Художники и Музы
Лирика и мистика
Любовь Сушко

© Любовь Сушко, 2025

ISBN 978-5-0067-9174-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Любовь Сушко

Художники и Музы

Художник и поэт

Художнику Стасу Плутенко

Клоуны, дамы, поэты,
грань бытия и иллюзий,
Странно знакомы сюжеты:
маски, событья и люди,

Где-то на сцене и в гриме
снова мечта воплотится,
И растворяются в дыме
странно печальные лица.

Что это -сумрак обмана,
или реальности бред.
И на страницах романа
вновь оживает сюжет,

И никакая иная сила
не сможет помочь.
Шут до конца доиграет,
и не закончится ночь.

Хочется вырваться снова,
только иллюзии манят,
Дивный художник удержит,
снова пленит и обманет.

И обмануться желая,
где-то в пространстве окна,
Плакала, жизнь вспоминая,
там куртизанка одна,

Словно богиня прекрасна,
как Магдалина грешна,
И над судьбою не властна,
видела свет полотна.

Там, где пространство и время
дивный художник творил,
И замираю, не веря,
в этот таинственный мир,

Вновь уводила дорога,
и не могла я остаться,
Там, где реальность убога,
снова полотна приснятся.
Горечь и боль позабыта,
и освещает луна
Женского тела изгибы,
тайну того полотна.

В плену у Мертвой царевны

Поэту снился удивительный сон, он повторялся снова и снова, менялись делали, но сам сон оставался неизменным, морская гладь без конца и края. И по поверхности ее скользила прекрасная лебедь – дева птица, птица с женским лицом.

Кажется, она шагнула в этот мир из сказаний древних славян. Ему казалось, что он может достать до нее, если протянет руку. Но он словно бы окаменел, и тогда она уплывала от него все дальше и дальше, и понятно было, что ее уже не достать, до нее не дотянуться. Но она чаровала, она звала его с собой, и нужна была невероятна сила, чтобы устоять на том самом берегу, чтобы не шагнуть в безбрежность вод и не утонуть.

– Она пришла не за тобой, ей нужен художник, – слышал он голос где-то рядом, но не поворачивал головы, ему не хотелось видеть того, кто произносил эти слова.

Поэт не сомневался, что пройдет какое-то время, и он встретится с царевной, обязательно встретится, только где и как будет происходить эта встреча, он не знал, а то, что она случится, не было никаких сомнений.

№№№№№

Ветер на Невском в тот вечер был особенно свиреп.

Поэты брел, не разбирая дороги, понимая, что он удаляется от своего дома, значит, возвращаться будет дольше и труднее. Но его вела какая-то дивная сила, и он просто шел и шел, не думая о том, что случится потом, как и что там будет дальше, сможет ли он вернуться домой. Такой лютый ветер может сбить с ног и заморозить упрямца, который идет куда глаза глядят и не поворачивает домой. Ему ли не знать, что все самые невероятные события и необдуманные поступки совершаются именно так, как правило, о том ему не приходилось жалеть. Но как знать, может на этот раз он пожалеет обо всем.

Наконец он почувствовал, что пришел туда, куда нужно, огляделся внимательнее, не понял, что это было за место. Остановился перед дверью мастерской знаменитого художника, хотя ни о чем не думал, и не собирался к нему в гости без приглашения. Как вообще можно вторгаться в жизнь творца, если тебя туда не приглашали? Это просто недопустимо, так нельзя поступать, – убеждал его незримый спутник, наверное, и толкнувший сюда, но по дороге он передумал и теперь пытался удержать поэта.

Как правило, он, так и не поступал никогда. Вот и на этот раз решил молча уйти, понимая, что с ним, с его творениями будет связанно что-то очень важное, но тяжелое, может быть гибельное, а он был так молод, все только начиналось, он не написал еще самое главное, все это только подступы к творчеству, столько всего впереди. И все его шедевры еще на свет не появились, но обязательно появятся, для этого он пришел в мир и не уйдет, пока не сотворит всего, что от него требовалось высшими силами.

Но с кем он мог тут встретиться? С демоном, конечно с Демоном, о котором так много говорили поэты, то с восторгом, то с ужасом. Никто, наверное, не хотел так страстно увидеть Демона, сидящего среди каменных цветов между небом и землей, и не желавшего больше двигаться. Демон снился ему, он писал, и снова будет писать о нем, но там, за стенами Мастерской была картина, которую он не мог не увидеть сегодня, сейчас. Незримая, она манила, она влекла за собой. Ради этого он готов был нарушить все приличия, разве не так поступил бы и сам Демон, не тот дерзкий гусар, а взращенный в его воображении герой прошлого и грядущего.

№№№№№

Где-то в глубине души Поэт и сам привык считать себя Демоном. И не тем, которого нарисовал в свое время мятежный гусар, а вот с этим тяжелым, многогранным воплощением его на полотнах, где все время были то лиловые, то черные тона, и самого Демона не так просто было разглядеть в нагромождении мазков гения. Надо было всматриваться и вслушиваться, только тогда он проявится, откроется и может явит свою суть сам, если захочет, если посчитает нужным.

Поэт считал художником гением, что бы там о нем не говорили новоиспеченные критики. Он мог рассматривать его полотна часами, и сила притяжения тех полотен становилась все явственнее. Не эта ли сила и привела его сюда, он не почувствовал даже, что начал замерзать и нечем было дышать больше. Надо возвращаться, иначе он совсем замерзнет и не сможет двигаться. И тело его найдут случайные прохожие, узнают и это будет самой громкой сенсацией завтрашнего дня. Но пока ему не хотелось творить такие мифы, он должен был жить и писать.

Но словно по воле каких-то непроизнесённых волшебных слов, дверь в мастерскую распахнулась, и какая-то дама предложила ему войти. Похоже, что это была знаменитая певица, жена художника, хотя в полумраке этого не рассмотреть,

– Да проходите же скорее, там так холодно, сколько же можно стоять? – она показалась ему феей из неведомой страны, спасительницей, и он, с трудом сдвинувшись с места, вошел в полутемную прихожую, кто-то помог ему снять пальто. А та самая дама проводила его в просторную Мастерскую. Но все это происходило словно во сне, он не чувствовал реальности, не ощущал ее совсем от холода или волнения, вдруг охватившего душу.

№№№№№№

Художник сидел перед мольбертом около окна, там, где света было чуть больше, и работать легче, и теперь повернулся к гостю, с интересом его рассматривая.

Поэт начал что-то неторопливо объяснять. Говорил о том, что он не собирался вторгаться, но все вышло само собой, а ноги сами привели его к Мастеру.

Художник остановил его каким-то едва уловимым жестом.

– Ко мне все так приходят, я знал, что вы будете нынче. Сон приснился, и я ждал вас, попросил Надюшу посмотреть, где вы запропастились.

Стала любопытно, что скрывалось за словами, знал ли он, кто перед ними стоит, или просто знал, что кто-то будет у него в гостях.

Слава его была огромна, но среди стихотворцев, художник жил совсем в другом мире, и он не обязан был что-то о нем знать.

– Ваши Прекрасные Дамы столько шума наделали, вот и моя жена только о них говорит, – прибавил Мастер, заставив гостя смутиться.

Хотя для кого было секретом его имя, его слава, и все-таки в данный момент, в данном месте это прозвучало неожиданно и смутило, хотя такое случалось крайне редко, недаром его прозвали Снежным королем. Хвалу и клевету он принимал равнодушно, как и завещал гений золотого века.

Впрочем, и смятение и смущение быстро растаяло. Словно зачарованный, он подошел к полотну и замер перед ним. И это был не Демон, к которому он шел так долго и упорно, вовсе не Демон, это была прекрасная царевна, Царевна лебедь плыла куда-то вдаль, едва повернув голову и увлекая его за собой в те бездны на тот свет, на остров Буян. Она звала, она манила, она просила следовать за ней.

Он так часто слышал сказки, знал, что она приходил в этом мир за кем-то из живых, чтобы увести его с собой в свой мир, на тот самый остров Буян – остров мертвых, где и встретил ее князь Гвидон и сделал своей женой.

Как же она была прекрасна, глаз не оторвать. При всей своей проницательности поэт не ведал, что встретит тут такую красоту, что забудет на время про Демона, будет стоять перед ней и не двигаться, не дышать даже.

№№№№№№

Художник наблюдал за ним молча, он отложил кисти, повернулся спиной к полотну, что очень удивило его жену, любимую единственную жену, но и она сама укрывшись в тени другого полотна, того самого Демона сидящего, наблюдала за поэтом. Муж был прав, она читала все новые его стихотворения, она знала его Прекрасную Даму чуть ли не наизусть и чувствовала, что он еще сможет написать самое лучшее и прекрасное творение, а ведь уже звучала «Незнакомка», и это стихотворение сводило многих с ума.

Сколько раз она перечитывала текст, стараясь понять, в чем его колдовская сила, но так и не смогла этого узнать.

Дыша духами и туманами,

Она садилась у окна.

И пахли древними поверьями

Ее волнистые шелка,

прошептала Надежда и смолкла, боясь, что поэт ее услышит.

Но он ничего не слышал, он смотреть на Царевну Лебедь и не мог оторвать взора.

– Как вам это удается? – очень тихо спросил он

– А так же как вы уводите всех женщин, наших жен тоже своей лирикой, своим порядком слов, чарующей души музыкой.

Поэт ничего не это не отвечал, даже и не слышал того, что говорилось.

Надежда поскорее улизнула куда-то, она не хотела слышать того, о чем говорил ее муж, боялась выдать себя.

Поэт оглянулся по сторонам, словно искал ее, наверное, хотел сравнить с той, которая не отпускала его и на миг.

– А ведь вы пришли не к ней, – услышал он голос художника.

– Да, конечно, к Демону, но не сейчас, не в этот раз, потом, – забормотал он, – этого слишком много для одного раза. Живопись не знает пощады, она захватывает наши души целиком и больше не отпускает. Лебедь меня точно не отпустит, я знаю это, она страшнее Демона, и прекраснее.

№№№№№№

Жена художника упрекала себя за то, что оказалась такой не гостеприимной, не предложила гостю чаю, хотя все было готово к чаепитию. Но она не смогла выйти туда и вести себя свободно и непринужденно. Она боялась упреков ее гения, а еще больше презрительной усмешки Поэта. Что происходило с певицей, для которой сцена была родным домом, как такое вообще могло происходить в ее собственном доме, рядом с любимым мужем.

Но она ждала, пока он уйдет и вернулась к мужу только когда хлопнула дверь, и поэт растворился в метели.

Мастер ни в чем ее упрекать не стал. Он все понимал, он ее так хорошо знал, и даже радовался, что она не вышла, не возникло неловкости, в которой он пребывал бы, окажись его жена и Поэт лицом к лицу. Наверняка ничего страшного бы не случилось, хотя, как знать, над не дано предугадать как слово наше и вот такое свидание отзовется. Но стоит ли искушать судьбу, ведь у него есть только одна женщина и никакой другой никогда не будет.

№№№№№№№

Поэт довольно быстро шел в сторону своего дома, кажется ему удалось избежать того притяжения, он смог вырваться из Мастерской, а это стоило немалых усилий, ведь он глаз от Мертвой царевны не мог отвести.

Он вспомнил о жене Мастера, сумевшей как-то ускользнуть и спрятаться, теперь это вызывало досаду, кажется, ей до него не было дела. Она сама умела чаровать и притягивать к себе людские души. Но она ли была изображена на полотне? Это и хотелось выяснить поэту, ведь мистика картин известна всем, а у его картин сила двойная и тройная. Вряд ли он стал бы так рисковать, изображая ее, там застыла совсем другая красавица, наверняка совсем другая. И хотелось узнать, кто она такая, и разыскать ту, изображенную на полотне. Но как и где ее искать?

Чай поэт пил дома с тетушкой и матушкой и рассказывал, куда он на этот раз забрел и что там видел.

В тот день они не могли знать, что Мертва царевна очень скоро увлечет на остров Буян, в свое царство самого художника, что она пришла за ним и сторожит его покой и сон, боясь его отпустить. Она не умела и не любила ждать.

В тот вечер поэт размышлял о том, как страшна красота, какая в ней скрыта невероятная сила и прелесть, сколько всего там кроется. А ночью, во сне, он видел, как уплывает от него Лебедь в мир иллюзий. Он встретился с ней, он увидел ее, потому она решила его оставить в покое.

– Она уплыла, но обещала вернуться, – сказал он утром матушке. И она поняла о чем он говорит.

Больше они о магической картине не говорили никогда.

Убивший Дракона

Тайна поэта всегда непостижима. Говорят в детстве того, кого назовут скоро влюбленные женщины, а влюблены были все, кто видел и слышал его, и яростные мужчины, любившие этих женщин, влюбленных в него, они все так и назовут его Снежным королем.

Он часто вспоминал о том, что именно сказка о Снежной королеве – повелительнице метелей, околдовала, заворожила в самом начале его душу.

Сон смешивался с реальностью, невозможно было разобрать, где-то, а где другое, и только Снежная королева неизменно врывалась к нему в метельные Петербургские зимы, а летом и осенью, он томился и ждал ее прихода. Весна вообще казалась самым унылым и печальным временем для Поэта, потому что до свидания с ней была еще целая вечность.

А потом, когда он сложил слово «вечность» из льдинок, и готов был погибнуть в пору своей юности, в последний момент он вдруг опомнился, вырвался из ее объятий и убил в себе эту холодную, эту снежную страсть.

Ему удалось уничтожить своего дракона, обольстительного и великолепного, хотя он уже тогда прекрасно понимал, что убивший Дракона, сам становится Драконом.

Сознавать это было и жутко и весело, а если природа тебе подарила уникальную внешность самого прекрасного из принцев и великий поэтический дар, что же остается, как не расправить плечи и не стать первым в веке, который позднее назовут серебряным.

И в такую же метельную зиму Снежный король стал первым поэтом. Это признали сразу и все. Глупо и бесполезно было спорить и профессорам – филологам, и юнцам, мнившим себя богами и гениями, они услышали его:

Дыша духами и туманами,

Она садилась у окна,

И пахли древними поверьями

Ее волнистые шелка

И отступились, и отступили. Они много кричали и много пили, а он видел в то самое время иные пространства и миры и смог передать их красоту и великолепие. Сначала они думали, что он человек, пока не разглядели не только божественное тело, но и божественную улыбку. Между ними появился Ангел, потому он и победил Дракона – Снежную королеву. Разве смертному это по силам?

№№№№

Он не только видел иные миры, он научился показывать их в своих стихах, а еще там была музыка, не земная, не та, которая звучала в гостиной профессорского дома, и даже не гениальный Пианист, его отец, создавал и дарил ее – они почти не виделись и не общались и были странно далеки. Она приходила к нему и ко всем нам из тех миров, куда не дотянуться простому смертному.

Потому и любили женщины, и были заворожены, покорены и готовы идти на край света, только он не звал ни Анну, ни Наталью, ни Валентину. Он знал, что не смогут они одолеть земное притяжение, что гибель грозит им. Покорял пространства и миры поэт всегда в гордом одиночестве, и оказывался вдруг там, «где кажется земля звездою, землею кажется звезда». От такого полета в любой мир могло разорваться на мелкие кусочки сердце. А когда он появлялся среди них, такой отрешенный и далекий, они не могли отпустить его так просто, не замечали остальных. И отрицавший любую религию, он невольно возвращал их к язычеству, к тем колдунам и ворожеям, которые владели умами и душами людскими. Распятый и замученный Бог не мог быть для него той путеводной звездой, за которой он бы устремился, и в начале была Королева метелей, стихия страсти, а не покорности и слепой веры в то, что убогие и сирые достигнут блаженства. Он никогда не смел даже мечтать о том, чтобы стать немощным и убогим. И бунт, порожденный в душе Дракона, толкал к жуткой пропасти и его самого, и всех, кто видел и слышал его, и через много лет после его ухода, что уж говорить о том времени, когда он одиноко бродил по земле, укутанной метелями.

И тогда произошло невероятное, те из Прекрасных Дам, которые приблизились на страшно близкое расстояние, не желая оставаться идолами для поклонения, они постарались оживить его, привязать к себе, сделать мужем.

Романы рассыпались в прах, один за другим, все их усилия были напрасными, но они снова и снова брались за дело.

И Дракон какое-то время был рядом, казался послушным, а потом вырывался на свободу и поднимался высоко в небо.

