странно: шапка то ли чужеземная, то ли деревенская, нелепые штаны, лямки, жилет. Из нагрудного кармана рубахи неуместно торчит платок-паше. Его явственно шатает. Автомедо́н такой же. Слились с местностью. Состояние… альденте: та степень готовности, при которой остаются лишь немного твердым внутри, а снаружи уже всё, туши свет.

– Пьёте много, – говорю.

– Стёкл, – ответил дознаватель, небрежно кивнул моим спутникам, как будто знал их сто лет, с силой схватил меня за локоть, отвёл в сторону и зашипел прямо в ухо:

– Это не артиллерия! Не пушки, Джей! Не было нападения Волкариума. Нас хотят столкнуть лбами. Кто-то умудрился освоить в качестве фамильяра нечто живое, способное поднять в воздух пудовую бомбу. Мы с вами не разглядели бомбардирующее существо из-за низких туч, – вернулся он к общению на вы.

Я киваю, осмысливая, что моя затея с ручной бомбой и вороном – и верное изобретательское чутьё, и детский лепет дилетанта одновременно.

– Я получил телеграмму по нитям, – продолжает Хотц. – Мне нужно возвращаться в город. Вы с друзьями продолжите дознание, вернее, это будет уже изыскание… Хотя, посмотрим. Сейчас мне необходимо отдохнуть…

Я ещё раз понимающе киваю.

– …а вы пока ознакомьтесь с литературой и документацией. Когда разместитесь, попросите Пансо, он в «Сизом лебеде» скоро будет, чтобы передал вам бумаги – я отложил нужное. Деньги, планы и инструкции – завтра утром. Возможно, я пробуду здесь еще день-два; зависит от вас, дорогой коллега. Всё, идите.

– Увидимся завтра, господа! – крикнул он стоявшим поодаль товарищам, используя реплику в обычных трёх речевых категориях, – а пока: приятно предварительно познакомиться.

⁂

Я передал товарищам суть сообщения Хотца, и мы отправились в «Сизый лебедь», спросив у прохожего направление. Всё равно туда идти, там и попробуем снять комнату.

Постоялый двор являет собой три однотипных здания в три, точнее, в три с половиной этажа – под самой крышей надстройки с отдельными мансардными окнами. Как и большинство построек, цвета он речного дна. Две трети, а то и три четверти высоты составляет двускатная крыша, чьи поверхности сходятся вверху под острым углом. Вместо черепицы – крупные ракушки. Каждый из двух безоконных торцов всех зданий содержит в себе каминные дымоходы, которые взмывают выше конька еще на добрый этаж. Кирпичные трубы настолько кривы, что остаётся загадкой, как они до сих пор стоят здесь, на всех речных ветрах. Не иначе – магия. В целом, постоялый двор выглядит как три чрезвычайно широкоплечих тролля, застигнутых врасплох приказом «руки вверх!».

Мы заходим в общую залу центрального здания, в левом переднем углу которой конторка приказчика. Тут же таверна. Это, пожалуй, первый раз, когда нам удаётся оценить работу «громилы». Взрослые мужики, коих в помещении было с десяток, старались не пересечься ни с кем из нас взглядами. Я, по предварительной договорённости с адептом, жестом якобы приказал ему оставаться внизу на дозоре, слева от выхода. Громила послушно принялся подпирать стенку, лениво поглядывая исподлобья на всех сразу и ни на кого в отдельности. Сам я иду наверх. А Штиглиц, конечно, остался торговаться насчёт скидки и ужина.

Пансо вскоре объявился. Вполне твёрдый. Он подтвердил, что Хотц отметил определенные документы и фолианты, как из реквизированного в коле, так и из одолженного у библиотекаря Ордена. Слуга сказал, что занесёт их нам после ужина, когда подыщет подходящую суму́. Я спросил, можно ли будет посмотреть, что ещё есть в сундуках интересного почитать, но он замялся, а после всё-таки отказал, сославшись на однозначный приказ хозяина. Я поинтересовался, что за народ тут, на что он ответил, что это настоящий проходной двор и логово разврата. Одних только игорных домов он насчитал более дюжины. Это на дворов полхилиады, от силы. Я заметил, что это последний большой причал на Великой реке по течению вниз, где почти всегда почти тепло. Ниже уже идут земли, где каждую зиму гибнут люди от холода. На том и расстались.

Гадешо сторговал нам просторную комнату за четыре тэллера в день, включая завтрак и ужин. Мы поднялись на второй этаж. Разведали выход к чёрному ходу, оценили работоспособность засова на внутренней поверхности двери. В комнате часть денег прикрепили на верхнюю поверхность одной из потолочных балок, для чего Штиглицу пришлось забраться мне на плечи. Я запустил воронов в комнату, подперев малую створку окна. Мы оставили поклажу, кроме жетонов, второй части денег и моего нательного оружия, и вышли из комнаты. Адепт предварительно разоблачился, надел свою обычную одежду, тоже вышел вместе с нами, но затем скользнул к чёрному ходу. Проходя по общей зале вдвоём с Гадешо, мы обменялись парой громких реплик, чтобы те, кто хотел видеть, увидели, что вышли лишь мы, а значит громила остался сторожить вещи.

Воссоединившись на соседней улице, мы отправились на мыльню. Цена за вход была та же, что и в городе – это часть пост-имперской социальной политики, хотя и не совсем твёрдо преследуемая. Погрязнее, за те же деньги. Но зато набережная. Хорошо.

Серп бухточки даёт приют десяткам небольших домов в два-три этажа. Белые параллелепипеды из камня под штукатуркой. Почти все крыши тоже белые. Штиглиц сказал, что он не знает, чем так красят. Я тем более не знаю. Кое-где на вторых этажах надстроены деревянные террасы. Видимо, на каком-то этапе спрос на дома в этом квартале сильно поднялся, стало выгодно расширяться таким трудоёмким способом. Смена цвета воды идёт уступами: от болотно-зелёного у пристаней к тёмно-синему в глубине бухты. Хотя река в основном течении относительно мутная, тут вода приветливая и весёлая. Лодки дынными дольками, еле покачиваясь, стоят на смехотворно тонких привязях. Судя по низким пристаням, волн тут не бывает. Чайки летают по спиралям друг за другом словно муравьи. Доминирует здесь небо почему-то, а не река. Возможно, это связано с тем, что высокие скалы сторожевых островов видны из любой точки форта.

