# Библионочь

Роман Грачев

Библиотека – самое тихое и безопасное место на свете. По крайней мере днём. А что происходит ночью в этом царстве книг со старыми стенами и высокими потолками, знает только она – библиотекарь Яна, добрая, отзывчивая и тонко чувствующая девушка.Она расскажет вам несколько удивительных историй. Приготовьте чай, отключите телефон и устройтесь поудобнее. Доброй библионочи!

> Оленьке Ворониной

© Роман Грачев, 2025


ISBN 978-5-0067-9160-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Предисловие

Рассказы в сборниках можно читать в случайном порядке. Всё зависит от времени и настроения. Если выдался свободный вечер, можно погрузиться в большой рассказ в начале книги, а когда едешь в электричке на работу или ждешь ребенка с занятий, достаточно короткой вещицы из середины или конца сборника. Едва ли авторы будут возражать (кто бы их вообще спрашивал).

Боюсь, с «Библионочью» этот номер не пройдет. Сборник концептуален. Его следует читать от начала и до конца, не перепрыгивая с кочки на кочку (небольшие «рекламные паузы» допустимы и даже желательны), в противном случае авторский замысел распадется на куски, и вы просто не поймете, в чем прикол. Гамбургер можно разобрать и съесть по частям, но это будет уже не гамбургер.

Если вам не по душе эта гастрономическая метафора, могу предложить другую. Во время работы над книгой я часто слушал альбом «The Dark Side Of The Moon». Фанаты группы «Pink Floyd» знают, из чего состоит это музыкальное полотно, как оно было соткано и, следовательно, как его надо слушать. Каждый трек альбома может существовать отдельно, жить своей жизнью, но лишь вместе и в нужной последовательности они и есть «Обратная сторона Луны».

Будьте как фанаты «Pink Floyd».

Очень вас прошу.

> Роман Грачев


## Библионочь I

Ее зовут Яна. Она библиотекарь, работник культуры. Это определяет всё: образ, манеру общения, гардероб… и даже стиль фотографий, сделанных на вечеринке с подружками. От всевидящего ока Минкульта не укрыться.

А ведь как хочется порой… ох, чего ж ей только не хочется! Ей бы в мокрой футболке – да на барную стойку…


Вчера забрел пьяный десантник. Коротенький, пухлый, улыбчивый. Как Денни де Вито в «Гнезде кукушки», только вместо больничной робы – камуфляжная куртка и джинсы, а в руке почти опорожненная бутылка виски.

– Можно, – спрашивает, – я с вашей крыши прыгну?

– Три этажа, – напомнила Яна, – плюс чердак. Вы записку оставьте: мол, прошу никого не винить, дело молодое. Вот у меня и ложечка чайная есть.

– Зачем ложечка?

– Я вас с асфальта соберу. А то придет утром дворник – неудобно.

«Денни де Вито» задумался. Очевидно, перспектива превратиться в клубничное желе внесла коррективы в программу вечера.

– Книгу брать будете? – спросила Яна.

– Книгу? Зачем?

– Ну, у нас тут библиотека, если вы не заметили.

– Да?

Мужичок озадаченно огляделся. Кругом ряды книг и ни одной девушки, которую можно было бы пригласить на карамболь.

А, нет, есть одна. И очень даже ничего.

Десантник пригладил жиденькие волосы, отклячился в позицию «позвольте представиться» и, вскинув брови, прокурлыкал:

– Деушшка, а нельзя ли взять у вас телефончик?

– Звонить хотите?

– Да-с. Коли прыгать не разрешаете, так давайте хоть… ик!.. что-нибудь эдакое… как-нибудь…

Яна задумалась. Парашютист терпеливо ждал ответа.

В принципе, мужчинка смешной и вовсе не опасный. У нее есть пара знакомых десантников, и они, когда случается второе августа, так сразу и в фонтаны прыгают, и шампанское на голову, и «взвейтесь кострами». Ничего страшного, всяк празднует по-своему. Точнее, начинают праздновать все одинаково, а вот окончание вечера вариативно. Учителя, например, Гваделупу на глобусе начинают искать, причем не только географы и физруки, но и литераторы. В день милиции обладатели табельного оружия устраивают салют и показывают стриптиз (Яна едва не стала жертвой безудержной страсти одного капитана, который, скинув китель и рубашку, клялся ей в вечной любви и зачем-то совал под нос свою красную корочку). Библиотекари празднуют… о, эти начинают вызывать духов Маяковского и Есенина.