Что же делать, если обманула,

Та мечта, как всякая мечта, —

Напишет он той, которую звали Любовью, и которую единственный раз в жизни он повел под венец и выделял среди остальных. Но кроме слов прощения ничего не осталось и для нее:

Милая, безбожная, пустая,

Незабвенная, прости меня.

Тот, кто в самом начале любил Снежную королеву, не сможет быть покорным мужем не для одной из женщин. Но они тоже считали себя королевами, играли королев, но никогда не были ими, потому оставались только засохшие розы и разочарования.

Побежденная королева отступила тогда, но она унесла с собой и его душу, хотя даже сам Дракон долго не знал, не чувствовал этого, и пытался доказать всему миру, что он такой же как они все, только пишет гениальные стихи. Всей трагедией своей дальнейшей жизни он доказал, что нельзя писать гениальные стихи, слышать музыку иных миров, и оставаться таким, как все. Так не бывает, ни у кого не получилось и у него не получится никогда.

№№№№№№

А карнавал продолжался, они переодевались снова и снова, маски скрывали их лица, и это на какой-то срок было для него спасением, он мог оставаться среди них, чувствовать себя живым, переживать какие-т о страсти и страдания. Хотя когда маски были сорваны, появились пронзительные строки «Песни ада», он навсегда оставался в аду, и в реальности прошелся по всем его девяти кругам.

И только Снежному королю, в отличие от юного несносного гусара, удавалось свое одиночество нести достойно в этом мире, не обвиняя всех и каждого в собственных провалах и неудачах. Просто он был рожден королем и рыцарем, и никогда об этом не забывал.

Мистика окружала его повсюду, но был особенный символ, перебравшийся из самых страшных видений безумного Эдгара – черный ворон, которого оставляет Повелитель Тьмы тому, с кем заключена была сделка. Оставляет он его как напоминание о совершенном. Этот странный ворон на любой его вопрос, на любой порыв произносил одно только слово: «Никогда». Он понимал, что именно так все и будет.

Ни жизни, ни любви, ни бессмертия, ничего в его реальности не было реального. Так и любовь, и страсть, и жизнь сама превращается в странную игру с судьбой, словно он мог в один прекрасный момент все изменить, если сделать еще один шаг. Но шаг делался, а вместо странного и прекрасного света была снова метель и кромешная тьма.

А когда он видел своего Ангела, тот спрашивал его:

– У тебя есть стихи, разве этого недостаточно?

И вечный противник его отвечал на тот же безмолвный вопрос:

– Пред гением судьбы пора смириться, сер..

Ему не суждено было стать Фаустом, или Донжуаном, или Гамлетом, все они были слишком земными и, в сущности, ничтожными созданиями. А он никогда ни у кого, ни о чем не просил. Боги не просят, и ангелы не просят. Это к ним обращаются с молитвами и мольбами. И обращались, все время, на каждом шагу. Первая поэтесса, влюбленная в него с первого до последнего мгновения своей жизни оставалась богомолкой, и та, которая никому не подчинялась, и не решилась приблизиться, молилась:

– Плачьте о мертвом ангеле, – призывала она, и рыдала вся страна, все, кто мог в те августовские дни понять, кем для них был тот, который ушел, едва переступив свой сорокалетний рубеж.

Они молились, но в жизни его не было любви, и он расставался с ними безжалостно.

– Ты уйдешь, – говорил ему бес, – но и через много лет после ухода, каждая девица, которая хоть что-то смыслит в поэзии, будет мечтать о том, чтобы провести с тобой ночь.

– Это должно меня радовать? – удивленно спросил он, не зная, как к этому относиться.

– Как хочешь, но так будет, никто из предшественников не мог и мечтать о таком.

А он меньше всего мечтал о ночах с женщинами – ночь предназначена, для старинного дела – поэзии, после того, как лихо прокатишься на рысаках с самой обаятельной, и возникнет признание:

Нет, я не первую ласкаю,

И в четкой строгости своей,

Уже в покорность не играю,

И царств не требую у ней.

Они были, конечно, но они растворялись в той самой метели, оставляя след на страницах его творений, но не заснеженной душе.

– Почему все так? – спрашивал он у того, кто должен был знать ответы на все вопросы.

– А ты не забыл, что сделал два дела когда-то, убил дракона и сложил из льдинок слово «вечность».

Он не забыл этого, хотя и хотел забыть. Но как это сделать, если потом этому и была посвящена вся оставшаяся жизнь, и не было, и не могло быть никакой другой.

– Я не умру никогда? – спрашивал Поэт.

– Я не сказал этого, но останутся стихи, и страсть, и любовь, да-да, тот, кто не умел любить так смог рассказать об этом чувстве, что даже старый бес прослезился, и захотел понять, что это такое.

Он понимал и любил шутки, но на этот раз даже и не улыбнулся, потому что все было так важно, так серьезно, как никогда прежде не бывало.

И бес решил, что пока не стоит шутить, он сделает это потом, когда его настроение станет другим.

А потом он показал ему Париж, который выплыл из старинного зеркала.

– Что это?

– Париж, тебя там нет, не ищи, тебя там уже не будет к этому времени.

– Но зачем ты мне показываешь этот мир?

Они приблизились к какой-то скамейке, прекрасная девушка, читала томик его стихов, по щекам ее текли слезы.

– Разве это не бессмертие, не то, о чем я говорил? – удивленно спросил он.

Лицо поэта оставалось совершенно неподвижным, он ничего не ответил. О нем говорили незнакомый адмирал, и слишком хорошо знавший его поэт, вернувшийся с войны.

– Ему ничего не надо было делать, чтобы остаться в литературе и в жизни и после ухода, все мои женщины были влюблены в него.

№№№№№№

Там была только одна неувязочка. На зеркальной поверхности все еще оставался Париж тридцатых, а может и сороковых годов, но там никак не могли оказаться те, кто был расстрелян. Один из них в том же месяце, когда умер сам Король, а второй чуть позднее. Но это было только грядущее, потому бес и не заботился особенно о правдоподобии, а поэт просто не мог еще знать, как это будет.

Он мог пофантазировать, и потом, ему так хотелось сохранить им всем жизнь. Конечно, он не был от них в восторге, но точно знал, что те, кто придут им на смену будут просто страшны и никчемны, да такими, что у него от ярости аж зубы сводило.

– Она и на самом деле была влюблена в меня, – очень тихо говорил он.

– А в кого еще она могла влюбиться, одна беда, она никогда не была актрисой, но и им повезло немногим больше.

Он умел утешить даже того, который в утешениях его и не нуждался особенно.

– Скажи, ты знал, что душа моя заморожена навсегда?

– Всякое могло случиться, – неопределенно заметил бес.– Но так лучше, проще, меньше мороки.

– Я видел во сне нынче именно их, – вдруг вспомнил он о видении – об адмирале и поэте.

– И что же ты видел? – поинтересовался бес.

Он знал этот сон, но не мог понять, скажет ли он ему об этом или нет.

– Я видел реку и расстрел, стену и расстрел. Скажи, что это не правда, что этого не может быть.

– В этом мире все может быть, – перебил его бес.

Он был уверен, что поэт нарушит свое золотое правило и попросит его о чем-то. Но и на этот раз он промолчал. Бес облегченно вздохнул – хорошо, что он оставался собой, таких мало в этом мире, таких почти нет, да и бессилен он прекратить катастрофу.

Он чувствовал в ту ночь, что задыхается и растворяется в метели. Но ни досады, ни жалости не было в душе, на этот раз он воспринял метель, как благо, как освобождение от страшных мук. И тогда появилась снова та, которую он победил и отверг в начале, она обняла, подхватила и закружила его. Она точно знала, что так будет, когда оставляла его на время на земле среди людей.

– Ты вернулся, ты не мог не вернуться, разве мой великолепный мир сравнится с тем, другим. Все остается в силе, ведь ты сложил из льдинок слово «Вечность».

И они растворились в метели.

Зыбкий стон Шопена

28 ноября 1880 г., Санкт-Петербург, Российская империя

Луна казалась тусклой и сонной. Ноябрь разменивал последние дни и готов был кануть в вечность, уступив дорогу декабрю.

Кажется, он задержался лишь для того, чтобы послушать чудесную музыку Шопена. А она в старой усадьбе звучала не часто. Пианист был гениален, без всяких преувеличений. Он оказался среди гостей, потому что девять месяцев назад он женился на дочери профессора.

Говорят, это была любовь, да кто же его знает, что толкнуло его к этой милой, очаровательной девушке. Она – то была покорена его гениальностью, а вот он, как знать. Иногда казалось, что он любил только музыку в себе и себя в музыке, и был уверен, что жена не станет ему в том мешать, с ее —то деликатностью и тактом.

Профессор был добр и сердечен, а вот жена его, скорее наоборот та еще светская львица. Во взгляде ее читалась какая-то дерзость и неприятие зятя. И никакие таланты не смогли бы облегчить его положения, а потому он всей душой рвался в свою Варшаву, скучал, хандрил в Петербурге и никак не мог поверить, что женат, что скован какими-то жуткими узами, все от него чего-то хотят, смотрят странно и оценивающе.

В такие минуты, он умел отключаться от реальности и погружаться в музыку, и хорошо, что у профессора в доме был рояль, прекрасный рояль, его зять о таком мог только мечтать.

Но надо было исполнить на этот раз мажорную «Балладу», здесь были гости и самыми громкими и известными в свете, в ученом свете именами. Он мог очаровать их только музыкой, и Шопен, а потом Шуберт и может быть Григ ему в том помогут. Но пока Шопен, никто не любил великого поляка так, как этот пианист, новоиспеченный зять знаменитого профессора

Он погрузился в музыку и не слышал шума, споров за спиной, ему не хотелось смотреть на гостей, слушать их, потому что он не считал себя ровней, и это его раздражало и порой бесило, а ярость плохой помощник для пианиста, каким бы талантливым он не был.

Но был там один человек, которого он мог бы считать своим, близким, понятным, это был Федор Михайлович Достоевский. Пианист замахнулся именно на русского гения не больше, не меньше, просто было в нем что-то близкое и родное, родство душ, когда понимаешь это с первого взгляда и ощущаешь кожей.

Догадывался ли о том сам писатель, кто его знает, как и о том, что этот поляк знал его, думал о нем и исполнял музыку именно для него.

Федор Михайлович относился к музыке очень осторожно, если погрузиться в нее, то можно утонуть, она задевает те потаенные струны души, которых едва только касается слово. Она действует на сознание быстрее и сильнее, потому он умел отключаться и не слышать, и едва улавливать эти звуки, погруженный в размышления, в разговоры о самом главном.

Он любил бывать в доме профессора, хотя и чувствовал там себя не совсем в своей тарелке, ему хотелось поговорить с его суровой женой, знавшей Пушкина живым, это же фантастика какая-то. Но так и было. Она высоко ценила его речь о Пушкине, и может быть потому он был желанным гостем в доме. Но поговорить по душам не решался, она не приглашала к такой беседе, а он не мог напрашиваться.

№№№

Но в тот вечер музыка профессорского зятя зацепила сознание его сильнее, чем обычно, и хотя это была мажорная «Баллада», он не помнил номера ее, но чувствовал, что окрылен и вдохновлен. Пианист был настоящим бесом, совсем как его герои.

– Странно, – размышлял Федор Михайлович, – он словно бы сошел со страниц моих книг, черт, пытавший Ивана, воплотился не в толстую купчиху, а в красавца пианиста, от которого он и сам не мог глаз оторвать, а что говорить о молоденькой девице, для нее это был удар молнии, смертельный удар.

Писатель хотел взглянуть на ту, одну из четырех дочерей, выбравшую себе такого мужа, но ее нигде не было видно. Хотя они все были так похожи, но ее он выделял, обдумывал роман о гении и злодействе, где эта отважная молодая женщина станет главной героиней, и из-за нее только гениальный поляк шагнет на страницы его нового романа.

Но не только дочери профессора, он и жены его нигде не мог отыскать среди гостей. Что-то странное творится на этот раз в уютном доме. Сам же профессор спокоен и мирно беседует с кем-то из своих коллег, наверное, и удар грома, и ослепительная молния не нарушат его покой. Здесь точно есть покой и воля, как говорил Пушкин, потому писатель отдыхал здесь душой и покидал профессорскую усадьбу с большой неохотой, словно боялся, что не сможет больше сюда вернуться никогда. А дурные предчувствия его редко обманывали

№№№№№№

Жена профессора, о которой с такой теплотой думал великий писатель, была на верхнем этаже дома странно взволнована, ходила из угла в угол и оглядывалась на дверь, словно вот-вот должно было случиться какое-то землетрясения, и она не знала, что нужно делать в такие минуты.

Конечно, знала, все она знала, но ждала служанку и вестей с невероятной силой. Музыка долетала до нее какими —то обрывками, она даже не пыталась понять, что там звучит. Она не понимала другого, как ее зять может быть так спокоен, хотя может быть именно так он пытается заглушить свое волнение, только волнуется ли он вообще, способен ли волноваться, что его может взволновать?

Она попыталась отвлечься и вспомнила о том, что давно собиралась поговорить с Федором Михайловичем о Пушкине. Ведь для него, наверное, бесценно то, что она может ему рассказать. Надо дать ему починать ее записки, узнать, что думает он по этому поводу. Он так тонко и глубоко все чувствует, он видит такие высоты и такие глубины, о которых остальные не могут и догадываться. Наверное, провидение не случайно привело его в их дом и дает им обоим шанс поговорить о самом важном на свете. Она скоро этим займется, вот переживет все, что должно случиться в эту ночь и тогда со спокойной душой назначит ему свидание.

И тут вдруг зазвучали «Грезы» Шумана. Она удивленно подняла брови, слух обострился как раз в тот миг, когда он начал исполнять это гениальное творение. Она остановилась у окна, сменила гнев на милость и решила послушать, когда и где еще она такое услышит.

В тот вечер она убедилась в его гениальности окончательно и поняла, что ее дочь обречена. Такие вот два открытия жена профессора сделала одновременно, а потому печаль и радость слились воедино. Нельзя было дочь к нему подпускать, нельзя, но она был слишком занята Пушкиным, своими переводами, делами мужа и дочерей, и упустила тот момент, когда еще можно было отправить его подальше, отказать ему. Но это можно было сделать до того момент, когда его прекрасные руки опустились на клавиши рояля, а после этого даже она не смогла спасти свою дочь, а что говорить о профессоре?

Но как не хотела, она не смогла дослушать Шумана до конца, в дверь постучали, и она бросилась к двери, все понимая, теперь стало уже не до музыки.

№№№№№№

Федор Михайлович жестом остановил собеседника и как-то боком, боясь кого-то задеть ненароком, двинулся к пианисту, надо было поближе взглянуть на того, кого он собирался сделать героем нового романа. И музыка, он отважился впустить ее в душу, сколько не убегай и не прячься, она все равно тебя настигнет, заставит слушать и слышать. Это величайшая глупость прятаться от нее, никакие беседы самые невероятные не заменят нам музыки, ее полета и вдохновения.

Кажется, что-то разбудило пианиста и толкнуло его к человеку, осмелившемуся к нему приблизиться. Он взглянул на писателя удивленно и растерянно и снова погрузился в музыку, не надо отвлекаться, даже такое сближение не может его отвлечь от клавиш, от вечности, от Грез, от иллюзии, что он остается в том, а не в этом мире. Эта иллюзия только и могла защитить его от реальности.

№№№№№№

Смущение Пианиста заставило писателя улыбнуться, он утвердился в мысли, что тот станет главным героем нового романа. Его надо начать писать прямо сегодня, ведь время безжалостно уходит, ему почти шестьдесят, может и не успеть, а ведь это будет роман о гении и о музыке, ничего подобного он до сих пор не писал, пока не встретил Пианиста. Написать хотя бы в благодарность за то вдохновение, которое он подарил этим вечером.

Многие заметили, как вдруг поднялся со своего места и посмотрел наверх сам профессор. Неужели что-то могло нарушить его покой, прервать беседу, ведь минуту назад он был так увлечен.

Но он посмотрел на второй этаж именно в тот момент, когда там раздался пронзительный крик ребенка. Всем, кто был внизу, он был прекрасно слышен. Застыли на клавишах прекрасные руки пианиста. Он должен был броситься туда, но сидел неподвижно, кажется, даже не дышал.

Дверь распахнулась, и к гостям вышла высокая и стройная в белом наряде жена профессора, улыбнулась одним лишь ртом и сказала, что на свет появился мальчик, профессор стал дедушкой, а пианист отцом.

