Мариам Гвасалия
Цена свободы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга начинается там, где заканчивается наша зона комфорта. Она – взгляд в бездну, существование которой мы отрицаем, пока беда не коснется нас самих. Вы держите в руках не просто художественное произведение, это – антиутопия, корнями уходящая в самую что ни на есть пугающую реальность.

Согласно последним глобальным оценкам, в мире насчитывается 50 миллионов жертв современного рабства. Из них 28 миллионов заняты принудительным трудом, а 22 миллиона состоят в принудительных браках. Эти цифры не просто шокируют, они свидетельствуют о растущей тенденции. Всего за пять лет число жертв выросло на 10 миллионов человек.

Дети остаются одними из самых уязвимых жертв этой преступной системы. По данным ООН, дети составляют 38% жертв торговли людьми во всем мире. Среди девочек этот показатель значительно увеличился за последние пять лет. Сети торговли людьми растут тревожными темпами, становясь все более организованными и изощренными, часто используя цифровые технологии для совершения преступлений.

Проблема носит мировой характер. Преступные группировки похищают младенцев и детей у бездомных и находящихся в отчаянном положении матерей, а в этот нелегальный бизнес нередко вовлечены и работники медицинских учреждений. В некоторых странах, как отмечается в отчетах, до 70-80% усыновлений могут приходиться на нелегальные сделки.

Но эта книга не о статистике, она о человеке. О том, кто стоит по ту сторону этих ужасающих цифр. Вы встретитесь с Аррином – главой преступной сети, работорговцем, чья жизнь представляет собой сложное переплетение выживания, вины, сломанных принципов, и запоздалой попытки искупления.

Это антиутопия, действие которой разворачивается в вымышленном постапокалиптическом мире – в стране Кассандра¹. Это мир, где свобода – величайшая мера наказания, а любовь может быть патологическим синдромом. Мир, где «работорговля в двадцать первом веке – снова в моде».

О ЧЁМ ЭТА ИСТОРИЯ?

О двойственности человеческой природы: Аррин – не монстр в классическом понимании. Он продукт обстоятельств, сам бывшая жертва, который адаптировался к системе настолько, что возглавил ее. Он неоднозначен, противоречив и потому ужасающе реален.

О цене выживания и надежды: он следует своим правилам (не трогать детей физически, лишь считать деньги), пытаясь сохранить остатки человечества в аду, который сам же и помогает поддерживать. Его главная движущая сила не жадность, а надежда, пусть и причудливо искривленная: найти сестру, которую у него отняли в детстве.

О системном зле: история Аррина и его сестры Лианны – это исследование того, как одна трагедия может породить две диаметрально противоположные судьбы, и как система может ломать одних и превращать в своих безжалостных стражей – других.

Эта книга – попытка заглянуть в ту самую бездну, и понять, что даже там, в самых потаенных и мрачных ее уголках, может теплиться искра человечности. Но далеко не каждая искра разжигает костер спасения. Иногда она вызывает пожар, который уничтожает все вокруг.

ГОТОВЫ ЛИ ВЫ СДЕЛАТЬ ЭТОТ ШАГ?

Глава 1

В Кассандре собственный, особый воздух, в столице Астрея он густой и сладковатый – помесью выхлопов от лимузинов класса «люкс», дорогого парфюма и дыма с кубинских сигар. Его вдыхает элита, прогуливаясь по отполированному до зеркального блеска набережной реки Лета. Но стоит ветру переменить направление, как со стороны промзон и порта накатывает другая воздушная волна – тяжелая, пропитанная запахом мазута, ржавого металла и отчаяния. Большинство предпочитает не замечать эту вторую ноту, в Кассандре важно уметь не замечать.

Это называется «Астрейский синдром» – врожденная способность видеть только блеск и игнорировать грязь, слышать звон бокалов и не слышать отголосков криков. Именно этот синдром позволяет стране быть номинально процветающей державой с демократическими институтами, в то время как ее истинной экономической осью является теневой бизнес. Коррупция не язва на теле государства, а его кровеносная система. Торговля оружием, наркотиками, людьми – всё это лишь секторы гигантской биржи, где товаром является человеческая душа, а законом – право сильного.

Все всё знают, но делают вид, что это не так.

Исчезновения людей, особенно из низших слоев, не являются новостью. Их списывают на миграцию, на несчастные случаи, на добровольный отъезд «на заработки». Пресса, принадлежавшая тем же кланам, что контролировали и теневые схемы, вещала о экономическом росте и стабильности. А стабильность была, но она называлась стабильностью безмолвия.

***

Самолет авиакомпании «КассЭйр» приземлился в аэропорту «Золотые Ворота» с опозданием в двадцать минут. Из салона бизнес-класса одним из первых сошел высокий мужчина в идеально сидящем темно-сером пальто. Он не выглядит ни уставшим, ни взволнованным. Его лицо, с резкими, но правильными чертами и холодными глазами цвета свинца, не выражают ровным счетом ничего. Он похож на делового туриста, возвращающегося со скучной конференции – его зовут Аррин.

Он бегло кивнул встречающему его водителю, тот молча взял его чемодан. Никаких любезностей, никаких лишних слов. Внедорожник темного цвета плавно тронулся с места, направляясь в сторону сияющего центра Астреи.

Аррин смотрит в окно на проплывающие мимо огни рекламных билбордов. Один рекламировал новый фитнес-центр, другой – инвестиционные фонды. Он знает, что владельцы и того, и другого – его… деловые партнеры. Люди, которые вкладывают деньги в легальный бизнес, чтобы отмыть те, что сделаны на нелегальном.

Машина свернула с широкого проспекта и затормозила у роскошной высотки в современном стиле. Вывеска у входа гласила: «Империя Холдинг: Управление активами и логистика». Для посторонних это скучная консалтинговая фирма, но для своих – один из узловых центров по управлению «живым товаром» во всем регионе.

Аррин прошел через мраморный вестибюль, кивнул неподвижному охраннику у лифта и ввел код. Лифт поехал не вверх, а вниз.

Подземный этаж является полной противоположностью всему, что было на поверхности. Здесь пахнет антисептиком, сигаретным дымом и страхом. В помещении царит строгая, почти военная чистота. Мониторы на стенах показывают карты маршрутов, списки с именами и цифрами, здесь отсутствуют окна.

Молодой человек в дорогом костюме, его помощник, сразу же направился к нему с планшетом в руках.

– Господин, Аррин, с возвращением! Всё прошло без осложнений. Партия из Восточного региона прибыла, проходит карантин и сортировку. Ждёт вашей оценки.

Аррин молча взял планшет, на экране мелькали цифры: предполагаемая стоимость на рынках Ближнего Востока, Европы, Южной Америки. Рядом – миниатюрные фотографии: мужчины, женщины, дети. Он бегло пробежался по списку, его взгляд задержался на графе «доходность». Он мысленно отметил проседание по сравнению с прошлым кварталом.

“Нужно давить на партнеров, чтобы снижали издержки при перевозке” – пронеслось у него в голове.

– Покажите мне товар – его голос был низким, ровным, без эмоций. Он никогда не использовал другие слова, для него это и был товар, так было проще.

Он прошел по длинному коридору со звукоизолирующими стенами. За тяжелыми дверями смотровых комнат он видел людей. Врачи проводили осмотр, оценщики фиксировали данные. Все чётко, цинично, эффективно.

Именно здесь, в этой стерильной подземной лаборатории по обесчеловечиванию, он чувствовал себя дома. Здесь царили простые, чёрно-белые правила. Спрос, предложение, качество, логистика. Не было места сомнениям, они являлись роскошью, которую он не мог себе позволить. Позволить – означало сойти с ума.

Он уже собирался уйти, как его взгляд упал на одну из камер. Не на тех, кого оценивали, а на тех, кого только что доставили и ещё не обработали. В группе новоприбывших, испуганных, прижавшихся друг к другу, он увидел девочку, лет четырнадцати. Вся перемазанная, но с размазанными грязью веснушками на носу. Она сидела, обхватив колени, и смотрела прямо перед собой, не по-детски серьёзным, полным немой ярости взглядом. Кто-то из охранников грубо толкнул её плечом, заставляя встать, и она резко дернулась, отшатнулась, прошипев что-то сквозь зубы.

И у Аррина, который за долгие годы отточил свой профессионализм до блеска алмаза, вдруг екнуло сердце, прямо в груди, физически. Это было настолько неожиданно и неприятно, что он даже сжал пальцы.

Потому что это лицо, эти веснушки, этот взгляд, и эта ярость… Он видел это лицо каждый раз, когда закрывал глаза – лицо своей сестры Лианны.

Он резко отвёл взгляд, сделав вид, что изучает отчёт на планшете, но его пальцы чуть заметно дрогнули.

– Эту… – его голос прозвучал чуть хриплее, чем обычно. Он кашлянул и повторил, уже с привычной холодностью, указав на камеру. – Отделить от общей партии, отведите в бокс для «сомнительного товара», разберусь позже.

Помощник кивнул, не выразив и тени удивления.

Аррин отходит от смотровой комнаты, оставляя за спиной образ девочки. Он не бежит, его шаги остаются такими же мерными и уверенными. Он просто физически отдаляется от источника внезапной слабости, как отступает от раскаленной плиты. Каждый шаг по звукоизолирующему коридору глушит внутренний гул. К тому времени, как его пальцы нажимают кнопку лифта, ведущего в его личные апартаменты на верхнем этаже, его лицо – это снова бесстрастная маска управляющего активами.

Его кабинет полная противоположность нижним этажам. Панорамное остекление с видом на ночную Астрею, тонированное до идеального черного цвета снаружи. Строгий дизайн в стиле минимализма: полированный бетон, сталь, единственное кресло за массивным монолитным столом из черного дерева. Ничего лишнего, ничего, что могло бы отвлекать.

Он снимает пальто, вешает его на стойку-вешалку, и садится. Мониторы на стене оживают по одному, выводя дашборды, графики, потоки данных. Это его настоящая Вселенная – мир цифр.

На его планшет поступает запрос на видеоконференцию. Он принимает его одним касанием. На экране появляется улыбающееся, холеное лицо мужчины лет пятидесяти – Джозеф Вернер, владелец сети элитных отелей и спа-курортов на побережье, уважаемый человек, почетный член торгово-промышленной палаты Кассандры.

– Мистер Аррин, здравствуйте! Как прошла поездка? – его голос бархатный, полный подобострастия.

– Продуктивно – коротко отвечает Аррин, его глаза скользят по второму экрану, где идет поток биржевых котировок. – Ваш запрос обработан. Партия отборного товара будет доставлена к вам к концу недели. Готовность к эксплуатации сто процентов, документы о «трудовом контракте» прилагаются.

– Отлично, с вами приятно иметь дело! – Джозеф Вернер сияет. – Вы знаете, у нас новый курорт открывается, нужны руки. Местные работать не хотят, требуют много… а ваш товар всегда качественный и… сговорчивый.

Аррин не улыбается.

– Качество – наша гарантия. Предоплата уже поступила. Остальное после приемки. Условия содержания стандартные: изолированно, без контакта с внешним миром. Любые инциденты с вашей стороны – ваша ответственность и штраф по статье «порча имущества».

Он говорит это абсолютно спокойно, как будто обсуждает поставку мебели. Джозеф Вернер лишь кивает, его улыбка на мгновение становится напряженной.

– Конечно, конечно! Все условия будут соблюдены.

Конференция заканчивается, Аррин одним движением закрывает окно и помечает дело как «исполнено». Он не всегда продает людей, иногда он предоставляет «рабочие ресурсы» и решает «логистические задачи». Эта семантика – его главная защита. Он не палач, а бухгалтер ада.

Следующий звонок из порта. Грубый голос докладывает о проблеме с контейнером.

– Один товар испортился в пути: перегрелся, сердце не выдержало. Что прикажете делать?

Аррин, не моргнув глазом, отвечает:

– Утилизировать по протоколу, списать с баланса. Убыток занести в графу «транспортные издержки». И в следующий раз следите за температурным режимом. Каждая потерянная единица – это вычет из вашего бонуса.

Он отключается и делает пометку: «Провести внеплановый инструктаж с логистами по соблюдению условий транспортировки». Он не злится на смерть. Он злится на некомпетентность, приведшую к финансовым потерям.

Его помощник бесшумно входит в кабинет и кладет на стол папку с новыми досье. Аррин открывает ее. Фотографии, биометрические данные, медицинские карты. Он изучает их с холодной дотошностью коллекционера, оценивающего новые экспонаты.

– Этого, – он тычет пальцем в фотографию крепкого мужчины, – отправить на рудники, выносливость позволяет. Эту женщину в сеть эскорт-услуг премиум-класса, соответствует стандартам. А этих… – он пролистывает страницу с подростками – пока на временные работы в мастерские. Подрастут – пересмотрим.

Он принимает десятки таких решений в час, судьбы людей превращаются в него в маршрутные листы и статьи доходов. Это гигантский, отлаженный конвейер, и он его главный инженер.

Тень девочки из подвала давно улеглась где-то глубоко внутри, задавленная тяжестью рутины. Он почти забыл о ней. Почти…

Внезапно его взгляд падает на внутренние камеры наблюдения. Он переключается на кадр с «боксом для сомнительного товара». Девочка сидит на холодном бетонном полу, прислонившись к стене. Она не плачет. Она смотрит в камеру, прямо на него, и в ее взгляде нет страха, только чистая, незамутненная ненависть.

Аррин резко выключает монитор. Комната погружается в тишину, нарушаемую лишь тихим гудением серверов. Он откидывается на спинку кресла и смотрит в темное стекло окна, где отражается его собственное бесстрастное лицо. За его спиной сияет огнями безразличная Астрея. Город, который предпочитает ничего не замечать.

Он щелкает переключателем, и панорамное остекление становится прозрачным. Он смотрит на город, который кормит его и который он ненавидит. Он – узник этой системы, ее главный тюремщик и ее продукт.

Он делает глубокий вдох и возвращается к отчетам. Цифры не предают. Цифры не смотрят на тебя с немым укором.

Аррин с силой отталкивается от стола и встает. Ему нужно движение. Нужно действие, которое вернет контроль. Он выходит из кабинета, его шаги отдаются эхом в пустом холле. Он не спускается вниз. Вместо этого он направляется в операционный зал – нервный центр всего предприятия.

Здесь нет окон, здесь царит искусственный голубоватый свет двадцати мониторов. Десяток операторов в наушниках, не отрываясь, следят за экранами. На них – схемы грузопотоков, статусы транспортных средств в режиме реального времени, финансовые транзакции, замаскированные под легальные переводы между офшорами.

– Статус «Кареты»? – его голос, резкий и властный, нарушает тишину зала.

Один из операторов вздрагивает и моментально отвечает, не оборачиваясь:

– Конвой №7 с партией «керамики» пересек границу. Таможня пропустила без задержек. Через три часа на месте разгрузки.

«Керамика» – код для партии молодых женщин. Аррин кивает. Все идет по плану. Его взгляд скользит по карте, отслеживая движение других «конвоев». Каждая точка – это жизнь, превращенная в цифру на экране. Это язык, который он понимает в совершенстве.

– Инцидент в секторе 4-G, – докладывает другой оператор. – местные правоохранители проявили инициативу, устраивают внеплановый пост на старой приморской дороге.

Аррин подходит к его терминалу. Его лицо освещено мерцанием экрана.

– Чьи это люди? Полковника Ивлева?

– Кажется, да.

Аррин хмыкает. Ивлев хочет увеличить свой «бонус». Глупо. Он набирает номер с защищенной линии. Через три гудка на том конце снимают трубку.

– Ивлев, – голос Аррина не оставляет пространства для светской беседы. – твои щенки гавкают не на той дороге, убери их в течение десяти минут.

Он не ждет ответа, просто кладет трубку. Через две минуты оператор докладывает:

– Пост свернули, машины уехали.

