Альбина Счастливая
Шепот старой горы

Пролог

Урал спит. Не тем сном, что лечит усталость, а древним, каменным сном, полным скрытых движений и невысказанных мыслей. Сны Старой Горы – Ыджыд Из – тяжелы. Это сны о времени, когда камни были мягкими, а по склонам струилась не вода, иная субстанция, теплая и живая. Сны о первом дыхании, о первом голоде.

И в этих снах есть место для мелких, мимолетных существ, что копошатся у ее подножия. Муравейники из бревен и страха, что зовут себя деревнями. Ыджыд-Войвыр – один из таких. Прилепился к каменному боку, как лишайник, и тянет из земли скудную жизнь, стараясь не потревожить того, что дремало здесь задолго до него.

Но земля помнит. Помнит копыта каменных оленей, помнит шелест каменных же крыльев, помнит вкус первой крови, пролитой в жертву. И время от времени она просыпается. Не вся – краешком сознания. И тогда из шахт, что как черные раны зияют в ее плоти, доносится скрежет. По ночам в тайге слышится топот, слишком тяжелый для медведя, а в реке Войвыр, черной и медленной, будто кто-то безглазый и холодный смотрит со дна на лунный серп.

Старая Гора видит. Чувствует. Помнит. И требует, чтобы и другие помнили. Чтобы боялись. Чтобы платили.

А в далеком Петербурге, в душной комнате студенческого общежития, молодой человек по имени Алексей Гордеев листает пожелтевшие страницы полевых дневников. Он ищет тему для диссертации. Что-то уникальное, неизбитое. Его взгляд падает на карандашную пометку на полях: «Коми-пермяцкие верования, дер. Ыджыд-Войвыр. Анимизм, пережитки культа предков, возможные архаичные практики».

Он не знает, что эта пометка – не научное наблюдение. Это приглашение. Ключ, вставленный в скважину древней, покрытой плесенью двери.

Он не слышит, как в такт шелесту страниц в тысяче километров к востоку шепчут стены полуразрушенных изб. Не видит, как в черной воде реки Войвыр колышется отражение не его лица, а чего-то старого и голодного. Не чувствует, как на него ложится тяжелый, каменный взгляд Спящей Горы.

Алексей закрывает книгу. Решение принято. Ыджыд-Войвыр. Идеально.

Где-то в глубине, в черноте затопленной шахты, с сухим треском ломается прогнившая балка. Где-то на краю деревни старик с лицом, изрытым оврагами морщин, поднимает голову и смотрит на запад, своим единственным черным глазом видя то, чего видеть нельзя. Где-то в избе, увешанной сушеными травами и страшными куклами, худая, как скелет, женщина беззвучно смеется, помешивая варево в котле.

Дверь приоткрылась. Чужак идет.

И Старая Гора во сне пошевелилась, готовясь к новой трапезе.

Глава первая

Дорога кончилась внезапно. Вернее, она не кончилась – она растворилась в грязи, хлюпающей под колесами видавшей виды «буханки» УАЗика, как густая, холодная похлебка. Алексей Гордеев прижался лбом к ледяному стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь завесу ноябрьского тумана и брызг грязи. Тайга стояла стеной по обе стороны от колеи – темная, мокрая, непроницаемая. Ели и пихты, увешанные седыми бородами лишайника, смыкали ветви над дорогой, превращая ее в туннель. Свет фар тонул в этой сырой мгле, не пробиваясь дальше пары десятков метров.

– Ыджыд-Войвыр, – прошептал Алексей, сверяясь с потрепанной распечаткой карты на коленях. Название звучало чуждо, тяжело, как камень, брошенный в черную воду. Большое Верхнее Болото. Поэтично, блин. Именно сюда, в эту пермскую глухомань, он, аспирант кафедры этнографии СПбГУ Алексей «Леха» Гордеев, засунул свою задницу ради «уникального материала» для диссертации. «Трансформация дохристианских верований коми-пермяков в условиях современности». Звучало солидно. Сейчас же солидность катилась куда-то под сиденье вместе с пустой пластиковой бутылкой от дешевого энергетика.

Водила, мужик лет пятидесяти с лицом, напоминающим смятую папиросную пачку, хрипло захохотал, выруливая в очередную колдобину, от которой у Лехи стучали зубы.

– Ну что, студиозус, докатился? – спросил он, выпуская клуб едкого сигаретного дыма. – Ыджыд-Войвыр, мать его! Край света, блядь. Дальше – только медведи да Яг-Морт по грибы ходит.

Леха натянуто улыбнулся. «Яг-Морт» – Лесной Человек, местный аналог йети. Колорит. Вот и первый фольклорный экспонат.

– Медведей много? – поинтересовался он для приличия.

– Медведей? – водила фыркнул. – Да нихуя нынче. То ли повывелись, то ли… – он многозначительно понизил голос, – чой-то их спугнуло. А вот Чумья, говорят, не спит. В старых шахтах ворочается. Ты шахты наши видел? Рядом. Заброшенные. Пиздец как страшно, мужик. Туда даже наши дураки не лезут. Онысь не любят, когда тревожат.

Леха кивнул, записывая в блокнот: «Чумья? Онысь?» Сленг, диалектизмы, суеверия – все в копилку. Хотя «пиздец как страшно» звучало слишком уж искренне.

– А люди тут нормальные? – не удержался он.

Водила резко затормозил, едва не отправив Леху лбом в лобовое стекло. УАЗик встал посреди грязевого месива. Туман за стеклом сгустился.

– Люди? – водила обернулся. Его маленькие глазки, красные от бессонницы и самогона, сверлили Леху. – Люди тут… свои. Чужаков не жалуют. Особенно умников с блокнотиками. Степан Пыстин – наш старшак – он тебе объяснит. Если захочет, – он ткнул грязным пальцем вперед, в белую муть. – Вон она, ваша помойка. Дальше не поеду. Мост хлипкий, да и… не люблю я это место. Как-то не тянет отсюда.

Леха расплатился, добавив за риск и «экстрим». Водила сунул купюры в карман, не глядя, и тут же рванул с места, разбрызгивая фонтаны грязи. УАЗик растворился в тумане и хлюпанье глины, оставив Леху одного на краю мира.

Тишина.

Она обрушилась на него, тяжелая, влажная, почти осязаемая. Ни гула мотора, ни ветра – только мерзкое хлюпанье грязи под ногами да редкие капли, падающие с мокрых ветвей. Туман лизал кожу холодными языками. Леха натянул капюшон, поправил рюкзак и шагнул вперед по шаткому бревенчатому настилу, заменявшему мост через черную, едва движущуюся речушку. Войвыр Ю, – вспомнил он. Дух реки. Глупость. Но вода и правда была черной, как нефть, и от нее несло тиной и чем-то… прелым. Гнилым.

Деревня открылась ему постепенно, как проступающее на мокрой бумаге пятно. Полуразрушенные избы, почерневшие от времени и влаги, стояли вдоль одной кривой улицы, утопавшей в грязи. Кривые, покосившиеся окна смотрели на него, как слепые глазницы. Ни огонька, ни дыма из труб. Казалось, здесь давно никто не жил. Лишь где-то вдалеке маячил чуть менее обшарпанный барак – бывшая колхозная контора, теперь, по словам водилы, «клуб».

Леха почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха – от глухой, тоскливой безнадеги этого места. И от абсолютной тишины. Ни лая собак, ни детских криков, ни скрипа дверей. Только его собственные шаги по грязи и мерзкое бульканье воды под мостками.

Он сделал еще пару шагов по улице, оглядываясь. И тут заметил его.

Мужик стоял в тени крайней избы, прислонившись к гнилому срубу. Высокий, кряжистый, одетый в промасленную телогрейку и рваные ватные штаны, заправленные в резиновые сапоги. Лицо было скрыто глубоким капюшоном и тенью, но Леха почувствовал на себе тяжелый, недобрый взгляд.

– Чего припёрся? – голос прозвучал неожиданно громко, хрипло, как скрежет по камню. Мужик сдвинул капюшон.

Леха едва сдержал вздох. Лицо было обезображено страшным старым ожогом, стянувшим кожу на левой щеке и шее в багровые, блестящие рубцы. Глаза, маленькие и свинцово-серые, смотрели с туповатым, но пронизывающим любопытством. Одно плечо было заметно выше другого, придавая фигуре гротескную кривизну. Урод, – мелькнула мысль с неожиданной жестокостью.

– Здравствуйте, – Леха попытался улыбнуться, чувствуя, как лицо деревяннеет. – Я Алексей Гордеев. Этнограф. Из Питера. Приехал… изучать местные обычаи. Верования.

Мужик молчал, жуя губами. Потом сплюнул густой желтой слюной в грязь у своих сапог.

– Этнограф? – переспросил он, коверкая слово. – Значит, учёный? – В его голосе прозвучало откровенное презрение. – Верования? Хуйня все это. Сказки.

– Все равно интересно, – настаивал Леха, доставая блокнот. – Может, подскажете, где тут можно переночевать? И где найти Степана Пыстина?

Мужик хрипло рассмеялся. Звук был похож на треск сухих веток.

– Степан? Он тебя сам найдет, коли захочет. А ночевать? – он мотнул головой в сторону деревни. – Избы пустые. Выбирай любую. Только не удивляйся, если шыпиньыс (шептуны) в стенах спать не дадут.

Он усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы.

– Меня звать Егорыч. Заходи в клуб, коли страшно станет. Васёна накормит. Только самогону ее не пей – крышу снесет, да и не только крышу.

Он опять хрипло засмеялся и, не попрощавшись, развернулся и заковылял прочь, его перекошенная фигура быстро растворилась в тумане между избами.

Леха остался один. Тишина снова сомкнулась над ним, но теперь она казалась иной. Насыщенной. Как будто за покосившимися ставнями, в черных провалах окон, кто-то притаился и молча наблюдал. Он глубоко вдохнул запах сырости, гнили и чего-то звериного, сладковато-тошнотворного. Пахнет мифами, – подумал он с горькой иронией. – Пахнет пиздецом.

Он выбрал избу чуть в стороне, чуть менее разваленную, чем остальные. Дверь, скрипя всеми суставами, поддалась после сильного пинка. Внутри пахло пылью, плесенью и холодным пепелищем. Одно крошечное окно едва пропускало свет. Мебели всего ничего – грубый стол, табуретка и разваливающаяся полка. В углу – печь-буржуйка, рядом охапка сырых дров. И кровать. Железная, с панцирной сеткой, проржавевшей и провисшей.

Леха сбросил рюкзак, сел на скрипящую кровать и достал диктофон. Нажал запись.

«День первый. Ыджыд-Войвыр. – Он помолчал, прислушиваясь к давящей тишине. – Местность… депрессивная. Население… колоритное. Первый контакт: Таксист и Егорыч. Физические аномалии Егорыча – ожог лица, искривление позвоночника. Таксист упоминал «Яг-Морт», «Чумью», «Онысь». Егорыч предупредил о «шептунах в стенах». Видимо, местный фольклорный фонд в порядке. Завтра – поиск старейшины, Степана Пыстина…»

Он выключил диктофон. Тишина снова стала абсолютной. Слишком абсолютной. Как будто сама деревня затаила дыхание. Леха встал, подошел к окну. Туман сгущался, превращая избы в серые призраки. Ни движения, ни звука.

И вдруг… тихий шорох. Прямо за стеной. Как будто кто-то осторожно провел ногтем по облупившейся штукатурке. Леха замер. Шорох повторился. Потом еще. И еще. Не один источник – несколько. Словно десятки маленьких, невидимых существ осторожно скребутся изнутри стен, перешептываясь на языке, которого он не понимал. Шыпиньыс…

Холодный пот выступил у него на спине. Рационализация сработала мгновенно: мыши. Старые дома. Сквозняк. Ерунда.