Она говорила еще что-то, но голос ее потонул в отдельных фразах, все бросились поздравлять профессора Бекетова, звучали теплые слова, наполненные радостной нежностью, на свет появился новый человек. Но в тот день никто не мог знать, что он станет первым поэтом в России через два десятка лет.

Великий писатель, бывший в тот день в доме, уйдет из жизни через пару месяцев и не успеет написать роман о гениальном пианисте, у него просто не останется для этого времени.

Мир стремительно летел в пропасть к войне, революции, но в тот ноябрьский день никто не мог об этом думать, они радовались, они были счастливы. Они стали свидетелями великого события, столько раз потому описанного в воспоминаниях

И музыка, великая музыка сопровождала поэта все годы его тяжелой, но наполненной вдохновением и творчеством жизни.

Встреча в ресторане

Ресторан шумел, гремел, визжал и переливался всеми цветами радуги. Мелькнула черная роза в бокале Аи, как тогда.

Два господина подошли к столику у окна с разных сторон и уселись друг напротив друга так, что свет падал на их лица, но они почти не были видны остальным обитателям этого заведения. Но если бы и были видны, те никакого внимания на них не обращали.

И хотя и тот, и другой частенько сюда захаживали, но до сих пор не пересекались в модном этом заведении. И потому оба подумали об одном, почему этого не случалось до сих пор, ведь мир так тесен, а мир Петербурга тем более. Но судьба все устраивала так, что бывали они здесь в разное время, а высокий и Насмешливый часто отсутствовал, его не было в родном городе подолгу. Дух странника жил в душе его всегда, не сиделось дома сроду.

Но теперь он все-таки вернулся, увидел, что высокий красавец туда направляется и последовал за ним, и решил, что чем черт не шутит, им наконец надо посмотреть в глаза друг другу. Он никогда не был трусом, более того, он отличался безмерной храбростью, совсем как Демонический гусар, когда-то погибший на дуэли, на Кавказе. И что же, получивший два Креста Святого Георгия за храбрость на войне, он избежит встречи с Демоном здесь? Да не бывать этому.

О чем думал тот второй, трудно сказать, на неподвижном лице, больше похожем на маску, ничего не отражалось. Он только морщился, когда одна или другая девица пристально на него смотрели и называли по имени, но приблизиться не решались. Они понимали, что в этом их свидании есть что-то более важное, значительное, чем очередная встреча с такой девицей. Она подождет до другого раза, он тут появится и завтра, и послезавтра и вот тогда они его не оставят в покои. Нынче девицы были на диво деликатны.

№№№№№№№№

– Мне хотелось взглянуть на вас вот так вот близко, – заговорил Насмешник, Печальный ничего не ответил, хотя, вероятно, и ему тоже хотелось взглянуть.

Он должен был спросить, чем вызван такой интерес, но никогда ни о чем не спрашивал, словно ему заранее был известен ответ на этот вопрос. Насмешник понял, что говорить придется ему одному, но это его не смущало, раз сделал первый шаг, то можно сделать и второй, вряд ли им еще представится такой случай в этой жизни, может быть когда-нибудь потом, в другом времени и пространстве.

Печальный перевел взгляд на девицу, сидевшую с кавалером напротив, подумал о том, что стоило ее поманить, и она бросит своего кавалера и пойдет за ним, сколько раз он повторял этот трюк, и всегда все так и получалось. В другой раз он убедится в том, что неотразим, пока же ему хотелось услышать, что скажет его собеседник. Не было сомнения, что друг другу они тайно враждебны, но тут было что-то больше, чем вражда двух больших поэтов, вынужденных терпеть друг друга.

– Вы всегда мешали мне, – выпалил Насмешник.

Он сам не знал, что скажет это, а вот сказал и смутился. Никто не просил его быть настолько откровенным, да и когда и у кого он спрашивал позволения?

Но Печальный не заметил этого смущения, он говорил отрешенно:

– Мне тоже всегда мешал Пушкин.

Они не пили в этот день, что крайне удивило расторопного официанта, тот прекрасно знал, сколько может выпить за вечер Печальный. Про его спутника он мало что знал, но, чтобы не пил этот клиент, что же такое с ними могло случиться. Уж не о дуэли ли они думают?

№№№№№№

Они не думали о дуэли, потому что только один из них умел стрелять без промаха, и прослыть новым Дантесом он не собирался, ему проще было пустить пулю себе в лоб, проще остаться голодным, чем жарить соловьев, чтобы насытиться. Так он успел сказать о Печальном перед войной, когда узнал, что тот тоже пойдет на фронт. Он так и сказал: «Это то же самое, что жарить соловьев» И хорошо, что тот не слышал его, потому что возмутился бы, видимость обманчива, в своей усадьбе он мог прекрасно и дрова колоть, и заниматься иными делами, далекими от поэзии, и слабаком никогда не был.

Молчание затянулось. Проще всего было встать и уйти. Но Насмешник все-таки произнес те самые слова, которые остались потом в мифах о них только потому что Печальный привык все записывать в свои дневники и записные книжки, не задумываясь, пригодится ли это ему когда-то, прочтет ли он или кто-то все эти записи, это не важно, его делом было записать, оставить зарубки на память..

– В вас были влюблены все мои женщины, – выпалил Насмешник, и на этот раз улыбка, больше похожая на насмешку, не озарило его лицо, оно было каким-то неподвижны и печальным, таким его видели крайне редко.

Он поднялся и резко вышел, бросив официанту какие-то деньги, вероятно не маленькие, потому что тот не произнес ни слова.

Печальный продолжал сидеть за столом, пытаясь вспомнить тех самых женщин, о которых говорил с ним Насмешник, мелькали лица, слова, свидания, коим не было числа, но ничего конкретного он не мог вспомнить. Наверное, сказанное сильно преувеличено, – решил он про себя.

Печальный лукавил, конечно, он лукавил. Он прекрасно знал, что речь шла в первую очередь о той, которая была влюблена в него всю жизнь, и была женой поэта, скрывшегося в метели.

– Он ее любит, по-настоящему любит, но я ни в чем не виноват, ни в чем, почти ни в чем, я не отвечал ей взаимностью, мне не было до нее дела.

Они оба тогда еще не могли знать, что погибнут в одном году, с разницей в пару недель, что в «Поэме без героя» будет только он один, и больше не останется героев.

Он не мог этого знать в тот день в ресторане. Только в записной его книжке появилась фраза «В вас были влюблены все мои женщины».

Это было самое невероятное и самое странное свидание в его жизни. Больше в этой реальности им встретиться не пришлось. Но может быть там, на Лунной дорожке, они еще смогут поговорить об Анне, которую так любил один и едва помнил другой, но именно он навсегда остался в ее «Поэме без героя».

Монахиня и блудница

Любите живопись, поэты, лишь ей единственной дано…

Н. Заболоцкий

Под звуки сонаты Лунной
во мраке ночи глухой
Влюбленный художник юный,
был близок и мил с тобой.
Потом он писал картину,
пока ты во тьме спала,
Была ты почти невинна,
любима ты им была.

Эротики совершенство
художник сумел постичь,
О, этот свет и блаженство,
и ангел во тьме летит,
И дождь золотой прольется,
и будет рассвет алеть,
И он тогда улыбнется,
позволит тебе взлететь.

Монахиня и блудница,
любимая на мгновенье,
Ты бабочка или птица,
дарившая вдохновенье.
Столетья летят уныло.
И стерло время следы.
И все-таки ты парила,
жила на полотнах ты.

О тайне твоей гадая,
другой внезапно влюбился,
Под звуки Лунной сонаты,
неведомый мир открылся,
И Мастер в немом экстазе
взирает из глубины,
И нам в забытьи расскажет,
как были вы влюблены,

И ночь эта будет длиться,
и будет закат алеть,
А время стирает лица,
и судьбы ясны на треть,
Штрихи полотна туманны,
и вечностью станет миг.
Под звуки Лунной сонаты
живет таинственный мир.

Художник и Графиня

Ей нет соперниц, нет подруг,

Красавиц наших бледный круг

В её сиянье исчезает…

А.С.Пушкин

Но где-то там, за полосой тумана,
В иных мирах и времени другом
Мы встретимся, и в этот миг желанна
Я буду для художника, и дом,
В котором мы лишь изредка встречались,
Он станет нашим, общим навсегда…
И вырвется душа из снов и таинств,
И я сама приду к нему тогда.

– Как смеете, графиня. – Да, я смею,
Он, только он годится мне в мужья.
От страсти и от радости немея,
На полотне его судьбы останусь я.
И все, что в мире этом не случится,
Там будет можно, вот такая песнь,
О прелести любви к нему стучится,
И я растаю, не останусь здесь.

– Вы снова заскучаете, графиня,
А как же император, как же бал?
– Но я его любимая отныне,
Он то узнает, что вовек не знал.
Как это живописно все и мимо,
И как его душа обнажена,
Над серым миром, где она царила,
И где осталась навсегда она…

И все забыв опять у полотна он,
Закончить надо этот тяжкий труд.
Но где-то там, за полосой тумана,
Их в домике уютном гости ждут…
И в тишине он будет любоваться
Единственной, веселой и шальной,
С любимыми нет силы расставаться,
И музыка незримою волной

Окутает, и старый граф скучает,
Он оценить не смог, не мог понять,
Когда она для страсти воскресает,
А там художник ждет ее опять.
Там Пушкин усмехается устало
И что-то быстро пишет ей в альбом.
Там музыка парила, и влетала
Душа к нему в смятении немом.

«Ночь обволакивала тайной…»

Ночь обволакивала тайной,
Дремала бабочка в тумане,
И встреча не была случайной,
И император не обманет.
Он ждет опальную графиню,
Она к нему не едет снова,
И живописца не покинет,
И будет он с другой суровым,

И как последний день Помпеи,
Горит в жару его надежда,
Она откажет и посмеет,
И он теперь не станет прежним.
– Скажи, мой друг, что это было,
Все перечеркнуто, забыто,
Но в ней таится месть и сила,
И на ковре вино разлито,

Как кровь казненной на рассвете,
О, как она за облаками,
Смеется, и приносит ветер
Ее презренья злое пламя.
И пусть у ног его царица,
Покорна и ему внимает,
Но вот ведь смог же он влюбится,
А та его не принимает.

Уносят дерзкие портреты,
Ее духи, ее величье,
И в зале стало меньше света,
И ничего теперь о личном,
Отвергнут, но придут другие,
И так смущен художник знатный,
И торжествует там графиня,
И всадница летит обратно.

И словно дерзкая Эрида,
В пылу печали и забвенья,
Она его во тьме не видит,
Она живет для вдохновенья.
И никакие ей законы,
Не писаны в пылу печали,
Он не ответит, но запомнит,
И так страшно его отчаянье…

Но ей ли шантажа бояться,
Но ей ли, разрывая связи,
Лишь на полотнах отражаться,
Парить над будущим в экстаз.
Когда Италией дышала,
Душа, не знавшая покоя,
Когда из пепла воскресала,
Графиня, с будущим поспорив

Любимец звезд Письма из Парижа

И письма из далекого Парижа
Какой -то даме, я ее не знаю.
Но снова берег Сены сонной вижу,
И слышу звуки вальса, вспоминаю

О том, что с нами не могло случиться.
О том, что в тихом блеске пропадает.
И только Сена и чужие письма,
Мне о тебе опять напоминают.

Она давно мертва, но я не верю,
Что тот костер страстей угаснет скоро,
И только Сены обреченный берег
Все Анну ждет с надеждой и укором.

Ей выпала судьба совсем иная,
Но ждет ее в тумане Модильяни,
И никогда художник не узнает,
Что было в этом жутком мире с нами.

Но там другая Анна, королева
Французов будоражит не напрасно,
И нет в стране отчаянной предела,
И Генрих мертв – все зыбко и опасно.

Но не сломить им дочки Ярослава,
И над столицей наступает утро,
Читаю письма, дивная забава.
Ее назвали Дерзкой или Мудрой.

И снова пишет Анну Амадео,
И Люксенбургский сад дышал прохладой.
И страсти нет границы и предела,
И мы в плену и в чарах звезд и сада.

И мы едва коснемся той картины,
Понять пытаясь, что там с ними было,
Очарованье дерзкого мужчины,
И Мастера пленительная сила

Он гений

Он гений, а она его стихия,
Все осенью пропахло и тоской,
И в небе птицы белые носились,
Она его уводит за собой,

А он ее влечет в такие дали,
Где даже горизонты не видны,
А эта осень – колыбель печали,
Им снятся восхитительные сны…

.Он будет рисовать ее в тумане,
Она сонеты на заре писать,
И даже осень хмурую обманет
Художник, и вернет весну опять.

Им вместе век отчаянный не страшен,
Полет над бездной в небеса влечет.
И странно весел, и почти бесстрашен
Седой старик, печальный звездочет..

Томиться вдохновенье в кронах кленов,
Танцует танго ветер в высоте,
И только им, веселым и влюбленным
Остаться тенью счастья на холсте.

И пусть потом он смотрит на картину,
Укрывшись пледом, в холоде зимы,
Он гений, он отчаянный мужчина,
Он видит эротические сны.

Все это уходящая натура?
Все это вечность, и она права,
Метался ветер яростней и хмурый,
Прощался с миром, дерзко целовал.

Не оглянулась, проносилась мимо.
В лесу дремучем тихо и темно….
Что остается? Лишь усмешка мима,
И силуэт, и свет, и полотно…

Будущее в прошедшем

И снова погружаюсь в грезы снов,
Летящих, как расстрелянные птицы,
В пучину тьмы, к величию основ,
Я так хочу в той бездне воплотиться.
И стать внезапно девочкой смешной,
Сгорающей от страсти, ждущей чуда,
Здесь лучший муж беседует со мной.
Я откровенна и правдива буду…

Забыв о том, что было не со мной,
И не желая верить в то, что будет,
Я просто погружаюсь в бездну снов,
Уйдя из мира призраков и буден.
Художника пытливые глаза,
Натурщицы строптивая улыбка,
Меня здесь нет, ты не зови назад,
Все только обреченность и ошибка.

Как осени внезапные штрихи,
Как и мои сомненья и глубины,
Мне над огнем заката не пройти
В объятия прекрасного мужчины.
Я просто погружаюсь в пропасть слов,
И вижу что-то дальнее в тумане,
Мир обречен, художник шутит вновь,
Натурщица обманет и заманит.

Благоухает в памяти сирень,
И за окном березка золотится,
И тает в поднебесье чья-то тень.
И Он стирает призрачные лица.
В пучине тьмы, к бессмыслию основ,
Я так хочу в той бездне воплотиться.
И снова погружаюсь в грезы снов,
Летящих, как расстрелянные птицы,.

Живущий в зазеркалье. Портрет Мастера

Не женщина, влекла его картина,
Где совершенно все, но все нелепо.
Художник убивал в душе мужчину,
На полотне сошлись земля и небо.
А Муза обреченно тосковала,
Ей не было ни радости, ни боли,
Натурщица отчаянно рыдала,
Жена спросила тихо: – Что с тобою?

И отошла от полотна устало,
Нет жизни, лишь в реальности другой,
Как бабочка, в тумане трепетала
Его душа, казалась им живой.
А он боялся, что она казалась,
А не была, наивный и смешной,
Вот так судьба, как маятник металась,
И растворилась в пустоте весной.

Подарено не много и не мало,
Огонь погас внезапно, едок дым,
Там женщина далекая рыдала
Над счастьем не родившимся своим.
– Свари мне кофе, допишу к рассвету,
Ты понимаешь, милая, пора.
Тень в зеркале старинном, сигарета,
Дым без огня – нелепая игра.

Она ушла иль умерла. – Пустое,
Она не может от меня уйти.
С надменною улыбкой, нет, не с болью,
Он шепчет запоздалое: – Прости…
Хохочет Муза или смерть ярится,
Бушует жизнь, но там, на полотне,
И гению бы в пору застрелится.
Не может, он не спел свой гимн весне.