Аррин удовлетворенно замирает. Он – дирижер в оркестре, где музыканты – коррумпированные чиновники, бойцы, водители, а музыка – это беззвучный танец денег и власти. Он чувствует себя спокойно только здесь, в этой комнате, где человеческие страхи и судьбы сведены к чистым, понятным алгоритмам.

Он отдает еще несколько распоряжений, корректируя маршруты, утверждая бюджеты на «содержание товара», просматривая новые заявки от «клиентов». Один запрос заставляет его замедлиться. Крупный игрок с Ближнего Востока интересуется «обновлением своего персонала». В запросе есть недвусмысленный намек на необходимость «помоложе». Аррин холодно отвечает своему помощнику, стоящему рядом:

– Отказать. Напомнить им наши условия: товар старше шестнадцати лет, мы не торгуем детьми.

В его голосе сталь. Это одно из немногих правил, которое он провозгласил, когда взял бразды правления в свои руки. Правило, которое все считают чудачеством, но вынуждены принимать из-за его эффективности. Никто не понимает причин, а Аррин не считает нужным объясняться.

Мысль о девочке в подвале снова пробивается сквозь броню контроля. Ее возраст, взгляд. Он грубо отгоняет ее, как назойливую муху.

Он проводит в операционном зале еще час, погруженный в работу. Когда он наконец выходит, его мобильник вибрирует. Сообщение от личного врача, отвечающего за «медосмотры»:

«Господин Аррин, насчет новой единицы из карантина. При осмотре выявлены небольшие проблемы с сердцем. Стрессовая кардиомиопатия. Риски при транспортировке высоки. Что предпринимать?»

Аррин замирает на месте. Он смотрит на сообщение, его пальцы сжимают телефон так сильно, что кости белеют. Он должен отдать приказ. Стандартный протокол. «Утилизировать и списать». Слабый товар не имеет цены. Но он не делает этого. Вместо этого его большой палец выводит короткий, резкий ответ:

«Оставить. Перевести в категорию «неприкосновенный запас». Обеспечить питание и наблюдение.»

Он опускает телефон. Только что он нарушил собственный закон, а это значит, совершил экономически невыгодное, иррациональное действие. Воздух в стерильном коридоре внезапно кажется ему густым и тяжелым. Он чувствует, как под ногами колеблется незыблемый фундамент его мира, который он выстраивал двадцать лет.

Глава 2

Аррин стоит в тихом коридоре, и его собственное дыхание кажется ему слишком громким после отданного приказа. «Неприкосновенный запас». Этой категории нет в его своде правил, он только что ее выдумал.

Он не идет назад, в свой кабинет. Он разворачивается и снова спускается вниз. Лифт гудит, опускаясь на уровень карантина. Двери открываются, и его снова встречает запах антисептика и подавленной паники. Он проходит мимо смотровых, не глядя по сторонам, его цель – бокс, где содержится девочка.

Охранник у тяжелой двери выпрямляется, увидев его.

– Господин Аррин…

– Открой, – его голос, как лезвие ножа.

Дверь со скрежетом отъезжает в сторону. Девочка сидит на том же месте, поджав колени. При его появлении она не вздрагивает, лишь медленно поднимает на него тот самый ненавидящий взгляд. Ее лицо бледное, под глазами темные тени.

Аррин заходит внутрь, но он не подходит близко, останавливается в паре метров.

– Как тебя зовут? – спрашивает он, его тон ровный, деловой, без угрозы.

Она молчит, сжимая губы. Ее пальцы впиваются в рукава ее же грязной кофты.

– Меня зовут Аррин, я управляю этим… местом. Твой возраст? – он меняет тактику, задавая прямой, конкретный вопрос, на который проще ответить.

Она отводит глаза в сторону.

– Четырнадцать – ее голос тихий, хриплый от напряжения, но в нем нет страха, но есть вызов.

Слово падает между ними как камень. Четырнадцать. Его собственный внутренний возрастной ценз, его нерушимое правило, которое кто-то осмелился нарушить. Холодная ярость, чистая и направленная, наконец находит себе выход. Она не касается девочки. Она целиком обращена на его же людей.

Аррин резко разворачивается и выходит из камеры.

– Закройте, – бросает он охраннику. – Никто не входит, обеспечьте ее водой и едой немедленно.

Он идет по коридору, и его шаги отдаются гулким, быстрым стуком. Операторы в зале замирают, почуяв бурю. Он не смотрит на них и направляется прямо к начальнику смены карантинной зоны, грузному мужчине с потным лицом по имени Дори.

– Партия из Восточного региона… – голос Аррина тихий, но каждый звук в нем отточен как бритва. – Кто проводил первичный отбор и сортировку?

Дори бледнеет.

– Я… я сам, господин Аррин, всё по стандарту: физические данные, возрастная категория…

– Возрастную категорию «до шестнадцати» отменили? – перебивает его Аррин. – Я что-то пропустил? Был приказ? Было совещание?

– Нет, но… – Дори пытается найти оправдание. – Она выглядит старше! И она крепкая, могла бы на фермах…

– Ей четырнадцать! – Аррин произносит это слово с ледяным спокойствием, от которого кровь стынет в жилах. – Ты привез мне ребенка, тем самым нарушил главное правило. Ты подверг риску всю операцию. Детьми интересуются другие структуры. На детей поднимается ненужный шум.

Он делает шаг вперед, и Дори непроизвольно отступает.

– Это не компетентность и вопиющая халатность.

Аррин оборачивается к двум охранникам.

– Провести Дори в комнату для дисциплинарных взысканий. Положить на десять минут в ледяную камеру, пусть остынет и вспомнит протокол.

Охранники хватают за бледного, заикающегося Дори и уводят его. В зале стоит гробовая тишина. Все опускают глаза, стараясь стать невидимками.

Аррин медленно обводит взглядом замерших операторов.

– Правила существуют не для украшения. Они – единственная причина, по которой мы еще все не в тюрьме или на дне реки. Следующего, кто проявит подобную «креативность», ждут не ледяные камеры, а настоящие ледяные воды залива, всем ясно?

Молчаливые кивки, Аррин разворачивается и уходит, его гнев исчерпан. Наказание приведено в исполнение, порядок восстановлен. Дисциплина – вот что имеет значение.

Но когда он снова остается один в лифте, поднимаясь наверх, он ловит себя на том, что смотрит на свои пальцы. Они чуть заметно дрожат, и он понимает, что эта ярость была не только из-за нарушения правил.

Она была из-за нее, из-за этих веснушек, из-за этого взгляда, и из-за возраста – четырнадцать. Именно в этом возрасте их с Лианной похитили. Он наказывал Дори не только за халатность. Он наказывал его за то, что тот привез ему призрак из прошлого, с которым он не знает, что делать.

Лифт плавно поднимается наверх, но Аррин не чувствует привычного облегчения от восстановленного порядка. Дрожь в пальцах не утихает, и он сжимает их в кулаки.

В его голове звучит одно слово: четырнадцать. Оно стучит в висках в такт работе механизмов. Он выходит из лифта и снова оказывается в своем стерильном кабинете-аквариуме. Но теперь его стерильность кажется ему ложной. Он не может сесть, не может смотреть на мониторы.

Он подходит к панели управления и снова включает экран с камеры в боксе. Девочка теперь не смотрит в пустоту. Она сидит, склонив голову на колени, и ее плечи чуть заметно вздрагивают. Она плачет тихо, почти беззвучно, стараясь, чтобы никто не увидел.

Аррин замирает. Он видел крики, истерики, мольбы, проклятия, и ко всему этому давно равнодушен. Но это тихое, детское, беспомощное рыдание пробивает его броню там, где не смогла пробить ненависть.

Он резко выключает экран, ему нужно отвлечься, уйти в работу, и он снова вызывает операционный зал.

– Доклад по текущим активам. Полный разбор инцидента с партией из Восточного региона – его голос снова стальной, но внутри все клокочет.

На мониторах всплывают файлы. Он изучает их с убийственной тщательностью, выискивая малейшие несоответствия. Он диктует помощнику:

– Отправить официальный запрос нашим партнерам в Восточном регионе. Требовать объяснений, как в партии оказалось лицо, не соответствующее возрастному цензу. Приостановить все выплаты по этой партии до выяснения. Объявить им штраф в размере тридцати процентов от стоимости за риск.

– Слушаюсь – помощник быстро строчит заметки.

– Провести внеплановую проверку всех текущих партий на предмет соответствия возрасту. Лично тебе отвечать за это. Если найдешь еще кого-то младше шестнадцати – следующая проверка будет в ледяной камере. Понятно?

Помощник бледнеет и кивает еще быстрее.

Аррин погружается в бумаги. Он утверждает графики, подписывает приказы, отвечает на запросы. Он воплощение эффективности, но его взгляд раз за разом возвращается к темному экрану монитора, за которым находится она.

Наконец, он не выдерживает, отталкивается от стола и снова спускается вниз. Он не идет в бокс, а идет на кухню, где готовят еду для персонала. Берет с полки бутылку минеральной воды, яблоко, булку. Простую, нормальную еду.

Охранник у двери снова замирает по стойке «смирно», увидев его с этим в руках. Аррин молча кивает, и дверь открывается.

Девочка поднимает голову. Ее глаза красные от слез, но в них снова вспыхивает прежняя настороженность и враждебность. Она смотрит на еду в его руках, потом на него самого, словно ожидая подвоха.

Аррин не подходит близко, он ставит воду и еду на пол у двери.

– Ешь, – говорит он коротко. Его голос звучит чуть хрипло. – это не отравлено.

Он разворачивается, чтобы уйти, но ее тихий голос останавливает его.

– Почему?

Он оборачивается, она смотрит на него, и в ее взгляде уже не одна ненависть, а смесь страха, недоверия и тлеющей искры любопытства.

Он медленно поворачивается к ней лицом. Это первый раз, когда он видит ее так близко при свете. Те самые веснушки. Тонкие, почти прозрачные брови. И глаза… слишком взрослые для ее возраста.

– Потому что здесь действуют правила, – говорит он, и его собственные слова звучат для него странно. – Одно из них гласит, что дети не должны здесь голодать.

Она смотрит на него, пытаясь понять, издевается ли он или говорит серьезно.

– А другие правила? Те, по которым людей крадут и продают? – в ее голосе снова появляется сталь.

Аррин замирает, прямота вопроса обезоруживает его. У него нет готового, отточенного ответа для такого диалога. Обычно он не ведет диалогов с “товаром”.

– Мир… несправедлив – говорит он наконец, и это звучит ужасно банально и фальшиво даже в его собственных ушах.

Она не отвечает, просто продолжает смотреть на него, и этот взгляд кажется ему тяжелее любого груза. Он чувствует, что теряет контроль над ситуацией.

– Ешь – снова говорит он, уже резче, и выходит, давая знак охраннику закрыть дверь.

Он стоит в коридоре, прислонившись лбом к холодной бетонной стене. Его сердце бешено колотится. Он только что нарушил еще одно свое правило: вступил в контакт с товаром, а значит проявил слабость. И хуже всего то, что он не чувствует раскаяния. Он чувствует облегчение.

Стук его собственного сердца отдается в ушах громче, чем гул вентиляции. Холод бетона на лбу не приносит ясности. Он отталкивается от стены, и его взгляд падает на охранника. Тот старается смотреть прямо перед собой, но Аррин видит в его глазах немой вопрос.

– Ничего не видел, – произносит Аррин ледяным тоном, в котором слышится смертельная угроза. – Ничего не слышал. Ее здесь нет. Она – воздух. Понятно?

Охранник глотает и резко кивает, вытягиваясь в струнку.

– Так точно, господин.

Аррин уходит. Он не возвращается в свой кабинет, а поднимается на технический этаж, где расположен тир. Он не меняет одежду, срывает со стойки защитные наушники и берет в руки пистолет. Не целится, просто стреляет. Раз за разом. Глухой рев выстрелов, приглушенный наушниками, заполняет все пространство в его голове, вытесняя все остальное. Он стреляет, пока магазин не опустеет.

Его рука не дрогнула ни разу. Дыхание ровное. Но внутри все еще бушует шторм. Он срывает наушники, и в наступившей тишине его снова настигает мысль о ней и о ее вопросе: «А другие правила?»

Он бросает пистолет на стойку и идет в медицинский блок. Врач, тот самый, что прислал сообщение, вскакивает при его появлении.

– Про кардиомиопатию, – без предисловий бросает Аррин. – Это лечится?

Врач моргает, пытаясь перестроиться.

– Э… в ее случае? Это на фоне сильного стресса, испуга. Покой, хорошее питание, отсутствие нервных потрясений… шансы есть. Но ей категорически противопоказаны…

– …перевозки, содержание в общих камерах и любые другие виды стресса, – заканчивает за него Аррин. – Ясно.

Он разворачивается и уходит, оставляя врача в полном недоумении. Аррин возвращается в операционный зал. Все замирают, ожидая новых вспышек гнева. Но он садится за свободный терминал и начинает работать. Он погружается в цифры с маниакальной позицией. Он проверяет логистические маршруты, сверяет шифры переговоров, анализирует отчеты о продажах, делает работу за троих, пытаясь загнать назойливую мысль в самый дальний угол сознания.

Проходит несколько часов. Ночь за окнами сменяется рассветом, но в подземном комплексе время течет по своим законам. Операторы начинают потихоньку сменяться. Аррин все еще сидит у монитора, его лицо освещено мерцающим синим светом.

К нему подходит помощник, осторожно держа планшет.

– Господин, все проверки завершены. Больше нарушений возрастного ценза не обнаружено. Запрос партнерам отправлен. Ждем ответа. Поступил новый заказ… требуется ваше одобрение.

Аррин медленно поднимает на него глаза. Он выглядит изможденным.

– Какой заказ?

– На горные рудники. Требуется тридцать единиц. Крепких, выносливых. Партия как раз подходит…

Аррин берет планшет. Он смотрит на характеристики. Мужчины. Двадцать пять – сорок лет. Сильные. Те, кого обычно отправляют на самые тяжелые работы. Он должен просто подписать.

Но его рука не двигается. Перед глазами снова стоит она. и фраза врача: «противопоказаны любые виды стресса». А что такое отправка на рудники для других, как не смертный приговор и высшая степень стресса?

Он откладывает планшет.

– Отказать.

Помощник замирает с открытым ртом.

– Но… господин Аррин… это очень выгодный контракт и партия идеально…

– Я сказал, отказать, – его голос тихий, но в нем такая сталь, что помощник замолкает. – Перенаправить эту партию на складские работы в порту. Условия там мягче.

– Слушаюсь.

Помощник забирает планшет и быстро удаляется, стараясь скрыть изумление. Аррин остается один в полупустом зале. Он только что отклонил прибыльный контракт. Ради чего? Ради смутного чувства? Ради призрака из прошлого?

Он встает и медленно бредет к лифту. Он не спит больше суток, физически чувствует, как трещины на его идеально отлаженной машине мира расходятся все дальше. И самое ужасное, что он не хочет их останавливать.

Глава 3

Аррин засыпает на несколько часов в своем кабинете, но сон беспокойный, прерывистый. Его будят крики из рации, оставленной на столе. Голос его помощника срывается от паники:

– Господин! Срочно в карантинный бокс №3! Там Дори… он совсем с ума сошел!

Холодная волна адреналина смывает остатки сна. Аррин срывается с места и почти бежит к лифту. Он уже представляет худшее. Наказанный Дори решил взять реванш над девочкой.

Лифт едет мучительно медленно. Когда двери открываются, он видит картину, от которой кровь стынет в жилах.

Дори, все еще бледный и злой после ледяной камеры, с диким видом тащит девочку за руку из ее бокса. Она упирается, молча, с той самой тихой яростью, царапая ему руки, пытаясь вцепиться в дверной косяк.