Но когда он лег на жесткую кровать, завернувшись в тонкое походное одеяло, шепот в стенах не стих. Он нарастал и ослабевал, как дыхание спящего великана. И сквозь него, едва различимо, пробивалось что-то иное. Словно далекий, монотонный напев. Несколько голосов. На незнакомом, гортанном языке. Кывзы миян сьыланкывсö…

Леха плотнее закутался, закрыл глаза и попытался думать о диссертации. О научной ценности. О рациональном объяснении. Но холодный, навязчивый шепот в стенах упорно заполнял пространство избы, напоминая, что он здесь чужой. И что деревня Ыджыд-Войвыр только начала с ним разговаривать.

Глава вторая

Сон не шел. Шепот в стенах то затихал до едва различимого шороха, то усиливался, превращаясь в навязчивое многоголосое бормотание. Алексей ворочался на скрипучей сетке, кутаясь в одеяло, которое казалось тонкой бумагой против сырого холода, пробиравшегося сквозь щели бревен. То ли реальный звук, то ли воображение, разыгравшееся от рассказов пьяного водилы и уродливого Егорыча, но он клялся, что слышал в этом бормотании отдельные слова, похожие на коми-пермяцкие: "ловзьö" (спит), "пуксьыны" (просыпаться)… и страшное "чом" (тьма). Рационализация – защитный механизм мозга – работала на износ: ветер в щелях, мыши, галлюцинации от усталости. Но холодный пот на спине был реален.

Наконец, за окном посветлело. Туман не рассеялся, он лишь стал гуще, молочно-серым, превратив мир за грязным стеклом в размытую акварель. Голод скрутил желудок. В рюкзаке – сухпаек, но мысль о еде в этой промозглой, шепчущей избе вызывала тошноту. Вспомнились слова Егорыча: "Заходи в клуб. Васёна накормит". Клуб. Бывшая контора колхоза. Там должны быть люди. Хоть какие-то.

Он выбрался на улицу. Воздух был ледяным и влажным, пахло прелой хвоей, гнилью и чем-то металлическим, как будто ржавчиной. Деревня в тумане казалась еще более нереальной и покинутой. Ни души. Лишь его шаги хлюпали по грязи, гулко отдаваясь в мертвой тишине. Он шел по направлению, указанному Егорычем, к чуть более крупному зданию в конце "улицы". Оно и правда напоминало контору: облупившаяся штукатурка, пара окон с мутными, кое-где забитыми фанерой стеклами, и тяжелая деревянная дверь, покосившаяся на петлях.

Из-под двери струился тусклый желтый свет и… доносились голоса. Низкие, хриплые, перебивающие друг друга. Алексей толкнул дверь. Скрип был таким громким и пронзительным, что голоса внутри мгновенно стихли.

Тепло ударило в лицо, смешанное с густым, тяжелым запахом: дешевый табак, перегар, жареный жир и что-то сладковато-приторное, отдающее гнилью. Комната была большой, но низкой, с закопченным потолком. Посредине – грубо сколоченные столы и лавки. У дальней стены – импровизированная стойка, за которой возвышалась… Василиса "Васёна" Крохалева.

Она была огромной. Не просто полной – монументальной. Заплывшее лицо с крошечными, как бусинки, глазками-щелочками покоилось на нескольких складках жира, сползающих на грудь, скрытую грязным, засаленным фартуком. Она опиралась на толстую палку, ее тяжелое дыхание свистело и клокотало, как неисправные меха. Возле нее на печке-буржуйке шипел и булькал огромный чугунный котел, откуда и валил тот самый сладковато-гнилостный пар.

За столами сидели человек пять мужиков. Все – в рваных телогрейках, ватных штанах, лица – изборожденные морщинами, землистые маски с пустыми или хитровато-прищуренными глазами. Они замерли, ложки с какой-то мутной похлебкой застыли на полпути ко ртам, и все пятеро уставились на вошедшего Алексея. Взгляды были недружелюбными, оценивающими, как скот на базаре.

– Ага, – прохрипела Василиса, ее маленькие глазки сверкнули с неприкрытым любопытством. – Чужак-то объявился! Говорил Егорыч, что какого-то ученого привезли. Ну, не стой у порога, проходи! АлякО (тепло) у нас, да? – Она ткнула палкой в сторону стола. – Садись, гостем будешь. Голодный, поди?

Алексей кивнул, стараясь не смотреть в котёл. Он выбрал место на краю свободной лавки, подальше от мужиков, чей немой осмотр продолжался. Ощущение было такое, будто он насекомое под лупой.

– Алексей Гордеев, – представился он, обращаясь к Василисе. – Этнограф. Приехал изучить местные верования, обычаи…

– Верования? – фыркнул один из мужиков, коренастый, с лицом, напоминающим треснувший булыжник. – У нас тут одно верование – чтоб сьöлöм (сердце) не болело да самогон не кончался! (Хриплый смех вокруг стола).

– Заткнись, Прокоп, – рявкнула Василиса, но беззлобно.

Она тяжело подошла к столу, принося миску. Внутри плескалась серая жижа с плавающими кусками неопознаваемого мяса и луковицами. Запах стал еще интенсивнее.

– На, ученый, ешь. Зэр (рыба) наша, с речки. Сытная.

Она поставила миску перед ним.

– Верования… хм. Ну, Степан Пыстин тебе про это лучше расскажет. Старейшина наш. Он у нас… специалист.

В ее голосе прозвучала странная нотка, которую Алексей не смог расшифровать – то ли уважение, то ли страх.

Алексей поковырял ложкой в похлебке. Вид и запах отбивали аппетит напрочь. Он сделал вид, что пробует.

– А где его найти, Степана?

– Сам найдет, коли надо, – буркнул тот же Прокоп. – Не торопись. У нас время… другое течет.

Дверь снова скрипнула. На пороге стояли "Мальчики" – Петька и Сенька. Петька, хромой, опирался на кривую палку. Сенька, с незаращенной волчьей пастью, скалился в уродливой улыбке, обнажая кривые зубы. Оба – в пропитанных грязью лохмотьях, лица перемазаны сажей и чем-то бурым.

– Чу-у-жак! – просипел Сенька, гнусавя так, что слова путались. – Пришел! Учоныыы! (Они оба захихикали булькающим, неприятным смехом).

– Ага, пришел, – подтвердил Петька, ковыляя ближе. Его глаза, маленькие и невероятно живые, бегали по Алексею, по его рюкзаку, по миске. – Чего записываешь? Сказки? Про Яг-Морта? Про пырныш (ведьму) Глашку? Она в печке детей варит, да?

Сенька снова булькнул смехом.

– Петька! Сенька! – рявкнула Василиса, но без настоящей злости. – Не пужай гостя! Иди, ешьте, хулиганы!

Мальчишки шмыгнули к стойке, схватили по куску черного хлеба и уселись на пол у печки, не сводя с Алексея хищных, любопытных глаз. Они что-то тихо шептались, тыкая пальцами в его сторону и снова заливаясь своим булькающим смехом. Алексей почувствовал, как по спине снова побежали мурашки. Не от страха, а от глубокой, инстинктивной неприязни.

– Самогонки хошь? – Василиса поставила перед ним граненый стакан, до краев наполненный мутной, маслянистой жидкостью с резким, едким запахом сивухи. – Согреешься. У нас тут, небось, холодно после Питера-то?

Алексей колебался. Он не был большим любителем, но холод проник в кости, а напряжение требовало разрядки. К тому же, это могло быть "вхождением в доверие". Этнографический метод. Он кивнул.

– За местные обычаи, – пробормотал он и отхлебнул.

Огонь ударил в горло, пополз в желудок, разливаясь волной тошнотворного тепла. Глаза застилало слезами. Это была не просто водка – это был дистиллят ада. Мужики за столом одобрительно загудели.

– Ну как? – ухмыльнулась Василиса. – Енöш (крепко), да?

– Крепко, – Алексей прочистил горло, пытаясь прогнать тошноту. – Очень.

Он сделал еще глоток, поменьше. Тепло разливалось по телу, притупляя остроту восприятия. Шепот в стенах избы отступил на задний план. Даже уродливые лица мужиков и зловещий булькающий смех мальчишек у печки казались менее отталкивающими. Он достал диктофон, поставил его на стол.

– Может, расскажете что-нибудь? Легенды? Про Яг-Морта? Или про эти… шахты? – Он кивнул в сторону окна, за которым туман скрывал все, кроме ближайших изб.

Мужики переглянулись. Прокоп хмыкнул.

– Шахты? Там чом (тьма). И шуд (шум). По ночам скребется. Как будто… – он понизил голос, – кто-то ломом по железу бьет. Из глубины. А раньше…

Он замолчал, отхлебнул из своей кружки.

– Раньше люди работали, – подхватил другой, тощий, с лицом летучей мыши. – Уголь копали. Да только не вышло. Говорят, не уголь там был… а ныр живой. Земляная кровь. Проклятое место. Чумья там хозяйка. Дух. Злой. Выпустили ее, когда копали глубже, чем надо.

– Выпустили? – переспросил Алексей, включая диктофон.

– Ага, – кивнул Прокоп. – Старики говорят. Она спала. А ее разбудили. Теперь не спит. Требует.

Он многозначительно посмотрел на Алексея.

– Чего требует?

– Пельöс (часть), – хрипло сказал мужик с лицом летучей мыши. – Часть от живых. Чтоб не забывали. Чтоб боялись.

В клубе снова повисла тишина. Даже мальчишки у печки притихли. Только бульканье котла и тяжелое дыхание Василисы нарушали ее. Алексей почувствовал, как тепло от самогона сменилось липким холодком под кожей. Этнографический интерес боролся с нарастающим дискомфортом. Они говорили слишком искренне для спектакля.

– А Яг-Морт? – спросил он, чтобы разрядить обстановку. – Его кто-нибудь видел?

– Егорыч видел! – вдруг просипел Сенька с пола у печки. – Ему морду и разодрал! Правда, Егорыч? – Он захихикал.

– Молчи, пасть! – рявкнул Прокоп, но было поздно.

Дверь клуба распахнулась с грохотом. На пороге стоял Егорыч. Он был мокрый, в грязи по колено, его обезображенное лицо было темно-багровым от злости или холода. Он тяжело дышал, его свинцовые глаза метали молнии.

– Чего брешешь, ублюдок?! – зарычал он, шагая к мальчишкам. – Я тебе щас пасть-то поправлю, сука! – Он занес огромную, корявую руку.

– Егорыч! – властно крикнула Василиса, стукнув палкой об пол. – Не балуй! Самогон хошь? Садись!

Егорыч замер, его грудь вздымалась. Он плюнул на пол, прямо перед перепуганными, но все еще хихикающими мальчишками, и грузно опустился на лавку напротив Алексея. Василиса налила ему полный стакан самогона. Он опрокинул его одним движением, не поморщившись, и хлопнул стаканом об стол.

– Чего тут, ученый, допытываешься? – спросил он, уставившись на Алексея своим единственным зрячим глазом. Взгляд был мутным, но невероятно тяжелым. – Сказки записываешь? А может, правду хочешь услышать?

Алексей почувствовал, как сжимается желудок. Самогон ударил в голову, мир слегка поплыл.

– Правду всегда интересно, – выдавил он.

Егорыч хрипло рассмеялся.