И торжествует вечное искусство,
Сгорает жизнь, была ль она во мгле,
И только чувства, призрачные чувства,
Отражены навек на полотне

Тень творца. Врубель

Художник во мраке
плетется устало домой.
И в той суете городской
все мелькают картины.
Уходит реальность куда-то,
для всех он чужой.
И ангел – хранитель
его обреченно покинул.
А кто остается?
Копыта упрямо стучат,
В тумане скрываются
лики и светлые лица.
Он видит кровавое месиво,
стоны звучат,
Ему остаётся исчезнуть,
пропасть, раствориться.
И он бы растаял,
но там остается она,
Прошедшая ад
и кошмар бытия Эвридика.
Она так прекрасна
и больше ни в чем не вольна,
И глохнет душа от печали,
тревоги и крика.
Сияют там звезды,
а здесь распустилась сирень.
И в этой сирени
он видит прекрасные лица.
И близится полночь,
и в бездну отпрянула тень.
Ему остается исчезнуть,
растаять, забыться.
Поверженный Демон завоет,
как призрачный волк.
Холодные лица скульптур
и немые портреты.
И гул экипажей растаял
в тумане и смолк.
И только летучие мыши
шуршат до рассвета.
В печали безбрежной
за кромкой далекой земли
Художника мир от утех
и страстей возвращает.
А знаешь, мой ангел,
по углям мы вместе прошли,
И смотрим в туман,
где один он до света блуждает..
Найдет ли свой дом
иль останется в облаке снов,
Какая усталость
сгибает поникшие плечи,
В провале проспектов,
в громадах уснувших домов,
И гуле ужасном тень Демона,
скорбные речи.

И Демон, сидящий на склоне скалы

И Демон, сидящий на склоне скалы
В отчаянье смотрит на звезды,
Ему не понятно безумье игры,
И кажется все не серьезным.

Но надо подняться, куда-то идти,
Позировать, звать, отзываться,
И Пан как всегда у него на пути,
И некуда больше деваться.

Художник устало испортит портрет,
И суть его явит иную,
О, сколько безжалостных горестных лет
Красавцев безумцы рисуют.

Колдуют, творят, а пришел Дориан
В немой и извечной печали.
И дева допишет в тревоге роман,
И призраков дамы встречают.

Боятся кометы, и странный излом
Их души в тумане терзает.
А Демон мечтает совсем об ином.
О чем? Да и сам он не знает.

Ему не понять то безумье игры
И той красоты одичанье.
Поэтому замер на склоне скалы,
В тревоге, в печали, в отчаянье.

Блеск каменных глыб или это цветы?
Какие-то чудные лики.
Душа, задохнувшись от той высоты,
Обрушится в пропасти с криком.

И там, где Тамара, убитая им,
Уносится с ангелом в небо,
Лишь мертвых иллюзий останется дым —
Остатки огня в глыбе снега.

БесСмертие художника Омичка

Сто лет назад, в аду земных страстей,
Стирались лица, проступали лики,
И лишь художник уходил в метель
И вслед ему шептали, мол «Великий»

Ну да, ни дома нет, ни мастерской,
Штрихи лишь недописанной картины,
И Демон увязался за тобой,
Царевна-лебедь и метель лавиной

Окутала, и нет пути назад,
Замерзнуть, исчезая раствориться,
Поэты обреченные стоят,
Лишь силуэты, он не видит лица.

И вот тогда пригрезится ему
Туманный город, где пришлось родиться,
Сто лет назад, одолевая тьму,
На Любинский он мог бы возвратиться,

Не суждено, погибель за спиной,
И Демон безрассудный не отпустит,
От вдохновенья позднего хмельной,
Он рвется к Блоку, к новому искусству.

Но новое уже не по плечу,
Сам Блок еще чуть-чуть и задохнется,
Хохочет Пан, погасит он свечу,
И разожжет костер, подобен Солнцу.

Там бог всего живого, не сатир,
Художник угадал иную силу,
Но в беспощадном бунте глохнет мир,
И лишь поэт там бродит сиротливо.

Царевна Лебедь в Пекло уведет,
И ничего иного не оставит,
А тихий город в суматохе ждет
Художника, но все здесь против правил.

И лишь поэт, забыв о кутеже,
Где Незнакомки в полночь исчезали.
Идет к нему, на этом рубеже
И Демоны повержены, и знали,

Что нет возврата, нет пути назад,
Горят в огне великие картины,
И Петербург, не новый Петроград,
Все зачеркнув, его навек отринул.

Да, в беспощадном бунте смысла нет,
О Дьяволе другой молил устало,
И трезвый, и отчаянный поэт
Увидел пропасть, где его не стало
…
Врывалась тень в их мертвые дома,
Метались лики свергнутых поэтов,
И кажется, что поглотила тьма
Художника, и тех, что им воспеты…

Добро творящий говорит о зле,
Он бродит здесь, растерянно усталый,
Пытается на выжженной земле
Найти Царевну и былую славу.

И ночью, лишь рассеется туман,
Он смотрит вдаль, почти завороженно
Все каменно, все дико, все обман,
И с ним лишь демон вечно побежденный.

Они еще продолжат разговор,
В сугробах души снова холодеют.
Но вечен мир, и вечер этот спор,
Художника, стихии и злодея…

Пролог к роману о Художнике королей

о жизни, которой не было

А память хранит лишь
эротики прелесть и негу,
Ей все остальное неважно,
и в час снегопада
Душа отдается на откуп
пушистому снегу.
И тело ему подчиниться
веселому радо.

И музыка эта летит
и летит сквозь столетья.
И в новой реальности
дерзко она отразится.
И я понимаю, мой ангел,
мы жили на свете.
Лишь стоит взглянуть
в синеву этих глаз и влюбиться.

Я прежде не знала,
и знать потом буду едва ли.
Но в эти минуты, к
огда бушевали метели.
Мы снова в просторе
заснеженном вальс танцевали,
И вдруг, от земли оторвавшись,
мы в небо летели.

И там вдалеке, мы, обнявшись,
в метели кружили,
И легкие тени из прошлого
нас окружали.
А знаешь, мой ангел,
мы просто друг друга любили.
И встретившись снова,
в метели мы вальс танцевали.

И он говорит мне:
– Мы с вами однажды встречались.
– Мы были знакомы, —
ему отвечаю, – и близко.
На глади зеркальной
две тени навеки сливались.
И падали звезды в ладони —
о страсти записки.

Они обжигали,
они уносили в просторы.
И дивное танго сменило
порывы шальные.
– Я знаю, мой ангел,
встречались и были знакомы.
И вновь возвращались в метель
мы от страсти хмельные..

Душа отдается на откуп
пушистому снегу.
И тело ему подчиниться
веселому радо.
А память хранит лишь
эротики прелесть и негу,
А все остальное неважно
ей в час снегопада.

Мастер и Елена

Таинственной дамы
родные черты проступали.
И мальчик не спал в этот вечер
в преддверье грозы.
Но что это было —
само воплощенье печали.
И слышал он где-то
тот голос спокойный судьбы.

Она его снова бросала
в то море прозренья,
Где дивные тени
кружились и канули в ночь.
Но только теперь
не оставят его эти тени.
А мастер смеется,
являясь в прозрениях вновь.

Художник великий,
он был и любим и прекрасен.
Он праздник устроил
из жизни красивой своей.
Как хочется, чтобы и здесь
продолжался тот праздник.
Прекрасная Дама в печали
и спеси своей

Она его больше я знаю,
уже не оставит.
И ангел сраженный уходит
другой в небеса.
А миром поверженным
демон отчаянно правит.
Но мальчик влюбленный,
он верит еще в чудеса.

И рыцари снова выходят
к нему из тумана,
И дивные женщины
будут навеки верны.
И только другой
все работает там неустанно.
И где-то на небе
увидеться двое должны.

Продолжить тот спор
о великой и призрачной неге,
О силе таланта,
пусть горе настанет уму.
И время замрет в этом свете
и яростном беге.
Елена придет на закате
спокойно к нему.

И больше беды никогда
и ни с кем не случится.
И Демон повержен,
ты видишь, он плачет в тиши.
И только художник,
как взгляд его дерзкий лучится.
Крылат он и счастлив.
Елена сквозь время спешит.

А то, что потом сочинят,
это право, пустое.
Живет он и любит,
убивший в сознанье шута.
И дерзкие ангелы
снова парят над землею.
И спрятались бесы
во мгле дорогого холста.

Сон наяву

И снова приснится ему
в этой снежной долине
Поверженный Змей
и прекрасная дева вдали.
Тебе, Афродите, Елене,
о нет, Магдалине
В своей высоте объясняется
гений в любви.
Ее золотистые волосы
так и сияют.
А руки опущены,
как она хочет понять.
Зачем это все, почему же
творцы унижают.
И больше не видит
той спеси былого огня.
Когда выходила из пены
сюда Афродита.
И гордо Венера героя
ждала своего.
О разве же знала,
что будет спокойно убита,
Когда не скрывала победы
своей торжество.
И тот, кто писал ее
в светлом экстазе когда-то,
Поверженный шут
у покоев молчит короля.
А ангел отступит,
и дева не будет крылата.
Растоптанный мастер,
как участь ничтожна твоя
И змей оживлен,
не Венера теперь, Магдалина
Рыдает о милом,
и снова твердит о грехах.
Оставь, ее, Мастер,
как прежде светла и невинна,
Она проступает в бессмертье
твоем и в веках.
И где-то в темнице
уже изнывает Даная.
Герой ли родится,
иль только усталый палач.
И Лада уходит в болото
и там засыпает,
И шут торжествует,
а ты не проси и не плачь.
Что милость Пилата,
она уничтожат до срока.
И силу полета,
и дерзкие всплески тоски.
И только Венера
сегодня убита жестоко,
И лишь Магдалина
над пропастью в бездну летит.

Король художников

Мальчику снился счастливый художник вдали.
В замке красивом писал тогда сцены любви.
Только богини его окружали в тиши.
И улыбаясь, твердил он спокойно:» Пиши»

И на холсте проступала во мраке вода
И уходил в темный лес он уже навсегда
Только на глади озерной все лебедь качалась
И улыбалась, и там, в тишине отмечала

– Как это тихо и холодно, – Мастер заметил.
И ученик посмотрел, ничего не ответил.
И никакая веселая песня любви
Больше не тронет те темные тени твои.

– Как все мрачнеет, – учитель ему говорит
Белая лебедь над черной водою парит.
И в пустоте этих серых и призрачных вод
Только беда к нам навстречу устало плывет.

Сил не осталось, в душе не прибавить огня
Мастер счастливый, все смотрит еще на меня.
И ученик его Демона пишет опять.
Лебедь в лесу заповедном он будет писать.

И никакая другая ему не нужна
Дева из мертвого мира, принцесса, княжна.
Где-то богини в тиши затерялись болот.
Белая лебедь плывет, за собою зовет.

Так постепенно и гении сходят с ума.
В Пекло, в забвение лебедь уводит сама.
Демон растерянно где-то присел отдохнуть,
Легкость и радость полотнам его не вернуть.

Мастер устало отходит в сиянье луны
К деве прекрасной и видит счастливые сны
Только в тумане, его не касаясь души,
Лебедь уносит другого в безумье глуши

Тень гения

И богиня спустилась с небес
в этот час роковой
Пусть уносится Змей,
но ему от меча не спастись.
Ты стоишь и молчишь,
о, скажи, что случилось с тобой,
И устало ложатся
на мокрую землю лучи.

Это солнце во тьме
освещает богиню свою,
Это в блеске костра
твоя стройная видится плоть.
И он пишет опять,
и ее в тишине узнают,
В этом мире теней,
только змей, и Георгий, и ночь.

И приходит богиня
из мрака, чтобы этот рассвет
Не исчез в темноте,
но растаял пушистый туман,
И остались лишь блики
на этом чудесном холсте,
И герой победил,
и рассеялся сладкий обман.

– Магдалина, да нет,
там лавина несбывшихся снов.
И усталое небо
опять им грозу посылало
Но расходятся тучи,
и тут победила любовь.
И в стихии огня,
только дивная ночь бушевала.

Было все далеко,
но приблизились снова ко мне,
И художник и ночь,
это время уже отступила,
И спустилась богиня,
и молча идет по земле,
И была в ней любовь —
эта вечная дивная сила.

И во мгле открывалась
нам тайна того полотна,
Змей, Георгий и Бог —
как они ей покорно служили,
И оставшись в тени,
оставалась в том мире она
В этой вечной стихии,
где ангелы только кружили.

2.
И Мастер спасает
богиню любви от проклятья
Беспечных сатиров
и вечно несчастных святош.
Очнулась и миру она
раскрывает объятья,
А кто-то с усмешкой готовит
костер или нож.

Откуда ты снова явилась,
куда ты уходишь.
И страшные грешники
в снах своих воют в тиши.
И только в беспечности неба
и звездном походе
Среди откровений тебе
сохранить бы души

Беспечной и легкой,
и снова они торжествуют —
Мерзавцы и хамы
тебя причисляют к своим.
И где-то лишь мифы
о страстной богине бытуют,
И снова художники
рядом, и пламя горит.

О, если бы где-то
его сохранить и оставить.
И в облаке света
твоя трепетала душа.
И только на пламя,
как бабочек легкая стая,
Летели иные,
и жили, писали, дышали.
Им только любовь подавай
и не надо другого,
И в странном сомненье
они оживут в этот миг.
Сатиры хохочут,
Венера, воскресшая снова,
Живет средь художников
верных и лучших своих

Портрет девушки

Жена всегда больна, и нет надежды
На вдохновенье вновь, а тут она,
Пленительно наивна, как и прежде,
И кажется, немного влюблена,

Не в силах отказаться от шедевра
И зная, что скандал устроит мир,
Он пишет, словно любит, словно первый
Открыл для мира этот звездный миг.

И жемчуг, словно слезы для любимой,
И что там будет, он не может знать,
Мы знаем все, века несутся мимо,
Она оттуда смотрит, и опять

Тот странный миг, не в силах отказаться,
Она ему не может отказать,
И будет друг наивно издеваться
Ну а жена, как прежде ревновать…

– О, Ян, вернись, не совершай ошибки,
Спокойствие дороже, чем шедевр,
И только тень пленительной улыбки,
И только жемчуг, в стане королев

Останется служанка, тень романа,
Останется весь мир его затей.
И мы в плену сомнений и обмана,
Все смотрим, как плетется канитель…

Из слухов, сплетен, домыслов случайных,
Он усмехнется и пойдет на бал,
Она хранит от мира сны и тайны,
Она бессмертна, он ее писал.

– Постойте, Ян, я тоже бы хотела.
Лишь усмехнется, и махнет рукой,
О, как она печально и несмело
Художника уводит за собой

Куда ведет? Конечно же в бессмертье,
Но он ей верит, потому молчит,
Жемчужине ее вы не поверите,
Там нет застежки, как она висит.

Творец миров, в глаза ее взирает,
И видит омут, тихий омут грез.
Она молчит, она теперь не знает,
Что там обман, что правда, и всерьез

В него она влюбилась, он немеет,
Он понимает, что обман вершит,
Но девушка отвергнуть не посмеет
Порыв его отчаянной души.

Все это будет, будет ли едва ли,
Но вот готов отчаянный роман,

О том, как эти двое там страдали,
Нам оставляя сон, печаль, обман.

Жемчужина к слезам, а холст к бессмертью.
Все спутано в порыве нежных снов,
Оттуда песню к нам приносит ветер,
Она живет среди чужих стихов.

Жена ревнует, но молчит упрямо.
Он все снесет, он будет с ней, мой Бог,
На полотне навек осталась драма,
Доверие и пустота, и боль.

И вглядываясь в лик ее прекрасный,
И в зазеркалье истинных страстей.
Мы знаем, он подарит боль и праздник,
Поднимется все выше и смелей.

В той высоте красавица парила,
Теряла жемчуг, слезы вытирала,
Она его отчаянно любила,
Она его потом не отпускала

Девушка в голубом

Откроет тайну, словно дивный сон,

Нет зеркала, и скрыв свое лицо,

Он только деву миру явит вновь,

Она юна, как первая любовь,

Там день, и солнце осветив ее,

И все его стремленье, бытие,

Он словно знал, что вглядываясь, мы

Увидим свет и не заметим тьмы.

Она придет опять в наш мир придет,

Она восторга так наивно ждет.

И мы спешим ту тайну разгадать,

И хочется увидеть и понять.

Творец и Муза, этот вечный плен,

Они живут в тумане перемен,

И будет миг, и будет, знаю, час,

Когда они расскажут нам о нас,

Чуть смущена, наивное дитя,

А он напишет этот мир, грустя,

Послание из призрачных веков,

Творец и муза – вечная любовь

Наши дни

Печаль внезапно охватила душу,
Художник долго осень рисовал,
И золото березок, кот из лужи
Красивый листок лапой доставал

Смотрела дева из окна печально,
И мим кружился, осени под стать
Был тихий день, и уносила тайны
Куда-то нежность, боль и благодать…

Мы были вместе, только вряд ли были,
Такие остаются на холсте,
Мы это лето быстро так забыли,
Лишь первый лист в тумане пролетел

Над головой и снова приземлился
В ту тьму воды, в ней отражался мир,
И пес вдали возник, не отразился
На глади, и растаял мой кумир,

Там только Дьявол одиноко бродит,
Он с Велесом хотел поговорить,
Но бог всего живого не приходит,
И дева осень плачет там навзрыд.