– Я тебе покажу, стерва, из-за кого меня унизили! – рычит он, и его дыхание пахнет дешевым самогоном. – Разберемся с тобой по-мужски! Отправим туда, где тебе и место!

Два охранника стоят поодаль, не решаясь вмешаться. Они боятся бывшего начальника больше, чем гнева Аррина, который еще не здесь.

Аррин не издает ни звука, он просто идет. Его лицо – это каменная маска абсолютной, беспримесной ярости. Он настигает Дори в два шага. Его рука со стальной хваткой впивается в плечо Дори и резко отшвыривает его от девочки. Та падает на пол, отползая к стене, глаза расширены от ужаса и шока.

Дори, ошеломленный, оборачивается и видит Аррина. Его пьяная ярость моментально сменяется животным страхом.

– Господин… я просто… она…

Аррин не дает ему договорить. Он не кричит, не ругается, но его действия молниеносны, точны и ужасающе жестоки. Он бьет Дори в солнечное сплетение. Тот складывается пополам, захлебываясь воздухом. Аррин не останавливается. Он хватает его за волосы и с размаху бьет лицом о бетонную стену. Раздается глухой, кошмарный хруст.

Дори оседает на пол, заливаясь кровью, издавая хриплые, пузырящиеся звуки. Аррин стоит над ним, его грудь тяжело вздымается. Он поворачивается к двум охранникам. В его глазах обещание такой же участи.

– Вы видели это? – его голос низкий, свистящий шепот, наполненный смертельной угрозы.

Охранники, бледные как полотно, молча качают головами, отводя глаза.

– Он оступился, упал, сломал нос и, кажется, челюсть. Отведите его в лазарет. А потом… на выход, он уволен. Если я когда-нибудь снова увижу его лицо или услышу его имя, вы присоединитесь к нему. Понятно?

– Так точно, господин Аррин!

Охранники, стараясь не смотреть на окровавленную массу, быстрее тащат Дори прочь.

Только теперь Аррин оборачивается к девочке. Она прижалась к стене, вся дрожит, смотря на него огромными глазами. В них уже не одна ненависть. Теперь там дикий, первобытный ужас. Перед ней только что практически убили человека, и сделал это тот, кто принес ей яблоко.

Он подходит к ней, и она инстинктивно вжимается в стену, закрывая лицо руками. Он останавливается в шаге от нее. Его рука, только что наносящая увечья, сжата в кулак. Он медленно разжимает пальцы.

– Встань, – говорит он, и его голос снова под контролем, но хриплый от напряжения. – Он тебя не тронет, больше никто тебя не тронет.

Она медленно, не веря, опускает руки, смотрит на него, на кровь на его костяшках, на абсолютную холодность его лица.

– Как тебя зовут? – спрашивает он. Вопрос звучит не как допрос, а как констатация факта.

Она замирает на секунду, все еще напуганная до полусмерти, ее губы дрожат.

– Ева – выдыхает она почти беззвучно.

Ева. Имя режет ему слух. Оно простое, обычное, библейское. Первая женщина, праматерь, символ начала и непослушания. Оно делает ее ещё более невинной.

Он кивает, один раз, коротко.

– Ева, значит, хорошо.

Он разворачивается и уходит, оставляя ее одну в коридоре перед открытой дверью бокса, на полу которой алеют капли чужой крови. Он не оглядывается, так как не может смотреть на ужас в ее глазах. Ужас, который он сам только что поселил в ней.

Он заходит в лифт и смотрит на свое отражение в полированной стали дверей. На его лице нет ни злости, ни удовлетворения, только пустота. Он проявил физическое воздействие, защитил ее, узнал ее имя. И он чувствует, что окончательно и бесповоротно перешел какую-то черту. Не только в глазах Евы, но и в своих собственных.

Спустя час, когда он уже пытается с головой уйти в финансовые отчеты, на его прямой линии загорается сигнал. Это внутренняя связь из медицинского блока.

– Говорите – отрывисто бросает он в трубку.

Голос врача звучит встревоженно:

– Господин… насчет пациентки Евы. После инцидента… у нее начался острый приступ – тахикардия, давление скачет. Препараты помогают слабо, нужно срочно решать. Риск острой сердечной недостаточности возрастает с каждой минутой.

Холодная пустота внутри Аррина мгновенно сменяется леденящим ужасом. Он представляет ее, бледную, задыхающуюся, одну в этой камере. И он понимает, что его вспышка ярости, его «защита», могла стать для нее убийственной.

– Держите ее на поддерживающей терапии. Я сообщу о дальнейших указаниях – его голос резкий, но в нем слышна сдерживаемая паника.

Он разрывает соединение и тут же набирает другой номер личного водителя.

– Машину ко входу, немедленно.

Аррин почти силой забирает Еву из медблока. Она слаба, у нее кружится голова, но страх и ярость дают ей силы. Он везет ее не назад, в подземный комплекс, а на засекреченную частную виллу, принадлежащую корпорации. Место, похожее на роскошную тюрьму: высокие заборы, камеры, вооруженная охрана по периметру, но внутри все условия для комфортной жизни.

Он поселяет ее в комнате с окном, выходящим в сад. Приставляет к ней сиделку-медсестру и своего самого проверенного охранника. Он делает это молча, почти не глядя на нее. Его действия стремительны и лишены объяснений.

Для Евы это место кажется еще более жутким, чем камера. Здесь тихо, чисто и пахнет цветами. Здесь нет цепей, но решетки на окнах тоньше и изящнее. Ей кажется, что ее приготовили к чему-то ужасному. К чему-то, что требует ее быть «отдохнувшей» и «презентабельной».

Проходит день, ночь. Она почти не спит, прислушиваясь к каждому шороху. Утром сиделка приносит ей завтрак и оставляет одну, и вот Ева видит свой шанс. Окно в ванной комнате не забрано решеткой. Оно узкое, но она худая. Сердце бешено колотится, предупреждая об опасности, но инстинкт свободы сильнее.

Она выскальзывает наружу, приземляясь на мягкую землю клумбы. Бежит через сад, к высокому забору. Она почти у цели, уже ищет глазами уступы, за которые можно зацепиться, как из-за дерева появляется Аррин.

Он не бежит, просто стоит на ее пути, заложив руки за спину. Его лицо непроницаемо. Кажется, он ждал здесь все это время. От одного его вида Еву охватывает ужас, и она непроизвольно пятится назад.

– Возвращайся в дом, Ева – говорит он ровным, лишенным эмоций голосом.

Она замирает, ее охватывает отчаяние.

– Нет! – ее собственный голос звучит хрипло и громко. – Я не вернусь! Вы сказали, я не подхожу! Я слишком молода! Почему вы просто не отпустите меня?

Вопрос повисает в воздухе, острый и прямолинейный, как удар ножа. Она смотрит на него, ища в его глазах хоть какую-то искру, хоть намек на ответ.

Аррин медленно делает шаг вперед. Он не выглядит злым. Он выглядит… усталым до смерти.

– Отпустить? – он произносит это слово, как будто впервые слышит его. – Куда? Ты думаешь, за этим забором тебя ждет свобода? Там другой тип клетки, с другими правилами. Но правила там устанавливают такие же люди, как я. Или как те, кто работал на меня.

Он делает еще шаг, сокращая дистанцию.

– Ты доказательство того, что я нарушил свои же правила, если ты исчезнешь, появится вопрос, начнутся поиски, а это лишнее внимание. Ты живой компрометирующий фактор, а такое либо контролируют, либо уничтожают. К твоему счастью, я выбрал первый вариант.

Он говорит это спокойно, цинично, с леденящей душу логикой работорговца, просчитывающего риски.

– Вы спасли мне жизнь, чтобы теперь убить? – вырывается у нее, и в голосе слышатся слезы.

– Я спас тебе жизнь, чтобы сохранить свою, – поправляет он ее. – Здесь, под моим контролем, ты жива. Здесь у тебя есть еда, кров и защита. Снаружи… у тебя нет ничего. Только мое имя в твоей голове, и это сделает тебя мишенью для всех, кто захочет навредить мне. Ты не понимаешь, в какую игру ты пытаешься играть.

Он смотрит на нее, и в его глазах на мгновение мелькает что-то похожее на жалость.

– Возвращайся в дом, Ева. Это не свобода, но это безопасность. Пока ты со мной, тебя никто не тронет. Это все, что я могу тебе предложить.

Он не двигается, ожидая ее решения. Она стоит, вся дрожа, осознавая всю глубину своего положения. Она не жертва для продажи. Она – заложница. Заложница в его собственной войне с самим собой и с системой, которую он создал.

– Вы ошибаетесь, – ее голос срывается, но в нем звучит непоколебимая уверенность. – Мой брат… он найдет меня. Он всегда меня находил, когда я терялась в магазине. Он не оставит меня. Он придет и… он убьет вас. Он сильный, он точно меня спасет.

Слова падают как камни в тихий сад, и один из них попадает точно в цель.

«Он найдет меня. Он меня спасет».

У Аррина перехватывает дыхание. В висках резко стучит кровь. Перед глазами плывет картинка, яркая и болезненная, как вчерашний день. Небольшой, грязный магазин их родного городка. Сумерки. И он, десятилетний, сжимает за руку семилетнюю Лианну. Она плачет, потому что потеряла мамину монетку для хлеба.

– Не плачь, – говорит он ей, стараясь казаться взрослым. – Я все решу. Я всегда тебя найду и спасу. Никто тебя не тронет.

И она смотрела на него с безграничной верой, утирая кулачками слезы.

– Я знаю, Аррин, ты сильный, и ты мой герой.

Этот детский диалог, который он забыл, врывается в него сейчас с сокрушительной силой. Он снова чувствует тепло ее маленькой руки в своей. Запах пыли и спелых фруктов с прилавка. Обещание, которое он не сдержал.

Он отступает на шаг, будто получив физический удар. Его ледяное, непроницаемое выражение лица трескается. На мгновение в его глазах, таких же свинцовых, мелькает настоящая, неприкрытая боль. Боль от предательства, его собственного.

Он смотрит на Еву, но видит не ее, он видит Лианну, слышит ее голос, и его собственная циничная философия рушится в прах перед этим простым, детским обещанием, которое когда-то дал.

– Твой брат… – его голос звучит хрипло, сбито, он с трудом подбирает слова. – …он должен быть хорошим братом.

Это все, что он может сказать. В его тоне больше нет угрозы, нет расчета. Есть только странная, непонятная для нее горечь. Он медленно поворачивается спиной, давая ей понять, что разговор окончен, но его плечи кажутся ссутулившимися под невидимой тяжестью.

– Возвращайся в дом, Ева, – говорит он уже без прежней властности, почти устало. – Твой брат… заслуживает того, чтобы найти тебя живой.

Он не смотрит, повинуется ли она, и просто уходит вглубь сада, оставляя ее одну у забора. Он идет, не разбирая дороги, и его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, пытаясь ухватить то, что исчезло так давно – тепло руки маленькой сестры, которую он не смог спасти.

Глава 4

Аррин запирается в своем кабинете. Вид из панорамного окна на Астрею больше не успокаивает. Огни города кажутся ему теперь огнями гигантской тюрьмы, а он надзирателем в самой укрепленной ее башне.

Он отключает все внутренние камеры, кроме одной – вида на сад, где он оставил Еву. Он не смотрит на нее, просто знает, что она там, как знает расположение всех своих активов.

Ее слова выжгли в нем дыру, и сквозь нее полезли наружу демоны, которых он десятилетиями держал взаперти. Он подходит к сейфу, встроенному в стену, вводит сложный код. Внутри нет денег или оружия. Там лежит одна-единственная потрепанная детская фотография. Он и Лианна. Она смеется, обняв его за шею, а он смотрит в камеру с серьезным, взрослым видом, но в глазах – неподдельная нежность.

Он не берет фотографию в руки, просто смотрит на нее – это его талисман. Его оправдание, и его проклятие.

«Я надеялся, что если буду во главе, то однажды найду тебя живой» – проносится в его голове.

Вся его карьера, вся его бесчеловечная эффективность – это не просто желание выжить, это миссия – гигантский, извращенный квест. Он возглавил машину работорговли не чтобы править, а чтобы получить доступ к ее сердцу: к базам данных, к архивам, к сети информаторов. Он искал иголку в стоге сена, надеясь, что однажды в отчете о «новом поступлении» или в списке проданных мелькнет знакомое лицо, имя или приметы.

И чтобы его не убили по дороге, он должен был быть лучшим, беспощадным, неумолимым, безупречным винтиком в гигантском механизме. И с каждым годом он глубже втягивается в свою роль, начинает видеть структуру не как менеджер, а как шпион, жаждущий одной-единственной цели.

Иерархия власти над ним была выстроена как сложная, многоуровневая пирамида, где каждый уровень был окутан тайной и дистанцирован от предыдущего. Попытка проследить её корни вела в непроглядную тьму, где, по слухам, обитали фигуры, чьи имена даже не произносили вслух.

На вершине этой пирамиды находился Совет Директоров, в узких кругах именуемый «Попечителями». Они были мифическими фигурами, легендами, существующими скорее в коллективном воображении, чем в реальности. Никто из тех, кто служил системе, никогда не видел их лично. Ходили рассказы о том, что они живут в роскошных, неприступных виллах, разбросанных по экзотическим уголкам мира, окруженные непроницаемой стеной телохранителей и секретных служб. Правят они не напрямую, а через тщательно отобранных доверенных лиц, которые, словно марионетки, исполняют их волю. Попечители – это истинные бенефициары всей этой грязной схемы, их единственная и непоколебимая цель – чистая, бездушная прибыль. Люди для них не личности, не существа с чувствами и надеждами, а лишь цифры в отчете, строки в балансе, расходные материалы в безжалостной игре. Аррин видел лишь распоряжения, спускаемые сверху, короткие, лаконичные указания, подписанные сложной, почти неразличимой цифровой печатью, которая служила единственным доказательством их подлинности. Эти распоряжения были абсолютны и не подлежали обсуждению.

Следующий уровень иерархии представляли собой «Кураторов» – высший менеджмент, связующее звено между загадочными Попечителями и рядовыми исполнителями, такими как Аррин. Каждый Куратор отвечал за определенное направление деятельности, за свою собственную, тщательно выверенную сферу влияния. Были Кураторы по наркотрафику, контролирующие огромные потоки запрещенных веществ, Кураторы по оружию, координирующие поставки смертоносных орудий, и, конечно же, Кураторы по «био-активам» – эвфемизм, который в их жестоком языке обозначал работорговлю. Аррин отчитывался именно перед Куратором по био-активам. Связь с ним осуществлялась исключительно по защищенным каналам, зашифрованным настолько, что даже самые опытные хакеры не могли их взломать. Лица Аррин никогда не видел. Он знал лишь голос – спокойный, ровный, лишенный каких-либо эмоций, с легким оттенком интеллигентности, который, казалось, только подчеркивал его отстраненность и безразличие к человеческим страданиям. Этот голос мог приказать отправить на верную смерть сотни людей, и в нем не прозвучит ни единой нотки сожаления.

И, наконец, на нижнем уровне, где находился Аррин, располагались Региональные менеджеры, в их среде именуемые «Управляющими». Аррин был одним из них. В пределах своего региона он обладал почти неограниченной властью, был царем и богом, ответственным за всю цепочку: от похищения потенциальных «товаров» до их транспортировки, содержания в специальных лагерях и, наконец, продажи на своей территории. Его главная цель – бесперебойная работа и постоянный рост прибыли. Он должен был обеспечивать стабильный поток «био-активов», поддерживать дисциплину в подчиненных ему структурах и подавлять любые признаки неповиновения. Его власть была почти абсолютна, но эта абсолютность имела свои границы. Она сохранялась до тех пор, пока он неукоснительно выполнял планы, спущенные сверху, до тех пор, пока не демонстрировал свою лояльность и эффективность. Любое отклонение от установленных норм, любое проявление слабости или некомпетентности могло привести к немедленному и безжалостному устранению. Аррин знал это, и эта мысль постоянно висела над ним, как дамоклов меч.