– Правда… она, блядь, кусается. Как та Чумья в шахте. Как Яг-Морт в лесу.

Он наклонился через стол, от него пахло дешевым табаком, потом и звериной немытой шкурой.

– Ты думаешь, мы тут для тебя спектакль разыгрываем? Уроды кривые, да? Страшилки рассказываем? – Он ткнул пальцем в свое обожженное лицо. – Это не спектакль, пид… студент. Это жизнь здесь. Ты в чужой жизни копошишься. А чужие жизни… они не любят, когда их ковыряют. Особенно эту жизнь.

Он мотнул головой в сторону окон, в серую муть тумана.

– Она тебя… заметила.

Тишина в клубе стала гробовой. Даже Василиса перестала помешивать варево в котле. Мужики замерли. Мальчишки перестали хихикать. Алексей почувствовал, как по спине ползет ледяная полоса. Не от слов, а от той абсолютной, животной убежденности, с которой их произнес Егорыч. От осознания, что в этом взгляде нет игры. Есть знание. И предупреждение.

– Самогонка, – пробормотал Алексей, отводя взгляд. Ему нужно было что-то сказать, сделать. Он допил свой стакан. Огонь снова обжег горло, но уже не согрел.

Егорыч усмехнулся, откинулся на лавке.

– На, Васёна, налей еще ученому! Пусть сьöлöм (сердце) не болит! – он громко захохотал, но в смехе не было веселья. Была горечь и что-то еще… триумфальное?

Алексей не стал отказываться. Новую порцию самогона он выпил быстрее. Туман в голове сгущался, сливаясь с туманом за окном. Голоса мужиков, снова заговоривших о чем-то своем (о сломанной ловушке, о плохом клеве у реки), доносились как сквозь вату. Шепот в стенах избы забылся, заменившись гудением в ушах. Даже зловещие слова Егорыча отступили, превратившись в размытое пятно тревоги.

Он смотрел на мутную жидкость в стакане. На отражение коптящей лампочки в потолке. И вдруг… в гул голосов вплелось что-то иное. Сначала тихое, едва слышное. Монотонное. Несколько голосов. Не здесь, в клубе. Откуда-то снаружи. Из тумана. Голоса пели. Или начитывали? На том же незнакомом, гортанном языке, который он слышал прошлой ночью в стенах. Тот же напев, что мерещился сквозь шепот.

"Ыджыд Из, кодь тулысь… Кывзы миян сьыланкывсö…"

Мелодия была простой, но бесконечно унылой. Похоронной. Она вползала в сознание, цеплялась за нервы. Алексей поднял голову. Мужики за столом притихли, прислушиваясь. Василиса замерла у котла. Даже Егорыч перестал жевать. На лицах не было удивления. Было… сосредоточенное внимание. Или ожидание?

– Что это? – прошептал Алексей, его язык заплетался от самогона.

Василиса медленно повернула к нему свое заплывшее лицо. В ее крошечных глазках не было ни страха, ни удивления. Была глубокая, древняя усталость.

– Онысь, – прохрипела она так тихо, что он едва расслышал. – Предки поют. Или земля. Петасны (Приближаются).

Она перекрестилась странным, нехристианским жестом – не от лба к животу, а от левого плеча к правому, касаясь пальцами рта.

– Кушай, ученый. Пока можешь.

Напев снаружи нарастал. Голоса сливались в один протяжный, скорбный стон, пронизывающий туман и стены клуба. Алексей сглотнул. Холодный пот выступил на лбу, смешиваясь с жаром самогона. Рационализация дала сбой. Это было слишком громко. Слишком реально. Слишком… направленно.

Он посмотрел в окно. В серой мути тумана ничего не было видно. Но он чувствовал. Чувствовал, что там, в этом молочном хаосе, что-то стоит. Много чего. И слушает. И поет. И ждет.

Диссертация внезапно показалась ему невероятно глупой и опасной затеей.

Глава третья

Утро после клуба встретило Алексея свинцовым небом и тем же нерассеявшимся туманом, цепким и холодным, как саван. Голова гудела адской кузницей – последствия самогона Васёны и бессонной ночи, наполненной пьяными страхами и тем жутким напевом из тумана. Онысь. Предки. Земля. Даже сквозь похмельный туман воспоминание о том скорбном, многоголосом стоне заставляло его кожу покрываться мурашками. Рационализация работала на пределе: массовая истерия, коллективный психоз, усиленный алкоголем и изоляцией. Но рациональная часть его сознания трещала по швам. Звук был слишком реальным.

Он выпил ледяной воды из походной фляги, пытаясь прогнать тошноту и остатки жуткого напева, впившегося в память. Сегодня – Степан Пыстин. Старейшина. Ключ ко всему. Или главный режиссер этого спектакля? Алексей снова достал диктофон. Батарея мигала тревожно. Он нажал запись.

«День второй. Похмелье. – Голос хриплый, надломленный. – Вчерашний вечер… клуб. Егорыч. Пьяные россказни о Чумье и шахтах. Самогон Васёны – оружие массового поражения. И… акустический феномен? Массовая галлюцинация? Некий групповой напев снаружи. Жители идентифицировали его как «Онысь» – духов предков или земли. Степень их веры… пугающе высока. Сегодня цель – найти Степана Пыстина. Центр местного… фольклорного культа?»

Он выключил диктофон. Тишина в избе казалась еще более зловещей после вчерашнего шепота и напева. Он быстро собрался, стремясь вырваться из этого сырого, пропитанного мифами узилища.

На улице грязь вязкая, как смола. Туман резал лицо ледяными иглами. Алексей двинулся туда, где, по словам Васёны, жил старейшина – на самый дальний конец деревни, у кромки леса. По дороге он решил подойти к реке – умыться, привести себя в порядок перед важной встречей. Войвыр Ю. Черная вода.

Он спустился по скользкому, глинистому спуску к берегу. Река текла медленно, почти незаметно, как густая нефть. Поверхность была гладкой, маслянистой, отражая серое небо бездонными черными пятнами. От нее несло холодом, сыростью и тем же сладковато-гнилостным запахом, что и в первый день. Алексей наклонился, зачерпнул горсть воды. Она была ледяной и… странно тяжелой. Он умыл лицо. Холод обжег, но не освежил. Ощущение липкой пленки осталось.

И тут он увидел ее.

Она стояла чуть поодаль, у самой кромки воды, где черная гладь реки сливалась с туманом. Высокая, стройная, в простом темном платье и серой шали, наброшенной на голову. Ее лицо, обращенное к реке, было бледным, почти прозрачным в этом сером свете. Но когда она услышала его шаги и обернулась, Алексей замер.

Анфиса. Он сразу узнал ее по описанию – единственная "нормальная" в этом царстве уродов. Но "нормальная" – не значит простая. Ее глаза. Огромные, темные, почти черные. Они смотрели не на него, а сквозь него, с таким глубоким знанием и печалью, что ему стало не по себе. В них не было ни любопытства, как у Васёны, ни тупой злобы, как у Егорыча, ни хищного интереса, как у "мальчиков". Была лишь бесконечная усталость и… предостережение.

– Вы не должны были приезжать, – сказала она.

Голос тихий, чистый, с едва уловимым акцентом, делающим русскую речь чуть певучей. Никакого грубого диалекта. Это было неожиданно.

Алексей опешил.

– Здравствуйте. Я… Алексей Гордеев. Этнограф. Изучаю…

– Знаю, – она перебила его мягко, но твердо. Ее взгляд скользнул по его лицу, будто читая его похмельные страдания и ночные страхи. – Все здесь знают. Чужак. Тулыс (весна) в Ыджыд-Войвыре приносит не ростки, а чужаков. И смерть. – Она отвернулась, снова глядя на черную воду. – Уезжайте. Пока можете.

– Почему? – Алексей шагнул ближе, чувствуя, как внутри закипает смесь возмущения и интереса. – Что здесь такого страшного? Стариковские сказки? Пьяные байки? Я приехал за правдой.

Анфиса медленно покачала головой, не глядя на него.

– Правда здесь… она не для бумаги. Она съедает. Как Войвыр Ю, – она кивнула на реку. – Смотрите в воду долго – и она позовет. Онысь петас (Духи рядом). Они всегда рядом. Особенно с тех пор, как вы приехали. Вы их разбудили.

Она повернулась к нему, и в ее темных глазах вспыхнул странный огонек – то ли страх, то ли упрек.

– Вы слышите их? Ночью? Шелест в стенах? Скрип половиц? Это не мыши. Это шыпиньыс. Они пришли с вами. Потому что вы… пырсьыны (тревожите) покой.

Алексей почувствовал, как холодеют руки. Она говорила о шепоте в его избе. Точь-в-точь. Как она могла знать?

– Я… слышал что-то. Дом старый, ветер…

– Ветра не было, – отрезала Анфиса. Ее голос стал жестче. – И шепот был не ветра. Он был их. И пение вчера… вы его слышали? Из тумана? Онысь сьылісны (Духи пели). Они поют, когда чуют… новое. Или смерть. Уезжайте. Сегодня. Степан Пыстин… он вам не поможет. Он их глас. Глас Старой Горы. И он не любит чужаков с диктофонами.

Она произнесла имя старейшины с таким холодным почтением, что по спине Алексея пробежал ледяной ручей. Прежде чем он успел что-то ответить, спросить, откуда она знает про диктофон, Анфиса резко развернулась и пошла вдоль берега, ее фигура быстро растворилась в серой пелене тумана, будто ее и не было.

Алексей стоял, ошеломленный, глядя в черную, безмолвную гладь реки. Ее слова висели в воздухе, тяжелые и необъяснимые. Как она узнала? Шепот? Пение? Диктофон? Рационализация буксовала: подглядывала? Подслушивала? Но как? И почему предупреждала? И этот взгляд… в нем была не враждебность, а почти… жалость.

Он с силой тряхнул головой, отгоняя наваждение. Анфиса – часть системы. Часть этого спектакля. Возможно, приманка. Красивая и загадочная, чтобы сбить с толку. Надо идти к Пыстину. К источнику.

Изба Степана Пыстина стояла на отшибе, вплотную к стене мрачного, непроницаемого леса. Она была чуть крепче других, но не менее мрачной. Темные, почти черные бревна сруба, низко нависающая крыша, покрытая мхом и пожухлой хвоей. Окна – узкие щели, затянутые мутной слюдой вместо стекол. Никаких украшений. Никаких признаков жизни. Только тонкая струйка дыма из кривой железной трубы.

Алексей постучал. Скрип двери прозвучал как стон. Она открылась сама, будто ее ждали.

Тепло и запах ударили в лицо. Не враждебные, как в клубе, а древние, густые: сушеные травы, смола, старая древесина, пыль веков и… что-то звериное, слабое, но устойчивое. Внутри было темно. Единственный источник света – тлеющие угли в небольшой каменной печи да слабый луч, пробивавшийся сквозь слюдяное окно. Тени плясали на стенах, покрытых странными, выцветшими узорами – не то оберегами, не то картами неведомых земель. Висели связки сушеных кореньев, пучки трав, пожелтевшие кости мелких зверьков.

И в центре этой полумрачной, дышащей древностью пещеры сидел он. Степан Пыстин.

Он был высоким и худым до костистости, сидел на низкой табуретке у печи, сгорбившись, как большая хищная птица. На нем был темный, грубый домотканый зипун. Лицо… Алексей едва сдержал вздох. Лицо было изрезано глубокими морщинами, как оврагами на высохшей земле. Они пересекали лоб, щеки, сбегали к беззубому рту. Но главное – глаза. Один глаз был мутно-белым, затянутым пеленой катаракты. Другой – черным. Не просто темным, а абсолютно черным, бездонным, как вода Войвыра. И невероятно живым, пронзительным. Этот единственный черный глаз уставился на Алексея с такой силой, что ему захотелось отступить.