Художник краски алые разводит,
Чтоб к золоту добавить алый свет,
И где-то Рыжий неприметный бродит,
Звучит фагот над пеленою бед.

Там золото березок, кот из лужи
Красивый листок лапой доставал.
Печаль внезапно охватила душу,
Художник долго осень рисовал

Сон о Левитане

А Левитан все грезит о тепле,
Стремится к Плесу из глухой столицы,
Чтобы шагать так просто по земле,
И чтобы с пути в печальный час не сбиться.

Там все постыло, тягостно, темно,
Не пишется, не любится, я знаю.
И старый клен не заглянул в окно..
И в небе не увидишь птичью стаю.

Какие-то тревоги и дела
Его к равнинам тем не отпускают.
Идея, вспыхнув, снова умерла,
И потому в глазах тоска такая.

А Плес все ждет картины и творца,
Он верит в то, что все к нему вернется,
Безбрежность мира, неба высота,
И алое там на закате солнце…

Пора бы уходить, а он стоит,
И грезит наяву, и сквозь туманы,
Он видит Русь понятную на треть
Печальному еврею Левитану…

Он видит даль и ширь ее полей,
Ее простор ему ночами снится,
Чем дальше он уходит, тем светлей,
И радостнее эти сны и лица.

О, так бы написать, чтобы потом
Она явилась снова в мир нежданно,
Склоняется над белым он холстом,
И эта высь прозрачна и желанна.

И Музы так прекрасны в этот миг,
И женщины его неповторимы,
Он пишет мир, он снова пишет мир,
Такой роскошный и такой любимый.

Портрет Незнакомки

Польский художник Владислав Теодор Бенда

О, кто ты? Светла и таинственна
Средь звезд и иных миражей.
Кому-то ты стала единственной,
И с кем-то рассталась уже.

В сиянии звезд ты прекрасная,
И ясная в сумраке грез,
Тропа твоя, горечь напрасна,
Тут все принималось всерьез.

Ты шла, уходила, терялась,
И где-то явилась опять.
В чужих зеркалах отражалась,
Хотела понять и обнять.

И не было большей обители,
Чем храм твоей дивной души.
И пусть исчезали стремительно
Печали, но ты поспеши,

Туда, где художник рассеянный,
Все пишет твой чудный портрет.

Ни в чем никогда не уверенный,
Он видит тот призрачный свет.

И в облаке грез растворяется,
И снова ревнует тайком,
Уйдет, позабудет, останется,
В портрете прекрасном твоем,

И память, хранимая бережно,
Поможет понять и принять,
Тот мир, то сияние, берег тот,
Куда ты вернешься опять.

Вернешься такая счастливая,
Такая прекрасная вновь.
Как будто звезда сиротливая,
И вечная страсть и любовь.

Вернешься и снова останешься
И Музой его, и судьбой,
Прелестница, дева, красавица,
Мечта, высота и любовь

Питер Лели 17 век

Семнадцатый век,
золотистая чаша вина,
Художник и дама,
О, как откровенна она,
А он, улыбаясь,
все пишет и пишет с утра
Иллюзию таинств,
продолжится эта игра.

А в снах все красиво,
в реальности тени скользят,
Художник и дама
меня возвращают назад.
Эпохи далекой
едва проступают черты,
А он, мой высокий,
твердит: – На портрете ведь ты.

Конечно же, нет,
все обман золотой и хандра,
И там за чертой
улыбается томно с утра,
Проснулась едва
и готова позировать вновь,
Но мысли ее уносились
в прекрасную ночь.

Она королевой была
в этот миг в этот час.
О, как же порою
та страсть отражается в нас.
И все сохранится,
и все недоступно для тлена,
Но ждут нас и осень
Земная, и те перемены,

Художник умрет,
и останется лишь полотно,
Но будем тянуться
к нему мы с тобой все равно.
Четыре столетья
и войны, и свадьбы, и сны.
Мы это увидеть,
мы это припомнить должны.

Живописец на помолвке

Дурманящий запах сирени,
И музыки плен небывалый,
Ты только казалась смиренной,
Когда первый вальс танцевала.

И он обманулся, поверил,
Влюбился он с первого вальса,
Дурманящий запах сирени,
И ты не привыкла сдаваться.

Он будет у ног твоих завтра,
Художника ты не обманешь,
С надеждой, с любовью, с азартом
Ты в омут страстей его манишь,

Какая и нежность и робость,
Вдруг твердостью злой обернется,
Дурманящий запах сирени,
Слепящее яростно солнце.

Но музыки, музыки звуки,
О многом ему тут сказали,
И скрипка поет о разлуке,
И кто там? Шопен у рояля.

Мне кажется, это помолвка,
Сраженный твой воин так нежен,
Не слышит, что музыка смолкла,
Пока он еще безмятежно…

В грядущее смотрит, как в омут,
И даже не ведает боли,
А ты улыбнулась другому,
Как будто с судьбой поспорив.

И бальное платье белеет,
И голос дрожит обреченно,
Удушливый запах сирени,
Напомнит другому о чем-то.
Художник уйдет, забывая,
Хотя он забудет едва ли,
Как вы в этот день танцевали,
Прогнав и тоску и печали.
Ему остается картина.
И страсть ее там неизменна,
В объятьях чужого мужчины,
Любимая, сказка, царевна

Художник и поэт в Омске

А в городе моем искрится снег,
Жар-птицей солнце зимнее слепит.
И перепутан тот и этот свет,
И дева не поет, лишь дверь скрипит.
В заоблачной дали так ясен миг,
И так далек от зимнего костра
Усталый Блок, или его двойник,
Он ищет истину и пьет с утра.

А истина в вине, но лишь вина,
А не вино, в душе моей тоска,
А в городе моем, лишившись сна,
Поэт все пишет, как же ночь горька.
Без страсти и без женщины родной,
Уют и пыл он отвергает, тень
В тиши склонилась снова надо мной,
И кот шипит, и слишком много тем,

Чтобы вина не сделалось вином,
А разбавлялась горечью потерь.
И как метель металась за окном,
И пела песню дивная метель….
Холодный свет, прощается январь,
Он был спокоен и размерен, но
Расслабиться поэтам не давал,
В окно стучится к нам февраль шальной

На целый день обычного длинней,
Прибавит снова радостей и бед,
Я убеждаюсь, истина в вине,
Меня вина ведет на белый свет.
И затаясь у снежного костра,
Гадаю, а какой сегодня год.
А может тот, когда беда с утра,
И Врубель в забытьи своем умрет…

И бледный Блок его царевну вновь
Разглядывает в снежной тишине.
И выбравший покой, уют земной,
Отправлен в мир иной, там тоже снег.
Там февраля извечная тоска,
И сила грез, нахлынувших с утра,
Допишет Лебедь слабая рука,
Присядет возле снежного костра

И растворится. Больше нет вина,
И есть вина за прошлое. Тайком
Исчезнет Лебедь. так темна она
В обличье белом, и уютен дом,
И дым и пар. И все теперь без них,
Ну а февраль надвинется, как сон.
И только там, в пустыне грез моих,
Он вечно темен. и всегда влюблен.

Бессмертие на княжеском пиру,
Как чашу круговую он возьмет,
Метели в этот миг навек замрут.
И он уйдет в тот снежный хоровод,
Когда весна так страшно далека,
Когда метель покоя не дает,
Он больше не удержит кисть в руках,
И потому безропотно уйдет

О, как они похожи в этот час
Художник и поэт в метельной мгле,
И где-то там сердца еще стучат,
Когда лютует смерть на их земле.

Жанна Самари Великолепная

И женщина, не ставшая вдовой,
Художника, ушедшего внезапно,
Порхает на балу, иная роль
Судьбой ей уготовлена, и завтра

Она к другому упорхнет опять,
И будет ждать портрета и развязки.
А что ему? Ему ее писать,
В потоке грез, и все у них в порядке,

Нет, не Елена, именем иным
Наречена с рождения богиня,
И только тех легенд внезапный дым,
Ее окутает, и призрак тот отныне,

Не оставляет, как она бледна,
И как сердита снова на закате,
И все-таки ей выбраться из сна
И силы воли и усмешки хватит.

Он уходил, не в силах все понять.
Не мог остаться, такова судьбина
И было в мире зарево огня,
И был другой, ее он не покинул.

А что она? Любила и жила,
И на портрет украдкой взирала,
И было в мире много так тепла,
Когда она в уюте доживала

Свой долгий век, писала дневники,
Где нет ни слова про ее тирана,
И лишь полет восторженной строки,
И тот романс, звучавший неустанно.

Не про нее, она ему верна,
Она средь звезд его не отыскала,
И позабыла, и, смеясь, она
По тем балам беспечная порхала..

А что же Муза, быть ли ей другой,
Все тяготы на плечи возлагая,
Он так любил, но дивная любовь,
Всегда от нас куда-то убегает.

Девушка у моря. Ренуар

Девушка и море, и волна
Набежала в пелене тумана,
И она как прежде влюблена
И живет в сиянии обмана.

Свет иллюзий пишет Ренуар,
Кружево из боли и страданий,
И в душе бытует тот туман,
Странных снов и слов очарований.

Нет, она не станет тосковать,
И забудет живописца скоро,
Будет снова море обнимать
Стройность ног, едва заметный шорох

Там волна набросится на них
И отпрянет, и не станет силы
Одолеть в страданиях своих,
Этот плесу и сильный и красивый.

Море будет снова ворковать.
Посейдона грозного являя,
Он еще сумеет передать
Той улыбки свет и уплывая

Вдаль времен рокочет снова бог
Всех морей, а ей еще тревожно,
Видеть пену волн у самых ног,
Отвечать легко и односложно.

Ренуар сегодня молчалив,
Никого на берегу, и в небе
Только грез усталых перелив,
Только шелест дум, и стон и нега,

Муза так наивно холодна,
И тревога в душу к ней ворвется,
В этот миг француженка вольна
Быть собой, и тихо улыбнется

Муза Боккаччо

Симонетта умерла 23 апреля 1473 года, не дожив и до 24 лет. А через три года, в тот же самый день, смерть забрала Джулиано Медичи – 25-летний принц погиб от рук заговорщиков, пытавшихся захватить власть во Флоренции.

Ей было имя Симонетта, ангел мой,
Художник опоздал на дивный праздник.
Он слишком поздно встретится с Весной,
С любовью и мечтой, и бес – проказник
Или Амур, кто выстрелил, смеясь,
И был сражен до срока живописец.
Все растворилось, остается связь,
Мы все теперь от гения зависим.

Мы все готовы тайны вечной суть
Понять, но кто же сможет знать и верить,
Что все цветы натурщице несут,
Что влюблены и боги тут, и звери.
И гордый принц шагает на турнир,
Чтоб удивив, порадовать девицу,
И пошатнулся обреченный мир,
Когда Медичи ею лишь дивился.

И отойдя, и все забыв потом,
Он будет вспоминать, как Симонетта,
Брела под солнцем ярким и с котом
Вела беседу, растворяясь где-то.

О, странный миг влюбленности и сна,
Где все возможно, и ничто не вечно,
Врывается влюбленная весна,
И в небеса спешит она беспечно.

Ему бы только уловить в тот миг,
И слез и смеха колокольчик дивный,
Опомнился отчаянно старик,
И юноша спешит за ней невинный.

Принц был убит в Флоренции своей,
Не пережив возлюбленной и снова,
Лишь живописец помнил там о ней,
Не говоря о страсти той ни слова.

А тот, кто нам подарит эту плоть
И душу девы, Он уйдет печальный,
Он молчалив, ведь здесь не надо слов,
И мир окутан светом грез и тайной.

17 марта Омскю. Врубель

Художник был не смел и одинок,
В пылу страстей и откровений дерзок,
Как каменный в пустых горах цветок
Не растерялся, не растаял где-то
В пылу столицы века серебро
На нем свой отпечаток оставляло
И он писал, вампирам всем назло,
Далекие эпохи прославляя.
И Блок взирал с восторгом и тоской
На то, как Лебедь в пропасть увлекала,
Художник был таинственный, чужой,
Непостижимый, время наступало
Бунтарское, и тихо угасал
Не зная, что не будет всем прощенья,
Он Велеса в том Пане узнавал
И слышал муз заоблачное пенье.
И странный век, и страшный мир взирал,
На ад и рай, его порывам внемля,
Он уходил за ней, он умирал,
Не понимая небеса и землю..
Но где-то там, на призрачном пути,
Сойдется Ангел с темной силой снова,
Чтоб разговор о вечности вести
В тумане бездны дерзко и взволнованно

Лето в сосновом богу. Левитан

Левитан в лесу сосновом
Снова ловит солнца лучик,
Чтобы жить вдохнуть по-новому
В полотно, а в небе тучи.

И печальная картина,
Поражает в миг заката,
Как природа там невинна,
Сосны все летят куда-то.

И художник окрыленный,
Не поймает, какая сила
В миг беспечно и влюбленно
В эти выси уносила.

И летели птицы снова,
Ежик шел куда-то дерзко,
И дышало все по —новому,
Словно это было в детстве.

Обнаженная поляна,
Леший за кустом таится,
И художник, словно пьяный,
То грустит, то веселится.

И портрет прекрасной дамы
В этих соснах затерялся,
И спокойно и упрямо
Он в покое растворялся.

Плеса вечная прохлада,
Жизни дивной очертанья,
И не надо, и не надо
Отвлекать его, устанет,

Уберет он кисти снова,
Побредет лесной дорогой
Мир таинственный и новый,
Плес прекрасный и убогий.

Чтобы жизнь вдохнуть по-новому
В полотно, а в небе тучи.
Левитан в лесу сосновом
Снова ловит солнца лучик.

Художник из века златого

О, мой художник мы уже встречались
На склоне века, только вот какого,
И полотна печаль, и эта тайна
Вела меня до призрачного дома.
Автопортрет, забытая эпоха,
Печаль и радость – все сошлось внезапно,
И мне теперь понять тот мир охота,
Его охоту, страсти и азарты.
Придворный живописец, ткань романа
Какой-то дамы профиль обреченный,
И мир живет в сплетении обмана,
И каждый понимает это четко.
Мой 21 так далек, но снова
Мы рядом, бал, наряды, звезды, свечи.
Не помню, говорили ли о чем-то.
В тревожный и печальный этот вечер.
Он пригласил к творению внезапно,
Не оторвать мне взора от портрета,
Сэр Дориан… – Кто-кто? —спросил с азартом,
И голос уносил куда-то ветер.
Художник и творенье – все едино,
И тайна полотна заворожила,
Сэр Генри улыбается картинно,
Эпохи, лица время совместило.

Венера перед зеркалом Тициан

27 августа – День памяти Тициана Вечеллио.

Венера перед зеркалом замрет,
И снова отстраниться от былого
Усталый Мастер, плен земных забот
И с королем он говорит сурово

О том, что жизнь печальная и темна,
Когда творенье терпит неудачу,
И снова улыбнется с полотна
Его богиня и о нем заплачет.

И живопись —царица всех искусств,
Ему подарит лавры и проклятья,
И Мастеру в тот вечер было грустно,
И Саломея распахнет объятья,

Потом Булгаков в Бале Сатаны
Все повторит с главою Берлиоза,
А Тициану снова снятся сны,
Грядущего печальные прогнозы.

Король сердит, он резок и упрям,
И знать он ничего теперь не хочет,
К нему Венеры ходят по ночам,
Но так он недоволен этой ночью.

И прячет он улыбку, и молчит,
И ничего в той жизни не осталось,
Венера возле зеркала стоит,
Являя и надежду и усталость.

И мы за ней следим текут века,
И понимаем суть красы и плена,
И живописец. дрогнет кисть в руках,
Но пишет он ее самозабвенно

«Венера жива, но печальна…»

Венера жива, но печальна,
пред зеркалом этим старинным
Останется радость и тайна,
греховна и вечно невинна

Она уносилась куда-то
в мечтах своих в тихую осень
И шустрый проказник крылатый
о чем-то неведомом спросит.

И что ему снова ответить,
и как оправдаться не ясно.
И солнце осеннее светит,
но как же богиня прекрасна.