Почему он так профессионален? Этот вопрос, казалось, сам по себе абсурден, учитывая природу его деятельности, но ответ был прост и беспощаден: выживание. Выживание в системе, где малейшая ошибка – это билет в один конец, где слабость – это признание вины, а невыполнение плана – это смерть. Она висела над ним, как неминуемая тень, заставляя держать себя в жестких рамках, подавлять любые эмоции, проявлять безупречную дисциплину. Слабость здесь не просто не приветствовалась, она каралась, и каралась мгновенно и безжалостно. Конкуренты внутри системы не дремлют, словно голодные хищники, готовые воспользоваться любой уязвимостью, чтобы занять его место. Они плели интриги, распространяли ложные слухи, подстраивали провокации – все ради того, чтобы выставить его некомпетентным и устранить.

Доступ к информации, к власти, к ресурсам – все зависело от его эффективности. Чем выше он поднимался, тем больше ему доверяли, тем более секретную информацию он получал, тем больше возможностей открывалось перед ним. Его работа – это игра ва-банк на высочайшем уровне, где ставки невероятно высоки, а проигрыш означает не просто потерю, а полное уничтожение. Он должен был быть безупречен, предвидеть все возможные сценарии, просчитывать каждый шаг на несколько ходов вперед.

Но его профессионализм был не только инструментом выживания. Он был частью гораздо более сложного и опасного плана. Возглавив этот монстр, он проник в его самое сердце, чтобы изнутри изучить все его слабые места, выявить скрытые уязвимости, понять его логику и принципы работы. Он составлял в уме план его уничтожения, детальный и многоступенчатый, но для его реализации нужно было дождаться своего часа, подождать, пока звезды сойдутся в нужной конфигурации. И первым шагом к этому был поиск его сестры, Лианны. Или, возможно, узнать правду о ее смерти, если она действительно умерла, а не скрывается где-то, ожидая его.

Чтобы оправдать себя, чтобы не сойти с ума от осознания той мерзости, в которой он погряз, он убедил себя, что его жестокость – это необходимость, что он, как опытный хирург, вынужден ампутировать гангренозную конечность, причиняя боль ради спасения всего организма. В его случае, этот организм – его миссия, его план, его надежда на освобождение. Каждая бесчеловечная сделка, каждый отданный приказ, каждое предательство – это кирпичик в стене, которая должна привести его к Лианне, к правде, к свободе. Он строил эту стену из боли и отчаяния, из крови и слез, но верил, что она приведет его к цели, к искуплению, к возможности начать все сначала. И пока он верил, он продолжал играть по правилам системы, оставаясь профессионалом до мозга костей, скрывая свои истинные намерения за маской безразличия и эффективности.

Он захлопывает сейф, и демоны снова загнаны в клетку, боль спрятана, на его лице привычная маска. Он возвращается к мониторам и диктует помощнику:

– Подготовьте отчет по эффективности логистических маршрутов за последний квартал. Свести в таблицу все инциденты с участием правоохранителей. Проанализировать, кого из них можно перевербовать, а кого нейтрализовать. Я хочу видеть план по минимизации рисков через шесть часов.

Он погружается в цифры, схемы, расчеты – всё это его броня, щит, его единственный язык.

Но где-то на периферии сознания теперь живет не только призрак Лианны. Там теперь живет и Ева, с ее детской верой в брата-спасителя, которая бьет точно в его самую незащищенную точку.

***

Спустя несколько дней Аррин спускается на виллу. Он находит Еву в библиотеке: просторной, но бездушной комнате с книгами, которые никто не читал. Она сидит в глубоком кресле у окна, не читая, а просто глядя на решетку. При его появлении она не вздрагивает, лишь медленно поворачивает голову. В ее взгляде не детский испуг, а холодная, настороженная усталость зверька в клетке, который уже перестал метаться.

– Тебе стало лучше? – его вопрос звучит формально, почти как у врача.

– Сердце не колотится, если вы об этом, – парирует она, не отводя взгляда. – Спасибо за заботу, мой господин.

В ее тоне нет подобострастия, только сухая констатация факта и щепотка иронии. Эта взрослая, почти циничная манера говорить режет ему слух. Она не ведет себя как напуганный ребенок. Она ведет себя как пленный солдат.

Аррин молча подходит к противоположному креслу и садится. Между ними низкий столик из темного дерева. Он изучает ее.

– Ты не похожа на своих сверстников, – замечает он. – Большинство в твоей ситуации либо ломаются, либо истерят. Ты… анализируешь.

Ева пожимает плечами, смотря на свои руки.

– Когда твои родители исчезают, а тебе двенадцать, и ты остаешься одна с младшим братом, детство кончается быстро… приходится думать за двоих.

Аррин замирает. Фраза «младший брат» снова бьет в больное место.

– Родители? – он задает вопрос мягче, чем обычно.

– Пропали. Мои родители – ученый, отправились в командировку и не вернулись – она замолкает, сжав губы. – Официально "пропали без вести”. Все в нашем городке знают, куда пропадают люди.

Она говорит это без дрожи в голосе, с горькой, выстраданной болью. Эта покорность судьбе, знание правил жестокой игры знакомы Аррину как ничто иное. Он видит в ней себя много лет назад.

– И ты заботилась о брате? – его голос звучит почти по-человечески.

Ева впервые смотрит на него прямо, и в ее глазах вспыхивает огонек.

– Я его защищала от голода, от соседей, от всего. Я обещала ему, что мы выживем, а потом… потом пришли и за нами.

Она отводит взгляд, но Аррин видит, как ее пальцы впиваются в подлокотники кресла. Она не плачет, она сживается с болью, как со старым шрамом.

– Он сильный, – выдыхает она, больше говоря сама с собой. – Он найдет меня… – переходит на шепот – или умрет, пытаясь.

Аррин молчит, он понимает ее теперь чуть лучше. Ее взрослость – это броня, выкованная горем и ответственностью. Ее недоверие к нему единственно разумная позиция в ее мире.

– Я не причиню тебе вреда, Ева – говорит он, и это звучит странно искренне из его уст.

Она усмехается коротко, беззвучно, горько.

– Вы уже причинили, украв моё детство. Вам не нужно бить меня, чтобы причинять вред. Вы просто… существуете… и ваше существование – это угроза.

Она снова смотрит на него, и ее взгляд чист и беспощаден.

– Вы либо продадите меня, когда я стану «достаточно взрослой» по вашим меркам, либо убьете, когда я стану обузой. Других вариантов в вашем бизнесе нет. Я это знаю, и вы тоже.

Она откидывается на спинку кресла, словно истощенная этой речью. Разговор окончен. Она сказала все, что думала.

Аррин не находит что ответить, ведь все ее слова – правда. Жестокая, неудобная, но правда. Он – угроза. Его бизнес не предполагает счастливого конца для его «активов».

Он медленно поднимается и уходит, оставляя ее одну в богатой, бездушной библиотеке. Он чувствует себя странно опустошенным. Она, ребенок, видит его и его мир с пугающей, недетской ясностью. И не оставляет ему никаких лазеек для самооправдания.

Он возвращается в свой кабинет, но образ ее взрослого, усталого взгляда преследует его. Она не просит пощады, не молит о спасении. Она просто констатирует факт его монструозности и это больнее, чем любая ненависть.

Глава 5

Аррин допустил ошибку: небольшую, почти незаметную, но достаточную, чтобы разрушить все, чего он достиг. Сбой в шифровании одного из денежных переводов. Партнеры с Ближнего Востока, крупный синдикат, чей заказ он отклонил из-за Евы, получили уведомление об отказе не через сверхзащищенный, многоуровневый канал, который гарантировал полную конфиденциальность, а через стандартный, слегка задержавшийся из-за технического сбоя в сети. Задержка была всего в несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы привлечь внимание тех, кто находился на вершине пирамиды власти, тех, кто не терпел никаких отклонений от установленного порядка.

Они пришли ночью. Не с грохотом и криками, не с демонстрацией силы, а с холодной, расчетливой эффективностью. Трое. В темных, идеально скроенных, дорогих костюмах, которые стоили больше, чем годовая зарплата большинства людей в его регионе. С бесстрастными, непроницаемыми лицами, напоминающими лица бухгалтеров, подсчитывающих прибыль. Они вошли без стука, словно тени, пока охрана виллы, привыкшая к его присутствию и его власти, замерла в почтительном и парализованном страхом бездействии. Это были Кураторы – хирурги, которые вырезали из системы все, что могло представлять угрозу.

Аррин сидел в кабинете на вилле, перебирая отчеты, когда они вошли. Он даже не успел встать, не успел среагировать. Первый удар резиновой дубинкой, обмотанной изолентой, в солнечное сплетение оказался молниеносным и точным, как удар змеи. Он рухнул на колени, захлебываясь беззвучным стоном, воздух выбило из легких, и мир померк.

Ева проснулась от приглушенных звуков борьбы и глухих ударов, от ощущения надвигающейся беды. Она подкралась к двери своей спальни, стараясь не шуметь, и прильнула глазом к щели, затаив дыхание.

Она видела, как он, сильный и неуязвимый Аррин, человек, который показался ей скалой, на которого можно опереться, лежал на полу, скрученный, беспомощный. Он не сопротивлялся, принимал это. Молча. Только его прерывистое, хриплое дыхание, наполненное болью, нарушало тишину, словно сигнал бедствия, который никто не слышал. Один из Кураторов, высокий, худощавый мужчина в безупречном костюме, монотонным голосом, без единой нотки гнева или эмоций, перечислял его «проступки», словно зачитывал приговор:

– Срыв выгодного контракта с партнерами с Ближнего Востока, что привело к потере репутации и потенциальной убыли. Несанкционированное содержание непрофильного актива – гражданки Евы, что нарушает протокол безопасности. Халатность, приведшая к утечке данных, что поставило под угрозу операцию «Десант». Падение эффективности в третьем квартале, что свидетельствует о снижении вашей лояльности».

Каждый пункт сопровождался точным, профессиональным ударом резиновой дубинкой. Не чтобы покалечить, не чтобы сломать кости. Это было не жестоко, а методично. Чтобы напомнить, унизить и продемонстрировать, кто здесь хозяин.

– Система не терпит слабости, Аррин, – голос Куратора был ледяным, лишенным всякого тепла и сочувствия. – Ты всего лишь функция, инструмент. Функция должна работать безупречно, без сбоев, без вопросов. Следующий сбой будет последним. Понятно?

Аррин, с окровавленной губой и опухшим лицом, кивнул, уткнувшись лбом в дорогой ковер, чувствуя, как кровь стекает по подбородку. Он понимал и знал, что это предупреждение, а не наказание.

Кураторы ушли так же бесшумно, как и появились, оставив после себя лишь запах дорогих духов и привкус страха. Охрана не шелохнулась, словно парализованная, не смея нарушить тишину и не привлечь к себе внимания. Они знали, что видели то, что не должны были видеть. И теперь они были частью этой истории, частью этой системы, которая безжалостно перемалывала людей в пыль.

В доме воцарилась мертвая тишина. Ева слышала только его тяжелое, прерывистое дыхание из-за двери. Она боялась пошевелиться, ведь видела, что произошло с тем, кто нарушил правила. И теперь она была его соучастницей.

Но потом она услышала стон. Тихий, почти животный. Стон боли. Она медленно, словно во сне, открыла дверь. Он все еще лежал на полу, пытаясь подняться на локти. Его лицо было бледным, в крови, рубашка порвана.

Он увидел ее, и в её глазах не было ни страха, ни злости, ни стыда, только пустота и боль.

Ева исчезла в глубине дома и вернулась через минуту с мокрым полотенцем и аптечкой, которую нашла в ванной. Она молча опустилась на колени рядом с ним. Он не протестовал, просто смотрел на нее, не понимая.

Она аккуратно, с удивительно твердой рукой, стала протирать кровь с его лица. Ее пальцы дрожали, но движения были точными. Она обработала ссадины антисептиком из аптечки. Он вздрогнул, но не отдернулся.

– Зачем? – его голос был хриплым шепотом.

– Потому что здесь действуют правила, – тихо ответила она, не глядя на него, концентрируясь на его ране. – Одно из них гласит, что нельзя дать умереть от ран тому, кто не дал тебе умереть от голода.

Она закончила и отодвинулась, собирая аптечку. Он медленно сел, прислонившись спиной к стене. Он смотрел на нее, на эту девочку, которая только что видела его абсолютное унижение, и которая теперь помогала ему.

– Они убьют тебя, если ты мне поможешь, – сказал он с горькой прямотой. – Ты видела их.

Она подняла на него свой взрослый, усталый взгляд.

– Они убьют меня в любом случае, но ты сказал, что с тобой я в безопасности, и я впервые хочу поверить тебе.

Она встала и ушла в свою комнату, оставив его одного на полу, со свежими повязками и с новой, невыносимой тяжестью внутри. Он был пойман. Но не системой, а её простой, жестокой, детской логикой. И ее молчаливым, безоговорочным милосердием, которого он ни от кого не ждал и которого абсолютно не заслуживал.

***

Два месяц спустя.

Шестьдесят дней тотальной, безупречной концентрации. Аррин превращается в идеальную версию самого себя: безжалостный, эффективный, предсказуемый механизм. Он спит по четыре часа в сутки в своем кабинете наверху. Его единственный мир – это операционный зал, мониторы, потоки данных.

Он лично проверяет каждый контракт, каждую цифру, каждый маршрут. Он ужесточает дисциплину, проводя внеплановые проверки и вводя драконовские штрафы за малейшие отклонения от протокола. Его люди боятся его пуще огня. Он не кричит, не угрожает. Его холодная, молчаливая ярость после визита Кураторов витает в воздухе, как ядовитый газ. Он – образец исправления.

Он знает, что за Евой присматривают. В его систему приходят автоматические отчеты о ее состоянии:

«Актив 734 (Ева). Состояние здоровья: стабильное. Психоэмоциональный фон: в норме, угроз нет».

Он читает эти строчки и сразу удаляет их. Он не позволяет себе думать о ней. Мысли о ней – это слабость, а слабость теперь приравнена к самоубийству.

Он погружается в самую грязную работу. Лично присутствует на «сортировках», безразлично наблюдая, как оценивают новых несчастных. Он ведет переговоры с самыми отвратительными клиентами, его голос не дрогнет ни разу. Он снова становится мифом, леденящей душу легендой, которую боятся все.

Как-то раз его помощник, обретая невиданную смелость, осторожно спрашивает:

– Господин Аррин, насчет актива на вилле… поступают запросы на эскорт-услуги премиум-сегмента. Есть клиенты, которые ценят… молодость и неопытность, может, рассмотрим…они хорошо заплатят.

Аррин медленно поворачивает голову, он не злится, просто смотрит на помощника пустым, безжизненным взглядом.

– Ты хочешь присоединиться к Дори? – его голос тихий, почти шепот.

Помощник бледнеет и отступает, бормоча извинения, больше вопросов не возникает.

По ночам, в редкие минуты перед сном, Аррин смотрит на панорамное окно. Он не видит огни города. Он видит отражение своего лица – постаревшего, иссеченного морщинами усталости. И за своим плечом ему иногда мерещится другой силуэт. Тонкий, с веснушками и взрослым взглядом. Он резко оборачивается, но за ним лишь пустота.

Он не навещает ее, не может. Его визит – это внимание. Внимание – это риск. Риск – это смерть для них обоих.

Он исправляется и становится идеальным винтиком. Он закапывает свою человечность так глубоко, что, кажется, уже и сам забыл, где она лежит.

Но иногда, проходя по коридору, он слышит тихий смех одного из молодых операторов, разговаривающего по телефону с девушкой. Или видит, как кто-то украдкой смотрит фото своей семьи. И в эти мгновения внутри него что-то сжимается в тугой, болезненный комок.