Мы сидим в водной чаше по шеи в воде, предаваясь каждый своим мыслям. Я хотел было поднять тему бомбардировки, но Штиглиц опередил меня с репликой:

– В Нижнем свой диалект, заметили? – спросил он в повествовательном тоне. – Произношение и лексемы те же, что и в Фольмельфтейне, но баланс между категориями иной. Мы в Академии привыкли считать, что основное назначение языка – это передача информации. Однако, судя по тому, что мне уже пришлось услышать в разговорах местных, они отдают предпочтение, в основном, побудительным речевым актам.

– Этого разве не коротко для бытия? – засомневался адепт.

– Видимо, хватает. Они разделяют реплики на два типа: приказы, требующие ответа или реакции, и те, которые таковых не требуют. Так выстроена система социализации. Если детей с раннего возраста учить правильно выполнять свои роли и определять, кто является источником власти, проблем, наверное, не возникает.

Я прикорнул. Вернул меня в реальность Гадешо, ткнув в плечо и указав кивком подбородка на мою, видимо, птицу, кружащую над мыльней. Мою, конечно. Зачем тут виться обычному ворону. Я немедленно попытался воскресить испытанное на поляне ощущение и… получилось! Второй ворон, чьими глазами я сейчас видел, кружил над зданием, стоящем в паре кварталов от «Сизого лебедя». Взгляд его был устремлён на открытое окно в одной из комнат третьего этажа. Некий неизвестный мне индивид держит у глаза подзорную трубу, направленную в сторону нашего открытого окна. В Академии изысканий нас учили, что сначала нужно проранжировать все возможные варианты действий по степени сложности исполнения, а потом выбрать тот, который приносит максимум информации, но не превышает восьми баллов трудности по десятибалльной шкале. Поэтому я сделал следующее. Я захотел, будучи одним из воронов, чтобы второй второй принял от меня послание с приказом: спикировать по касательной прямо на подзорную трубу, а затем взмыть в небо и скрыться. Убедившись, что приказ начинает исполняться, я завис чуть выше уровня подоконника, чтобы видеть всю комнату. Получив по трубе удар вороном, индивид вскрикнул, что тут же привлекло всех обитателей комнаты к окну. Трое. Лица зафиксированы.

– Эй, магистр Жеушо, вы сами просили, – с усилием нашёптывает мне Штиглиц, вытрясая меня из транса. Он симметрично воздел ладони в упрашивающем «супплиццо»: – Вы с открытыми-то глазами не засыпайте в следующий раз.

Я пояснил ситуацию: как с неизвестными шпиками, так и с воронами. Наружное наблюдение за собой мы однозначно связали с Хотцем. За ним определённо следили, поэтому нам просто ‘сели на хвост’ на пути от дознавателя до постоялого двора. Ничего ценного наш анализ дать не мог: мы и дознавателя-то ещё толком не знаем, что уж говорить о тех, кто потенциально мог бы за ним следить. А факт возможности управления движениями внешней коммуникацией, хотя бы и грубо, возбудил нас безмерно. Перехват потока зрения, шутка ли!

– Со зрением есть пара сложностей. Вернее, одна сложность и одна системная проблема, – поведал я. – Расстояния оценивать не получается. Иная совсем перспектива. Научиться, почти уверен, можно. А вот надписи вообще не читаются. У тех шпиков были нагрудные нашивки, но я увидел лишь несуществующие в абеве́ге символы. Я их даже запомнить не смог. Похоже на письмена, которые видишь во сне. Вроде и текст, но прочесть не можешь.

– Значит, вы не зрение перехватываете, а области сознания. Птица не читает, поэтому её мозг символы достраивает как попало, – рассудил Штиглиц. Я согласился с ним.

– Исправить это нереально, это ясно, – сказал я, – во́рона грамоте не обучить. Другой, смежный вопрос: а можно ли как-то обратиться, скажем, к его, или её, я до сих пор не знаю, чувству магнитного поля? В том сознании оно должно быть. Проблема в том, что я не знаю, с какого конца подступиться, за какую ниточку дергать.

– Не вижу подобной перспективы, – покачал головой Гадешо.

– Тогда как бомбардировку провели? – задал я вопрос о ситуации, противоречащий такой картине мира. Я пояснил, что облачность была непроглядная, высота полёта солидная, точно выше нижнего края облаков, а попадание – точное. Других целей там не было. Это не могло быть случайностью. Значит, пользовались не зрением, иным органом чувств. Ну, или управлял фамильярном не индивид типа нас, что ещё невероятнее, а тот, у кого такой иной орган чувств был от природы.

Штиглиц задумался:

– Мыслим сценарий, когда управляющий фамильярном способен точно сопоставить последовательный набор усилий, передаваемых на мышцы, с тем расстоянием, которое фамильяр пролетит.

– Мы сами-то ходим так, что ваш сценарий далёк из исполнимости даже в своём теле.

– Да. Вынужден согласиться, – ответил Штиглиц.

Тимотеус предложил вариант:

– А что, братцы, если такая балерина: не два кольца сцепились, а длиннее цепочка. Не индивид и фамильяр, а мудрёней.

Я потёр подбородок двумя пальцами.

Адепт считает, что главная загадка в том, что это за зверь такой, который может пудовую бомбу удержать и поднять. Такие крупные летающие животные в древности имели, скорее всего, механику полёта, в наше время используемую летучими мышами. Перепонки, не перья. Совершенно иная концепция формирования рабочей плоскости крыла. Разумно предположить, что злоумышленники нашли кого-то, в чьем распоряжении долгое время была летучая мышь в качестве фамильяра. Индивида этого умертвили, и уже его́ использовали, подобно несчастной Адели, для создания новой связи с крупным доисторическим животным. Невесть откуда взявшимся, но это другой вопрос.

– Великолепно, – говорю, – этого более чем достаточно, чтобы убедить Хотца в компетентности нашей команды. Это е́го дело передать наводку вверх по служебной цепочке. Власти, я могу предположить, будут искать среди тех, кто хотел и мог пытаться спровоцировать военный конфликт с Волкариумом, который, скорее всего, напрямую непричастен. Мы кардинально сузим им полосу поисков.