– Заходи, чужак, – произнес Степан. Голос был сухим, тихим, как шелест опавших листьев под снегом, но он заполнил все пространство избы. – Ждали тебя. Ыджыд Из ловзі (Старая Гора видела), как ты шел.

Алексей шагнул внутрь, дверь скрипнула и захлопнулась за его спиной сама собой. Он почувствовал себя в ловушке.

– Здравствуйте, Степан… Степаныч? – он запнулся. – Я Алексей Гордеев. Этнограф. Из Питера. Приехал…

– Знаю, – перебил старик тем же сухим шелестом. Его черный глаз не моргал, изучая Алексея с ног до головы. – Диссер… диссертацию пишешь. По нашим сьылöм (верованиям). По старым богам. По Онысь.

Он произнес слово «боги» с легкой, горькой усмешкой.

– Садись.

Алексей опустился на грубую лавку у стены, напротив старика. Диктофон в кармане куртки казался вдруг смешным и бесполезным. Он чувствовал себя подопытным кроликом под взглядом этого черного глаза.

– Да, – подтвердил он, стараясь говорить уверенно. – Уникальный материал. Ваши легенды, обычаи… они мало изучены. Я хотел бы записать ваши рассказы, поговорить с жителями…

– Рассказы? – Степан медленно покачал головой. Морщины на лбу сдвинулись, как живые. – Легенды – для детей. И для чужаков. Туй (правда)… она не для записей. Она для видз (знания). Кровью и страхом. – Он замолчал, его черный глаз, казалось, просвечивал Алексея насквозь. – Ты слышал их? Вчера? Онысь сьылісны (Духи пели). Для тебя пели. Ты им… интересен.

Холодный ком сжался в горле Алексея. Анфиса говорила то же самое. Как они все знают?

– Я слышал… какой-то хор. Коллективное пение? Ритуал? – он попытался сохранить научный тон.

Степан издал звук, похожий на сухое потрескивание дров – смех?

– Ритуал? Да. Ритуал приветствия. И предупреждения, – он вытянул длинную, узловатую руку, указывая костлявым пальцем куда-то за стену, в сторону леса и гор. – Ыджыд Из (Старая Гора) спит. Но сны ее… тяжелые. Войвыр Ю (Река Войвыр) помнит все. Чумья в шахтах не спит. Яг-Морт голоден. А Онысь… они всегда рядом. Ты пришел копнуть му сьылöм (веру земли). Но земля здесь… она живая. И она чует чужое. Как рану, – его черный глаз сузился. – Ты рана, чужак.

Алексей почувствовал, как по спине струится холодный пот. Рационализация трещала: фанатик. Умный, харизматичный фанатик, держащий деревню в страхе. Но атмосфера в избе, этот пронизывающий взгляд, точность, с которой он говорил о пении… это било по нервам.

– Я не хочу никому вредить, – сказал он, и его голос прозвучал слабее, чем он хотел. – Я просто хочу понять. Записать. Сохранить.

– Сохранить? – Степан усмехнулся снова. – Мортлöн сьылöмыс (Человеческая вера) – тлен. Она меняется, как узор на воде. А вера земли… она вечна. Как камни. Как голод. Как страх.

Он медленно поднялся с табуретки. Его фигура, прямая и костлявая, казалось, доставала до черного потолка. Он подошел к Алексею. От него пахло сухими травами, дымом и… холодом древних камней.

– Ты хочешь записать? Записывай.

Он ткнул пальцем в грудь Алексею. Палец был холодным, как лед.

– Записывай вот это. Страх. Сомнение. Холод в животе, когда слышишь шепот в стенах. Гул в ушах, когда поют Онысь. Это и есть сьылöм (вера) Ыджыд-Войвыра. Не сказки. Не легенды. Ош видз (Чистое знание) страха перед тем, что сильнее тебя. Что было здесь до нас. И будет после.

Он наклонился, его черный глаз оказался в сантиметрах от лица Алексея. В глубине зрачка, казалось, мерцал отблеск далекого огня или бездонной тьмы.

– Пиши свою диссертацию, чужак. Правдиво. Пиши, что видел. Что слышал. Что чувствовал, – его шепот был ледяным ветром. – И помни: ты здесь не наблюдатель. Ты… пельöс (часть). Часть истории. Часть жертвы. Часть корма. Ыджыд Из ловзьö ветлö (Старая Гора шевелится во сне)… и видит тебя.

Степан выпрямился и беззвучно отошел обратно к печи, садясь на табурет. Разговор был окончен. Алексей сидел, ошеломленный, его сердце бешено колотилось. Он чувствовал себя опустошенным и… помеченным. Как будто холодный палец старика оставил невидимую метку на его груди.

Он встал, не говоря ни слова, и вышел в холодный, пропитанный туманом воздух. Дверь захлопнулась за его спиной с окончательным скрипом. Он стоял, глотая ледяной воздух, пытаясь прийти в себя. Рационализация кричала: "Сумасшедший! Фанатик!" Но голос был слабым. Гораздо громче звучали слова Степана: Ты рана. Ты часть. Старая Гора видит тебя.

А позади, в темной избе, Степан Пыстин сидел у тлеющих углей. Его черный глаз был неподвижен. На его изборожденном морщинами лице не было ни гнева, ни триумфа. Было лишь древнее, безразличное ожидание. Он медленно провел рукой по странному амулету из черненого металла и желтоватого зуба, висевшему у него на груди. Амулет был теплым.

Глава четвертая

Выход из избы Степана Пыстина был похож на бегство из склепа. Легкий, но пронизывающий холод, исходивший от старика, въелся в кости, и ледяной туман Ыджыд-Войвыра не принес облегчения, только сырость и тот сладковато-гнилостный запах, который теперь казался постоянным фоном этого места. Слова старейшины висели в голове Алексея тяжелыми, ядовитыми гроздьями: "Ты рана… Часть корма… Старая Гора видит тебя." Рационализация отчаянно цеплялась за версию тотального фанатизма под руководством харизматичного психопата, но черный глаз Степана, его ледяной палец и абсолютная уверенность в каждом слове подтачивали эту защиту. Алексей чувствовал себя помеченным. Зараженным.

Он брел по грязи, не глядя по сторонам, пытаясь упорядочить хаос в голове. Анфиса предупреждала. Степан подтвердил угрозу. Егорыч не скрывал враждебности. Даже Васёна и пьяные мужики в клубе говорили о здешних "хозяевах" с пугающей искренностью. Диссертация… мысль о ней сейчас вызывала лишь горькую усмешку. Какой дурак полез в этот ад за "уникальным материалом"?

Впереди, из серой пелены тумана, выплыла еще одна изба. Более покосившаяся, чем остальные, с провалившейся кое-где крышей. Окна были забиты тряпьем и кусками фанеры, лишь в одном зияла темная дыра. Но не это привлекло внимание. Дверь. Она была расписана. Вернее, испещрена странными, выцветшими знаками, нарисованными чем-то бурым, похожим на кровь или глину. Спирали, перекрещенные линии, схематические изображения глаз и… лап. Нечеловеческих лап. Перед дверью на колышке висели связки засохших трав и… маленькая, жутковатая кукла из глины и тряпок, с камешками вместо глаз.

Глафира Турунова. "Травница". "Пырныш" (ведьма), как ее назвал Егорыч. Та самая, что варит детей в печке, по версии "мальчиков". Пункт номер девять в его изначальном плане. "Защитное зелье". После встречи со Степаном эта идея уже не казалась такой абсурдной. Может, хоть какая-то защита от этого всепроникающего холода и чувства наблюдения?

Алексей постучал. Ответа не было. Он толкнул дверь. Она поддалась с жутким скрипом, словно кость по кости.

Запах ударил как кувалдой. Тысячелетняя пыль, прелая трава, гниющие коренья, что-то сладковато-приторное (грибы?) и подспудная нота звериной шкуры, не первой свежести. Свет проникал слабо – через дыру в окне и щели в стенах. И этого света хватило, чтобы Алексей замер на пороге, охваченный первобытным ужасом.

Изба была забита до отказа. Но не мебелью. По стенам, по потолочным балкам, на полках – везде висели связки сушеных трав, корешков, грибов, костей птиц и мелких зверьков. Они образовывали движущиеся, шуршащие завесы, колышущиеся от сквозняка. И повсюду сидели, висели, лежали куклы.

Десятки. Сотни? Они были везде. Из глины, обтянутой тряпками. Из веток, перевязанных бечевкой. Из корней, напоминающих скрюченные конечности. Из костей, скрепленных смолой. У некоторых были бусинки вместо глаз, у других – просто угольки или острые камешки. У третьих – пустые глазницы. Рты – прорези, оскалы, отсутствие рта вовсе. Одни были крошечными, с палец, другие – размером с младенца. Они сидели на полках, смотрели с балок, свисали с пучков трав, как страшные плоды. Их пустые или слишком пронзительные глазки-камешки, казалось, следили за ним со всех сторон. В углу, у печки-буржуйки, горел слабый огонек, отбрасывая гигантские, пляшущие тени кукол на стены, превращая их в чудовищ.

– Чего приперся? – прошипел голос, заставив Алексея вздрогнуть.

Из тени, из-за завесы сушеной крапивы и болиголова, выплыла Глафира. Она была худа. Не просто худа – скелетообразна. Выступающие ключицы, впалая грудь, руки – палки, обтянутые серой, пергаментной кожей с синеватыми прожилками. Пальцы – длинные, узловатые, с грязными, обломанными ногтями, казались с лишними суставами. Но больше всего пугали глаза. Огромные, навыкате, бегающие, как у загнанного зверя. Они не могли усидеть на месте, скача с Алексея на кукол, на тени, на дверь. Ее седые, жидкие волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На ней – темное, грязное платье до пят, похожее на саван.

– Глафира Семеновна? – попробовал Алексей, стараясь не смотреть на ее пальцы, которыми она нервно теребила край платья. – Я Алексей… этнограф. Мне говорили, вы… разбираетесь в травах. Может, есть что успокоительное? От… страха?

Глафира фыркнула. Звук был похож на сухое шуршание мыши в стене.

– Страх? – она захихикала беззвучно, только плечи затряслись. – От страха тут не спасешься. Онысь везде. Чумья дышит. Шыпиньыс в стенах шепчут.

Ее бегающие глаза остановились на нем на мгновение, пронзительно.

– Ты их слышишь, да? В своей избе? Они пришли с тобой. Пырсьыны (тревожишь) их. И Старую Гору, – она вдруг резко шагнула вперед, ее костлявые пальцы схватили его за рукав. Прикосновение было холодным и сухим, как у мертвеца. – Ты ходил к Степану? Он тебя видел. Насквозь. Он знает. Теперь и Онысь знают.

Алексей едва не отпрянул. Она тоже знала! Как и Анфиса, как и Степан! Эта всеобщая осведомленность была жутче любого шепота.

– Знает что? – спросил он, стараясь вырвать рукав, но ее хватка была цепкой, как у хищной птицы.

– Знает, что ты чужой! – прошипела она, и ее дыхание пахло гнилыми кореньями. – И что ты… нужен. Для вежасьны (равновесия). Или для ныр (грязи).

Она затараторила, ее глаза бешено метались.

– Хочешь зелье? Успокоительное? Я дам. Но оно не от страха спасет. Оно… видз (знание) даст. Ты увидишь. Ты услышишь их яснее. Онысь. Может, и Чумью увидишь, если она близко… Ой, больно будет! Больно!