Но Аррин понимает, что его жизнь не имеет шанса на искупление. Его путь обречен, конец известен, раскаиваться за содеянное слишком поздно. Он больше не ищет сестру в архивах.

Аррин чувствует, как хватка системы становится все крепче. Она проникает в каждую пору его существования, заполняет собой все пространство. Он – часть механизма, отлаженного и безжалостного. И если он позволит себе хоть на секунду остановиться, задуматься, система выплюнет его, как сломанную деталь.

Он помнит лица тех, кто не выдержал. Их тихий шепот, бунтующие взгляды, попытки сопротивления. Все они исчезли. Просто исчезли, словно их никогда и не было. Аррин усвоил урок. Чтобы выжить, нужно быть незаметным, предсказуемым, идеальным.

Но воспоминания не дают ему покоя. Образ сестры, ее смех, ее глаза, полные жизни и надежды. Он помнит ее руки, сжимающие его ладонь, когда они вместе бежали по полю, навстречу закату. Эти воспоминания – его личный ад, его проклятие. И он знает, что никогда не сможет от них избавиться.

В редкие минуты, когда он остается один, Аррин смотрит в зеркало и видит перед собой чужого человека. Пустые глаза, лишенные всякого выражения. Маска, скрывающая боль и отчаяние. Он больше не знает, кто он такой. Аррин, любящий брат, или просто винтик в огромной, безжалостной машине.

Иногда ему кажется, что он слышит ее голос. Тихий, еле уловимый шепот, зовущий его по имени. И в эти моменты он готов все бросить, сорвать с себя эту маску, вырваться из этой клетки. Но он знает, что это лишь иллюзия. Его долг, его проклятие – нести свой крест до конца.

***

Пять месяцев безупречной работы. Пять месяцев, которые стали не просто временем, а настоящим испытанием для машины. Она функционировала как часы, без сбоев и ошибок. Система снова довольна результатами. Все отчеты, поступающие в главный офис, были идеальны. Прибыль компании стабильно росла, а количество инцидентов, которые когда-то беспокоили всех, удалось свести к нулю. Кураторы, ранее регулярно наведывающиеся в ночное время, наконец, прекратили свои визиты. Это было знаком, что все идет по плану.

Аррин почти забыл, как выглядит солнце с земли. Он не видел его лучи, пробивающиеся сквозь листву деревьев или отражающиеся от воды. Его мир стал серым и холодным, ограниченным стенами офисного здания, расположенного на тридцатом этаже. Здесь, среди стеклянных панелей и металлических конструкций, жизнь текла в своем ритме, но это был ритм, лишенный естественности.

Он почти стер из памяти запах живого воздуха, того самого, что наполняет легкие свежестью и энергией. Вместо этого его дни заполняли только ароматы искусственных дезодорантов и влажной бумаги, пропитанной тоннами чернил. В такие моменты Аррин чувствовал себя изолированным. Он стал частью системы, но потерял связь с природой. Порой, когда он смотрел в окно, ему казалось, что за стеклянной преградой жизнь бурлит, но он был отрезан от нее.

Это состояние стало привычным. Однако внутри что-то шевелилось. Желание увидеть мир вокруг, ощутить его красоту и разнообразие становилось все настойчивее. Временами он мечтал о том, как выйдет на улицу, почувствует тепло солнца на своей коже и вдохнет глубокий грудной воздух, полный жизни. Эта мечта, как огонек, ярко горела в его душе, не позволяя окончательно погрузиться в серость суровых реалий.

И вот, в один из дней, его помощник, составляя ежедневный сводный отчет, произносит отработанную, ничего не значащую для него фразу:

– Поступило уведомление. Актив 734. Отметка о дате рождения. Исполнилось пятнадцать лет. Состояние стабильное.

Слова повисают в воздухе. Аррин замирает с пером в руке над подписью на документе. Чернильная клякса медленно расползается по бумаге.

Пятнадцать.

Цифра бьет в висок с физической силой. Прошло полгода, как она здесь, с того дня, когда он впервые увидел ее в камере.

Он молча кивает, откладывая испорченный документ. Помощник, не видя ничего необычного, удаляется.

Весь оставшийся день Аррин работает на автопилоте. Его движения точны, решения безошибочны. Но внутри него что-щелкнуло. Сломался какой-то внутренний замок, удерживающий дверь, за которой он запрятал все, что касалось Евы.

Вечером он не остается работать. Он вызывает машину и молча едет на виллу. Охрана, увидев его после столь долгого перерыва, замирает в удивлении, но не смеет задавать вопросы.

Он входит в дом, окутанный тишиной. Он не зовет ее, вместо этого идет в библиотеку – ту самую, где они разговаривали в последний раз.

Она сидит там, в том же кресле, но она не смотрит в окно. Она читает какую-то старую, потрепанную книгу. За эти полгода она изменилась. Вытянулась, повзрослела. В ее позе меньше страха, больше… привычки. Она выглядит как невольница, смирившаяся со своей участью, но не сломленная.

Она поднимает глаза на его появление. Во взгляде не удивление, не страх, лишь глубокая, усталая настороженность. Она медленно закрывает книгу. Он останавливается в дверях, не зная, что сказать. Он не принес подарка. Не принес торт. Что можно подарить тому, кого ты украл и держишь в заточении?

– Мне сообщили, – говорит он наконец, и его голос звучит непривычно глухо. – Что тебе исполнилось пятнадцать.

Она смотрит на него, и в ее глазах мелькает что-то горькое.

– Поздравления? – ее голос ровный, без эмоций.

– Констатация факта, – отвечает он и делает несколько шагов вглубь комнаты, останавливается у камина, в котором, несмотря на тепло, холодно и пусто. – полгода, долгий срок.

– Для кого как, – парирует она. – Для вас один отчет. Для меня целая жизнь.

Он молчит.

– Я не приходил, потому что… – он ищет слова, но не находит правды, которую можно было бы сказать вслух.

– Потому что вы работали, – заканчивает за него она. – Я знаю, читала ваши правила, эффективность прежде всего.

Она встает и вдруг он замечает, что её рост стал выше. Если раньше она едва стояла на уровне его груди, то сейчас достаёт ему по плечи.

– Вы пришли, чтобы проверить товар? Убедиться, что он в сохранности? Теперь мне пятнадцать, а это значит, что скоро можно будет и продать. Я почти «подходящего возраста», да?

В ее голосе нет злобы. Есть лишь леденящая душу правда и горькая ирония над самой собой.

Аррин смотрит на нее, и вдруг его идеально отлаженный внутренний механизм дает сбой. Он не видит перед собой «актив». Он видит девочку, которая за полгода в заточении не сломалась, а закалилась. Которая встретила свой день рождения в четырех стенах, и единственным гостем стал ее тюремщик.

– Нет, – тихо говорит он. – Я пришел… потому что должен был прийти.

Это самое честное, что он сказал ей за все время. Она смотрит на него, и на мгновение ее защитная броня из сарказма и усталости дает трещину. В ее глазах проскальзывает что-то похожее на недоумение.

Они молча стоят друг напротив друга в тихой, богатой библиотеке. Между ними полгода молчания, страха, боли и одна странная, необъяснимая связь, возникшая в тот момент, когда она вытирала кровь с его лица.

Он не знает, что делать дальше. Он выполнил свой импульс – он пришел, а что дальше? Ведь она права, ей уже пятнадцать. Он не сможет долго оберегать её, ещё год и её автоматически переведут в общий барак. А дальше её судьба зависит от… удачи?!

Аррин отводит взгляд, не в силах выдержать ее пронзительный взгляд. Он замечает пылинки, танцующие в луче солнца, пробивающемся сквозь высокое окно. Мелочи, которые раньше не привлекали его внимания. Теперь же он цепляется за них, как за соломинку, пытаясь выиграть время.

"Удача?" – эхом отзывается этот вопрос в его голове. Он знает, что удача в этом месте редко улыбается таким, как она. Скорее, это будет жестокая лотерея, где ставка – жизнь, а приз – забвение. Эта мысль обжигает его изнутри. Он не должен был привязываться, не должен был видеть в ней нечто большее, чем просто "актив". Но он провалился, дал волю эмоциям.

Он снова смотрит на нее. Защитная броня восстановилась, сарказм вернулся на ее лицо, но в глубине глаз все еще плещется уязвимость. Он понимает, что должен что-то сделать. Не импульсивно, а осознанно. Он должен найти способ защитить ее, даже если это будет означать риск для себя. Он еще не знает, как, но он найдет. Иначе зачем он здесь?

Тишина в библиотеке становилась гнетущей. Аррин все еще искал слова, которые можно было бы бросить в эту пропасть между ними. И тогда Ева нарушила молчание, с горькой, кривой усмешкой она произнесла:

– Знаете что? Давайте заключим сделку, вы ведь их так любите. Вы даете мне год свободной жизни. Но не здесь, в этой золотой клетке, а там, – она махнула рукой в сторону, где, как она предполагала, был его главный офис. – Рядом с вами… в качестве помощницы. Я буду выполнять ваши поручения. Изучать вашу… «логистику». А вы… а вы платите мне. Настоящими деньгами.... и учите меня. Всему, что знаете сами.

Аррин смотрел на нее, не в силах скрыть потрясение. Его мозг, привыкший просчитывать риски и выгоды, на мгновение полностью отказал. Это было самое абсурдное, самое безумное предложение, которое он когда-либо слышал.

– Ты… не понимаешь, о чем просишь, – наконец выдохнул он. – Ты хочешь добровольно окунуться в самый ад?

– Я уже в аду, – парировала она, и ее взгляд стал твердым, почти жестким. – Разница лишь в качестве обстановки. Здесь я пассивный актив, там я буду активным. У меня будет… работа, зарплата… и опыт.

– Какой опыт? Опыт торговли людьми? – в его голосе прозвучало отвращение, направленное больше на себя, чем на нее.

– Опыт выживания, – без колебаний ответила она. – Я вижу, как работает этот мир, и хочу понять его правила изнутри. Чтобы… когда мне будет шестнадцать, и вы… – она сделала паузу, давая ему понять, что она все прекрасно знает, – …решите мою судьбу, у меня был выбор. Пусть даже иллюзорный. И деньги, чтобы попытаться купить себе немного свободы… или чтобы мой брат получил их, если со мной что-то случится.

Ее хладнокровие было пугающим. Она говорила о своей потенциальной продаже и смерти с леденящей душу практичностью. Она не строила иллюзий. Она принимала правила игры и пыталась выжать из них максимум для себя.

– Ты хочешь изучать систему, чтобы уничтожить ее? – спросил он, пытаясь докопаться до ее истинных мотивов.

Она пожала плечами.

– Я хочу изучать систему, чтобы понять, как в ней не сломаться. Как вы это делаете. Вы ведь не всегда были таким, да? Вы адаптировались. Я предлагаю вам научить меня адаптироваться. Это выгодная сделка. Вы получаете бесплатного, мотивированного стажера. Я получаю знания и деньги. Через год мы оба получаем то, что хотим.

Аррин молчал, вглядываясь в ее лицо. Он искал следы паники, лжи, отчаяния. Но видел лишь расчетливую, холодную расчетливость. Она смирилась со своей участью настолько, что решила обратить ее себе на пользу, прямо, как он когда-то… В ее предложении была чудовищная, извращенная логика.

Он представил ее рядом с собой в операционном зале. С ее цепким умом и взрослым взглядом. Это было бы равноценно тому, чтобы поднести зажженную спичку к пороховой бочке. Один ее неверный взгляд, одно неосторожное слово…

Но в то же время… он видел в этом какой-то извращенный шанс… искупить хоть крупицу своей вины. Дать ей не подачку, а оружие. Оружие знаний. Даже если это оружие однажды будет направлено против него.

– Хорошо, – неожиданно для себя сказал он. – С понедельника ты будешь приходить в мой кабинет в девять утра. Опоздание = аннулирование сделки. За малейшую ошибку или неподчинение – обратно сюда, но уже на весь оставшийся год. Условия понятны?

На ее лице впервые за весь год промелькнуло неподдельное, живое чувство – шок. Она не ожидала, что он согласится.

– Понятны – кивнула она, быстро взяв себя в руки.

– Тогда с днем рождения, Ева! – Произнес он и, развернувшись, вышел из библиотеки, оставив ее одну с ее невероятной, опасной победой.

Он заключил сделку с дьяволом. Только на этот раз дьяволом была пятнадцатилетняя девочка с веснушками и ледяным сердцем.

Глава 6

Понедельник, девять утра.

Солнце, пробиваясь сквозь стеклянные шпили небоскребов, лишь подчеркивало безжалостную холодность окружающего мира. Ева стояла у массивной двери кабинета Аррина, расположенного на тридцатом этаже. Дверь, выполненная из полированного темного дерева с латунными ручками, казалась неприступной крепостью, отделяющей ее от мира, где царили власть и деньги. На ней была простая, купленная по рекомендации сиделки темная блузка из тонкого хлопка и юбка-карандаш, тоже темного, почти угольного цвета – отчаянная, неуклюжая попытка создать видимость делового костюма. Она чувствовала себя крошечной букашкой, случайно забравшейся в улей гигантских, хищных ос, каждая из которых, казалось, излучала уверенность и безжалостность. В воздухе витал запах дорогого парфюма и полированного мрамора, создавая атмосферу неприступной роскоши.

Она глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в руках, и постучала в дверь. Получив короткое, сухое "Войдите", она открыла ее и вошла. Аррин не поднял на нее глаз, полностью поглощенный изучением данных, мелькающих на нескольких мониторах, занимавших почти всю стену за его спиной. Его кабинет был оформлен в строгом стиле минимализма: серые стены, дорогая кожаная мебель, отсутствие каких-либо личных вещей, кроме пары безликих картин с абстрактными композициями. Все в нем дышало властью и отчужденностью. Кабинет был таким же холодным и бездушным, как и он сам – мужчина, о котором ходили легенды в корпорации, как о безжалостном и требовательном руководителе, не терпящем ошибок и промедлений.

– Опоздала на две минуты, – произнес он, не глядя на нее, его голос был ровным и лишенным каких-либо эмоций. – Считай это первым и последним предупреждением.

Он даже не удосужился произнести приветствие или хотя бы короткое "Доброе утро".

– Садись там. – Он кивнул рукой в сторону небольшого столика, придвинутого к дальней стене, заваленного ворохом бумаг, папок и распечаток. Столик был настолько маленьким, что казался насмешкой над задачей, которую ей предстояло выполнить. – Разбери по алфавиту. Ошибок быть не должно.

Он говорил это так, словно это было само собой разумеющимся, словно он ожидал, что она мгновенно поймет, что именно ей нужно разобрать, и сделает это безупречно.

Ева послушно подошла к столу и села на неудобный стул. Она опустила взгляд на хаотичную груду документов, чувствуя, как нарастает паника. Это был первый рабочий день в её жизни, и она оказалась брошена в водоворот корпоративной суеты и безжалостных требований. Первый рабочий день начался без приветствий и введений в курс дела, без объяснения, что именно представляют собой эти бумаги и какую роль они играют в огромной машине корпорации. Она осталась наедине со своей задачей, чувствуя себя потерянной и беспомощной в этом чужом и враждебном мире.

Когда он повел ее в операционный зал, воздух застыл, словно перед грозой. Сотая дверь, тяжелая, с электронным замком, с тихим гулом открылась, впуская их в огромный анфилад, пульсирующий от напряжения. Десятки операторов, плотно сидящих за рядами компьютеров, замерли, словно статуи, уставившись на экраны с преувеличенной, почти болезненной концентрацией. Их лица были бледными, озаренными холодным светом мониторов, а пальцы быстро бегали по клавиатуре, словно играя в смертельно важную игру. Шепоток, тихий и нервный, пронесся по комнате, как электрический разряд, мгновенно затихнув, когда Аррин вошел.

"Девчонка." "Тот самый «непрофильный актив»." "С ним."