– Волкариумяне знают, где у кого чешется, – заметил адепт, имея в виду, что вовлечение Волкариума всё же имеет место, но прямое, горячее военное столкновение с Иллюмиросом им сейчас ни к чему.

⁂

На обратном пути Тим решил провести разведку тканей для пончо. Я указал ему на очевидный факт, что костюм громилы остался в покоях. Адепт продолжал настаивать в том духе, что он, де, и так способен сопоставить размеры, не хуже закройщика. Я позволил себе усомниться, учитывая то, что типичные житейские процедуры редко дают шанс для подобной практики.

– Снятие мерок требует специальных усилий, – говорю. – Закажешь леший-что без антропометрических-то…

Однако, в адепте ещё не остыло пламя самодовольства, порождённое успехом его гипотезы о фамильяре и проверенным, наконец, воздействием костюма громилы на публику. Он так сильно вытянул позвоночник, стремясь к позе, излучающей самоуверенность, что косточки щелкнули. Описывая коротко, я решил его сопроводить, на всякий случай.

В одном из проулков адепт нырнул внутрь лавки портного, а я лишь заглянул и крикнул ему, что буду убивать время у оружейника по соседству, и вышел. Соседнее заведение оказалось более просторным, уходя глубину на десятки шагов. Разнообразие мечей поражало. Я пожалел, что сумбурное детство лишило меня положенных по статусу моего рода регулярных занятий фехтованием.

– Проспе́ро, – подошёл ко мне хозяин лавки, – к вашим услугам.

Я приподнял в приветствии шляпу и спросил, зачем такие мудрёные формы у лезвия меча, напротив которого я стоял.

– Замечательный меч, правда? – он любовно провёл пальцем по волнистому клинку. – Фламберг. Есть две версии; обе связаны с культурой, церемониями, не с боевыми свойствами. Идея меча досталась от Предков, это точно. Рабочая гипотеза о назначении состоит в том, что волны использовались для градации нанесения урона, для подсчёта очков. С тремя волнами соприкоснулась плоть атакуемого – три очка, с пятью – невосполнимый урон, ну и тому подобное.

– Кто ж там считать-то будет, в пылу битвы, – удивился я.

– На это и акцентировал ваше внимание – церемониальное предназначение. Для подсчёта степени воображаемого урона.

– Как это?

– Неизвестно.

– То есть, что делали известно, а как и зачем – нет?

– Точно так. Феномен культурного молчания. Когда устные и письменные формы коммуникации уступили место связям через рукотворный разум, смысл большей части документов Предков стал рассыпаться. Осмысленных текстов стало мало, а те, что оставались – теряли когнитивные наполнение. Эпоха молчаливого мозга, как её называют историки. Народная немота. – Просперо проявил недюжинную осведомлённость. В заслуженном самодовольстве, брови его лежали двумя тюленями.

– Народ относительно нем во всех обществах, – сказал я, – количество понятий, которыми оперируют дети аристократии, во много раз превышает показатели у простецов и даже кметов. Может быть, конкретно по этому мечу информация от элит Предков не дошла до нас?

– Нет. Культурное молчание – феномен тотальный. По мощи сравним с появлением письменности, только с обратным знаком. Письменность расслоила мышление и удлинила информацию, как в смысле времени жизни, так и в количестве знаков в последовательностях. Обсуждаемое явление – наоборот. Культура вернулась на уровень раннего, тривиального устного языка. Хотя вот это уже вызывает у меня сомнения. Ранние устные языки несли в себе след мощной когнитивной нагрузки. Языки зачастую со временем упрощались в смысле своей структуры. Словарный запас рос, а сложность падала.

– Так и должно быть, – сказал я, – изначально язык должен был возникнуть в ответ на потребность удержать что-то в голове. А как возник – можно и расслабиться. Ну а вторая гипотеза насчёт меча?

– Якобы меч этот – для гвардейцев-привратников; украшать вход в покои религиозных титулов. Глупое предположение, на мой взгляд.

– Как могло случиться, что накатила деградация? – спросил я, продолжая осмысливать услышанное.

– Время вышло. Сначала времени всегда бесконечно много. Но потом, по мере путешествия по его реке, его норовят взнуздать всё круче и круче. И оно, с ростом скорости, иссякает. Прогресс выпивает данное мирозданием время. Течение времени становится порожистым, оно бурлит; камни торчат тут и там. «Зачем так быстро кружится планета? Смотри: уже в бруснике облака…». Это фразы поэта Предков как раз с речным родовым именем.

– Вы описываете странную реку, – сказал я, – в нашей Великой реке всё наоборот: сначала крутизна, пороги и недостаток воды, но потом обилие всего и плавность течения.

– Правильно. Но дело в том, что Предки решили путешествовать по реке времени против течения.

В помещение ворвался злющий Тимотеус и устроил мне разнос. Он меня, мол, ищет по всему дурно пахнущему форту. Присовокупил нытьё, что он оказывается лишним «в кажинной оказии», на что я резонно ответил, что я его уведомил о своём местонахождении вполне внятно и что, если он, будучи занят своими тряпками, не уделяет должного внимания, то… Поругались окончательно, если коротко. Такое приятное знакомство пришлось скомкать.

⁂

Мы вышли на улицу, и тут стало понятно, с чего это Тим так окрысился. Его поджидала группа индивидов, настроенных недружелюбно. Мне удалось быстро оценить ситуацию. На волне самоупоения адепт либо спровоцировал конфликт, либо не смог его избежать. Неудивительно. Война. Нервы. Идиотов-патриотов полно. Обычно они не опасны. Но сейчас вступили в силу законы военного времени, которые особым образом регламентируют характер высказываний. А напыщенность Тима бывает несносной. Облачение адепта Веры, имеющей волкарианские корни. Пара реплик, Тим теряет самообладание, прорезается его акцент, это подогревает его оппонентов, фраза за фразу… Всё ясно. Я недоволен, но не удивлён.

– Солидарная ответственность! – выступаю я. Никто не имеет права противиться повышению статуса конфликта: если поспорили простецы, то колгуны имеют право встрять, будучи готовы взять на себя ответственность. Вот в обратную сторону двигать стычки нельзя, иначе бы тогда статусные люди могли скидывать балласт своих личных междоусобиц на подчинённых и зависимых, что провоцировало бы вовлечение всё большего количества индивидов, доводя, в пределе, никчёмную ссору к войне масс.