Она снова захихикала.

Мысль о "видении" и "знании" в исполнении Глафиры была откровенно пугающей. Но чувство загнанности, постоянного наблюдения, эта проклятая метка Степана – все это толкало на отчаянный шаг. Что может быть хуже?

– Дайте, – хрипло сказал Алексей.

Глафира отпустила его рукав и шмыгнула вглубь избы, ловко лавируя между пучками трав и свисающими куклами. Она что-то зашептала себе под нос, на смеси русского и коми-пермяцкого: "Менам тулыс, мича тулыс… сет миянлы видз… сет миянлы вой…" (Моя весна, добрая весна… дай нам знание… дай нам силу…). Она копошилась у печки, где стоял черный, закопченный горшок. Налила оттуда в глиняную плошку какую-то мутную, темно-зеленую жидкость, издававшую резкий, горький запах. Добавила щепотку порошка из рогатой скорлупы, каплю чего-то маслянистого из пузырька.

– На, – она протянула плошку. – Пей. Все. Сёй (съешь) знание.

Алексей взял плошку. Жидкость была теплой, почти горячей. Запах вызывал тошноту. Он посмотрел на Глафиру. Ее глаза бегали, на губах застыла странная, напряженная улыбка. Научный эксперимент, – подумал он с горькой иронией. На себе. Он зажал нос и выпил залпом.

Вкус был ужасен – горький, вяжущий, с металлическим привкусом. Жидкость обожгла горло, поползла в желудок, разливаясь волной тошнотворного тепла. Почти сразу голова закружилась, в ушах зазвенело. Картина перед глазами поплыла, краски стали неестественно яркими, а тени – гуще, чернее. Куклы на стенах будто ожили, их каменные глазки повернулись к нему.

– Ну как? – прошипела Глафира, ее лицо в пляшущем свете огонька казалось маской демона. – Чувствуешь? Видз петкö (знание приходит)?

Алексей попытался ответить, но язык не слушался. Вместо слов из горла вырвался стон. Он почувствовал, как пол под ногами стал… мягким. Нет, не мягким. Он стал вибрировать. Слабый, низкий гул, идущий из глубин. И сквозь этот гул… голоса. Не шепот в стенах. Голоса из-под пола. Из самой земли. Глухие, приглушенные, как будто доносящиеся сквозь толщу глины и камня. Множество голосов. Они пели. Тот же самый протяжный, скорбный напев, что слышался в тумане возле клуба. Но теперь он был ближе. Яснее. Он не просто звучал в ушах – он вибрировал в костях.

"Ыджыд Из, кодь тулысь… Водзö ми пуксим чужйиснысö…" (Старая Гора, отец-огонь… Прежде чем мы станем костями…)

Алексей схватился за голову. Звук нарастал, заполняя все пространство избы, его череп. Он видел, как Глафира шевелит губами, подпевая, ее глаза горят фанатичным восторгом. Видел, как тени кукол на стенах начали двигаться сами по себе, неестественно вытягиваясь, скрючиваясь. Вибрация пола усиливалась. Пыль сыпалась с балок. Горшок на печке задрожал.

– Онысь петасны! (Духи приближаются!) – воскликнула Глафира, не сводя с него безумного взгляда. – Кывзыны! (Слушай их!)

И Алексей слушал. И слышал. Не только напев. Теперь в нем прорезались слова. Отдельные фразы, обращенные к нему.

"…чужак… пельöс…" (чужак… часть…)

"…пуксьы…" (просыпайся…)

"…кутчысьны…" (платить…)

"…чом… вой…" (тьма… сила…)

Холодный ужас, чистый и неописуемый, парализовал его. Это не было галлюцинацией от зелья. Это было слишком реальным. Слишком физическим – эта вибрация пола, этот гул, пронизывающий все тело. Он почувствовал, как что-то холодное и тяжелое обвивает его лодыжки, словно щупальца из-под половиц. Он вскрикнул и отпрянул к двери.

– Отпусти! – закричал он, не зная, кричит ли он Глафире, духам или самому зелью. – Что ты мне дала?!

Глафира захихикала, ее тень на стене извивалась в такт пению духов.

– Видз! (Знание!) – просипела она. – Ты хотел знать сьылöм (веру)? Вот она! В земле! В камнях! В нашем страхе! Чувствуешь? Чумья близко… она чует тебя… Ой, больно будет! БОЛЬНО!

Последнее слово она выкрикнула пронзительно, и в этот момент напев под полом достиг кульминации. Голоса слились в один мощный, скорбный рев, от которого задрожали стены избы. Одна из кукол – глиняная, с острыми камешками-глазами – сорвалась с балки и разбилась у ног Алексея с сухим треском. В тот же миг вибрация прекратилась. Гул стих. Голоса оборвались, оставив после себя гнетущую, звенящую тишину. Даже огонек в печке погас, окутав избу в полумрак.

Алексей стоял, прислонившись к двери, дрожа всем телом. Холодные щупальца исчезли, но ощущение ледяного ожога на лодыжках осталось. Во рту стоял мерзкий привкус зелья и страха. Он видел перед собой только белеющие в полутьме зубы Глафиры в ее жуткой улыбке и разбитую куклу у своих ног. Ее каменные глазки смотрели на него с пола.

– Теперь… знаешь? – прошептала Глафира, и в ее голосе не было уже безумия. Была древняя, страшная усталость. – Онысь говорили с тобой. Запомни. Они не забудут.

Алексей не помнил, как вырвался из избы. Он бежал по грязи, спотыкаясь, задыхаясь, не разбирая дороги. За спиной ему чудился хохот Глафиры и шелест тысяч кукольных глаз, следящих за ним из темных окон. Но громче всего в ушах еще стоял тот скорбный рев из-под земли. Голос духов. Голос земли. Голос Ыджыд-Войвыра. И он понял одну страшную вещь.

Степан Пыстин не врал. Анфиса не преувеличивала. Глафира не сумасшедшая.

Здесь, в этой проклятой деревне, мифы были вовсе не мифами. Они были дыханием, плотью и костью этого места. И он, Алексей Гордеев, аспирант-этнограф, стал частью этого живого, дышащего ужаса.

Он добежал до своей избы и, ввалившись внутрь, запер дверь на щеколду, хотя прекрасно понимал – от того, что пришло с ним в эту деревню и что разбудил он сам, запор не спасет. Он стоял посреди своей временной конуры, слушая усилившийся, торжествующий шепот в стенах. Теперь он различал слова. Те же слова, что пели Онысь.

"…чужак… пельöс… кутчысьны…"

Чужак. Часть. Платить.

Глава пятая

Адреналин от встречи с Глафирой и голосами из-под пола выветрился, оставив после себя липкий, изматывающий страх и жуткое послевкусие зелья – горькую полынную горечь на языке и металлический привкус страха в горле. Алексей сидел на скрипучей кровати в своей избе, кулаки сжаты до побеления костяшек. Шепот в стенах не стихал. Он больше не был абстрактным шорохом. Теперь это был навязчивый, многоголосый лепет, в котором явственно проступали знакомые слова: "чужак… пельöс… кутчысьны… чом…" (чужак… часть… платить… тьма…). Рационализация была мертва, растоптана Степаном, отравлена Глафирой, подтверждена этим проклятым шепотом. Здесь творилось что-то за гранью понимания, и он, Алексей Гордеев, был в центре этого кошмара.

Он не мог сидеть здесь. Не мог слушать эти стены. Ему нужно было движение. Осмысленное действие. Что-то из его первоначального плана. Заброшенная церковь. Пункт 12. Место, которое Васёна вчера вскользь упомянула как "используемое для непонятных целей", а Егорыч в своем пьяном бреде обозвал "пристанищем для пырныш (ведьм)". После Глафиры это звучало как вызов.

Он встал, чувствуя, как подкашиваются ноги. Голова гудела, в глазах плавали цветные пятна – остаточный эффект зелья или нарастающая истерия? Он схватил фонарь (батареи садились тревожно быстро), диктофон (инстинкт ученого, уже почти бессмысленный) и вышел в вечно серый, туманный полдень Ыджыд-Войвыра.

Дорога к церкви вела вверх, к краю деревни, туда, где тайга смыкалась с подножием скалистого отрога Старой Горы. Воздух здесь был еще холоднее, тяжелее. Туман висел плотными клочьями, цепляясь за черные, кривые стволы лиственниц. Церковь возникла внезапно, как призрак из пелены.

Она была не просто заброшенной. Она была мертвой. Небольшая, деревянная, некогда, видимо, скромная, но теперь – обрушенный скелет. Купол провалился внутрь, оставив зияющую черную дыру. Колокольня покосилась, грозя рухнуть в любой момент. Стены почернели от времени и влаги, местами обшивка отвалилась, обнажив гнилые бревна, похожие на ребра гигантского ископаемого. Окна были выбиты, зияя пустыми глазницами. Крест над входом, если он и был, давно сгнил или упал. Перед входом – провал в земле, заросший крапивой и лопухами, как незаживающая рана.

Тишина здесь была иной. Не просто отсутствием звука. Она была вытравленной. Даже вечный шелест лишайника на деревьях, свист ветра в вершинах – все стихло. Как будто само место высасывало звук, оставляя вакуум, давящий на барабанные перепонки. Алексей остановился, ощущая этот гнетущий гул тишины. Его фонарь выхватывал из тумана груду черных, обгорелых бревен у стены – следы большого костра. И не одного.

Он подошел к зияющему дверному проему. Двери не было, лишь темный провал, пахнущий холодной сыростью, гарью и… чем-то сладковатым, как падаль, припорошенная землей. Алексей глубоко вдохнул, зажав рот рукой от спазма тошноты (это зелье все еще давало о себе знать), и шагнул внутрь.

Обстановка внутри ударила по нервам сильнее, чем куклы Глафиры. Это было не просто запустение. Это был оскверненный храм. Пол усыпан битым кирпичом, гнилыми досками, птичьим пометом и костями – мелкими, птичьими или звериными. Алтарь был снесен, на его месте – груда камней, напоминавшая жертвенник. Стены… стены были покрыты знаками. Не граффити, а выжженными или нарисованными тем же бурым составом, что и на двери Глафиры, символами. Спирали, переплетающиеся змеи, стилизованные оленьи рога, схематические изображения горы с глазом на вершине, лапы с когтями… и множество глаз. Простых, тройных, с вертикальными зрачками. Они смотрели на Алексея со всех сторон, мерцая в луче фонаря.

Посреди единственного уцелевшего нефа зияло огромное черное пятно – след гигантского кострища. Вокруг него валялись обгоревшие кости покрупнее – овечьи? Собачьи? По краям пятна лежали грубо слепленные фигурки из глины и веток – подобия тех "кукол", что видел Алексей у входа в шахты. Здесь они казались стражами или участниками неведомого обряда. Воздух над кострищем дрожал, хотя огня не было – казалось, жар все еще тлел под пеплом.

Алексей включил диктофон. Щелчок прозвучал невероятно громко в этой давящей тишине.

«Церковь. Предположительно, место проведения ритуалов. Следы масштабных костров. Символы на стенах – дохристианские? Анимистические? Жертвенник? Ощущение…» – он запнулся, не зная, как описать гнетущее чувство присутствия, враждебности, которое висело в воздухе тяжелее тумана. – «Сильный запах гари и разложения. Ощущение осквернения. Сильная…»

Внезапно луч его фонаря выхватил из мрака за алтарной грубой кладкой фигуру. Она сидела на корточках, спиной к нему, неподвижно, сливаясь с тенями. Высокая, сгорбленная, закутанная в темные, лохматые лохмотья. Алексей замер, сердце колотясь где-то в горле. Он не слышал, как вошел. Не почувствовал. Как будто фигура материализовалась из самой тьмы.