Слова прозвучали в ее голове эхом, подчеркивая ее чуждость, ее нежелательность в этом месте.

Его помощник, молодой человек с бледной кожей и огромными, выпученными глазами, казалось, вот-вот потеряет сознание. Он лишь молча отступил в сторону, прижавшись к стене, не смея задать ни вопроса, ни высказать ни единой опаски. Его взгляд был прикован к полу, словно он боялся привлечь к себе внимание.

Аррин, казалось, не замечал всеобщего напряжения и пристальных взглядов. Он говорил с ней ровным, безличным тоном, словно объяснял работу нового принтера, не обращая внимания на ее состояние. Его голос был монотонным и лишенным каких-либо эмоций, подчеркивая ее незначительность.

– Слева – мониторинг транспорта. Зеленый – движение по плану, все в порядке. Желтый – задержка до часа, требуется анализ причин. Красный – инцидент, немедленно уведомляю службу безопасности и юристов. Справа – финансовые потоки. Каждый цвет – свой офшор, своя юрисдикция. Твоя задача – сверять коды транзакций с кодами партий. Несовпадение – немедленно мне докладывать. Никаких вопросов, никаких объяснений. Только факты.

Он говорил о людях, как о грузах, о товарах, о цифрах в отчете.

"Партия №478. 20 единиц. Назначение: горные рудники в Сибири. Статус: отгрузка подтверждена, ожидается прибытие через 72 часа."

"Единицы с дефектами подлежат утилизации или продаже со скидкой на вторичный рынок, в зависимости от степени повреждения и рыночной конъюнктуры."

Слова звучали холодно и отстраненно, лишенные всякого человеческого участия.

Ева слушала, и ее лицо было каменной маской, отчаянной попыткой скрыть бурю эмоций, захлестнувшую ее. Но Аррин, с его острым взглядом, видел, как незаметно дрожали ее пальцы, сжимая край стола до побеления костяшек. Как она чуть побледнела, услышав про «утилизацию», слово, которое прозвучало как смертный приговор. Как ее взгляд застревал на фотографиях в досье, которые мелькали на одном из мониторов: на испуганных лицах женщин, мужчин, молодых и старых, которые были лишь строчками в отчете, цифрами в балансе, объектами в бездушной игре. В их глазах она видела отражение собственной беспомощности, собственной уязвимости в этом мире, где человеческая жизнь не стоила и гроша.

Он намеренно вел ее через самый кошмар, словно демонстрируя ей ад, который она должна была принять как данность. Показывал «сортировку» – процесс, который даже закаленных сотрудников заставлял замирать от невыносимого напряжения. Она смотрела, как врач, с невозмутимым лицом, осматривает молодую женщину лет восемнадцати, тщательно ощупывая ее, словно оценивая качество товара. Как оценивающий, с хирургической точностью, щупает мускулы мужчине, определяя его пригодность для тяжелой работы. Как на предплечье каждого из них, безжалостно, ставят клеймо с штрих-кодом – личную метку, превращающую человека в безликий объект, в номер в системе.

Ева не плакала, не закрывала глаза, не отводила взгляд, несмотря на тошнотворный привкус во рту. Она глотала воздух, словно пытаясь утолить жажду в пустыне отчаяния, и сжимала челюсти так, что у нее должны были болеть скулы, но она не позволила себе ни единого признака слабости.

В перерыве, когда гул операционного зала немного стих, он отвел ее в свой кабинет – стерильное пространство, лишенное каких-либо признаков человеческого присутствия.

– Слабый? – спросил он без предисловий, не поворачиваясь к ней, глядя в окно на безликий пейзаж города, уходящего в серые небеса. Его голос был ровным и холодным, как лед.

– Нет, – ответила она, и ее голос лишь чуть дрогнул, выдавая лишь намек на внутреннюю борьбу. – Это… эффективно. – Она выбрала это слово, словно пытаясь придать смысл происходящему, словно надеясь, что эффективность может оправдать жестокость.

Он повернулся и посмотрел на нее. Его взгляд был пронзительным, словно рентгеновский луч, проникающий сквозь маску спокойствия и выявляющий все ее страхи и сомнения. Он видел все: и ужас, затаившийся в глубине ее глаз, и подавленную панику, рвавшуюся наружу, и невероятное усилие воли, необходимое, чтобы все это скрыть. Он видел, как она пытается удержаться на плаву в этом океане отвращения.

– Запомни, что ты видела, – сказал он холодно, его слова были словно ледяные осколки, вонзающиеся в ее сознание. – Это и есть реальность. Никакой романтики, никакого смысла. Только спрос, предложение и логистика. Жесткий, безжалостный закон рынка. Ты хотела учиться? Вот урок номер один. Люди – самый дешевый и возобновляемый ресурс. Их ценность определяется только тем, сколько за них готовы заплатить. Их жизни лишь цифры в отчете, строки в балансе.

Он ждал, что она сломается, что заплачет, разрыдавшись от отчаяния, что убежит, спасаясь от этого кошмара. Он хотел увидеть ее слабость, чтобы убедиться в ее непригодности, в ее неспособности выдержать давление системы.

Но она выдержала его взгляд. В ее глазах, полных ужаса и боли, горел странный огонек. Не огонек сломленности, не огонек отчаяния, а огонек понимания. Холодного, расчетливого понимания. Она словно впитывала в себя всю жестокость этого мира, анализируя его, изучая его, готовясь к борьбе.

– Я поняла – тихо сказала она, ее голос был твердым и спокойным, несмотря на внутреннюю бурю. – Можно я вернусь к сортировке досье? – Она не просила прощения, не выражала протеста. Она просто констатировала факт, демонстрируя свою готовность продолжать игру по его правилам.

Он кивнул, удивленный ее стойкостью. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на замешательство. Он не ожидал такой реакции. Он вышел, оставив ее в недоумении, в тишине кабинета, где эхом отдавались слова о людях как о ресурсах. Он ушел, не понимая, что в этой хрупкой девушке, казалось бы, неспособной противостоять его власти, пробудилось нечто, что могло стать для него настоящей угрозой.

Весь день он наблюдал за ней краем глаза. Она молча выполняла поручения, ее лицо было бледным, но решительным. Она делала ошибки, он хладнокровно на них указывал, она молча исправляла.

В конце дня, когда она собиралась уходить, он остановил ее.

– Завтра будет хуже, – предупредил он. – Будут аукционы в режиме реального времени. Будут торги.

Она лишь кивнула, не глядя на него.

– Я буду готова.

Когда дверь за ней закрылась, Аррин остался один. Он впервые за долгое время чувствовал нечто похожее на… уважение. Она не сломалась. Она впитывала ад, как губка, и это ее не растворяло, а закаляло.

Он чувствовал себя мастером, который взял в ученики юного демона, и теперь с ужасом наблюдал, как быстро тот учится. И сомневался, не совершил ли он чудовищную ошибку, впустив ее в свое чрево.

Сообщение пришло глубокой ночью, когда Аррин допивал свой второй кофе, пытаясь загнать в угол последние цифры в отчете.

[Сиделка, вилла]: Господин Аррин, с Евой все в порядке физически. Но после возвращения… ее несколько раз вырвало. От ужина отказалась. Лежит, не спит. Сказала, что все хорошо. Сообщаю, как вы и приказывали.

Он отложил телефон. Кофе на языке вдруг отдал горечью. Он прекрасно понимал, что с ней: её организм, её психика отторгали ужас, который она впитала за день. Её «все хорошо» было такой же ложью, как и его собственное «я управляю активами».

Он не ответил сиделке. Что он мог сказать? «Дайте ей успокоительное»? Это было бы лицемерием. Он сам подверг ее этому испытанию.

На следующее утро Ева пришла ровно в девять. Она была бледнее обычного, под глазами легли темные тени, но взгляд был таким же собранным и твердым.

– Готова к уроку номер два? – спросил он, отводя ее не в операционный зал, а в небольшой, звукоизолированный кабинет с огромным экраном на стене.

– Готова – ответила она, усаживаясь на стул.

Он включил экран, на нем разделилось несколько окон с видео. На одних были видны люди в масках, сидящие в креслах перед мониторами. На других пустые комнаты с ярким светом, как студии.

– Элитные аукционы, – голос Аррина был ровным, как дикторский текст. – Прямые трансляции для избранных клиентов. Товар высшей категории. Образованные, красивые, здоровые. Идеальные слуги, компаньоны, рабочие для частных проектов.

На экране в одной из «студий» появилась женщина. Она была напугана, но старалась держаться прямо. Голос за кадром на безупречном английском зачитывал ее «характеристики»: возраст, образование, языки, навыки.

– Стартовая цена пятьдесят тысяч – произнес Аррин, и Ева вздрогнула, услышав цифру.

Цифры в чате аукциона начали расти. Шестизначные суммы мелькали с пугающей скоростью. Женщина на экране стояла, глядя в одну точку, и Ева видела, как по ее щеке скатывается единственная слеза.

– Почему она не сопротивляется? – тихо спросила Ева, не отрывая взгляда от экрана.

– Её уже обработали, сломили обещаниями, угрозами, препаратами. Она уже не верит, что может сопротивляться. Ты видишь товар, готовый к употреблению.

Торги закончились. Женщину «продали» за сумму, которая показалась Еве астрономической, через секунду её увели с экрана.

Следующим «лотом» был молодой мужчина, крепкого телосложения. Голос за кадром намекал на его «выносливость» и «силу» для тяжелой работы в изоляции.

Ева сидела не двигаясь, но Аррин видел, как она вжимается в кресло, как ее ногти впиваются в ладони.

Внезапно на одном из аукционов началась суматоха. «Лот» – девушка лет двадцати – начала кричать, вырываться, пытаться убежать от охранников в кадре. Трансляцию мгновенно прервали, заменив техническим перерывом.

Аррин хмыкнул.

– Бракованный товар, клиенты разочарованы, а это значит, её отправят на «корректирующую терапию» и выставят снова, но уже со скидкой. Или утилизируют, если повреждения будут серьезными.

Ева резко встала.

– Можно выйти? – ее голос звучал сдавленно.

Он кивнул, и она выскочила из кабинета. Он не пошел за ней, поскольку знал, что ее снова тошнит за углом. Он смотрел на пустой экран, чувствуя странную смесь стыда и гордости. Стыда за то, что он ей это показывает. Гордости за то, что ее до сих пор тошнит. Значит, она еще жива внутри.

Она вернулась через десять минут, бледная, но снова собранная.

– Продолжаем? – спросила она, садясь на место.

Аррин посмотрел на нее, но в этот раз по-настоящему посмотрел. Ни как на актив, ни как на ученицу, а как на человека.

– Зачем ты это делаешь? – спросил он. – Ты можешь вернуться на виллу. Сидеть в библиотеке, читать книги, как и все сверстницы. Дожидаться своей судьбы… зачем добровольно смотреть на это?

Она долго смотрела на экран, где уже шли новые торги.

– Потому что я должна это видеть – тихо ответила она. – Я должна знать цену, которую платят за людей. И цену, которую платят люди, чтобы их покупали, чтобы никогда, слышите, никогда не забывать, кто я и где я.

Она посмотрела на него, и в ее глазах не было слез, только холодная, беспощадная ясность.

– И чтобы помнить, что однажды я могу оказаться по ту сторону экрана, и я должна быть к этому готова.

Аррин молча выключил экран.

– Урок на сегодня был окончен.

Он понял, что ее мотив был куда глубже, чем просто деньги и знания. Она проходила крещение огнем, чтобы либо сгореть, либо стать несгораемой. И он, сам того не желая, стал ее главным инструктором в этом аду.

Они шли по длинному, слабо освещенному подземному коридору обратно в операционный зал. Свет мерцал, отбрасывая зыбкие тени на голые бетонные стены. Воздух пах озоном и стерильной чистотой, которая не могла перебить запах страха, въевшийся в самые стены.

Ева шла чуть позади, ее взгляд скользил по матовым металлическим дверям с табличками: «Архив», «Крио-хранилище проб», «Учет». И тогда она увидела ничем не примечательную дверь, но табличка на ней заставила ее замедлить шаг.

«Сектор 7. Утилизация. Доступ по пропускам уровня «А»».

Она остановилась. Аррин, почувствовав это, обернулся. Он увидел, куда она смотрит, и его лицо на мгновение стало непроницаемой маской.

– Что там? – спросила Ева, ее голос прозвучал громко в давящей тишине коридора.

– Туда тебе доступ закрыт – коротко бросил он и сделал шаг вперед, давая понять, что нужно идти дальше.

Но она не двигалась.

– Почему? Что значит «утилизация»? – она намеренно употребила это слово, и оно прозвучало ужасно инородно из ее уст. – Это те, кто… бракованные? Как та девушка с аукциона? Их что, лечат, чинят?

Аррин замер, он смотрел на нее, на эту хрупкую девочку с серьезным, взрослым лицом, которая стояла перед дверью в самый ад его системы и задавала детские, неудобные вопросы.

– Их не «чинят», Ева – его голос звучал устало, без привычной стали. – Это экономически невыгодно.

– Тогда… почему их просто не отпустить? Не вернуть в семьи? – в ее голосе зазвучала наивная, отчаянная логика. Логика человека, который еще не до конца понял правила игры. – Они же не подошли, значит, они никому не нужны. Так отпустите их!

Он повернулся к ней лицом, и в его глазах она увидела не гнев, а нечто более сложное – досаду, усталость и какую-то странную печаль.

– Вернуть? – он произнес это слово с горькой усмешкой. – Вернуть кого? Людей, которые видели наши лица? Которые знают расположение наших объектов? Которые прошли через наши «процедуры»? Ты думаешь, они вернутся домой и просто забудут? Начнут жить счастливо? Он сделал шаг к ней, и его тень накрыла ее. – Нет. Они побегут в полицию, к журналистам. Или их найдут наши «партнеры» и заставят говорить. Каждый выпущенный на волю – это риск для всей операции. Риск, который измеряется в деньгах и жизнях наших же людей. Риск, который я не могу позволить.

Он смотрел на нее, пытаясь вложить в нее холодную, железную необходимость этого ужаса.

– Слово «утилизация»… оно именно то, что ты думаешь. Это окончательное решение. Экономически оправданное и логически неизбежное. Здесь нет места сентиментам. Здесь есть только баланс рисков и прибыли.

Она стояла, вжавшись в стену, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Детская надежда в них медленно угасала, сменяясь леденящим душу пониманием. Она думала, что видела самое дно, но он только что показал ей, что дно есть и под дном.

– Но… это же люди… – прошептала она, и в ее голосе впервые зазвучала настоящая, детская беспомощность.

– Нет, – тихо, но очень четко сказал Аррин. – Здесь нет людей, здесь есть активы и пассивы. Активы приносят прибыль, пассивы несут убытки. И от пассивов избавляются. Это закон, единственный закон, который здесь имеет значение.

Он посмотрел на дверь с табличкой, потом снова на нее.

– Попав сюда однажды, выбраться не удастся.

Он развернулся и пошел по коридору, не оглядываясь. Он оставил ее одну перед этой страшной дверью, с новым знанием, которое было тяжелее любых цепей.

Ева медленно, как во сне, побрела за ним. Она смотрела на его широкую спину, на этого человека, который спокойно объяснял ей, пятнадцатилетней девочке, почему необходимо убивать людей. И она понимала, что он не монстр. Он был хуже… он был логичным, и эта логика была страшнее любой жестокости.

Она теперь понимала истинную цену своего обучения. Она изучала не просто систему. Она изучала механизм уничтожения человечности, и ее учитель был его главным инженером.

Темный, почти бесшумный внедорожник с тонированными стеклами, плавно тронулся с места. Аррин сам сел за руль, отстранив водителя. Путь от главного здания до виллы занимал не больше пяти минут по закрытой, патрулируемой территории комплекса.