К такому развитию событий патриоты готовы не были, поэтому попытались отсрочить разбирательство под предлогом того, что для налаживания нитяного канала солидарной ответственности нужны приготовления. И вновь у них не вышло: мы с Тимом уже подготовлены из-за совместных манипуляций в таверне номер три. А противной стороне я имею права времени не дать, коли уж это они выступили инициаторами продолжения конфликта. Ушли бы себе восвояси, проблем бы не было. Зачем они стали поджидать Тима у выхода из оружейной лавки? Хотели распри? Получите-распишитесь. Мы же, со своей стороны, имеем право на её формализацию. Итак, классическая риторическая дуэль.

– Ставлю семь сотен и семьдесят семь небесных унций, – объявляю я.

В воздухе просквозили пара присвистов и один явственный стон. Дело в том, что размер банка при дуэли ограничен лишь всей располагаемой массой нитей, принадлежащих дуэлянтам. Меньшей из двух, естественно. Ставку я сделал баснословную, явно не соответствующую масштабу ссоры. Конечно, у противостоящего колгуна столько нет. Но я вижу в их группе ещё одного персонажа, за которым ощущается свечение. Его и разденем. Он технически может присоединиться к коалиции солидарности. Названное мною число – символично для государства. Поэтому в споре с патриотической окраской проигнорировать предложенный мной символизм было бы неуместным. Дозволительным. Но неуместным.

Есть и ещё одна причина, главная, по которой я пошёл на такой шаг. Просперо, конечно же, уже вышел из лавки на шум. Он наблюдает. Я не просто хочу продемонстрировать ему свои возможности. Я тщеславен, но не «за бесплатно». Я хочу сделать его секундантом. А секунданту можно передать часть выигранных нитей с той целью, чтобы он (или его род и потомки) могли бы в будущем оказывать дуэлянту (или его роду и потомкам) содействие. Мне нужна такая диверсификация. Я встретил Просперо, здесь и сейчас, в силу целого ряда случайностей, которые трудно было бы подстроить даже по отдельности. А все вместе, к ряду – почти невозможно. Следовательно, в отличие от остальных контактов последнего времени, он не есть потенциальная часть мутной игры, в которую я оказался вовлечён.

Пополнили, конечно, противники банк солидарной ответственности, никуда не делись из цепких когтей пропагандистских нарративов. Итак, против нас с Тимом два колгуна, один из которых – «тяжеловес».

Они задают свой вопрос:

– Спровоцировала ли чем-то наша страна нападение Волкариума? Если да, то является ли агрессия Волкариума справедливой? Если да, то является ли мощность их атаки соразмерной той несправедливости, с которой они столкнулись?

Если мы отвечаем «нет» на любом из трёх этапов, мы проигрываем. Нам нужно ответить «да» хотя бы на последнем этапе, а затем обосновать, добившись, чтобы аргументы были приняты противной стороной.

Но я поступаю по-иному.

– Повышаю измеримость требуемого ответа, – заявляю я. Нельзя снижать качество ответов, но повышать можно. Если вас спрашивают в режиме «да/нет» или «1/0», вы имеете права ответить точно. Например, сорок восемь сотых. Или, например, «с вероятностью восемь к десяти – да». Обосновать, конечно, нужно. Если попросят, не капитулировав при получении ответа.

– Принимаем, – ну, у них и нет другого хода в этой игре.

– Мерилом назначаю соответствующие характеристики спровоцированности, справедливости и соразмерности в конфликте Волкариума и Иллюмироса пятьдесят семь лет назад, – делаю я очередной ход. При назначении шкалы размерности необходимо использовать релевантные величины. Нельзя измерять температуру в лигах, например. Можно предложить для измерений дистанции время в пути, если противная сторона примет. Но в моём предложении нет для противника способа оспорить. Я предлагаю измерять количество апельсинов в апельсинах. Возразить нечего.

– Принимаем, – и вновь, нет у них иного хода. Они уже поняли, что проиграли. Боевой дух у них на нуле. Но я продолжаю работать.

– Спровоцированность, справедливость и соразмерность нынешней агрессии Волкариума против Иллюмироса равна двум спровоцированностям, справедливостям и соразмерностям атаки Иллюмироса против Волкариума пятьдесят семь лет назад, – даю я формальный ответ.

Вернее, я дал часть ответа. Дело в том, что ни одно число в приложении к реальной практике не имеет смысла, если не предоставлена его погрешность. Десять плюс-минус один. Сто плюс-минус тринадцать. Ни язык не позволяет дать голое число, ни математика, ни здравый смысл. Если вы неплохо знаете состояние одной опоры моста, но знаете очень мало о другой, это значит, что вы не знаете толком ничего об общей ремонтопригодности моста.

– …с погрешностью равной одной целой и двум пятым, – завершаю я формальный ответ. Получается, что наша страна была в среднем вдвое более справедливой (или вдвое менее несправедливой), однако неточность измерений дают шанс на то, что мы на две пятые менее справедливы. – Прошу, коллега.

Я передаю слово Тиму, который засыпает всех присутствующих многочисленными параметрами того конфликта. Не смогут они оспорить, так считаю.

После капитуляции я передал Просперо 777 нитей, зафиксировав вечную сделку ритуальным жестом. Он не сказал ни фразы, но лицо его сияло. Такого рода соглашения весьма редки. Многие из них заслуживают в итоге упоминания в литературе.

Внутренне отмечаю, что Тим плох в спонтанном – нарывается, то и дело, на неприятности. Но зато силен в длинных решениях. Громила ему подходит, как никому. Будь он в костюме, конфликт не зародился бы. И не ясно, что играет в большей степени: то, что потенциальных оппонентов изначально отпугивает вид Тима в облачении, или то, что подкрепленный мощью такого доспеха, Тим сам становится благодушным, утрачивая к своему благу мелочную дерганность. Тим проявил гениальность, найдя для самого себя такое решение – «громилу». Молодец Тим. Я иду и радуюсь, что нет нужды сматывать выигранные нити. Пусть Просперо позаботится. Я-то плох в упаковке.