– Здравствуйте? – его голос сорвался на шепот, эхом отразившись от почерневших стен.

Фигура не шелохнулась.

Алексей сделал шаг вперед, свет фонаря дрогнул.

– Я не хочу мешать… Я просто изучаю…

Тут оно повернулось. Медленно, со скрипом сухих суставов. Алексей не увидел лица – оно было скрыто глубоким капюшоном и тенью. Но он почувствовал взгляд. Физически ощутил его, как ледяное прикосновение к коже. Невидимые глаза буравили его из темноты капюшона. Он не видел глаз, но знал – они там есть. И они смотрят.

Из-под лохмотьев выскользнула рука – костлявая, покрытая темной, шелушащейся кожей, с длинными, грязными, крючковатыми ногтями. Она не указывала, не грозила. Она медленно провела по полу перед собой. Алексей направил свет. На пыльном полу, под этим когтистым пальцем, проступила спираль. Четкая, глубокая, будто вырезанная за секунду. Рядом с ней – отпечаток. Не человеческой ступни. Не медвежьей лапы. Что-то среднее: четыре длинных пальца с когтями и странный, отставленный пятый палец сбоку. Отпечаток был огромным, глубоким, как будто вдавленным в камень.

Тень. Немой Старик. Тот, кто оставляет знаки.

Алексей почувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. Страх сменился чистой, животной паникой. Это не было похоже на Глафиру с ее куклами или Степана с его пронзительным взглядом. Это было древнее. Первозданно-чуждое. Безмолвное и бесконечно опасное.

– Кто вы? – выдохнул он, отступая шаг. Фонарь в его руке дрожал, луч прыгал по стенам, заставляя двигаться нарисованные глаза. Или они двигались сами?

Фигура не ответила. Она лишь слегка наклонила голову в капюшоне, словно прислушиваясь не к нему, а к чему-то внутри церкви. Или под ней. Из черного пятна кострища донесся слабый… скрежет. Как будто кто-то огромный и сильный ворочался в глубине земли, царапая когтями по камню. Звук был низким, вибрационным, отдававшимся в костях.

Чумья. Дух шахт. Злобный дух места.

Слово всплыло в сознании само, подкрепленное ужасом Глафиры. Алексей почувствовал, как по ногам пробегает волна тошноты и слабости, как вчера у Чумьиных Камней (которые он лишь мельком видел вдали). Воздух стал густым, тяжело дышать. Тени на стенах не просто лежали – они пульсировали, сгущаясь и растягиваясь, будто дышали.

Немой Старик поднял свою когтистую руку и медленно указал пальцем… на Алексея. Потом развернул палец и указал им вниз, на нарисованную спираль и жуткий отпечаток. Жест был недвусмысленным: Это ты. Или это для тебя. Или то, что придет за тобой.

Паника, сдерживаемая до сих пор, прорвалась. Алексей рванулся к выходу, спотыкаясь о битый кирпич, задевая плечом косяк. Он не оглядывался. Он знал – сзади на него смотрели. И незрячий глаз Степана, и безумные глаза Глафиры, и пустые глазницы кукол, и нарисованные глаза на стенах церкви. И безмолвный, невидимый взгляд из-под капюшона Тени. И что-то из глубины, откликаясь на скрежет под полом.

Он вылетел из церкви, вдохнув полной грудью ледяной, но желанный воздух. Туман показался ему спасением. Он побежал вниз, к деревне, не разбирая дороги, чувствуя, как на спину ему давит тяжесть того взгляда из темноты. У самого края деревни, споткнувшись о корень, он упал в грязь. Фонарь выскользнул из рук и погас.

Лежа ничком, задыхаясь, он услышал над головой сухой шелест. Как будто огромная птица пролетела низко над землей. Или что-то скользкое пронеслось по траве. Он поднял голову. Ничего. Только туман и черные силуэты изб. Но на грязной тропинке перед ним лежал камень. Небольшой, плоский, темный. И на нем был выцарапан тот же знак – спираль. Свежий, белесый на темной поверхности.

Рядом с камнем – свежий, четкий отпечаток той же странной, когтистой лапы.

Он приполз. Он оставил знак. Он здесь.

Алексей вскочил и помчался к своей избе, не оглядываясь. Заперев дверь на щеколду и завалив ее табуреткой (смехотворная преграда), он прислонился спиной к холодным бревнам, слушая бешеный стук своего сердца и усилившийся, почти ликующий шепот в стенах:

"…Петкö… чужак петкö… чом петкö… кутчысьны…" (Пришел… чужак пришел… тьма пришла… платить…)

Глава шестая

Сердце колотилось как бешеное, вдавливаясь ребрами в холодные бревна стены. Дыхание рвалось свистящими рывками. Алексей стоял, прислонившись к двери своей избы, слушая не только бешеный стук крови в висках, но и этот шепот. Он был громче, настойчивее, почти торжествующий после встречи в церкви: "Петкö… чужак петкö… чом петкö… кутчысьны…" (Пришел… чужак пришел… тьма пришла… платить…). Слова Онысь, вырванные зельем Глафиры из-под земли, теперь жили в стенах его временного пристанища. Идея остаться здесь еще на одну ночь, слушая это, была немыслимой. Паника гнала его прочь. Туда, где свет, голоса, люди. Даже если эти люди – Егорыч и компания.

Клуб. Последнее прибежище хоть какой-то псевдонормальности в этом безумии. Там горит свет. Там говорят (пусть пьяные) люди. Там есть Васёна с ее адским самогоном, который хотя бы притуплял края реальности.

Он вывалился на улицу. Туман сгущался, превращаясь в холодную, мокрую пелену, затягивающую деревню. Из клуба струился желтый, тусклый свет и доносился гул голосов – хриплых, перебивающих друг друга. Алексей почти бежал, спотыкаясь в грязи, чувствуя спиной холодный, немигающий взгляд церкви и того… существа, что оставило знак у его порога.

Толкнув скрипучую дверь, он ввалился внутрь. Тепло, запах табака, перегара, жареного жира и вездесущей гнили ударили в лицо, почти физически отталкивая сырость и ужас снаружи. В клубе было набито битком. Мужики сидели за столами, курили, пили из граненых стаканов и кружек. Василиса Крохалева возвышалась за стойкой, помешивая что-то в своем вечном котле. Пахло еще резче, слаще – самогон уже тек рекой.

И в центре этого пьяного ада бушевал Егорыч.

Он сидел за центральным столом, развалившись, как поверженный медведь. Его обезображенное ожогом лицо было багровым, единственный зрячий глаз мутен и дик. Перед ним стояла полная до краев кружка самогона. Он что-то орал хриплым басом, стуча кулаком по столу, разбрызгивая мутную жидкость. Мужики вокруг поддакивали, смеялись, но в их смехе слышалась нотка напряжения. Даже Васёна смотрела на него с редкой настороженностью.

– …и нехуй тут, блядь! – ревел Егорыч, увидев входящего Алексея, но не обращаясь конкретно к нему. – Нехуй ковыряться! Шудтасны (забыли) уже, как надо жить! Пиздят сказки про Яг-Морта, про Онысь! А чой-то настоящее под носом забыли! Проклятые шахты! Там ныр живая! Кровь земли! А вы… – он ткнул пальцем в сторону других мужиков, – боитесь! Как бабы! Чумья не спит! Она шумит! Она требует! А вы самогонку жрете да про лешего пиздите!

Алексей протиснулся к стойке. Васёна, не спрашивая, налила ему полный стакан мутной, маслянистой жидкости. Ее заплывшие глазки смотрели на него без обычного презрительного любопытства – с усталым пониманием.

– На, выпей. Видок-то у тебя… как у ныр (у мертвеца), – буркнула она. – Егорыч сегодня… весь (злой). Шахты вспомнил. Не к добру.

Алексей кивнул, благодарный даже за это. Он залпом хлебнул самогона. Огонь прожег горло, разлился по телу, почти мгновенно начиная затуманивать сознание. Слава богу. Туман в голове был лучше ясности, открывающей чудовищ.

– А чего требует-то, Егорыч? – крикнул кто-то из мужиков, явно поддразнивая. – Самогонки? Или бабу?

Егорыч медленно повернул к нему свою страшную багровую башку. В его единственном глазу вспыхнула дикая, нечеловеческая ярость.

– Чего требует? – прошипел он так тихо, что гул в клубе на мгновение стих. – Пельöс (часть) требует! Кусок живого! Чтоб не забывали, блядь! Чтоб помнили, кто тут керка (хозяин)! Мы копали! Мы ее разбудили! А теперь… теперь она голодная! И шумит! Каждую ночь! Слышите?!

Он вскочил, опрокинув скамью с грохотом. Его огромная, перекошенная фигура затряслась.

– Слышите, как она там, в глубине?! Ломом по железу! По камню! ШУ-У-УД! (Шум!) Это она! Чумья! Она хочет… ВЫЛЕЗТИ!

Последнее слово он выкрикнул так, что с потолка посыпалась штукатурка. В клубе повисла мертвая тишина. Даже Васёна замерла с половником в руке. Самогон в стаканах перестал пузыриться. Лица мужиков стали землистыми, глаза расширились от не притворного, а животного страха. Они слышали этот скрежет. Все слышали. И Егорыч, бывший шахтер, знавший подземный ад не понаслышке, только что назвал источник этого ужаса.

Алексей почувствовал, как его собственная тошнота от самогона смешивается с холодным ужасом. Скрип под церковью… Это был тот же звук? Чумья? Злобный дух шахт? Его требование "части"? Части от кого? От деревни? От… него?

Егорыч тяжело дышал, смотря на перепуганные лица. В его взгляде мелькнуло что-то – не триумф, а горькое удовлетворение от того, что он наконец выкричал эту правду. Он схватил свою кружку и залпом осушил ее. Потом с силой швырнул глиняный горшок на пол. Он разбился с оглушительным треском.

– А вы боитесь! – он снова заревел, но уже с пьяной истерикой. – Боитесь, как зайцы! А я? Я видел! Видел, как она…

Он замолчал, его взгляд стал расфокусированным, уходящим в прошлое. Он провел корявым пальцем по страшным шрамам на лице и шее.

– Не медведь… не Яг-Морт… чой-то… из камня… из тьмы… теплое… скользкое… ныр… – голос его сорвался. – Ыджыд Из ловзи (Старая Гора видела)… Она видела…

Он вдруг зарыдал – громко, нелепо, по-пьяному, уткнувшись лицом в грязный рукав телогрейки.

– Кутчысьны кыдз… (Платить надо… всегда…)

Эта пьяная истерика гиганта, его обрывки фраз, полные нечеловеческого ужаса, подействовали на Алексея сильнее любых вразумительных слов. В них была та же искренность, что и у Степана, но смешанная с болью и травмой. Егорыч видел. И это сломало его.

Васёна тяжело вздохнула.

– Ну все, докатился. Нализался до чертиков. Прокоп, Мирон – тащите его домой. Да привяжите, чего доброго, к печке полезет или в шахту пойдет…

Двое мужиков, бледные, но послушные, поднялись и, осторожно обходя разбушевавшегося гиганта, попытались взять его под руки. Егорыч зарычал, замахнулся, но силы уже покидали его. Он тяжело осел на лавку, бормоча что-то невнятное про "ныр" и "шуд".