Они ехали по идеально ровному асфальту, окруженному высокими бетонными стенами, увенчанными колючей проволокой под напряжением. Каждые двести метров – камеры, сканирующие номерные знаки. Ворота с автоматическим распознаванием открывались перед ними и тут же закрывались за спиной. Никаких случайных поворотов, никаких альтернативных маршрутов. Один единственный путь в золотую клетку.

Ева сидела на пассажирском сиденье, пристегнутая, и смотрела в окно. Ее взгляд жадно ловил каждую деталь: повороты, количество ворот, расположение вышек с охраной. Она мысленно составляла карту, ища слабые места, хоть какую-то лазейку.

Аррин, не сводя глаз с дороги, вдруг тихо улыбнулся, сухо, беззвучно.

– Не трать силы, Ева. Это бесполезно. – Его голос прозвучал спокойно, почти устало. – Даже если ты запомнишь каждый камень, ты отсюда не выйдешь. Это лабиринт с одним входом и без выхода. Его проектировали лучшие умы, чтобы удерживать таких, как ты… и таких, как я.

Ева сжала губы, не отвечая, но внутри у нее все оборвалось. Он читал ее как открытую книгу.

И тогда это началось… Сперва просто стало не хватать воздуха, потом сердце заколотилось с такой бешеной силой, что Еве показалось, оно вырвется из груди. В ушах зазвенело, края зрения поплыли, потемнели. Она судорожно, рывками, стала хватать ртом воздух, но он не поступал. Казалось, ее горло сжала невидимая удавка. Она обхватила себя за грудь, глаза полные животного ужаса, уставились в пространство.

– Я… не могу… – выдохнула она, захлебываясь.

Аррин резко притормозил, съехав на обочину у самой стены. Он повернулся к ней, его лицо стало серьезным, но без паники.

– Ева, смотри на меня! – Его голос был твердым, командным.

Она не могла оторвать от него взгляд, полный мольбы. Он достал телефон, одним касанием вызвал врача. Трубку не взяли, он бросил аппарат на панель.

– Это всего лишь паническая атака – констатировал он с холодной точностью диагноста. – Ты не умрешь, твое тело тебя обманывает.

Она тряслась, слезы текли по ее лицу сами собой, она была в себя не в состоянии. И тогда он сделал нечто немыслимое. Он взял ее ледяную, дрожащую руку и положил её ладонь на свою грудь, поверх дорогой рубашки. Он дышал ровно, глубоко, намеренно преувеличенно.

– Дыши, как я. Считай. Вдох на четыре счета. Задержка. Выдох на шесть. Давай, Ева, вместе со мной.

Она пыталась, ее дыхание срывалось, было прерывистым и судорожным. Но его грудь под ее ладонью поднималась и опускалась с железным ритмом. Его глаза, холодные и свинцовые, держали ее в фокусе, не давая ей уплыть в пучину ужаса.

– Вдох… раз, два, три, четыре. Держи… Выдох… раз, два, три, четыре, пять, шесть. – Он повторял это снова и снова, без раздражения, без осуждения, как инструктор на тренировке.

Медленно, мучительно, ее собственное дыхание начало подстраиваться под его ритм. Спазм в груди ослабел, сердцебиение замедлилось, звон в ушах стих. Она сидела, вся мокрая от холодного пота, все еще держа ладонь на его груди, чувствуя под тканью ровный, сильный стук его сердца, такого же человеческого, как и у нее.

И когда паника окончательно отступила, ее накрыло волной стыда, унижения и бессилия. Она отдернула руку, как обожженную, и разрыдалась: горько, безутешно, по-детски, уткнувшись лицом в колени. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания.

Аррин молча смотрел на нее, он не пытался ее утешить, не клал руку на плечо. Он просто сидел рядом в темном салоне машины, запертый с ней в одном пространстве, за высокими стенами его собственного царства. Он, хозяин жизни и смерти, не мог ничего поделать с ее слезами. Он мог объяснить ей законы ада, но не мог вытереть ей слезы.

Он завел двигатель и медленно повел машину дальше, к вилле. Она плакала всю оставшуюся дорогу. Он молчал. Ведь иногда самое человечное, что можно сделать – это просто присутствовать в тишине, признавая чужую боль, которую ты не в силах исцелить.

***

Ночь взорвалась. Ослепительная молния рассекла небо, и через секунду оглушительный раскат грома потряс стены виллы. Свет болезненно мигнул и погас, погрузив все в абсолютную, давящую тьму, разрываемую лишь яростными вспышками за окном.

Аррин сидел в кабинете при свете экрана ноутбука, когда это произошло. Он услышал приглушенный вскрик из глубины дома и быстрые, босые шаги по мраморному полу. Его дверь распахнулась.

В проеме, озаренная очередной вспышкой молнии, стояла Ева. Она была бледна как полотно, вся дрожала, обхватив себя за плечи. Ее глаза, расширенные от страха, искали его в полумраке.

– Я… можно я тут посижу? – ее голос сорвался на шепот, заглушаемый шумом ливня, бьющего в стекла. – Только пока свет не включат… пожалуйста.

Он посмотрел на нее, на эту девочку, которая днем выслушивала об «утилизации» без единой слезинки, а теперь была готова расплакаться из-за грозы. В этом был жуткий, болезненный контраст.

– Проходи – тихо сказал он, отодвигая ноутбук.

Она несмело вошла, подобравшись на край дивана. Еще один удар грома, и она инстинктивно вжалась в спинку, закрыв уши руками.

Аррин встал, подошел к большому дивану в гостиной зоне кабинета.

– Ложись здесь, отсюда не так слышно.

Она послушно легла, свернувшись калачиком. Он нашел на соседнем кресле тяжелый шерстяной плед и накрыл ее. Его движения были неожиданно мягкими, почти механическими.

– Вы… вы не ляжете? – робко спросила она.

– Нет, – он сел в кресло напротив, погрузившись в темноту. – я посижу.

Он не собирался спать. Аррин сидел в полной темноте, освещаемый лишь сполохами грозы, и наблюдал за ней. Слушал, как ее прерывистое, испуганное дыхание постепенно выравнивается и становится глубоким и ровным. Она уснула, истощенная пережитым днем и ночным страхом.

А он бодрствовал, сидел и смотрел на ее беззащитное лицо. На то, как ее пальцы сжимают край пледа. На то, как она иногда вздрагивает от особенно громких раскатов.

И эта картина: спящая девочка в его кабинете, запертая в его мире, стала ключом, отпирающим самые страшные сундуки его памяти.

Ему было четырнадцать, в тот день тоже началась гроза. Они с Лианной бежали домой из школы, смеясь, подставляя лица под теплые капли. Они были почти у самого порога их небольшого, но уютного домика, когда солнце пробилось сквозь тучи, окрашивая мокрый асфальт золотом. Они мечтали о горячем какао и пироге с яблоками, которые мама обязательно испекла бы к ужину…а потом – резкая, обжигающая боль в шее, словно кто-то сдавил ее железной рукой, темнота, навалившаяся, как тяжелая плита, и резкий, удушающий запах химии, смешанный с запахом пота и страха. Тряска в фургоне, похожая на предсмертный конвульсивный взрыв, заставила его зажмуриться. Проснулся он уже в подвале, сыром, холодном и зловонном, похожем на тот, которым он теперь управлял, на тот, где он сам когда-то был пленником. Тусклая лампочка, свисающая с потолка, отбрасывала зловещие тени, превращая знакомые предметы в гротескные фигуры. Его избивали, с маниакальной жестокостью, заставляли молчать, словно он был грязным животным, которого нужно усмирить. Осматривали, как скот, с холодной, бесстрастной оценкой, словно он был товаром на аукционе. Поставили на предплечье тот самый штрих-код – символ его принадлежности, его лишения свободы, его превращения в безликий номер. Он помнил, как холодный лазер обжег кожу, оставляя после себя нестерпимую боль и ощущение окончательной потери. Он кричал, звал сестру, но ему сказали, что она «не перенесла дороги», и что её пришлось утилизировать. Слова прозвучали как приговор, как окончательный удар по его душе.

Его, сильного и рослого для своих четырнадцати лет, продали на ферму, где выращивали генетически модифицированные овощи. Каторжный труд от зари до зари, голод, побои, унижения. Он работал от рассвета до темноты, склонившись над грязной землей, чувствуя, как его тело изматывается, а воля слабеет.

Но он выжил. Вырос, накачал мышцы, превратив слабое тело подростка в крепкое тело мужчины, закаленное болью и лишениями. В шестнадцать его перепродали на рудники, где добывали редкие металлы в недрах земли. Ад на земле. Темнота, пыль, обвалы, постоянный риск гибели. Он и там выжил, научившись предвидеть опасность, читать знаки, выживать в самых неблагоприятных условиях. В восемнадцать его заметил надсмотрщик, хмурый, суровый мужчина с глазами, полными цинизма. Он увидел в нем не просто рабочую силу, а что-то большее – смекалку, хладнокровие, способность быстро учиться и адаптироваться. Забрал к себе в помощники для учета «единиц», для ведения документации, для контроля за потоками.

Сейчас ему двадцать семь. Тринадцать лет ада, тринадцать лет, проведенных в тени, в борьбе за выживание. Тринадцать лет, чтобы из жертвы превратиться в надзирателя, в часть системы, которую он когда-то ненавидел. Он схватывал все на лету: цифры, схемы, психологию. Он быстро усвоил правила игры, научился манипулировать людьми, использовать их слабости, подавлять их сопротивление. Он был идеальным продуктом системы: жестоким, эффективным, лишенным иллюзий, способным принимать сложные решения без колебаний. Он прошел путь от конвоира до регионального управляющего, убирая на своем пути конкурентов, устраняя угрозы, зарабатывая репутацию безжалостной машины, не знающей жалости и сострадания.

И все это время – тихая, сумасшедшая надежда в глубине души, словно крошечный уголек, тлеющий под слоем пепла. Надежда, которую он тщательно скрывал даже от самого себя, боясь признаться в ее существовании, боясь разочарования. Что если он заберется достаточно высоко, достаточно далеко, он найдет хоть след. Что если она жива… Что если Лианна не умерла в том фургоне, а была переправлена в другое место, в другой проект, в другой мир. Что если она ждет его, надеется на его возвращение. Эта надежда была его единственным топливом, его единственной мотивацией, его единственной причиной продолжать жить в этом кошмаре.

Гроза бушевала за окном, и гремящие раскаты грома отражали бурю в его душе, словно природа знала о его терзаниях. Он сидел в кресле, вытянув ноги, и внимательно наблюдал за спящей Евой. Мягкий лунный свет придавал комнате уют, но он не мог расслабиться. Каждый раз, когда в комнате раздавался громкий удар молнии, его сердце замирало, и в сознании всплывали образы из далекого детства. Он вспоминал, как охранял сон своей сестры, укрывая её одеялом, когда за окном бушевала непогода.

Ночь тянулась бесконечно. Он не смыкал глаз, не желая упустить ни одного мгновения её покоя. Ева была его оберегом, его надеждой, но теперь, глядя на неё, он осознавал: та надежда, что вела его все эти годы, наконец умерла. Он больше не искал сестру. Все его усилия, все поиски привели лишь к разочарованию и горечи. Вместо этого он знал, что теперь его миссия – не искать, а спасти. Спасти хотя бы одну, хотя бы её.

С каждой минутой его решимость укреплялась. Он понимал, что искупление – это не просто слова, это действия. Спасение Евы стало его единственной целью. Он готов был отдать всё, даже если это будет его последним поступком. В его душе разгорелся огонь, который не гасил ни гром, ни молнии. Это была не просто ответственность; это была необходимость. Ева спала, не подозревая, что рядом с ней сидит человек, который готов был рисковать всем ради её безопасности. Он был полон решимости защитить её от всего, что угрожало, и, в первую очередь, от себя.

Глава 7

Солнце уже стояло высоко, когда Ева проснулась. Лучи били в глаза, заливая комнату ярким, неестественно веселым светом после ночного буйства стихии. Гроза, бушевавшая до самого утра, казалась сейчас далеким, нереальным сном. Она мгновенно села на диване, скинув с себя тонкий плед, который казался совершенно бесполезным против пронизывающего холода, скользившего по стенам виллы. В голове пронеслось: «Работа! Девять утра!» Паника мгновенно сковала ее, парализовала.

Она вскочила, ощущая, как дрожат руки, и посмотрела на часы на стене. Без пятнадцати двенадцать. Цифры словно насмехались над ней. Сердце упало, словно камень в бездну. Она проспала, проспала целые три часа.

“Он убьет меня… не физически, конечно. Аррин предпочитал более изощренные методы наказания. Он может разрушить мою жизнь одним своим словом” – пронеслось в голове Евы.

Она метнулась из кабинета, ее обувь отскочила от мраморного пола. Дом был пуст и тих, неестественно тих. Ни сиделки, которая обычно приносила ей кофе, ни охраны, которые всегда стояли у дверей, словно каменные изваяния. Странная, зловещая пустота, словно дом затаил дыхание, ожидая чего-то. Не думая, на автомате, как запрограммированная, она выбежала из виллы и почти побежала по знакомой, идеально ровной дороге к главному зданию корпорации. Охранники на постах молча пропустили ее, избегая взгляда, словно боялись привлечь к себе внимание. Их лица были непроницаемыми, как маски, отражающими лишь безразличие и страх.

Она ворвалась в кабинет Аррина, запыхавшаяся, с растрепанными волосами и дрожащими губами, готовая оправдываться, извиняться, умолять о прощении. Но кабинет был пуст. Огромное, полированное дерево стола было прибрано, словно его только что вытерли, каждая вещь лежала на своем месте с хирургической точностью. Кресло Аррина, обычно занимаемое его властной фигурой, было отодвинуто от стола, словно его хозяин покинул его в спешке. Не было и его вездесущего помощника, Сайла, который всегда был рядом, словно тень, готовый исполнить любой приказ. Сайла не было, и это было еще более тревожным, чем пустота самого кабинета.

Тишина и пустота давили, словно тяжелый груз. В воздухе витал запах дорогого дерева и легкий аромат его фирменных духов: терпкий, мужественный, опасный. И тогда ее охватил внезапный, острый порыв, импульс, который пронзил ее, как электрический разряд.

“Сейчас, пока его нет”.

Пока он не вернулся, чтобы обрушить на нее свой гнев. Сейчас, когда она одна, у нее есть шанс. Шанс узнать, что происходит. Шанс найти хоть какую-то зацепку, хоть какую-то информацию, которая могла бы объяснить эту странную, пугающую тишину. Шанс, возможно, спастись.

Она подошла к его монструозному компьютеру. Экран был заблокирован. Она судорожно перебрала несколько очевидных паролей: даты, цифры, но безрезультатно. Она уже хотела отступить, как ее взгляд упал на крошечный стикер, едва заметный под клавиатурой. На нем было написано всего три цифры: 214.

Она ввела их, и экран ожил. Ее сердце заколотилось с новой силой. Она стала лихорадочно листать папки с названиями «Схемы_ОБЪЕКТОВ», «Карты_ПЕРИМЕТРА»,«ВИДЕОНАБЛЮДЕНИЕ_ПО_СЕКТОРАМ». Она искала слабое место, лазейку, хоть что-то!

И тогда ее взгляд упал на папку с безликим названием «АРХИВ_ТОВАР_1970-2025».

Дыхание перехватило. Рука сама потянулась к мышке. Она открыла папку. Там были тысячи файлов, отсортированные по годам, регионам, категориям. Перед ней был цифровой скелет всего его чудовищного предприятия. И тогда ее охватила безумная, отчаянная надежда. Она нашла строку поиска. Ее пальцы затряслись. Она ввела сначала имя отца, затем фамилию, год исчезновения.

Поиск завис. На экране закрутился кружок загрузки. 1%… 15%… 40%… Каждый процент длился вечность. Она впилась в экран, не дыша, молясь всем богам, которых знала.