⁂

И ужин был замечательный! Нам подали, среди прочего, жданики – пироги, которые испекают лишь для званых гостей. Я начал было размышлять, с чего такая честь, знают, что ли, о связи с безликим? Надо спросить Пансо, его так кормили или нет. Хотя он просто слуга, а мы выглядим как минимум как порученцы, а то и коллеги. Меня отвлекло то, что принесли жирник, кашу с рублеными грибами на жиру. Вот это снедь! Обслуживал нас сам хозяин заведения:

– Поклонцы мои вам!

– Любезный, можно нам светлого, пару кувшинов ~

– Нясу, нясу, – округлых форм и солидного возраста трактирщик неожиданно ловко заскользил между столами за напитком.

– Может, спрошу его, чего это он так гостеприимен, – предложил я.

– И что нам это даст? – усомнился в целесообразности Гадешо. – Он точно не колгун. Ответит – окажемся в дурацком положении, вроде как не хватило такта оценить действительное гостеприимство. Промолчит – узнаем только то, что и так знаем: неспроста. Увильнёт как-то, например, позовёт для ответа колгуна под видом подручного – втянемся в новую ветвь задачи, не обладая знанием краевых условий. Пустое.

– Ну да. Пёсъ с ним, – принял я доводы Штиглица. – Наедимся, потом документы поизучаем. Для воронов в одну тарелку соберите немного, пожалуйста.

Кирять так кирять. Закусили тоже хорошо.

– А вы отметили тот факт, что хотя мы давно повязаны жружбой, так сказать, не раз парами едали вместе, втроём трапезничаем впервые? – отметил Штиг.

– Я понужден был, – заявил адепт.

– Ещё жбан возьмём? – спрашиваю. – Отпраздновать такое следует. Я, кстати, с вами, Паскхаль, больше любил «Третью» объегоривать на полтэллера. Вы насытливый. С мастером… нечего было и надеяться на лишнее яблоко.

– Так я и вешу раза в полтора больше, – попытался оправдаться тот.

– Враки! – кипятится Тим. – Я изопью, пожалуй.

– Всё, молчите уж, до завтра, пока не в состоянии сказать нечто такое, что полезнее вашего молчания, – отмахнулся с довольной улыбкой Штиглиц, видя, что нас уже порядочно развезло, – а ты, Джей, лучше спать иди, не дожидаясь новых кувшинов: тебе завтра ещё горе-шпионов высматривать по всему форту, кроме всего прочего. В этом мы тебе помочь не сможем, если только у тебя к завтрашнему утру талант портретиста не прорежется, чему я уже не удивлюсь.

❡

Глава α8. Пять потусторонних фигурантов дознания

Просыпаюсь в султанах табачного дыма. Вижу на уставшем лице Штиглица недавнее прошлое: он читал и переводил, читал и переводил. Курил и писал. Может, и не спал вовсе. Не вставая, я обращаюсь к птице. Получилось; восприятия ответили сращиванием. Думаю, как мне выследить гадов? Я кружу какое-то время в полёте над домом, послужившим им вчера наблюдательным пунктом. Никого, движения нет. Я барражирую над фортом, всматриваясь в лица тех, кто входит и выходит из злачных мест. Долгий полёт захватывает моё внимание, по-хозяйски располагается во всём моём теле и не хочет отпускать. Но, несмотря на такую беспардонность, тоже безрезультатно. Я пробую меморию вчерашнего момента запечатления лиц шпионов. Вот. Воспоминание укрепилось. Делаю усилие, кое понимаю как передачу намерения: ищи!

Я понимаю, что сопряжение расходует нити, частями вытягивая их из клубков. Однако, как, чем, в какой мере белые струны сжигаются – мне не ведомо. Я как нелепый чабан, который не понимает, чем и где питается моя отара, зная лишь, что с утра животных нужно отпустить в долину. Одна особенность помогла начать с этим разбираться. Глядя взором ворона, я могу, посредством упорного всматривания в одну точку, приближать наблюдаемый объект, сужая при этом общий обзор. И вот тогда нить разматывается быстрее. Запомнив это ощущение ускоренного вытяжения нити, я пробую воссоздать его, объединив с повторением недавно отданного ворону приказа поиска. Не уверен, что мне удалось взнуздать активность птицы, но какой-то управленческий механизм я интуитивно уловил.

⁂

Я прекращаю экзерсисы с фамильяром. Устал. Да и не поступает уже мне новой информации; незачем биться головой в закрытую дверь. В итоге, я не знаю, получила птица мой приказ или нет. Я иду к Пансо и прошу его подтвердить время встречи с дознавателем. После – на завтрак.

Подают обертух с облепиховым компотом и яйца. Неплохо. Я прошу принести тарелку остатков вчерашней каши, если таковые окажутся на кухне – мне нужно задать птицам корм. Оказались. Интересуюсь у коллег:

– Какие впечатления от бумаг?

– Очень много явно мусорных данных, – абстрактно сетует Штиглиц.

– На те боже, чо нам негоже, – адепт имеет в виду, что, возможно, Хотц передал нам лишь то, из чего сам не смог извлечь полезное. А также то, что не смог понять.

– Хоть что-то? – Мне не нравится настроение коллег. Я не вижу причин для Хотца сгружать нам балласт. Меня раздражает мутная пелена, которой почему-то окутаны обе реплики нынешнего утра.

– Дело в том, магистр, – пугаясь моей досады, Гадешо берёт на себя труд успокоить меня, – что мы работали часов пять, в общей сложности. Вечером, а потом утром. Устали. Стали подозревать Хотца в двойной игре, не имея на то чётких оснований. Просто потому, что уж больно продувным он выглядит. Малый с двойным дном. Но более всего меня лично начинает удручать, что ваши «полёты» во́роновыми глазами сжирают у вас так много сил. Не замечал за вами раньше такой сонливости. Нитей лжизни много уходит?

Вокруг звуками завтрака булькает обычная жизнь. И я сижу… с воспоминанием, где мир свёрнут в тоннель, воткнутый в чернейшую черноту воронова глаза.

– Уходят, да, – признаю, – но не пугающе быстро. Я пока интегрально не понял суть той функции, которую нити выполняют в связке. Работаю над этим.

– Надо оружие купить. И одежду, – сменил тему Штиглиц. Мы все согласились и некоторое время еди́м молча. Но у меня-то по поводу оружия сомнения! Бойцы из моих товарищей жалкие. С одеждой тоже не всё так просто. Заказывать придётся, а не покупать готовую. Насколько же мы здесь застряли? С другой стороны, следующая наша цель и не определена ещё. Ни в изыскательском смысле, ни в географическом.