И ветер играет с прической,
и бархат так нежно ласкает.
Она еще снова вернется,
и горестно роль доиграет.

И в полдень в минуты покоя,
когда воевали мужчины,
Откуда веселье такое,
их боги внезапно покинут,

И только она не посмеет,
оставит, и хочет остаться
И верит еще и не верит,
в ту бездну, и может подняться

До неба, но только художник,
все видевший в этой стихии.
И вечно у жизни заложник,
бессмертье ей дарит, миссия

И снова мираж листопада,
и голос Гермеса в пустыне.
И рада ему и не рада
печальная наша богиня.

А в мире, лишенном покоя,
и вечно воюющем где-то
Откуда им счастье такое
в сплетении тени и света.

Богиня пока не оставит,
но снова они деловито
Все светлое в ней растоптали,
потом упрекали сердито.

Она только скорбно молчала,
и в зеркало тихо глядела
И знала тогда и не знала
весь ужас судьбы и удела

В плену у страсти юноша прекрасный

Адонис в тишине поет устало
О той бессмертной пламенной любви.
И там, где Афродита трепетала,
Растаяла Афина, и вдали,
В своем аду молчала Персефона
О юноше, оставшимся во тьме,
И только Зевс, он ничего не понял,
И жил Адонис снова, как во сне.

Когда любовь, как дивная химера,
Вдруг душу охватила сгоряча,
Что остается? Только белый, белый
Цветок во мраке и одна свеча.
И в облаке внезапно проступила
Иная высь, и от него вдали.
Еще понять пыталась Амфитрита
Ту силу, то безумие любви.

И только он, вдали едва растаяв,
Явился вновь, и отчего Аид
Грустит во тьме? Печалей вечных стая
За юношей во мрак легко летит.
И где-то там легко и виновато
Поднялись снова розы из травы,
Рев кабана, и за любовь расплата
Богини слезы, с трепетом листвы

Уносится опять во тьму от мира,
И в тишине несбывшихся надежд
Звучит лишь Аполлона злая лира,
И он не снимет белых тех одежд.
Погиб сатир, он захотел тягаться
Но Феб не знает жалости, и вот
Во тьме Адонис будет улыбаться,
Там Афродита о любви поет…

Но осень вновь, не вырваться из плена,
И Персефона к юноше спешит.
Сама надежда в облике измены,
Сама душа в отсутствии души.
Уже не ясно, что же в мире свято,
Лишь розы в пустоте, и зол Аид,
– Куда же ты теперь? – Во тьму куда-то,
Своей богине тихо говорит.

И Купидон бессильно отступает,
Психея от страдания мертва,
И только там, в тумане повторяет
Он вечные, он темные слова.
В плену у страсти снова в миг заката
Нарциссу позавидует, шутя,
Твердит: – Она ни в чем не виновата.
О дивный призрак, вечное дитя.

А на поляне расцветают розы,
Металась боль по розам и следам,
И только эти призрачные слезы
Все снятся трем богиням, да и нам.
К нам тоже он приходит в плен заката,
Чтоб тихо улыбнутся в пустоте,
Сказать: – Она ни в чем не виновата,
Уйти, остаться тенью на холсте.

И где-то там Парис уже страдает,
И тоже ей он яблоко отдаст,
В Аду Адонис, но у двери рая,
За ним идут богини по следам.
И тихо улыбнется Персефона,
И Артемида ревность не таит.
И розы там, где юный и влюбленный.
За Афродиту кровь свою пролил…

В плену у страсти юноша прекрасный,
И ни о чем не станет он жалеть
И Зевс его пытается напрасно
Стрелой пронзить, сгоревшему не тлеть
И молнии он ловит до рассвета,
И что ему до Зевсовых страстей,
Когда его богиня, как комета,
Склоняется над розою своей.

Ариадна и Дионис

Брошенная

В закоулках памяти тревожно,
Что там ждет, беда или удача?
Как-то все и радостно и сложно,
И Орфей ведет себя иначе.
Выведет, быть может, я не знаю,
Я хочу из Пекла выйти снова,
Только и Аида понимаю —
Не отпустит. В этом мире новом

Лабиринты будут все сложнее,
И все меньше на пути удачи.
Не зову я и не жду Орфея,
Он поет другим, поет и плачет.
Что же, не судьба, Тезей обманет,
И Афины мне едва ль, увидеть.
Дионис пирует, в бездну манит,
Но его я не хочу обидеть…

Вот они угрюмые герои,
То Патрокл ему жены милее,
То смеясь, уводит за собою
Скульптора лихая Галатея.
– Бог отвел, – мне бабушка сказала.
Почему ж он всех опять отводит?
И Парис с Еленой уезжает,
И Эдип у сфинкса молча бродит.

Мне к Атланту видно не добраться,
Да и что мне подпиравший небо,
И Персей уехавший сражаться,
То ли был со мною, то ли не был.
Кто зовет из мрака:-Ариадна.
Одиссей, сбежавший от Цирцеи,
Спорить с чародейкой мне не надо,
Не хочу манить я Одиссея…

А Медея бросила Язона,
И скиталец ищет оправданья,
Кажется печальным и влюбленным,
Да на что такое с ним свиданье
Нужно? Ухожу легко к Аиду,
В лабиринте жизни заплутала,
Но и там во сне все время вижу
Брата, только брата Минотавра…

Тициан и Лавиния

В объятьях Тициана замирая,
Она была пленительно прекрасна,
Старик все видит, все прекрасно знает,

И обмануть пытается напрасно,
Так молодость и старость совместимы,
На полотне, исполненном иллюзий,
Да, все бывает там, в пылу незримом,
Где снова сходятся творцы и Музы.

Он будет ждать напрасно тех свиданий,
И только улыбнется на прощанье,
Но сколько боли скрыто в Тициане,
И кажется, что и она несчастна.

Пройдет и это. Боже, все случится,
Однажды в звездный час, под небесами
И будет Беатриче, словно птица,
Там растворятся снова в Тициане,

Ну а пока под небом в ночь с грозою
Она к нему прильнула, ждет защиты,
– Скажи мне, детка, что теперь с тобою,
– Там молнии взлетают, словно птицы.

А мир так странно обретая деву,
Теряет старика, и ждет расплаты,
И жизнь течет без взлетов и без гнева.
– Прощай, родная, не грусти же, хватит.

– Отец, скажи, почти меня оставил,
Мне плохо во дворце теперь и храме,
– Мы встретимся, дитя, все против правил,
Ты не грусти пока о Тициане.

Мужья уйдут и сыновья растают,
Останутся отцы, я это знаю.
Не предадут они и не оставят,
Его объятья лишь подобны раю.

С небес он смотрит, молча улыбаясь,
– Лавиния, звезда моя и чудо.
Затмишь ты всех изысканных красавиц,
И лишь тебя всегда я помнить буду

Печальные озарения Мастера

Старик на красавицу
молча взирает в тиши
И видит костры,
и спешит сохранить ее снова.
Устал и растерян,
но снова забывшись, пиши.
Пусть тихо богиня
посмотрит на мир из былого.
Она так прекрасна
в своей первозданной стихии,
Она так опасна для душ,
что окутаны тьмой,
И где-то во мраке
приходит из бездны мессия
И старого мастера
просит вернуться домой.
И тот в суматохе
уходит опять виновато.
И где-то в тиши
он теряется, снова и ждет.
Уже не богиня,
а падшая снова куда-то
По углям внезапно
и тихо во мраке идет.
И только во мгле проступают
знакомые лица.
И будет душа этот
шабаш опять освещать.
И будет священник
в отчаянье яростном злиться.
И будет чужая усмешкой
богиню встречать.
Она в тишине никому
ничего не ответит,
Она не увидит, как в этом
внезапном плену
Куда-то несется
в отчаянье яростном ветер,
И сможет от бед и тревог
отдохнуть и заснуть.
И сон ее дивный все длится
и длится веками.
И снова сомненья
охватит, и пламя любви
Осветит пещеру,
ее посетят временами
Герои и боги,
оставив сказанья свои.
Но кто разбудить
и вернуть ее снова посмеет,
Кто дерзкий и юный,
не сможет остаться в тиши.
И дивная бабочка
где-то над пропастью реет.
Уже не спасти нам
растерзанной кем-то души.

Женского тела изгибы

По воле отца или брата,
жестоких, от страха слепых,
Упрятана дева куда-то.
И только Эрот прилетит
И будет с ней рядом до срока,
Даная какая тоска
Когда тяжела и жестока
Судьба твоя вечно горька

Себя ли спасая, с богами играя,
молчали угрюмо мужи
И дикое страстное пламя-
желание дольше пожить.
И снова в тревоге и неге,
все ищет защиты она.
И там в своем медленном беге
гуляет по небу луна.

Увидеть бы это светило,
укрыться в аллее от них,
И снова она уходила
от яростных, диких и злых
Тюремщиков вдаль звездопада,
где он золотистым дождем
Подарит и страсть и прохладу,
И бога в отчаянье ждет.

И он это тело обнимет,
и вырвет из бездны тоски,
Когда золотистые ливни
печальны, светлы и легки.
Никто никогда не узнает
с кем ночь провела в тишине.
Печальная дева вздыхает,
томится при ясной луне.

И царь раздраженный пирует.
И снова ему не заснуть.
А после творец нарисует,
и боль, и сомненье и грусть,
И будет во мраке Даная
в темнице богатой своей
Лишь бога во тьме поджидая,
теряться, смеяться, смотреть

Как падают звезды и тают,
как в сумраке птицы летят,
И странные сны отступают,
и в море русалки шумят.

Венера и сатир

Венера спит и видит сон прекрасный,
Адонис жив и снова к ней спешит,
Да только улыбается напрасно,
Во тьме сатир отчаянный сидит

Пред спящую богиней виновато,
Любуясь первозданной красотой,
В унынии он брел опять куда-то,
И вдруг застыл пред этой красотой,

Так тьма и свет сошлись на поединок,
Он так смущает этот чуткий сон,
И он ее в смятении покинет,
Останется отчаянно влюблен.

Она любви его не разделяя,
Останется в тумане и тоске,
Все чувства и сомненья обнажая,
Так и застынет снова на холсте,

Не разбуди ее и дай погреться
И помечать шуту, о, Мастер милый,
Венера спит, и замирает сердце
Влюбленного несчастного сатира

Натурщица Праксителя

Он не видит ее обнаженной,
Пусть любуются все остальные,
Но художник, идеей сраженный.
Устремлялся в эпохи иные.

Там осталась его Афродита,
В безнадежной стихии зари.
Он посмотрит на небо сердито,
Вместо звезд там одни фонари.

И какие-то дивные дали,
Где его позабыли, она
Останется в сомненьях печали
И во власти внезапного сна.

Что за мир там, какие там люди,
Он не знает, и хочет ли знать.
Но она непременно там будет
О творце позабытом вещать.

Он останется с нами до срока,
В пене моря являясь вдали,
Только бури неведомый рокот,
Только вечная песнь о любви.

Пракситель, с обнаженной натурой,
Нам дерзнувший ее показать,
Вечный скульптор любви, и уснула
Там богиня в экстазе опять.

Мы взираем, любуясь на это
Совершенство, и в свете зари
Он незримый, пришедший до света,
Говорит нам о вечной любви.

Новый год, новый век, новый призрак
Но искусство живет и царит,
И выходит незримая в ризах
И в туманах мечты и любви…

Остается его Афродита,
И его не пугают века,
Пусть мечта, словно ваза, разбита,
Но она так светла и легка.

Муза Апеллеса

Дремало море, вечность нам являя,
А живописец тосковал о музе,
И видел даль ту светлую, вселяя
Мечты и блеск, и странного союза

Не поняли, да что они могли бы
Им ничего не ведомо, пустое,
И только волн отчаянные глыбы,
И души так просились вдаль, с собою

Уносит он прекрасное творенье,
Там свет и мрак сошлись, и не проходит,
В плену грозы экстаз стихотворения,
А он по брегу обреченно бродит.

И Афродита улыбнется гневно.
Она не знала ни о чем в экстазе,
И там, вдали, прекрасная царевна
И только там, в печали, гневе, фразе

Жила земля и верила стихии,
И в тишине заброшенного сада,
Мечтал художник Дивный о Мессии
Шел Александр в Пекло, в гневе ада

Он видел то далекое творенье,
Которое сквозь грезы проступало,
А в нем дышал накал стихотворенья,
И было в темном светлое начало.

И видел даль ту светлую, вселяя
Мечты и блеск их странного союза.
Дремало море, вечность нам являя,
О, живописце тосковала муза.

Император и Мастер

В те редкие минуты вдохновения,
Когда мечтал о битвах император,
Художника он слушал откровения,
И уносился в пропасть виновато,

О чем они там спорили и пели,
В ночь лунную, не думая о музе,
Наверно, мир перевернуть хотели,
И полководца удивляла мудрость

Творца, готов отдать он все, за это
Ночное бденье, споры и веселье,
И в битвах эти чудные мгновенья
Он вспоминал, как дивное похмелье.

Нет, не вино так дерзко вдохновляло,
А сила первозданная искусства,
Он говорил, и все казалось мало,
И проступали истинные чувства.

Что полотно за тайны сохранила,
Куда душа уносится от мира.
В походах было холодно и сиро,
Без речи вдохновенного кумира,

Он торопился поскорей вернуться,
Чтобы продолжить прежнюю беседу,
А за спиной гетеры рассмеются,
– Ну поспеши, успеем мы к обеду.

И Армия летит туда, в Афины,
Где ждет его художник на закате,
И он допишет новую картину,
И кисть отбросит: – Все, довольно, хватит.

Пора бы приготовиться к обеду,
Ведь будет император с нами, други,
И все теперь, и пусть творца не ведом,
О, как порой и родственны те души

Венера Джоржорне

Джоржоне не хочет делиться
Ни с кем своей девой прекрасной.
Но любит она живописца
Напрасно, напрасно, напрасно,

Один лишь он телом владеет
И ищет какие-то краски,
Ярится и больше не верит,
Что будет картина прекрасной.

Оставь ее. Не оставляет,
Он должен закончить картину,
Напрасно хитрит и рыдает,
Натурщица, дом тот покинув,

Он будет искать не утехи,
А пыл своего вдохновенья,
И тут ей совсем не до смеха,
И слышится ангелов пенье,

А ты не дыши, не сутулься,
Держись, обо всем забывая,
Нет, нет, подожди, пенье с улиц.
Не слушай, моя дорогая,

Пусть будет лицо неизменно,
Мне надо понять твою душу.
И кажется он вдохновенно
Все радость беспечно разрушит.

И дева молчит обреченно,
И ждет, а чего не понятно,
Он вечно в искусство влюбленный,
Зовет ее снова обратно.

– Зачем? – Да для новой картины,
Надежда последняя тает,
Как хочется просто мужчину
Без кисти в руках той красавице.

НО если ты любишь Джорджоне,
Все это не мыслимо, знаю,
Застыли над пропастью кони,
И боги там в там в кости играют.

Венера же спит и не знает,
Что станет с ней завтра, как будет,
И кто-то на лютне играет,
В душе разбудив его бурю…

И снова Левитан

и зря о твоем же добре лепетал

дождем и ветвями, губами и кистью

влюбленно и злыдно еврей Левитан.

Б. Чичибабин Тебе, моя Русь.

Что было там, за той звездой в ту полночь
Усталый Левитан о том теперь не вспомнит.
Русалий хоровод, над озером мелькает,
И он туда идет от всех живых красавиц.

Он знает силу снов и красок увяданья,
Он в мире новом том нелепое создание,
И все-таки в тиши лесов давно забытых
Пиши, спеши, пиши ту суету событий.

Скулящая душа сурова и нежданна.
Живет там не спеша бессилье Левитана,
И только в миг тоски вдруг краски проступают,
И в устье той реки все беды пропадают.

И он живет один, не видя Галатеи,
Среди печальных зим, от горести хмелея.
И где-то в тишине белесого тумана
Он снова снится мне, пейзаж тот Левитана.

И Плес его не ждал, и не звала столица,
Когда страстей накал все длился, длился, длился.
Она одна была мила и так желанна,
Что в пропасти вела с усмешкой Левитана.