75%… 90%… 97%…

Дверь кабинета с грохотом распахнулась. Аррин стоял на пороге. Его лицо было искажено холодной, абсолютной яростью. В его глазах горел ледяной огонь. Он молча, за два шага, пересек комнату и с силой швырнул ее от стола. Она едва удержалась на ногах, ударившись о стену.

– Что ты наделала?! – его крик был негромким, но таким насыщенным ненавистью, что ей стало физически холодно. – Я тебе доверил… Я позволил… а ты…!

Он схватил ее за подбородок, заставляя смотреть на себя.

– У меня везде глаза, Ева! Везде! Я видел каждое твое движение с момента, как ты переступила порог виллы! Я проверял тебя! А ты… ты самовольничаешь!

Он отшвырнул ее от себя и резко нажал на интерком.

– Сюда! Немедленно!

В кабинет вбежал запыхавшийся, бледный Сайл.

– Увести ее, – Аррин не смотрел ни на кого, уставившись в экран, где горели злополучные 97%. – в архив на неделю. Пусть отсортирует все бумажные дубликаты за последний год. Без права выхода. Из еды давать только хлеб и воду.

Помощник кивнул, его трясло. Он взял Еву за локоть небрежно, но твердо.

– Пойдемте.

Ева, оглушенная, в полуобморочном состоянии от страха и стыда, позволила увести себя. Последнее, что она увидела – это спину Аррина, напряженную, непроницаемую.

Он проверял ее, и она провалила проверку. Теперь ее ждала не золотая клетка, а каменный мешок. И тайна, которую она почти узнала, снова стала недосягаемой.

Сайл, повел ее не вниз, в знакомые подвалы, а вглубь административного корпуса, в самое его сердце. Лифт ехал вниз дольше обычного, и когда двери открылись, Еву встретил спертый, пыльный воздух, пахнущий старыми книгами, чернилами и тлением.

Архив.

Это была не комната, а подземный город из стеллажей, уходящих в бесконечную темноту. Слабые лампочки кое-где отбрасывали жёлтые пятна света, оставляя между полками зияющие провалы мрака. Воздух был неподвижным и ледяным.

Сайл молча указал ей на гору картонных коробок, сваленных у входа.

– Документы за прошлый год, бумажные дубликаты всех транзакций. Нужно переложить в папки, пронумеровать и разложить по стеллажам в хронологическом порядке. Работа на неделю, если не спать. – Его голос был безразличным. – Еду и воду будут приносить утром и вечером. Туалет там. – Он кивнул вглубь, где виднелась дверь. – Не пытайся ничего найти или сломать, везде стоят камеры.

Он ушел, оставив ее одну в этой гигантской, тихой могиле из бумаг.

Первый день прошел в отчаянной, лихорадочной активности. Она пыталась работать быстро, надеясь, что это как-то смягчит наказание. Но объемы были чудовищными. Тысячи папок. Десятки тысяч листов. Каждая бумажка – это чья-то украденная жизнь, чей-то проданный человек, чье-то унижение, сведенное к сухим цифрам и штампам. Она касалась их пальцами, и ей казалось, что она пачкается в невидимой грязи.

На второй день ее психика начала давать сбой. В тишине архива ей начали чудиться шепоты, плач детей, стук каблуков по бетону, как в том коридоре с аукциона. Она оборачивалась, но вокруг была лишь пыль и молчание стеллажей.

К третьему дню она почти перестала есть. Сухой хлеб стоял комом в горле, а вода казалась горькой. Она работала механически, ее движения стали медленными, заторможенными. Сон приходил рывками, прямо на холодном бетонном полу, под плащом, который ей оставили. Ей снились кошмары, где она сама была листком бумаги, который кто-то подшивает в папку.

К пятому дню она перестала плакать, слезы пересохли. Она смотрела на свои руки, покрытые пылью и бумажными порезами, и не узнавала их. Она смотрела на даты на документах – месяцы, недели и не могла вспомнить, какой сейчас день. Время сплющилось в одну бесконечную, серую полосу унижения.

На седьмой день дверь архива открылась, в проеме стоял Сайл. Ева даже не подняла на него голову. Она сидела на полу, спиной к стеллажу, и автоматически перекладывала бумаги. Ее движения были похожи на движения очень старого, больного человека.

– Вставай, наказание окончено. Отведу тебя на виллу – сказал он, и в его голосе сквозь привычную безразличность пробилась едва уловимая нотка чего-то похожего на жалость.

Она медленно, скованно поднялась. Ее тело болело, голова кружилась от слабости. Она прошла мимо него, не глядя.

Когда она вышла на поверхность, дневной свет показался ей ослепительно ярким и враждебным. Она шла по коридору, и сотрудники, встречавшиеся на пути, отводили глаза. Она стала похожа на призрак: исхудавшая, с впалыми щеками, огромными фиолетовыми мешками под глазами. Ее взгляд стал пустым и отсутствующим. За семь дней она не просто похудела, она словно состарилась. Из нее вынули всю юность, всю надежду и оставили лишь пустую, изможденную оболочку.

На вилле она молча прошла мимо бросившейся к ней с вопросами сиделки. Она поднялась в свою комнату, прямо в грязной, пропахшей архивной пылью одежде, вошла в ванную и включила воду.

Она не раздевалась, просто села в наполняющуюся ванну, как манекен, и уставилась в стену. Горячая вода медленно пропитывала ткань, смывая с нее слои пыли и запах страха. Она сидела так долго, пока вода не начала остывать, не шевелясь, пытаясь смыть с себя не грязь, а память. Память о тех семи днях в бумажной могиле, о том, что на девяносто седьмом проценте она могла бы узнать правду, и о том, что её дальнейшая жизнь обречена…

Глава 8

Ева спустилась вниз, ее волосы были мокрыми, на ней надет простой чистый халат. Она чувствовала себя пустой, выжженной изнутри. Она почти не ожидала никого увидеть, надеясь просто налить себе воды и снова забиться в свою комнату.

Но в гостиной, в кресле у холодного камина, сидел Аррин. В руках он держал лист бумаги. При ее появлении он медленно поднял голову.

Ева замерла на месте, как загнанный зверек, готовый к новому удару. Ее руки непроизвольно сжали края халата.

Он смотрел на нее несколько секунд, его взгляд был непривычно… оценивающим. Он видел следы архива на ней: не физические, а внутренние. Видел эту новую, страшную взрослость в ее глазах, глубокую усталость, ввалившиеся щеки.

– Садись – сказал он тихо. Его голос лишен прежней ярости, в нем звучала лишь усталая интонация.

Она несмело опустилась на край дивана напротив, готовая вскочить и бежать. Он отложил бумагу на стол и сложил руки.

– Твой поисковый запрос. – Он произнес это не как обвинение, а как констатацию. – Я его видел.

Она сжалась еще сильнее, ожидая новой вспышки гнева.

– Твоего отца, – продолжил он ровным тоном, – в наших базах нет. Ни в проданных, ни в… утилизированных. Он не проходил через нашу систему.

Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное.

– Это не значит, что с ним все хорошо. Это значит лишь, что его взяли другие. Возможно, конкуренты, может мелкие группировки или он мог погибнуть на каких-то черных работах, не связанных с нами напрямую. Но шанс, что он жив… где-то там… – он махнул рукой в сторону окна – …есть. Пусть и призрачный.

Он не сказал это, чтобы утешить ее. Он сказал это потому, что это была правда. Холодная, жестокая, но правда. И в их мире даже призрачный шанс становился роскошью.

Ева сидела, не двигаясь, переваривая его слова. Горечь и облегчение смешались в ней в странный, непонятный коктейль.

“Отец не был здесь. Его не… «утилизировали» здесь, но он мог быть в любом другом аду”.

– Зачем вы мне это говорите? – прошептала она, наконец найдя в себе силы посмотреть на него.

Аррин отвел взгляд, снова глядя на потрепанную папку.

– Потому что я тоже искал. – Его голос стал тише, почти исповедальным. – Долгие годы, и нашел лишь то, что искал не там, или не так, или… меня обманули. Я не хочу, чтобы ты тратила силы на ложные цели. Гнев должен быть направлен в нужное русло. А надежда… надежда должна иметь хоть какую-то почву.

Он встал, оставив бумагу на столе.

– Отдыхай. Завтра в девять, не опаздывай.

И он вышел, оставив ее одну с новой, страшной и дающей слабый огонек информацией. Он не извинился за архив, не просил прощения за её изнеможение. Он просто дал ей факт: сухой, беспристрастный, как и все в его работе.

Но в этом факте было больше человечности, чем во всех его предыдущих действиях. Он показал ей, что понимает ее боль, потому что это была и его боль.

***

Тишину в кабинете Аррина нарушил ни звонок и ни стук в дверь. Её разорвал резкий, требовательный гудок прямой линии. Аррин вздрогнул, оторвавшись от отчетов. Этим сигналом пользовались только они.

Он нажал кнопку, и дверь его кабинета бесшумно отъехала. В проеме стояли трое мужчин в идеально сидящих темных костюмах, без галстуков. Им было около тридцати, их лица холодны и непроницаемы. Это Кураторы, но не те, что приходили тогда ночью. Новые, молодые волки.

Они вошли без приглашения. Старший, с острым, как лезвие, лицом и коротко стриженными волосами, прошел к окну, оглядывая город.

– Аррин, показатели растут. Мы радуемся. – Его голос был ровным, без эмоций.

Двое других молча расселись в креслах, изучая кабинет оценивающими взглядами.

– Что привело вас сюда? – спросил Аррин, сохраняя внешнее спокойствие, хотя каждый нерв в нем сейчас напряжен.

– Если коротко, то новые маршруты, увеличение объемов. Ближний Восток требует больше «технического персонала». – Старший повернулся к нему. – Нужно увеличить отлов на тридцать процентов и ускорить обработку.

В этот момент в кабинете раздался тихий стук. Прежде чем Аррин успел что-либо сказать, дверь приоткрылась, и в проеме показалась Ева. Она держала в руках толстую папку с архивными документами, которые он запрашивал утром.

– Аррин, вы просили… – она начала и замерла, увидев незнакомцев. Ее взгляд мгновенно стал настороженным.

Все трое Кураторов повернули головы в ее сторону. Самый младший из них, с хищной ухмылкой, медленно поднялся и направился к ней.

– А это что за единица? – он обошел ее вокруг, изучая с ног до головы, как покупатель изучает лошадь. – Новая? Качество отменное… – Он отдернул рубашку в области шеи – но почему без клейма?

– Не прикасайся к ней – голос Аррина прозвучал резко, как хлыст. Он встал из-за стола.

Второй Куратор, молчавший до сих пор, молниеносно поднялся и нанес Аррину короткий, точный удар кулаком в солнечное сплетение. Тот рухнул на колени, захлебываясь воздухом, держась за край стола.

– С нами так не разговаривают, управляющий – прорычал напавший, стоя над ним.

Старший Куратор, не обращая внимания на эту сцену, подошел к Еве. Она стояла, прижав папку к груди как щит, вся дрожа. Ее глаза, полные животного ужаса, были прикованы к Аррину.

– Повтори вопрос – тихо сказал старший, обращаясь к своему подчиненному, не сводя с Евы холодного взгляда.

– Кто она? Почему без штрих-кода? – повторил тот, все так же кружа вокруг нее.

Аррин, с трудом переводя дыхание, поднял голову.

– Она… не в общем обороте – его голос хрипел от боли. – Поступила… в возрасте четырнадцати лет, что является нарушением возрастного ценза. Была на карантине, а сейчас… работает на меня помощницей, я её обучаю.

Старший Куратор медленно протянул руку и провел пальцами по ее волосам, затем взял ее за подбородок, повернув ее лицо к свету. Ева замерла, не дыша, слезы выступили на глазах.

– Обучаешь? – Куратор улыбнулся, но улыбка не дошла до его глаз. – Мило. И когда же она пройдет полную обработку и будет выставлена на аукцион? После шестнадцати?

– Да – выдохнул Аррин, сжимая кулаки под столом. – После шестнадцати пройдет общую проверку.

Куратор отпустил Еву, и она отшатнулась, натыкаясь на дверной косяк.

– Следи за своим тоном, Аррин, и за своим «персоналом». – Он кивнул своим людям, и те направились к выходу. – Новые указания поступят завтра, будь готов к увеличению нагрузки.

Они вышли, оставив за собой гробовую тишину.

Аррин медленно поднялся на ноги, все еще держась за живот. Ева стояла на том же месте, вся трясясь, по ее щекам текли беззвучные слезы. Папка валялась у ее ног.

Он посмотрел на нее: униженную, напуганную до полусмерти, и впервые за долгие годы почувствовал не ярость, а нечто иное. Глубокую, всепоглощающую жалость… и стыд.

– Уходи – тихо сказал он, отворачиваясь к окну. – И… забудь, что ты здесь сегодня видела.

Но они оба знали, что забыть это будет невозможно.

Несмотря на его настойчивость, Ева не ушла. Она стояла, вся еще дрожа, и смотрела на его согнутую спину. Слезы текли по ее лицу, но в ее глазах, помимо страха, теперь горел иной огонек – ярости, недоумения, отчаянной потребности понять.

Она молча вышла в мини-кухню его кабинета, налила стакан холодной воды и вернулась. Она подошла к нему и протянула стакан.

– Сядьте, – сказала она, и ее голос дрожал, но звучал настойчиво. – Вы сейчас упадете.

Аррин медленно выпрямился. Он посмотрел на стакан, потом на ее заплаканное, но решительное лицо. Он взял воду и, не отпивая, опустился в свое кресло. Боль в солнечном сплетении все еще пылала.

Ева не отступала, она стояла перед его столом, обхватив себя за плечи, как бы пытаясь собраться.

– Кто ты? – выдохнула она. – Я не понимаю. Вы… – она сделала глубокий вдох – ты торгуешь людьми, спокойно говоришь об «утилизации». Но при этом всегда рядом… защищаешь меня. Держишь полгода в заточении, а потом вдруг берешь к себе на работу. Ты бьешь своих подчиненных за то, что они ко мне прикасаются, но позволяешь более сильным избивать себя… Почему? Потому что я похожа на твою сестру? Это всё? Просто потому, что у меня веснушки?

Ее вопросы сыпались, как камни, выбиваясь из нее вместе с остатками адреналина и страха.

Аррин отпил глоток воды, глядя куда-то мимо нее.

– Ты задаешь слишком много вопросов, для которой только что была на грани отправки на переработку, – его голос был глухим. – и почему ты постоянно переходишь с “вы” на “ты”?!

– А что вы сделаете? Отправите меня обратно в архив? – в ее тоне прозвучал вызов. – После того, что только что произошло? Я уже там была и мне уже не страшно.

Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение.

– Ты слишком чувствительна…

– Я сделала это своим делом, когда вы не дали им меня забрать! – она повысила голос. – Вы ведете себя так, будто разрываетесь на части. Кто вы? Монстр? Или… или вы просто застряли здесь, как и я?

Он резко поставил стакан на стол.

– Хватит.

– Нет! – она уперлась руками в стол, наклоняясь к нему. – Вы мой… начальник и тюремщик. Вы должны мной управлять, так управляйте! Объясните мне правила! Объясните, почему я должна быть благодарна вам за то, что вы не отдали меня своим коллегам? Это же базовые вещи для нормального человека!

– Я не нормальный человек, – отрезал он, и его голос наконец обрел привычную сталь. – И здесь нет нормальных людей. Здесь есть выживание. Я дал тебе шанс выжить. Большего объяснения тебе не нужно. Тебе не нужно меня понимать. Тебе нужно слушаться и делать то, что говорят.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В греческой мифологии Кассандра обладала даром предвидения, но была проклята, никто не верил её предсказаниям. Это идеальная метафора для страны, где все видят ужас, но предпочитают делать вид, что его не существует, или бессильны что-либо изменить.

Вернуться