У меня, по-видимому, начинается отрезвление после нескольких безумных суток гонки. Или, скорее, побега. Плохо мне. Но жаловаться я не стану. Я, как-никак, старший по званию. Однако, устал я от «смены обстановки», себе врать не буду. Я хочу простого, досужего разговора:

– По поводу местных, – говорю, – я кое-что заметил. У них специальный суффикс для означения, что говорящий сам наблюдал событие, о котором идёт речь. И они его пихают везде, где можно. А где нельзя, указывают на «дырку» под него в реплике. Мы в нашем кругу обычно ставим степень правдоподобности, что даёт больший охват смыслов. А они тут почему-то скатились в рудиментарную, фактически бинарную форму.

– Это влияние маристейцев, – озлобился вдруг Тимотеус. Он набычился брови, выставив лоб щитом. «Готовность и упреждение», понял я.

– ?

– Огнепоклонники. Их гнусная рутина.

– ??

– Чада Маристеи прельщают мнимой прагматичностью.

Адепт поясняет, что толпа «понимает» бинарно: черное или белое, благословенно либо проклято, без полутонов. Отьство этим пользуется. Адепт не вполне внятно объясняет это тем, что Отьство прикрывается формальным зонтиком Церкви, чтобы служить орудием влияния короля Маристеи.

– Прагматичность попросту выгодна. Развитие… – мямлю я.

– Свет наш кормилец! Какое развитие? – яростен Тим.

Он выдаёт тираду достаточно странную, чтобы я посвятил ей отдельный мысле-протокол:

[магистр Жеушо, анализируя реплики адепта Паскхаля] Мой анализ касается, скорее, странностей воззрений со-адептов Тимотеуса, а не служителей маристейского культа. В их подходе я не вижу ничего необъяснимого: поклонение огню, то есть Светилу, естественно. А вот почему таковое может наталкиваться на столь эмоционально яростное неприятие, для меня загадка. Да, это не вполне законно, но кому и когда было не наплевать на закон, если дело касается веры? Адепт говорит, что Церковь ничего конкретного не проповедует. Вещает лишь общие смыслы. «Чтим предков» и в таком духе. При этом Церковь – крупнейший наниматель во всех пяти государствах. Священники сублименарным намёком призывают паству усердно трудиться, будто бы на благо всех, но во имя Предков. Цели никакой не явлено. Орден, к которому принадлежит Тим, «вразумляя», призывает к сотрудничеству с Предками, сиречь Создателями. А Церковь ни к чему, кроме покорности, не склоняет. Это, в выражении адепта, «политическая махина». Отьство же, как и Орден, имеет конкретную программу: Предков игнорировать, заниматься материей. Не оскорблять Предков, не манкировать базовыми обязанностями, но фокусироваться на веществе. А у вещества четыре формы: твердь, океан, небо и огонь. Высшая форма – огонь. Ему и поклоняются, по сути. У них и символ – огонь. ሠ. Кто-то пытается делать вид, что это шуршащее поле благословенных злаков, данных в пищу нам, но на самом деле – это пламя. Пламя есть материя. У отьев – уния с райским, но материальным садом.

– Однако, погодите: у Церкви одна из догм не состоит ли в том, что вечное пламя есть наказание за грехи? – спрашивает Штиглиц.

– Увы: учинился я печален, что служить-то мы тоже не способны! – адепт имеет в виду, что до прямых противоречий доходит, но политическая целесообразность не даёт признать ересь, ослепляет. Задача Церкви – отбирать суверенность у законных самодержцев. И выходит, что с большей уверенностью подлинной свободой обладает банда отщепенцев, нежели бывшая империя.

– Кто «мы»? – спрашиваю. – Маристейцы сами от своей ереси ещё не пострадали? Кощунствуя в адрес и Предков, и Создателей, они отменяют и их порождение, самих себя. Разве не так?

Адепта становится всё труднее понимать. Он говорит об огне и каинизме. Рассказывает, что «секта», скатившись к поклонению веществу, сначала разделилась на четыре части, по числу форм материи. Потом, узрев, что сепаратизм должным образом не преследуется, множество мелких, но талантливых проповедников стали формировать собственные идеологии. Брали они, конечно, очевидные символы. Луна, месяц, растение какое-нибудь важное. А когда обычные для эволюции убийства (слабых «детёнышей» более сильными из того же помёта) вынесли наверх огнепоклонников с их вечным пламенем, было поздно.

– А почему мы этого всего не знаем? – спросил Гадешо.

– В крупных градах отьев гоняют в хвост и в гриву. Но в глуши их подлостью всё залито на два аршина.

«Пояснишь?» – спрашиваю Кузена⁹.

Тут к нашему столу подходит Пансо Плата с сообщением, что встреча через полчаса, а за окном, рядом с нашим столом, по широкому подоконнику зацокал, заходил туда-сюда, как гвардеец у ворот королевского замка, ворон. Ох, надо будет одного из них пометить каким-то ошейником или браслетом. А, может, наоборот, не стоит. Сейчас пойму, кто это. Я обратился к взору [другой] птицы и увидел дверь. На двери – металлическая табличка с гравировкой ሠ.

⁂

Я покормил птиц, мы облачились, прихватили с собой переданные Пансо бумаги и пергаменты. Идём к Хотцу. Тот встречает нас в прихожей комнате, очень доброжелательно. Церемонно раскланивается. Ни репликой, ни жестом не отмечает необычной внешности Тима. По родовому имени, правда, не представляется. Я первым делом оттягиваю его в сторонку и сдаю в сжатом и предельно конкретном виде наводку: гипотезу Тима на предмет летучих мышей. Он округлил глаза и явно повеселел. У меня настроение тоже улучшилось. Я не стал ждать и попросил денег.

– Жадность – одна из ваших неприятных черт, – замечает он.

– Долги, – говорю с сокрушённым сердцем, – раздать. Эргофобия…

– Ладно, может так и лучше. Давайте административную часть закроем, пока не погрузились в дознание. Но деньги – не главное. Главное – связь. Деньги я вам выдам. Кстати, вы можете и сами зарабатывать, не маленькие. Тем более, что я вам временно полномочия передам. Вы, главное, на местных не охотьтесь никогда, чтобы вознаграждение карателям не стали назначать.