Парашютист-десантник, возжелавший спланировать с крыши трехэтажного здания, Яне встретился впервые. Это оригинально и забавно, поэтому отшивать бедолагу было как-то неудобно – все-таки человек старался произвести впечатление, не в новый бар потащился, а в библиотеку. С другой стороны, если каждому давать телефон – давалка сломается.

– Домой бы вам, – просто ответила Яна. – Душ принять, выспаться как следует, а там уж и прыгать расхочется.

«Денни» задумался. Откляченную позицию он долго держать не мог, как-то сник и сдулся. Яне стало его жалко.

– Не сомневайтесь, – сказала она. – Я точно знаю, утром всегда лучше.

– После этого? – Мужичок приподнял бутылку, встряхнул. Остатки виски булькнули обреченно. – Счастливый вы человек, хоть и девушка. Завидую… Ладно, пойду, коли так.

Он поднял ворот куртки, едва не плеснув виски себе за шиворот, вздохнул и еще раз огляделся. Книги его не вдохновляли, определенно.


Принято считать, что библиотека – самое тихое и скучное место на свете, если не считать кладбища. Это верно лишь отчасти. Яна проработала в библиотеке номер один города Славинска (пятьдесят тысяч населения, и нет даже троллейбусов) чуть больше трех лет и неоднократно убеждалась, что по части неожиданностей библиотека может соревноваться с общежитием мигрантов.

Например, на прошлой неделе Яна спугнула двух молодых людей, парня и девушку, которые в секции зарубежной классической литературы устроили… стыдно сказать, сексуальный беспредел. Девушка уселась на полку, столкнув на пол Байрона и Бальзака, а парень, так скажем, методично и вдумчиво ее просвещал в духе романтизма. В этом углу зала царил полумрак, посетители уже разошлись, поэтому влюбленные никому не мешали, но все-таки – классика, великая литература, мыслители, люди тонкие и чувственные. Ладно бы в секции с детективами или дамскими романами, а то прям неудобно.

Пойманный с поличным, парень бежал за Яной, натягивая джинсы, и возмущенно кричал:

– В любви равно участвуют и душа и тело! В противном случае любовь неполна: мы не духи и не звери!

Начитанный, подумала Яна, Гончарова цитирует. Только за это можно сделать скидку, понять и простить.

В другой раз посетитель попросил у нее Конституцию РСФСР издания 1973 года в твердой обложке. На замечание Яны, что РСФСР благополучно скончалась больше тридцати лет назад и едва ли от нее осталась какая-то документация, особенно в твердой обложке, посетитель, седобородый старичок в берете и огромных очках в роговой оправе, разразился гневной речью об отсутствии уважения к памяти предков.

Девушка предложила ему подождать: мол, посмотрю в запасниках, может, какую-нибудь брошюрку найду, – но старик устроил форменную истерику. Отдайте, говорит, мне Конституцию, верните заводы рабочим и землю крестьянам, Лобановского в сборную и трамвай по три копейки… Ногами топает, руками сухонькими по столу молотит, ругательства мудреные в пространство испускает. Девчонки-коллеги перепугались, нашли на кухне валерьянки, накапали старику полтинничек, потом еще один, и он угомонился. Заплакал, в платочек высморкался, на выходе из здания буркнул:

– Зачем Герасим утопил Муму, а?

Яна в тот день впервые поставила перед руководством вопрос о тревожной кнопке. До сей поры никто не задумывался, стоит ли обычной муниципальной библиотеке тратиться на системы безопасности, когда в здании трубы текут, ссохшиеся оконные рамы крошатся, а от вечной сырости у посетителей и сотрудников насморк. Однако после случая с парашютистом и любителем Конституции мысли о бренности бытия возникали все чаще.

И все это за смешную зарплату, думала Яна.

Кстати, о деньгах. Был еще забавный эпизод. Принесли им однажды восемь мешков книг из какого-то бабушкиного запасника – чердака ли, подвала, бог ведает. Им часто книги мешками заносят, да мешки еще такие страшные, картошкой пахнут… Выносить на помойку не менее грешно, чем разбрасываться хлебом, но девать-то некуда, вот и тащат в библиотеку. Полдня девчонки рылись в дарах волхвов: полное собрание сочинений Александра Дюма начала девяностых, несколько экземпляров советского трехтомника Пушкина (кстати, самая удачная подборка, Яна утащила один экземпляр домой), Иванов с его вечным зовом и тенями, исчезающими в полдень, какие-то малознакомые авторы с производственной тематикой. В общем, белиберда всякая. Но в одном из томов обнаружилась тысячная купюра!