Алексей допил свой стакан. Мир поплыл. Страх, усталость, ужас последних часов, адский самогон – все смешалось в тягучую, мутную кашу. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Рациональный мир рухнул, оставив его в центре первобытного кошмара, где земля поет, стены шепчут, а шахты стонут от голода древнего духа. Он опустил голову на липкий от жира и спиртного стол. Просто переждать. Переждать эту ночь…

И тут он услышал их.

Сначала – тихое бульканье. Потом – гнусавое, неразборчивое бормотание. Он поднял голову. У печки, в тени, сидели Петька и Сенька. Они не смеялись, не тыкали пальцами. Они сидели, прижавшись друг к другу, их уродливые лица были странно сосредоточены. Петька держал перед собой что-то маленькое, темное – похожее на ту куклу, что висела у двери Глафиры. Сенька, с его волчьей пастью, шевелил губами.

Они начитывали. Тихо, монотонно, на гортанном коми-пермяцком. Тот же скорбный напев, что пели Онысь в тумане и под полом у Глафиры.

"Ыджыд Из, кодь тулысь…"

(Старая Гора, отец-огонь…)

Алексей замер. Самогонный туман в голове слегка рассеялся, уступая место новому ужасу. Это было не похоже на детскую игру. Это было слишком серьезно. Слиточно ритмично. Слиточно… правильно.

Мужики за столом перестали перешептываться. Васёна перестала помешивать котел. Даже Егорыч притих, его тяжелая голова повернулась в сторону мальчишек. В клубе снова воцарилась тишина, но теперь она была напряженной, ожидающей. Только монотонное бубнение Сеньки и подголоски Петьки заполняли пространство.

"Кывзы миян сьыланкывсö…"

(Услышь нашу песню-плач…)

Лампочка под потолком, и так тусклая, начала мигать. Тени на стенах – от мужиков, от Васёны, от поленьев у печки – стали неестественно вытягиваться, сгущаться. Они двигались не от колебания света, а сами по себе, сливаясь в одну большую, зыбкую черную массу, которая колыхалась в такт начитыванию. Воздух сгустился, стало тяжело дышать. Запах самогона и жира перебило запахом влажной земли и… озона? Как перед грозой?

"Водзö ми пуксим чужйиснысö…"

(Прежде чем мы станем костями…)

Алексей почувствовал знакомую вибрацию – слабую, идущую сквозь пол, сквозь лавку, в его кости. Тот же гул, что был у Глафиры. Онысь. Они отвечали. Они были здесь. В клубе. В стенах. Под полом. В тенях. Глаза мужиков стали стеклянными, пустыми. Васёна крепче сжала свою палку, ее лицо покрылось испариной. Егорыч застонал, прижимая руки к обезображенному лицу.

Петька поднял куклу выше. Сенька усилил голос, его гнусавое бормотание стало громче, пронзительнее, заполняя клуб, вытесняя все остальные звуки. Тени на стене сомкнулись в одну огромную, аморфную тень, которая начала пульсировать в такт словам.

"Ачид миянлы сет…"

(Дай нам… [далее неразборчиво, сливается в жуткий горловой звук])

Алексей не расслышал последнее слово. Оно потонуло в нарастающем гуле, который шел уже не из-под пола, а со всех сторон. Из стен. Из углов. Из самого воздуха. Тот же скорбный рев Онысь, что обрушился на него в избе Глафиры, но теперь – многократно усиленный, наполненный нечеловеческой силой. Лампочка погасла, потом вспыхнула с ослепительной яркостью, осветив застывшие в трансе лица жителей Ыджыд-Войвыра и две маленькие, уродливые фигурки у печки, слившиеся с пляшущими тенями.

И в этот миг Алексей увидел. Не глазами. Где-то внутри, сквозь самогон и ужас. Он увидел, что Петька и Сенька – не просто уродливые пацаны. Они были… проводниками. Маленькими жрецами этого места. Их начет – не детская игра. Это был ключ. Ритуал. Призыв.

И последнее, что он услышал перед тем, как гул достиг апогея и лампочка погасла окончательно, погружая клуб в кромешную тьму, прорезанную лишь отблесками тлеющих углей в печке, был голос Сеньки, сорвавшийся на визгливый, торжествующий вопль:

"…СЕТ ВОЙ!" (…ДАЙ СИЛУ!)

Тьма сомкнулась. Гул стих так же внезапно, как начался. В кромешной тишине было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание десятка людей и тихий, довольный булькающий смех "мальчиков" где-то в углу.

Алексей сидел в темноте, обхватив голову руками. Самогон не помог. Ужас был здесь. Внутри клуба. Внутри него самого. И ритуал только что закончился. Чем? Он не знал. Но знал одно: Чумья голодна. Онысь активны. И он, Алексей Гордеев, был частью этого. Частью корма. Частью платы. Частью Ыджыд-Войвыра.

И Старая Гора видела его. Всегда.

Глава седьмая

Тьма в клубе была не просто отсутствием света. Она была плотной, живой, пропитанной запахом перегара, пота и недавнего мистического ужаса. Гул Онысь отступил, оставив после себя звенящую, гнетущую тишину, разрываемую лишь тяжелым дыханием мужчин и довольным хихиканьем "мальчиков" где-то в углу. Алексей сидел, обхватив голову руками, пальцы впивались в виски. Самогон не притупил ужас – он лишь смешал его с тошнотой и головокружением, создав ядовитый коктейль отчаяния. Слова Егорыча о "части", рев духов, ритуальное начитывание Петьки и Сеньки – все слилось в один оглушительный звон в ушах. Он был в ловушке. В центре живого, дышащего кошмара. И Старая Гора не сводила с него своего незримого взгляда.

Вдруг лампочка над стойкой мигнула раз, другой и зажглась снова, тускло и ненадежно. Свет, казалось, не рассеял тьму, а лишь подчеркнул ее густоту в углах. Мужики молча поднимались, избегая взглядов, лица серые, потные. Егорыча куда-то увели. Васёна тяжело вздыхала, начиная убирать осколки разбитой кружки. Петька и Сенька уже исчезли, словно растворились в тенях. Алексей почувствовал себя лишним, пятном на этой грязной, пропитанной страхом реальности. Он должен был уйти. Куда угодно. Только не оставаться здесь.

Он вывалился на улицу. Туман был еще гуще, холоднее, цеплялся за кожу ледяными пальцами. Свет из клуба не пробивал его и на метр. Алексей замер, дезориентированный. Дорога к его избе была где-то… направо? Или налево? Весь Ыджыд-Войвыр превратился в серый, безликий лабиринт ужаса. Он сделал несколько шагов, спотыкаясь о невидимые кочки, чувствуя, как паника, сдерживаемая в клубе, снова поднимается комом в горле. Онысь петасны… (Духи приближаются…) – эхом отозвалось в памяти.

– Алексей?

Голос был тихим, чистым, как колокольчик в этом сыром мраке. Он заставил его вздрогнуть и обернуться.

Из тумана, как призрак, выплыла Анфиса. Она стояла в нескольких шагах, завернутая в ту же серую шаль, лицо бледное, огромные темные глаза смотрели на него с… беспокойством? Или знанием?

– Вы… – он поперхнулся. – Как вы нашли меня?

– Я видела, как вы вышли из клуба, – ответила она просто, шагнув ближе. От нее пахло дымком печи и чем-то свежим, можжевеловым – резкий контраст с миазмами клуба и всеобщей гнилью. – Вы выглядите… плохо. Как будто видели чом (тьму) лицом к лицу.

– Ага, – хрипло усмехнулся Алексей. – И не раз. Ваши "мальчики"… они там… – он не смог закончить. Как описать то начитывание, пульсацию теней, гул?

– Петька и Сенька, – Анфиса кивнула, в ее глазах мелькнула тень той же усталости, что была у Васёны и даже у Глафиры. – Они… чувствительные. Особенно к Онысь. Иногда они… проводят их голос. Не со зла. Так здесь бывает.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Вы дрожите. И замерзли. Пойдемте… ко мне. Ненадолго. У Марфы печка топится. Там… теплее.

Предложение было неожиданным. И опасным. После предупреждений, после леденящего взгляда Степана, после церкви и Тени… Идти в дом к единственной "нормальной", которая, как он все больше понимал, была такой же частью этого кошмара, как и все? Но альтернатива – блуждать в тумане, слушая шепот в стенах собственной избы или, что хуже, натыкаясь на свежие спирали и отпечатки когтистых лап… Мысль о тепле, о простом человеческом присутствии (пусть и сомнительном) перевесила.

– Да, – пробормотал он. – Спасибо.

Они шли молча, Анфиса вела его уверенно, будто видела сквозь туман. Ее изба оказалась чуть в стороне, чуть опрятнее других. Внутри пахло дровами, вареной картошкой и лекарственными травами. Было чисто, просто. В углу, на широкой лавке, под грудой одеял сидела Марфа – старая, слепая и немая, как и говорили. Ее сморщенное лицо было обращено в пустоту, но когда они вошли, она повернула голову в их сторону, будто почувствовала. Ее пустые глазницы казались бездонными колодцами.

– Бабушка, это я, и… гость, – тихо сказала Анфиса, подходя к печке и подбрасывая полено. Огонь весело затрещал, отбрасывая теплые блики на стены. Алексей почувствовал, как лед в его жилах начинает таять. Физически. Но страх сидел глубже.

Он сел на табурет у стола, Анфиса поставила перед ним глиняную кружку с горячим, горьковатым чаем из трав. Он пил, чувствуя, как тепло разливается по телу, а дрожь понемногу утихает. Они молчали. Только треск дров в печи и тихое, поверхностное дыхание Марфы нарушали тишину. Алексей смотрел на Анфису. При теплом свете огня ее бледность казалась не такой мертвенной, черты лица – мягче. Но в огромных глазах по-прежнему жила глубокая печаль и… понимание.

– Почему? – спросил он наконец, тихо. – Почему вы предупреждали меня? Почему… привели сюда? Разве Степан… или они… – он кивнул в сторону окна, в серый мрак, – не против?

Анфиса вздохнула, обхватив руками свою кружку.

– Степан… он знает, что я здесь. Он знает все, что происходит в деревне, – она посмотрела на пламя. – А насчет предупреждений… – она горько усмехнулась. – Наивность. Желание верить, что кто-то может уйти. Как когда-то…

Она запнулась.

– Вы не первый чужак, Алексей. И не последний. Но сейчас… сейчас все иначе. Онысь активны. Ыджыд Из (Старая Гора) шевелится во сне громче. Чумья голодна. Ваше появление… оно как камень в стоячее болото.

Она подняла на него глаза. В них была искренняя боль.

– Я предупреждала, потому что… потому что не хочу, чтобы вам было больно. Как им.

Она кивнула в сторону невидимой деревни.

– Как всем нам.

– А вам? – вырвалось у Алексея. – Вам больно?

Ее темные глаза наполнились влагой. Она быстро опустила взгляд.

– Здесь всем больно, Алексей. Боль – это… пельöс (часть) жизни в Ыджыд-Войвыре. Цена за… за то, что мы здесь. За то, что земля нас терпит, – она замолчала, ее плечи слегка вздрогнули.

Импульс был сильнее разума. Сильнее страха. Алексей встал, подошел к ней. Он не думал о диссертации, о Степане, о Онысь. Он видел перед собой красивую, загадочную девушку, запертую в аду, которая пыталась его предупредить. Которая сейчас плакала. Он положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась. Ее плечо под тонкой тканью платья было… холодным. Непропорционально холодным для человека, сидящего у горячей печи.

– Анфиса… – прошептал он.