– Да в мыслях не б…

– Ой, прекратите, магистр. Вы думаете, я не знаю, что вы с шайкой Иды схлестнулись. Внешность вашего друга – это вселенский паспорт, приклеенный на лоб. Так вот, по поводу связи…

Он отвлёкся:

– Вы проходи́те в комнату, располагайтесь, налейте себе. У нас тут ещё минут на десять.

Безликий продолжил:

– Как вы знаете, под почтовых голубей делают несколько копий сообщений, на специальном продавливателе. Так что нам это не подходит. Нам хвосты ни к чему. Поэтому – только матрично-нитевая связь, и только по экстренным поводам.

– А как же я смогу? Это же ведомственная или даже правительственная связь.

– Так я вам десницу передам. И маску. – Смотрит на меня с ожиданием.

– Вы мне что?!

– А что вы удивляетесь? Вы вашими выкрутасами с разбойницами, затем с отьями, кому вы подзорную трубу вороном расквасили, уже себе репутацию сделали. Это я ещё про фамильяра передумал вас допрашивать, коль вы добыли мне сведения о бомбистах. Преступное сообщество весьма плотно взаимосвязано, если вы не знали. Теперь у вас один путь – быть на шаг впереди, оседлать гребень волны, так сказать. Я и колу вам отдам. И Пансо. Тем более, что притомился я от него уже. Я в одиночку привык работать. Да и десница не моя, сами понимаете. Я вас научу пользоваться. Опять же, в городе, если ваша наводка верна, я крупный куш сорву. Кроме того, личные у меня кое-какие планы там есть. Война отменилась, не начавшись – это всё меняет. А главное – цель моя основная в рамках дознания находится в другом направлении, судя по документам. По целям сейчас поговорим, все вместе. Вопросы?

Вопросов у меня нет. Есть желание побыстрее пройти в комнату, чтобы воспользоваться предложением налить себе выпить.

⁂

В комнате вчерашние дымы всё ещё присутствуют. Убранство помещения обычное, но добротное. Хотц закрыл окно и прикрыл его сетчатой шторой. Закрыл и комнатную дверь, предварительно поставив перед другой, входной дверью в покои, металлический бак в неустойчивое положение. Дознаватель перешёл на обычную речь и начал:

– Гвидон по политической обстановке из меня так себе, но основные положения я вам изложу, тем более что вчера поступила не только информация о характере нападения на город, но и сводки, касающиеся реакции основных властных и общественно значимых сил. Событие всех расшевелило, многие поспешили, наделали ошибок, раскрыли ненароком агентуру, проявили намерения…

Дознаватель расстегнул ворот ещё на одну пуговицу. В сетку шторы с той стороны настойчиво жужжат осы – что-то липкое разлито на подоконнике. Тим слушает вполуха; для него всё это – наполовину развлечение, наполовину «всё равно жить негде». Штигу, напротив, очень интересно.

– Долгое время на земле был мир, как вы знаете. Ни вы, ни ваши воспитатели войны не знали. Бдительный очень мир, но всё-таки мир. Но сейчас равновесное состояние нарушено. Полный набор причин неизвестен. Один злокачественный фактор назвать можно: если снарядить крупные экспедиции за океан, золотому стандарту конец. Последствия не просчитываемы. Те, у кого золота очень много, то есть наш теневой кабинет и свита короля Маристеи, не только могут иметь разные мнения, они обязательно должны претерпеть внутренние расколы на этой почве. Уже, собственно, претерпели.

– А почему не однозначно «против»? – спрашивает Штиглиц.

– Ну, для примера: можно питать надежды на то, что удастся захватить инициативу и стать во главе нового денежного эталона, чем бы тот ни оказался. Ничто не запрещает просто гнаться за новыми землями – деньги приложатся. И главное: то, что у них много золота, говорят, в основном, они сами. Что там в реальности с нашей казной и запасами иных государств – неизвестно. Зато хорошо известно о водопритоках на золотых копях и других авариях. Как у нас, так и в Маристее.

– Какое дело другим странам до нас и Маристеи? Им однозначно выгодно двинуть за океан и сломать статус-кво, – выдвинул я положение.

– Крушение действующего состояния вообще и денежного стандарта, в частности, спровоцирует внутренние волнения во всех странах. Для народов всё может кончиться неплохо, но тех, кто сейчас у власти, ждёт неопределённость с преимущественно плохим прогнозом. Важнее другое: выйти в океан через ледяные торосы с надёжностью можно только на каменных баржах, то есть ледоколах. А построить и спустить их в океан могут только в Маристее и Арганоре, да и то не факт. Мы вот – не можем.

– Ка-ак так?!

Никто из нас повышенным патриотизмом никогда не отличался, но мы привыкли, что даже в пост-имперские времена наша держава никогда не была ниже второго места в различных измеримых рассмотрениях, не говоря уж о таком вопиющем случае полного отсутствия компетенций.

– Этого я пока твёрдо не знаю. Догадываюсь только, что факторы не управленческие и не политические. Технические. Впрочем, прочесть меж строк формальных донесений не так сложно: я не слышал о кузницах, где бы плавили камень, причём в таком объёме, значит, нужен готовый материал из вулкана. Значит, хверф должен быть высоко по склону Великой горы. Значит, спуск на воду предстоит на мелкой воде в верховьях, среди порогов. Пороги, положим, можно обкопать. Хуже другое: с нашей стороны мира, в окрестностях устья Великой реки Иллюмироса, нет океанских течений. Каменные баржи наверняка окажутся неповоротливыми. Без помощи течения ни один капитан не рискнет вести такой корабль – это слишком сложно и опасно. Навигаторы тоже уйдут в отказ: карт ещё нет. Есть только отдельные свидетельства корсаиров, какое-то количество артефактов. Есть образцы золота, которое точно не с наших земель. Больше ничего нет. А что точно есть, так это политика. Другой фразой: «вы изучаете, что имеете, и уже затем даёте именно этому развитие, но в нужном вам направлении». А ломать всё ради непонятно чего – это авантюризм, а не политика. Авантюристу до высших эшелонов политики не добраться. Ледоколы же не только порушат золотой стандарт и безмерно расширят возможности для игры, они сменят тип игры: игра нулевой суммы передаст эстафету балансированию на гребне волны. Большинству серьезных индивидов это не нужно.