И он за нею шел. Не замер у обрыва.
Она осталась там, юна и сиротлива.
Художника потрет другой во мгле напишет,
И кажется он жив, и кажется он дышит

Осень Левитана

И там, на полотне в ином пространстве.
Другая осень золотой была,
И дождь шуршал с каким-то постоянством,
И женщина любимая ушла.
И тайну полотно еще хранило.
И зонт забытый заберет другой.
И осени отчаянная сила
Вернуть не может летнюю любовь.
Намокший лист лететь уже не сможет.
Он так тяжел от груза перемен.
Художник пишет, в музыке тревожной
Звучит признанье —мир суров и нем.
Останется осеннее ненастье
И пыл стихов полузабытых там.
И только снова ускользает счастье.
И дождь за ним стремится по пятам.
Висит в гостиной дивная картина.
Проснувшись, снова видит осень он,
И женщина его всегда невинна,
Неуловима, словно странный сон.
Зима, весна и лето, все случится.
Он проживет их как-то в пустоте.
И женщина, как призрачная птица.
Останется в гостиной на холсте.

Его Париж

25 февраля 1841 родился французский живописец, график и скульптор Пьер Огюст Ренуар

Его Париж таинственный и странный,
Наполненный той музыкой страстей,
Всегда непостижимый и желанный,
Зовет он в лабиринты площадей,

Он весь воздушен, легок и печален,
Несбывшиеся сны и плен любви,
И он считает, что Париж фатален,
И бередит фантазии мои.

Куда исчезли все его пленэры,
И девы в том ажуре площадей
Их вздорные полеты, кавалеры,
Безумие и красок и идей.

Но он вернется, чтобы оглянуться,
На то, что будет завтра в этот час,
И девушки в тревоге отшатнутся,
И юноши смутят невольно нас.

И только Жанна в тишине внимая
Влюбленному художнику, молчит,
Душа как птица в облаках витает,
Когда он пишет, что-то говорит

Мир утонченной радости и спеси,
Он передаст и растворится в нем,
Оставшись и штрихом, и томной песней
О городе, чарующем своем.

О женщине, о, как она прекрасна,
И власть ее над Мастером сильна,
Молчит Париж, суровый и безгласный,
А что она? Как будто влюблена,

Но ничего не выйдет, не случится,
Она уйдет, и он умрет с тоски,
Прекрасная изысканная птица,
Лети в просторы, им еще свети.

Он все оставил, он остался с нами,
И нет пути к нему из этих снов,
Но и в Раю своем поет о Жанне,
И для нее и там на все готов.

Птицы Васнецова

В забытом городе моих земных печалей
Где радости мне вечно не хватало,
Две девы-птицы дивные скучали.
И грусть в тот миг меня навек оставила.

Все было так красиво и желанно,
И я себя любимой ощущала,
Когда вернулся ты в мой дом нежданно,
Когда душа моя торжествовало.

А девы улыбались и парили
Над городом, укутанным метелью,
Они меня по-своему любили,
Но отпускать плутовки, не хотели.

Но я пошла к тебе по бездорожью,
Оставив и кота, и вдохновенье
В забытом городе и радость встречи множа,
Я ощутила вечное паренье.

Все было так легко и первозданно
Когда любовь нас дерзкая встречает.
И усмехнулась горестная Анна,
Потом спросила: -Разве так бывает?

Марина отвернулась, утопая
В неистовой и призрачной метели,
А та металась рядом, завывая,
В плену страстей стихая в колыбели.

Магической метелью ночь отметив,
И понимая, все назад вернется,
Две птицы растворялись в лунном свете,
И нас слепило радостное солнце

Но мы о них мечтали не напрасно,
Когда явились в мир они в тумане,
Печаль и радость, было слишком ясно,
Что нас они с тобою в бездну манят.

И все пройдя, и оставаясь с ними,
Порядок слов легко запоминая,
Мы стали им чужими и родными,
Их песням и пророчествам внимая.

К нам Род и Велес шли по бездорожью.
И отступила грез чужих лавина,
Нас отпустить и Лада вряд ли сможет,
И за спиной застыли исполины..

Являются птицы в метели

Проснулась, за окном трепещет птица,
То Сирин пролетит, то Алконост,
Март на исходе, а метель ярится,
Не разглядеть, какую весть принес
Мне Велес из чертогов тех небесных,
Из леса заповедного опять.
То слышу в небе радостную песню,
То боль и грусть иную не унять.

Весна нас к жизни снова пробуждает,
А птица за окном летит в метель,
Там радость легкокрылая блуждает,
Там горе постучится снова в дверь.
Закрыты окна, на душе тревожно,
Снег засыпает город на рассвете,
И сделать выбор как и прежде сложно,
И запоет Боян – усталый ветер.

И словно время отступило в бездну,
А бездна распахнулась в этот час.
Противиться тем птицам бесполезно,
Но разглядеть бы, кто из них сейчас
Готов ворваться в мир мой и кружиться,
И в пустоте не пройденных дорог,
Мне так хотелось с радостью ужиться,
Когда печаль ступила на порог.

Она была по – своему прекрасна,
Но радость уносила прочь метель,
И в сером небе я ищу напрасно
Тот свет незримый в пустоте потерь.

Пир Валтасара

Устал властелин и растерян и зол,
А персы его не оставят живым,
Он все пережил, он так много прошел,
И чем же ответит, что скажет он им.

– Давайте-ка пир, -отдает он приказ,
Смущенные слуги не могут понять,
О чем он теперь, но железо тех фраз
Позволит приказы его исполнять.

Пируют вассалы, тревоги тая,
Их жизни закончатся завтра с утра,
И гневно взирают они на царя,
Да, что он замыслил, какая игра.

Перс хмурится, слышал о том не впервой,
Он тоже не может владыку понять.
– Скажите мне, мертвый он или живой,
И кто же захочет там с ним пировать?

Кто нам непонятен, тот страшен вдвойне,
Что он замышляет и празднует что?
И странные знаки на белой стене,
И нет с ним ни воинов там, ни жрецов.

Перс хочет уйти в эту ночь от греха,
Но как повернуть, когда ты побелил.
И черная роза застыла в руках,
И гул голосов – о, презреннейший мир.

Какие там игры? Со смертью играл.
И кубок последний приносят царю.
– Никто мне не скажет, я прав или не прав,
К рассвету я эту отраву допью.

Перс войско поднимет и двинется в путь
Никто не выходит героя встречать.
Но надо скорей во дворец заглянуть,
И хватит царю пировать- восставать

Дворец опустел, все мертвы – тишина,
И кто говорил им про царский тот пир?
И мертвый тот лик осветила луна,
О как он спокоен и счастлив там был.

Но я победил он повержен давно,
Триумф поражения странно пьянит.
И в кубке отравленное вино.
Оно от позора царя защитит.

17 марта в Омске родился Гений

В тумане, в обмане, в печали
Последние свечи сгорали,
И Демон во тьме проступал
В провалах старинных зеркал,
Художник метался и грезил
И был бесконечно далек,
В тот вечер глухой и последний
От мира, от дома, от грез.

И там, где когда-то родился,
В Сибири, в печали, в плену
Вдруг белою птицей носился,
И в пропасти снега тонул.
И все же, так горестно вышло,
Что не было силы понять,
Как в грозной столице сто лицей
Себя нелегко обретать.

И все умножая тревоги,
Он ангела смерти призвал.
И долго стоял на пороге,
И долго о чем-то мечтал.
И демон, расправивший крылья,
К Тамаре спокойно летел,
Стонала душа от бессилья,
И в трепете голос звенел.

И было так прочно и тихо
В тумане забытых страстей,
Разбитое зеркало скрыло
Иллюзии, смех и потерь
Еще не познавший, он видел,
Как в голосе скрипки и сна
Она из тумана не выйдет,
Растает в тумане она…

И Лебедью – вечной царевной
Плывет он и иную печаль,
И сходятся снова химеры,
И гаснет во мраке свеча.
И тают незримые лики,
Тех странных и дивных миров,
Куда и в молчанье и в крике
Уносится призрачность слов.

А в доме так тихо и сиро,
Как будто никто тут не жил,
И только последняя лира
Скрывает картин миражи…

Пришла, сидит, напрасно ждет поэта

Я пришла к поэту в гости

А. Ахматова

Пришла, сидит, напрасно ждет поэта,
Его актрисы в маскарад бросают,
Она напишет в забытьи про это,
Как короля там страсти убивают.
А может быть он хочет быть убитым,
И о спасенье больше не мечтает,
И только изнывает Маргарита,
И Анна снова масло проливает.

Кто там поймет как мир устроен этот,
Кого спасать, кого губить пристало,
Но если мы живем среди поэтов,
То нам стихии вечно не хватало.
Ничто не растопило этой боли.
И счастья не прибавило упорство,
Но только свято верим мы с тобою
В свое земное горькое притворство.

Да я люблю, я это точно знаю.
Но где-то там, в пылу иного мира,
Напрасно он о призраке вздыхает,
Прекрасной даме пишет злой и сирый,
А рядом улыбается актриса,
И он готов в метели раствориться,
Пришла, сидит, молчит или ярится,
– Ступай домой, свиданья не случится.

Но не уходит, и его дождется,
Чтоб получить невнятное, чужое,
Так Муза над соперницей смеется,
Не приближайся, милая, не стоит.
И все-таки она потом напишет,
О том, что с ними больше не случится
Молчит и обреченно как-то дышит,
И медленно идет, и он ей снится
Она напишет в забытьи поэму,
Как короля там страсти убивают.
Пришла, сидит, напрасно ждет поэта,
Его актрисы в маскарад бросают.

На берегу

Дамы в белом моря берег,
Мир в тумане заблуждений,
Что поэт там снова делал
В этой неге наслажденья.

Кто пришел туда случайно,
Кто остался там с подругой.
Смоют волны эти тайны.
И с тревогой и с испугом,

Расскажи ему ты сказку,
Песню спой, оставь страданья.
Посейдон взирал с опаской
На внезапное свиданье,

Ночь была полна иллюзий,
Утро странным показалось,
Суетились снова люди,
Вызывая боль и жалость.

Никого там нет в помине,
Только шорох волн и стоны,
Ты, спешившая к мужчине,
Окунулась в эти волны,

И совсем иные звуки,
Мир реальный снова таял
И в преддверии разлуки
В небо души улетали

На воде остались тени,
Быстро исчезали люди,
И в тревоге и смятение,
Мастер говорил о чуде…

Оставалось только море,
Только неба бесконечность.
И с судьбой напрасно споря,
Дамы уходили в вечность

Подружка невесты

Я подружка невесты
На свадьбе давно отшумевшей,
Мне там не было места.
В душе моей все одолевшей,
Не хватило покоя,
Ничего не осталось, я знаю.
Пережить мне такое,
Но покорной улыбкой встречаю

Все, что будет со мною,
Что останется там, за чертою.
Я подружка невесты,
И как вам, далеким такое?
Мир погряз в неудачах,
Печали нависли над нами,
А невеста все плачет
Глухими рыдает ночами,

Видно что-то известно,
Чего-то так странно боится.
Успокойся, невеста,
Не случится беды, не случится.
Он туманен слегка,
Этот день твой к венцу, этот вечер,
Уведу жениха?
Да не верь, пусть погаснут все свечи

Я вообще остаюсь
В этой полночи с ликом печальным,
Только вечная грусть
Сохранит те страданья и тайны.
И художник молчит,
Он писал мой портрет до рассвета,
Это время обид,
Заплутавшее в вечности где-то.

Мой жених – Дориан,
Мужем верным не станет я знаю.
И остался туман,
И Офелия там умирает.
И погасла свеча,
Не осталось там яркого света,
И выходит встречать
Меня смерть – да плохая примета

Этот странный портрет
Лишь в музее ему будет место.
Он напишет потом,
Что была лишь подружкой невесты.

Художник и она

У художника было так много работы,
Что не видел он света в каморке забытой,
И его одолели труды и забыты,
И какая-то цепь роковая событий.

И казалось, не будет ни славы, ни света,
Но явилась она, улыбнулась печально,
И душа встрепенулась, как в небе комета,
Сохраняя свои первозданные тайны

Посидела немного, ушла так внезапно
И сказала; – Я нынче подружка невесты.
Он женился на ней. И с каким-то азартом
Рассмеялась, как будто совсем неуместно.

Он писал ее после по памяти дерзко,
Этих глаз поволоку и радость страданья,
Что в них было еще-никому не известно,
Но менялось в душе его что-то заранее.

Он не понял, зачем она снова явилась,
И взглянув на картину его обреченно,
Толь презренье ему подарила, толь милость,
Он не понял души ее, свадьбой сметенной.

И она ничего ему там не сказала,
Там видение рыжеволосое тает.
А улыбка гримасой казалась сначала,
Но осталась судьбы ее вечная тайна.

Он к событиям тем не причастен, я знаю.
Но не может забыть о вторжении девы,
И все пишет и пишет, другим изменяя,
И меняя ее так легко и несмело.

Князь Игорь и Ярославна. Бессмертная любовь

Плач Ярославны в тишине звучит,
Она его зовет из дальних стран.
Так коршун в небесах за ней летит,
И серый волк несется по пятам,
И щука разрезает пену вод,
Стрибог, Перун и Велес заодно.
Князь Игорь к дому милому плывет.
И Ярослав, от ярости хмельной,

Потребовал от дочери развод.
– Он предал нас, он сдался, ты должна.
Княгиня смотрит в небеса и ждет,
А князя поражает тишина.
– О, не кричи, отец, я дочь твоя,
Но он мой муж, и я должна помочь.
И с ним в плену остались сыновья.
Князь развернул коня и мчится прочь.

Об Ольге вспоминая, грозный князь,
Пытается ее остановить.
И только Лада в вышине смеясь,
Поможет мужу дом свой не забыть.
А Ольга во Владимире одна,
Она понять не может как же дочь,
Забыв отца, твердит, что мол, жена.
И хочет проигравшему помочь.

А шатре своем беснуется Кончак,
Как мог князь Игорь слова не держать.
– Он улетел, он убежал, но как?
Любовь способна горы подорвать.
И эти трое в пустоте мирской
Пытаются судить их, не любя.
Но Ярославна, потеряв покой,
Ждет Игоря, и Велес за тебя,

И Лада улыбается в ответ,
Отец и Мать, и хан уходят прочь,
Когда забыв и плен, и свет, и бред
Орел летит к Путивлю в эту ночь,
Несется волк, и не страшится тьмы,
И щука одолеет водный путь.
И зря пытаются они и мы
Остановить, в их души заглянуть.

Любовь не терпит никаких преград,
Законы ей иные пишет Велес,
И души, одолев кошмар, летят,
Туда, где Ярославна ждет и верит.

Итальянец

Амадео снится Анна
В мороке земных страстей,
Грациозна и желанна,
Ждет она своих гостей.

Он рисунки разбирая
Видит в сумраке тот свет,
Где она, почти нагая,
Там и расстоянья нет.

Ночь была такой угрюмой,
Но для страсти не помеха,
Больше ни о чем не думал,
Ждал награды и успеха.

И хождение по мукам
Было тягостно и странно
В миг забвенья и разлуки
Амадео снится Анна.

В это благородной даме
Он узнал ее едва ли,
Но дано и долго ждали
Все потери и печали,

Он и сам в пылу забвенья,
На краю земли и неба
Ждал напрасно Вдохновенья,
Как воды он ждал и хлеба.

И никто не станет боле
Звать и ждать его напрасно.
Эта сила, эта воля
Этот взгляд чужой и ясный

Все случилось там когда-то
Словно и не с ними было,
Все победы и утраты
Навсегда она забыла…

Но по-прежнему желанна,
И по-прежнему печальна,
Амадео снится Анна
И хранит былые тайны

Художник зимы

Художник зимы пишет инеем властно,
Печали и радости все затая,
В том белом безмолвии жизнь так прекрасна,
Но только от холода ежилась я.
И ель в белом вальсе качалась, взирая,
На то, что творилось за дальним окном,
И в бледное небо меня провожая,
На скрипке мне мим поиграет потом.
Но музыка тает, души не касаясь.
И что там звучало, едва ль угадать.
Куда-то в неведомый мир возвращаясь,
Я буду с улыбкой тебя вспоминать.
И белого вальса полет небывалый,
И юность, ее и порыв, и испуг.
Я с кем-то другим тогда вальс танцевала,
Но все возвращается радостно вдруг.
Вот так в суматохе летим в неизвестность,
Столкнувшись, расставшись, не в силах понять,
Что нас ожидает и горесть, и нежность,
Как в снежной метели легко танцевать.
А в белом безмолвии жизнь так прекрасна,
Но только от холода ежилась я.
Художник зимы пишет инеем властно,
Печали и радости все затая.