Она подняла на него лицо. Слезы блестели на ресницах. В ее глазах читалась такая же отчаянная потребность в тепле, в человеческом контакте, в спасении от вечного ужаса, что и в его собственных. Он наклонился. Она не отодвинулась. Их губы встретились.

Первый поцелуй был нежным, осторожным, как будто оба боялись разбить хрупкое мгновение. Потом страсть, долго сдерживаемый страх и одиночество прорвались наружу. Алексей обнял ее, прижимая к себе, ощущая хрупкость ее тела под одеждой. Она ответила, ее руки обвили его шею. Казалось, тепло печи наконец проникло в нее, разгоняя ледяную скорлупу. Они забыли о Марфе, о деревне, о духах. Был только жаркий, влажный поцелуй, шепот имен ("Леха…", "Анфиса…"), шелест одежды…

Они переместились на узкую кровать в дальнем углу, за занавеской. Треск дров в печи стал ритмом их встречи. Алексей терялся в ее бледной коже, в запахе можжевельника и трав, в темной глубине ее глаз, которые теперь смотрели на него без печали, с чистой, животной жаждой. Он касался ее, целовал шею, плечи, ощущая, как она выгибается под его прикосновениями. Она была прекрасна. Человечна. Реальна. Оазис в этом кошмаре.

И вот, когда страсть достигла пика, когда он был над ней, готовый к единению, он почувствовал резкий холод. Не от сквозняка. От нее. От ее тела, которое только что было теплым. Оно стало ледяным, как река Войвыр в ноябре. Алексей отпрянул, ошеломленный.

– Анфиса? Тебе холодно? – прошептал он.

Она не ответила. Ее глаза, только что полные страсти, смотрели сквозь него. В потолок? В темноту? В нечто невидимое. Они стали слишком темными, почти черными, бездонными. На ее бледной коже, на груди, чуть ниже ключицы, проступили странные отметины. Как будто бледные, полупрозрачные линии – переплетающиеся, как корни или вены. Они пульсировали слабым, холодным светом и тут же начали бледнеть, исчезать.

– Анфиса! – Алексей тряхнул ее за плечи.

Она вздрогнула. Ее глаза сфокусировались на нем, но в них не было осознания. Было пустое, ритуальное сосредоточение. Ее губы шевельнулись. Она зашептала. Не по-русски. На гортанном, певучем коми-пермяцком. Он узнал слова. Те же слова, что пели Онысь и начитывал Сенька:

"Ыджыд Из, кодь тулысь… Кывзы миян сьыланкывсö…"

(Старая Гора, отец-огонь… Услышь нашу песню-плач…)

Шепот был монотонным, бесстрастным. Как молитва. Как заклинание. Холод от ее тела усиливался, пробираясь под его кожу. Отметины почти исчезли, оставив лишь призрачное воспоминание на ее фарфоровой коже.

Алексей откатился от нее, как от раскаленного железа. Но это было не железо. Это был лед. Лед, шепчущий древние слова духам. Страсть мгновенно испарилась, сменившись леденящим душу ужасом предательства. Она была с ними. Она была частью этого. Частью Старой Горы. Частью Онысь. Ее ласки, ее слезы, ее человечность – все это было… что? Маской? Игрой? Или ее собственной попыткой сбежать от своей сущности, обреченной на провал?

– Анфиса… – его голос сорвался. – Что… что это?

Она замолчала. Мгновение она смотрела на него пустым, невидящим взглядом. Потом моргнула. И в ее глазах вернулось осознание. И боль. Глубокая, невыносимая боль. Она увидела его ужас, его отторжение. Увидела, как он отодвинулся. Ее губы задрожали.

– Леха… – она прошептала по-русски, и в ее голосе была только мука и стыд. – Я… я не хотела… Это… оно само…

Она сжала руки на груди, где секунду назад пульсировали странные знаки. Теперь кожа была чистой, холодной, но обычной.

– Я не могу… контролировать… когда…

Она не закончила, отвернулась, уткнувшись лицом в подушку. Ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Алексей сидел на краю кровати, дрожа. Не от холода, а от шока. От ощущения, что его обманули самым жестоким образом. Что единственная ниточка к человечности в этом аду оказалась иллюзией. Ледяное прикосновение, исчезающие знаки, древний шепот молитвы – это было реальнее, чем ее тепло, чем ее поцелуи. Слова Степана пронзили сознание с новой силой: "Ты часть. Часть жертвы. Часть корма."

Он встал. Ноги подкашивались. Он не смотрел на плачущую Анфису. Не смотрел на Марфу, чье незрячее лицо все так же было обращено в их сторону, будто она все видела и все знала. Он схватил свою куртку и, не одеваясь, выбежал из избы в ледяной, пропитанный туманом мрак.

Холод Ыджыд-Войвыра обжег его горячую кожу. Но это был знакомый холод. Холод врага. Не тот обманчивый, предательский холод, что скрывался под маской человеческого тепла. Он бежал к своей избе, к своим шепчущим стенам, чувствуя, как слезы злости и отчаяния леденят на щеках. Он был один. Совершенно один. И Старая Гора, и Онысь, и Чумья, и Анфиса – все они были по ту сторону. А он – чужак. Пельöс (часть). Кутчысьны (плата).

И платить, как он теперь понимал, придется сполна.

Глава восьмая

Холод избы встретил его как родной. Вернее, не встретил – ввалился вместе с ним, пропитав каждый уголок, каждую пылинку. Алексей захлопнул дверь, запер щеколду, прислонился спиной к шершавым, ледяным бревнам. Дыхание рвалось частыми, горячими клубами в промозглом воздухе. От Анфисы, от ее ледяного прикосновения, от древнего шепота на ее губах, от боли в ее глазах – от всего этого он бежал сюда, в свое узилище. Но здесь его ждал другой кошмар.

Шепот в стенах не просто возобновился. Он торжествовал. Громкий, многоголосый, настойчивый. Слова, выученные им за эти дни, бились в его череп, как камни:

"Чужак… петкö… чом петкö… кутчысьны…"

(Чужак… пришел… тьма пришла… платить…)

И новый, страшный рефрен:

"Чумья… шуд… шуд… шуд…"

(Чумья… шум… шум… шум…)

Он зажал уши руками. Бесполезно. Звук шел не через уши. Он вибрировал в костях, резонировал в пустом желудке, заполнял мозг. Как после зелья Глафиры. Как в клубе. Онысь праздновали его поражение. Его окончательное втягивание в паутину Ыджыд-Войвыра. Анфиса была последней соломинкой, и она сгорела в его руках, обжег ледяным пламенем древнего ритуала.

Рационализация? Умерла. Сожжена на костре собственного опыта. Оставался только голый, животный страх и ярость. Ярость бессилия. Ярость загнанного зверя. Он не мог сидеть здесь. Не мог слушать эти стены, предвкушающие его конец. Ему нужно было движение. Вызов. Что-то, что вернет иллюзию контроля. Пусть даже самоубийственную.

Чумьины Камни.

Степан запрещал. Глафира предупреждала со своим "ой, больно будет!". Даже Анфиса, еще до их роковой близости, говорила: "Не ходи туда… Чумья öшинь (Чумья злится)…". Запрет манил, как магнит. Место силы. Место ее – Чумьи, Злобного Духа Шахт. Той самой, что "шумит" в глубине и "требует" части. Если уж он стал "частью", "платой", пусть посмотрит в лицо тому, кому должен.

Он схватил фонарь (батарея на последнем издыхании), нож (смехотворная защита, но психологическая опора) и вырвался на улицу. Туман был непроглядным, молочным саваном. Деревня спала? Или притаилась, наблюдая? Алексей двинулся наугад, ориентируясь по смутному воспоминанию – скалистый отрог на краю деревни, за церковью. Туда, где тайга смыкалась с подножием Старой Горы.

Дороги не было. Только грязь, кочки, корни, цепляющиеся за ноги, и вечный, холодный туман. Лес по мере подъема становился гуще, мрачнее. Ели и пихты стояли как черные, кривые стражи, их ветви, увешанные седыми бородами лишайника, хватали за одежду, как костлявые пальцы. Воздух сгущался, становилось тяжело дышать. Появился запах – не просто сырости и гнили. Что-то металлическое, как ржавчина, и кислое, как разлагающаяся органика. Запах самой шахты? Запах Чумьи?

Алексей шел, чувствуя, как нарастает тошнота. Сначала легкая, потом все сильнее, сжимая горло, сводя желудок спазмами. Голова закружилась. Он остановился, оперся о ствол лиственницы. Кора под ладонью была неестественно холодной и… влажной, как будто дерево потелo от страха. Он поднял голову. И тут понял, что лес искажен.

Деревья вокруг него… наклонялись. Не от ветра – его не было. Они кренились в одну сторону, к скальному выступу, который теперь вырисовывался в тумане впереди. Как будто гигантский магнит тянул их кроны. Или они сами кланялись чему-то невидимому. Тени на земле, слабые в тумане, но все же различимые, не лежали спокойно. Они пульсировали, сгущались в странные, аморфные пятна, которые медленно, но неуклонно ползли к тому же центру – к Чумьиным Камням.

Чумья. Она была здесь. И она влияла на реальность.

Страх сдавил горло сильнее тошноты. Но ярость, упрямство загнанного зверя гнали вперед. Платить? Так получи! Посмотрим, кому что достанется! Он выпрямился, стиснул зубы и пошел навстречу искажению.

Чумьины Камни оказались не просто скальным выходом. Это была цитадель первобытного ужаса. Три огромных, почерневших от времени валуна, столетиями вымытые из склона горы, стояли, образуя нечто вроде кривого мегалита. Они были покрыты тем же бурым налетом, что и стены церкви, и испещрены теми же знаками: спирали, лапы, глаза. Но здесь знаки казались глубже, древнее, как будто вырезаны не рукой человека, а когтями самой земли. Пространство между камнями тонуло в глубокой, черной тени, не рассеиваемой даже туманом. Оттуда и шел тот металлически-кислый запах, усиленный в разы.

Алексей остановился в десяти шагах от этого природного святилища зла. Тошнота стала невыносимой. Он сглотнул комок слюны, чувствуя, как кислота жжет пищевод. Воздух стал густым, как сироп, каждый вдох давался с усилием, как будто легкие не могли раскрыться. Давление в ушах нарастало. И сквозь этот физиологический кошмар пробился шепот.

Не из стен. Не из-под земли. Из ветра.

Ветра не было. Воздух стоял недвижимый, тяжелый. Но шепот был. Он висел в самом воздухе, окружая Камни Чумьи, исходя из черной тени между ними. Гортанный, шипящий, на коми-пермяцком. Несколько голосов, сливающихся в один поток ненависти и голода:

"Чужак… петкö…" (Чужак… пришел…)

"Пельöс миянлы…" (Часть нам…)

"Кутчысьны…" (Платить…)

"Вой… сет вой…" (Силу… дай силу…)

"Öши… öши… öши…" (Злится… злится… злится…)

Шепот не просто звучал. Он ввинчивался в сознание. Алексей почувствовал, как его разум скользит, как будто почва уходит из-под ног. Он видел, как тени у его ног оживают, тянутся к черному треугольнику между камнями. Видел, как стволы деревьев наклоняются еще ниже, скрипя под невидимой тяжестью. Видел, как сама тень между камнями зашевелилась. Не просто пульсировала. В ней появились очертания. Что-то огромное, бесформенное, сотканное из самой тьмы и этого ужасного запаха. Что-то с множеством щупалец или щупальцеподобных конечностей, которые медленно, лениво шевелились в черной глубине. И в центре этой тени – два тусклых, желто-зеленых пятна

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.