– Вона чо, – сказала Ира из читального зала. – «Анжелика, маркиза ангелов». Кто-то заначку забыл.

Бросились девчонки по-новой рыться в закромах – вдруг пропустили, – но тысяча оказалась единственной.

Долго спорили, куда ее девать. По Конституции РСФСР, четверть суммы клада причитается нашедшему, но поскольку РСФСР давно почила в бозе, то и законы ее нам не писаны. Ирка предложила поделить пополам, а совестливая Яна решила, что будет лучше купить на них чаю, кофе и сахару в кухню. Так и сделали. Еще и на шоколадки осталось.

В общем, чего только не случалось у них в библиотеке. Яна порой задавалась вопросом: это у всех так или только в нашей? Может, мы находимся в какой-то аномальной зоне, в каком-то мистическом прозрачном стакане, за пределами которого течет нормальная провинциальная жизнь, а внутри – Содом, Гоморра и Камеди клаб? Вроде ничего необычного, тихий спальный район на задворках улицы Ленина: с одной стороны – детский сад с кривыми качелями, с другой – длинный бетонный забор с граффити (косоглазая Русалочка, Менделеев и двухметровый пенис), огромная лужа по весне… Что не так?

Подсказка пришла откуда не ждали.

– Ваше здание построили существа иного порядка, – доверительно сообщил ей очередной посетитель, долговязый дядечка лет пятидесяти, с залысинами, в сером плаще и в шляпе, похожий одновременно и на водевильного шпиона из американских фильмов пятидесятых годов, и на эксгибициониста из парка культуры.

– Что, простите? – не поняла Яна.

Дядечка наклонился поближе, завис над столом.

– Я говорю, потолки у вас высокие, больше трех метров. Не исключено, что здание строили существа, прибывшие к нам из-за пределов осязаемого мира.

Яна вздохнула. Еще один красавец.

– Вам, наверно, эзотерика нужна? Могу предложить…

Он прервал ее взмахом руки:

– Ни слова больше, царица корешков и закладок! Я сам себе эзотерик!

Серый Плащ выпрямился – а росту в нем было никак не меньше того, каким обладали, видимо, те самые существа иного порядка, – выставил вперед подбородок и горделиво произнес:

– Евсей Мордасов, публицист, блогер-конспиролог, кавалер Ордена…

Он долго перечислял свои регалии, но Яна сама его вспомнила. Это был завсегдатай телевизионных ток-шоу про зеленых человечков, очень популярных в среде местных домохозяек и пенсионерок. Еще у него был свой видеоканал с несколькими тысячами подписчиков, только Яна забыла, как он называется – то ли «Мудология», то ли «Мудрофобия», что-то связанное с корнем «муд».

– Что вы хотите? – спросила она, когда блогер закончил свою сложную интродукцию.

– Я могу провести экспертизу здания на предмет выявления его аномалий и по итогам исследования дать несколько полезных советов. Это бесплатно.

– Бесплатно – хорошее слово.

– Да. А в комплекте с экспертизой я проведу у вас лекцию, недорогую, всего за пятнадцать тысяч рублей. Все уже оплачено вашим руководством. Но сегодня я, собственно, пришел как раз для исследований. Могу я приступить?

Пришлось Яне подмениться, чтобы проводить товарища по этажам. Мордасов стучал по стенам молоточком, прикладывал уши к полу, вытаскивал щепки из дверных косяков, которые затем опускал в бутылочки с зеленым раствором. В какой-то момент Яна стала наблюдать за ним с интересом: вдруг этот мудолог-эзотерик и впрямь найдет объяснение тому, что здесь происходит. Объяснение, которое устроит всех.

У стеллажей с российской фантастикой Мордасов возился дольше всего.

– Хм, любопытно, любопытно, – бормотал он, водя пальцем по книжным корешкам.

На книгах Сергея Асанова об экстрасенсе-детективе он задержался. Выудил одну, «Ведьму», едва не надорвав верхний край корешка. Полистал немного.

– Что-то не так? – спросила Яна.

Мордасов качнул головой и вернул книгу на место.

– Ересь.

Кто бы говорил, подумала девушка.

Эксперт обошел почти все здание, исключая технические помещения, куда вход закрыт даже эзотерикам. Они вернулись в абонементный зал. Мордасов уселся на стул в углу, вытянул ноги, а ладони сложил у лица в молитвенном жесте и стал перебирать пальцами. Он напряженно думал.