Последнее полотно

А ты прекрасней, чем была она,
Но силы оставляют и желанья,
Да- да, она была так влюблена,
Что я на холст не обращал внимания,

Теперь же точно напишу шедевр,
Иных желаний пламя угасает,
И только ночью снится бал химер,
И все они над пропастью летают.

Мне без нее так тяжко было жить,
И написать ее портрет не в силах,
Я упускал единственную нить,
Где было все прозрачно и красиво.

До этой встречи кисти позабыл,
И лишь теперь они опять подвластны,
И пусть звучит тот простенький мотив,
Мы жили и любили не напрасно.

И если дева красная с косой
В моем саду задержится немного,
Я допишу потрет, мой ангел, твой,
Отправившись в последнюю дорогу.

И будет так прекрасно торжество,
Триумф посмертный, радостно и строго.
Мой ангел, неземное божество,
Я напишу, ты потерпи немного…

Мне надо уловить полет души,
Сиянье страсти, нежности истому,
Замри на миг, ты только не спеши,
Я скоро отпущу тебя к другому.

Не огорчай, не надо, старика,
Так мало в этой жизни мне осталось,
Но почему же кисть дрожит в руках.
Но не жалей, не потерплю я жалость.

Век невинности

Когда-то меня потряс великолепный роман

Д. Фаулза» Женщина французского лейтенанта»

Галантный век спешил к закату,
Сияла мутная луна,
И с юношей, почти женатым,
Шутила вдовушка одна.

То было тайное свиданье,
И флирт у всех там на виду.
И он, все ведавший заранее,
Ответил твердо:– Я пойду…

Рыдала бедная невеста,
Ей сообщили все в тот час,
Что будет с ними – неизвестно,
Но как сердца у них стучат.

И стынет чай, фарфор старинный
Все тайны трепетно хранит.
Смущенный, кажется невинным,
Она ревнует и молчит.

Она зовет его куда-то,
И искушает, словно бес.
– Ах, я забыла, вы женаты,
Я б не посмела в пару влезть.

Но он молчит, не замечая,
Как омут тот его влечет,
Холодный чай не допивая,
И все забыв, за ней идет.

– Остановись, – шептал незримый
Таинственный. Горит луна.
И страсть, и жизнь несется мимо,
А манит лишь она одна…

В лиловом, темная аллея,
И тень плетется по пятам.
Потом об этом пожалеет,
Пока же страсть и высота,

Холодный чай и взор печальный,
Все сходится на этот раз.
И остаются только тайны,
И плен ее пьянит и нас

Монолог Левитана

Плес тихо спит, не ведая о том,
Какая боль в душе моей усталой,
И тень мелькнет за призрачным окном,
И кажется, что целой жизни мало,
Чтоб раствориться в этой тишине,
Достать до звезд и опуститься в омут,
И лишь русалка вдруг придет ко мне,
Скользнет незримо, проберется к дому.
Здесь женщины бывают иногда,
Но мимолетно, словно в рае птицы,
Когда душа поселится сюда,
То снова захочу сбежать в столицу.
Но Плес туда не пустит, краткий миг,
И час и день, – все катится к закату,
Во сне ко мне опять придет старик,
Потребует какую-то расплату.
И будет плакать женщина в углу
Забившись, никого не узнавая,
Она боится, если я умру,
То тут опять поселится другая.
Я буду жить в полотнах и грехах,
Не человек, одна сплошная рана,
Ты помяни в молитвах и стихах
Раба страстей, нет, просто Левитана.

У омута печально и темно Сон о Левитане

У омута печально и темно,
Мир поднебесный укрывал туман,
Но он пришел с мольбертом все равно,
Писал свою картину Левитан.
И в ней была такая глубина,
И тайна скрыта в тишине воды,
И где-то там печальная она,
А за спиною Лешего следы.

Он был здесь ночью и русалку ждал,
Хотел поговорить о тяжкой доле,
Пока художник кисти доставал,
Он ежился и лишь вздыхал:– Доколе.
И женщина печальная вдали
Ждала его к обеду вновь напрасно,
Не дотянувшись до земной любви,
Свой омут он писал легко и страстно.

И странствия души мы видим вновь,
Лес заповедный, радости иные,
И в омуте погибшая любовь,
А вместе с ней стихия и Россия.
Вернется поздно, холст оставит нам,
И в сне тревожном снова растворится,
Когда душа скользила по волнам,
В русалку он печальную влюбился.

Монаха увлекла она во тьму,
И ничего от жизни не осталось,
И лишь душа, летящая к нему,
О нем мечтала и во тьме металась.
Она ждала художника опять,
И он был зачарован древней сказкой,
О. как бы эту тайную передать,
А мир суров, безжалостен, не ласков.

Крик птицы и отчаянья туман,
Закат и полночь, все его пленило.
И уходил от женщин Левитан,
Его русалка там заворожила

Левитан напишет осень Сон о гении

Левитан напишет осень
в золотом ее наряде,
Грусть и свет прозрачный очень,
Тень все бродит в листопаде.
Кто она, пришла откуда,
и куда бредет в тумане?
Левитан напишет чудо
и заманит, и обманет.

Мир внезапно станет сказкой
и эпической поэмой,
Сколько неги, сколько ласки,
все молчит самозабвенно
Как понять и как укрыться
от красы такой внезапной,
Потому незримы лица,
потому живем с азартом.

Кисть его в тумане тает,
полотно надеждой дышит,
Как нам снова не хватает
этой радости и жизни.
Проникая в мир иллюзий,
позабыв о том, что было,
Где-то исчезают люди,
и не верится, что живы.

Плес покой нам вечный дарит
и скрывается в тумане.
Пусть поникнет осень завтра,
и тепло ее обманет,
Но сегодня на пленэре
все мы малость Левитаны,
Потому что свято верим
в это чудо неустанно.
Верим в чудо, верим в сказку,
И живем в ином столетье,
Плес загадочен и ласков,
Он прекрасней всех на свете

Последний день Помпей

.

Они впервые встретились в саду,
Взглянули друг на друга и влюбились.
Не разлучались больше, -Я приду
И завтра в полдень. Как сердца забились.
Он ждал ее и верил, в этот день,
Они навек соединятся снова.
И только тень, мелькнула в парке тень,
И не заметил, был он так взволнован,

Боялся, что не явится она,
Ее задержит кто-то, остановит.
– Не может быть, она ведь влюблена,
И пусть старуха злобная злословит,
Он все пройдет, не бросит, не предаст,
Он будет с нею и до смерти самой,
И если надо – жизнь за них отдаст,
Но он влюблен и не случится драмы.

Она его не сможет разлюбить,
И не оставит, в это твердо верит,
И им удастся вместе долго быть,
Вот если б не последний день Помпеи.
Она пришла, в объятиях его,
От счастья, светлой радости немея,
И он теперь не видел ничего.
Но это был последний день Помпеи.

Их после археологи нашли,
Он обнимал сильнее и сильнее,
И заслонил от лавы, и смогли,
Остаться вместе, той беде не веря.

2.

И если через сотни лет,

Придет отряд раскапывать наш город,

То я хотел бы, чтоб меня нашли —

Оставшимся навек в твоих объятьях

И. Бродский

В твоих объятьях через сотню лет
Меня найдут, раскапывая город,
И мы опять увидим этот свет,
И я услышу снова дивный голос.

Как будто бы заснули на заре,
И вот теперь пришлось нам пробудиться,
Когда фонарь последний догорел.
Я знаю, что уже не разлучиться,

В твоих объятьях и никто другой
Не будет ревновать, лишь мы с тобою
Получим в дар ту вечную любовь,
Ту страсть и нежность, что зовут судьбой

Тогда нам будет нечего делить,
Никто не уведет тебя, я знаю.
И лишь звезда нас сможет осветить
У бездны ада или двери рая,

Ночь сменит день и снова будет тьма,
Но так же крепко тело обнимая,
Я вдруг пойму, что целый мир-тюрьма,
И лишь в твоих объятьях оживая,

Мы в чистом поле рядом, вместе вновь,
Сам Велес к нам опять спешит на встречу,
И остается в душах лишь любовь.
Когда погаснут звезды, словно свечи.

И мы опять увидим этот свет,
И я услышу снова этот голос.
В твоих объятьях через сотню лет
Меня найдут, раскапывая город

Тень Маргариты на холсте

Подбирается осень,
по зелени леса скользит.
И печаль или радость
все смешано в этом коктейле.
И художник усталый
беспечен и так деловит,.
На свидание к Мастеру
мы с тобой нынче успели
Маргарита уходит,
затерялись в тумане следы,
Мастер ждет обреченно,
и ищет ей бес оправдание.
– Ты, дружище, держись,
и дожить бы до новой весны,
Там все будет – роман,
эта ведьма в тумане с цветами..

Он молчит в тишине,
на холсте удаляет тень,
Странный мир бытия
и печали незримая сила,
Как хотелось остаться
среди тишины и потерь,
Но роман дописать
и дожить и легко и красиво.
Август дышит в плечо,
и плетется за ним по пятам,
Показалась Луна,
побеседовать снова с П -м?
Прокуратор молчит,
не получится, видно и там.
Наступавшая осень
смешала мечты виновато.

Что ж, прощайте, мой друг,
допишите свое полотно,
Пусть останется август
в печалях его и утратах,
Маргарита ушла,
не дождаться ее все равно,
Раздобуду вина, посидим
мы еще, прокуратор.
Посидим, помолчим,
для чего нам сегодня слова,
Словно листья с деревьев
летят они так обреченно.
Не хочу я о ней,
даже если она не права,
А она ведь права,
ну и пусть убирается к черту

Шум старого парка А. Васнецова

Он теперь не пишет и не помнит
Запах красок кисти взлет в порыве,
Но гнетет пустая бездна комнат,
А в саду спокойней и счастливей,

Кажется на миг. Потом как прежде
Одолеет боль земной утраты,
Но в беседке место есть надежде,
Там еще мелькает образ брата.

Тень бесплотна, надо бы осилить,
Этот путь и написать, как прежде,
Птицы раздраженные носились,
Снова снились белые одежды.

За чертою в пелене тумана
Снова он поник, ушел, растаял,
Трудно жить в бессилии обмана,
И ночами муза посещает,

Но в тиши в саду ему спокойней,
Переливы света так пленили,
Что счастливым кажется и стройным
Голос скрипки, спутавшей все стили.

Кто-то для него еще играет,
И звучала Лунная соната,
Женщина склонилась у рояля,
И она награда иль утрата.

Но укрыться, чтобы не жалели,
И прогнать и радость и печали,
Только видит темные аллеи
Он теперь безлунными ночами.

Старость живописца так тревожна,
Впереди в иную даль дорога,
Парк заснул и насладиться можно,
И просить о милости у Бога.

Тишина такая, он услышит,
Он поймет, о чем просил устало.
И душа летит все выше, выше,
Растворилась и ее не стало.

Зимний Плес. Домовой

Снова матушка зима,
посылает нам метели,
Заметает все дома,
тихо дремлет в колыбели,
И врываясь в темный мир
Свет подарит в час прощанья,
Где-то в тишине над ним,
Только свет такой печальный

Нас не трудно обмануть,
Нам так просто обмануться.
Белый снег, как белый путь,
Нам позволит в мир вернуться.
И остаться у черты,
И искать к себе дороги,
Снова матушка метель
Заметает все тревоги.

И душа озябла там,
Где Балладу исполняет,
Гений, по его следам,
Матушка зима шагает.
Мир оглох от белизны,
Кажется таким печальным,
Как в преддверии войны,
Только снег укрыл отчаяние.

И нечаянно вдали,
Саксофон поет о мире,
И в преддверии любви,
Мы идем в метели сирыми,
Веселится рыжий пес,
И старик вдали вздыхает,
А мне снится зимний Плес,
Левитан в метели тает…

И картины той зимы,
И любви той свет незримый,
Снова вспоминаем мы,
Мой далекий, мой любимый.
Левитан столкнул нас вновь,
Как тогда в немой метели,
Повстречали мы любовь.
И от страсти охмелели.

Он растаял в тот же миг,
И унес с собой печали,
Зиму все писал Старик,
Плес его хранил ночами..
Как там тихо и темно,
В домике, давно забытом,
И метель стучит в окно.
И ворчит старик сердито

Всадница. Побег

Мне надо убежать, ведь на пороге он,
И хорошо, что конь летит стрелою.
И жениха забыть, как страшный сон.
И кто сказал, что сдамся я без бою.
Игрок и шулер, я ему мила,
Иль состоянье батюшки, не знаю.
Наверно б упросить отца смогла,
А если нет, я просто убегаю.

У тетушки побуду до зари,
Потом им весть пошлю, и примиренье
Мы с ними обо всем поговорим,
Не знаю, что там, страшные мгновенья.
И Аполлону дерзко отказав,
С шутом царевне велено остаться.
Судьбе взгляну я в карие глаза,
И улечу, чтоб с женихом расстаться.

Мой пес рычит, и батюшка сердит,
Но поступить могу ли по-другому?
Мой конь куда-то в пустоту летит,
Ладья причалит к берегу чужому.
Меня не сбросит он на этот раз,
Ему я верю, ну пошли, родимый,
Ты мой спаситель, да лети сейчас,
Туда в простор, за стаей лебединой.

Мне за себя бороться предстоит,
Судьба со мною обошлась сурово.
Но конь мой быстрый в мир другой летит.
На полотно художника Брюллова

Роковой портрет

21 мая День музы и вдохновения.

Красавица на этом полотне
Вдруг встрепенулась, ожила внезапно.
И кажется, что там тебе и мне
Она расскажет с болью и азартом,
Как старый граф влюбился и хотел
Ее женою сделать в одночасье,
На крыльях страсти он к отцу летел,
Остался в этой суматошной власти.

И вот портрет художник дописал,
За миг до графской роковой кончины,
Инфаркт его нечаянно прибрал,
К жене отправил, только миг единый
В предчувствии той брачной ночи он
Еще метался по ночном саду.
Он был влюблен, наверно, был влюблен,
Но больше ничего ему не надо.

И то была убийственная страсть,
Красавица недолго убивалась,
И лишь портрета яростная власть
Нам всем из тех времен еще осталась.
И смотрит из отчаянных глубин,
Как будто жертву выбирает снова,
И в стане стариков, юнцов, мужчин
Вновь суматоха, яростен, взволнован

Любой из них, но в пропасть с высоты
Она в порыве дерзком устремится,
И замирают гордые юнцы,
И стариков преображались лица.
А может быть портрета колдовство,
Художника талант в ее бессмертие
Повинен? Мы не знаем ничего,
Никто нам на сомненья не ответит.

Она писала твой портрет Только сон

Она писала твой портрет
и улыбалась удивленно,
И эта тень, и этот свет,
и голос робкий и влюбленный
Все было в этот чудный миг,
прекрасно в неге упоенья,
Какой-то призрак там возник,
Переживая те мгновенья

Иной эпохи, ты парил
Над бездной в облаке печали,
И снился император, пир,
И страсти темными ночами.
И лик художницы, и свет,
Летящий в глубину столетий,
И радости предела нет,
Царили музы на планете.
А в жизни серой и скупой,
Тот чудный миг не повторится,
Очнись, опомнись, что с тобой,
Пусть все тебе еще приснится.
И век златой, и облака,
И даль в беспечности сонаты,
И в кольцах узкая рука,
И эта прелесть звездопада.

Вот так врываясь в мир чужой,
Приняв его немую силу,
Мы удивляемся – любовь,
Нас к эмпиреям уносила,
На полотне царит она.
Наследница Пигмалиона,
Во всем вольна, всегда вольна,
И смотрит ласково-влюбленно.
Ты затерялся где-то там,
Остался в полночи унылой,
А ей талант был дивный дан,
Его огонь, и свет и сила.

Портрет неизвестного Тайна и знаки

Скажите, лорд, а вы теперь куда?
Ваш конь горяч, темны и дерзки думы,
И ошалев от неудач тогда,
Он смотрит снова в зеркало угрюмо.

И ничего не скажет, странный миг
И странный час его терзают душу.
Когда пришел из прошлого старик,
И счастье, и любовь его разрушил.

Он не узнал сначала Старика,
Потом взревел, но только было поздно.
Чела коснулась хладная рука.
А ночь темна, хоть небо было звездным.

Они расстались снова до поры,
И ничего тот призрак не оставил.
В пылу страстей, в пылу немой игры,
Он проиграл, все было против правил.
И нудный дождь шептал о чем-то вновь,
И волки выли, участь проклиная.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.