Я залюбовался Хотцем, так он убедителен. Его речь на удивление мне созвучна. Если бы меня попросили, я бы сформулировал точно так же, символ в символ. И доклад интересный. Захотелось оправдать его ожидания.

– Простому населению все эти каверзные проблемы не интересны, у него всё равно нет золота, – сказал Штиглиц.

– Это так, но их мнение пока стоит мало. В наших обществах крупных бунтов не зафиксировано, как вы знаете, кроме тех, что были организованы колгунами при прямой поддержке фракций правительств. Кроме того, есть здравое опасение, что из-за океана привезут мор. Да и озабоченных религиозных индивидов много. Некоторые авторитетные проповедники предрекают взрыв вулкана из-за того, что хверфы в нём будут ковыряться.

– Предки не порицают расселение, – заметил адепт. Сдвинул, наконец, дикую косынку на подбородок.

– Религия вообще не содержат указаний, которые бы можно было однозначно охарактеризовать как требования Предков, – холодно возразил Хотц.

– Так мы-то чего хотим? Что от вас требует теневой кабинет? – спросил я с тревогой. Я не уверен, что Тим не устроит скандала на ровном месте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Он намекает, что для многошаговых задач нужна внутренняя модель мира. С другой стороны, сообщает мне его фраза, если индивид может успешно выполнять последовательности взаимосвязанных задач, то из его поведения можно алгоритмически извлечь модель того, как устроен мир. Чем лучше индивид справляется с долгосрочными целями, тем точнее его внутренняя модель реальности. Поэтому, говорит мне фраза соседа, он, сосед, долгосрочности целей достигает, в отличие от меня, отношением к жизни “спешить некуда”.

Вернуться

2

Я добрый, но добра не сделал никому. Поэтому я добавляю в формальную окраску своей реплики тот неоспоримый факт, что я являюсь действительным аспирантом Академии изысканий. Я оставил во фразе ровную дыру под недосказанность. В нише оставалось место точно под тот факт, что Клаудо исполняла свои обязанности на пятёрку. По двадцатибальной шкале.

Вернуться

3

Я дополняю фразу абсурдным аккордом намерения, что, дескать, хочу сравнить с собой, который так жутко занят. А регистр степени достоверности подменяю жирным мазком удивления. Жалкая поделка, конечно, но что делать…

Вернуться

4

В регистре намерения показываю, что я допускаю наличие лёгкой издёвки над его мнительностью в своих репликах, однако при этом всецело признаю его финальный вердикт.

Вернуться

5

Имеются в виду две комплементарные, дополняющие друг друга половины. Как, например, ‘прыжок, вспышка, дуга, взмах, качание, стежок, дыхание’, влекущие за собой идею двойственного состояния ‘вниз-вверх, туда-обратно, вперед-назад, внутрь-наружу, полный-пустой’.

Вернуться

6

Как вариант: ‘взаимная бесцельная принадлежность’, где роль двух членов набора не является субъективно определенной чьим-то замыслом, как «ветви деревьев, роща, насыпь камней, несколько индивидов, облака». Но есть противоречие. Когда я стою перед зданием, перед тем, как в него войти, особенно, если это случается в первый раз, я ‘впитываю’ в себя его экстерьер. Это прямым образом влияет на то, как быстро я реагирую на механические воздействия внутри здания. В данном случае ситуация обратная: чем интенсивней я погружаюсь мыслью в ‘вечную ситуацию’ этого перекрёстка, тем более зыбкой я ощущаю почву, на которой стою для её описания. Эта наслоенная, производная, деривативная двойственность отражает отношения между чем-то и чем-то, вновь предполагая, что они могут функционировать как две стороны игры с нулевой суммой. Несомненный характер двойственности дериватива скрывает то, что изначальная ‘двойственность’ двойственностью не является; это скорее проекции цилиндра – круг и квадрат. ‘Цилиндр’, буде он найден, и есть ‘слово’.

Вернуться

7

Тут стоит пояснить, что маэстро Хотценплоц не зря изначально задал ре-модуляцию наших диалогов. Поток его мысли плотнее, чем то, что я слышу в привычной жизни. Скажем, в простом «моём ведомстве» много больше, чем обычное чиновничье чванство. Это не просто выражение самодовольства, рекламирующее никак не меньше, чем взаимозависимость между данным конкретным индивидом и цельным государственным репрессивным аппаратом. Тут – предикат, который указывает на субъекта модального состояния, которого надо [якобы] нейтрально и объективно интерпретировать. Вместо людей в учреждении у Хотца фигурирует непосредственно само учреждение. Причём указано, что оно реально, единично, ограничено, а также контекстно целостно. При этом предопределено, что учреждение изначально нерелевантно в рамках любых рассмотрений, связанных с выгодой или иной нецелеориентированной деятельностью. Бюро статично, имеет статус государственной собственности. Сам Хотц фигурирует в реплике как нейтральный референт ситуации. Для этого, в частности, Хотц вознес аффикс до уровня корня, иначе говоря создал специализированный аффиксальный корень и взял вместо основы восьмую степень аффикса «государственное учреждение/бюро/офис/департамент». В оригинале реплика звучит как «Ëiždo’lëiẓdai liu wäțtákt üzjo a’addraubḑuțkeižbozẓigḑorttru’emțežda».

Вернуться

8

Недочитанная брошюра о важной мутации – там же.

Вернуться

9

Не люблю этого делать, но в данном случае счёл нужным. Она отвечает: «Отья жаждут продать самость не за что-то там, а конкретно за умение превращать бесполезную материю или вовсе нематерию в материю сверхценную. Не камни в хлеба, а пустоту в золото. Алхимическая власть не в том, чтобы богатеть или укреплять здоровье за счёт алхимии, а в том, чтобы убедить продавцов самости, что эти новые блага имеют место в результате применения алхимии. Они искусно врут, что это «улучшение» вообще изначально требовалось. Проблема алхимической власти в том, что ею одной никто никогда не удовлетворялся. Много денег не бывает, правда? Требование чуда – закономерное развитие того, кто сожрал первое искушение, алхимическую власть. Ну, а наглый нахрап на закономерно следующее за этим новое искушение, а именно – чудо, заведомо приводит к разбитому рылу и разбитому корыту».

Вернуться