– Ну, что там? – с нетерпением спросила Яна. Она изрядно проголодалась.

– Видите ли, милочка, в вашем здании сосредоточены серьезные аномалии. Некие силы, пробивающиеся сюда извне… причем не из такого «извне», которое известно нам по фантастическим фильмам…

– Есть другое «извне»? – тихо спросила Яна. Она была очень терпеливой девушкой. Ирка давно бы обложила этого чудака по Хераскову.

Мордасов посмотрел на нее с прищуром. От этого взгляда девушке стало нехорошо.

– Я думаю, вам, дорогуша, это известно не хуже, чем мне. А то и лучше. Так ведь?

Он подмигнул, быстро собрал свой чемоданчик с бутылочками и откланялся, напомнив, что в воскресенье у него здесь лекция, которую нельзя пропустить.

Яна до вечера не находила себе места.

Неужели он что-то почувствовал? Не может этого быть. Он же обычный мудолог.


Яна не знала, почему так вышло, что, дожив до тридцати пяти лет, она не познала настоящей любви. Какая она, настоящая любовь? Это когда сердечко бьется быстро-быстро, а в паху так тепло и сыро, что уши краснеют? Так это либидо, влюбленность, вожделение, страсть, зачарованность. Одержимость, в конце концов. В студенчестве за ней ухаживал один, умница и красавец с третьего курса (Яна была на первом). Долго ухаживал, стихи писал, на вечеринки приглашал. Иногда лекции свои старые совал по зарубежке. Влюблен был, жениться собирался, мол, только университет закончим, а там и заживем как все: детишки, супермаркеты, ипотека и минивэн в гараже.

Она бы и не против, только не любила его, а без любви же нельзя. Ну, секс, кино, ресторан, туда-сюда – это ладно, а чтобы семья – нет, не стоит. Тебе с человеком год за годом в четырех стенах проводить, каждую ночь в постель с ним укладываться, телевизор с ним смотреть. Тут без любви никак невозможно. У тебя только одна жизнь, и провести ее нужно с тем, кого не захочешь придушишь подушкой, когда он заснет.

Так ее мама с папой жили. И до сих пор так живут, дай им Бог здоровья. Собачатся иногда, скандалят, папа маму старой жопой называет, она в него половником кидается, но Яна не могла представить их врозь, чтобы папа, например, жил в паре кварталов от дома, как у Ирки из читального зала, а мама одна садилась ужинать.

И все же, любовь ли это? Может, привычка, потребность в комфорте? Ведь когда прям любовь-любовь, тогда не до комфорта, не до покоя. Тогда и ревность, и переживания, и в груди все время пульсирует.

Этот вопрос она и озвучила однажды, оставшись на ночь в библиотеке. Отпустила сторожа домой к внукам, а сама осталась. Обходила спящие залы, кричала: Эй! Есть кто-нибудь? Почему, скажите, когда человек остается совершенно один в некоем пустом пространстве, ему кровь из носу необходимо крикнуть: Есть кто-нибудь? Неужели так плохо одному?

В ту ночь Яна впервые нос к носу столкнулась с Ним. Многих уже встречала, а его ни разу. Он чем-то промышлял в рядах с русскими классиками и современниками, заметил ее и чуть не дал деру. Яна остановила.

Да, он был великолепен, как и рассказывали. Толстоват, мешковат, да еще и перегаром несло за версту, но эти его усищи и бородка… Ох, сколько ж она отдала бы за его щекотку! А нос горбинкой! Ну орел же! Вот только постоянная грусть в глазах.

– Это уже не любовь, – ответил Он на ее вопрос, – это судьба.

– Да, я помню, – вежливо отмахнулась Яна. – Это все знают, постоянно цитируют, будто у вас это самое яркое высказывание.

Он развел руками, и только сейчас девушка заметила, что его бежевая вельветовая куртка оттопыривается на уровне груди. В кармане, очевидно, была спрятана заветная бутыль.

– Сергей Донатыч, – с укоризной сказала Яна, – ну как вам не стыдно, это же библиотека.

Он подмигнул заговорщицки:

– Будешь?

Яна строго покачала головой.

– Как хочешь. – Довлатов сунул руку в карман, потискал что-то, вздохнул. Передумал, наверно. – Насчет цитирования… Милая, люди прячутся за цитатами, потому что боятся делать выводы сами.

– Боятся выглядеть глупо?

– В том числе. А еще опасаются, что их никто не воспримет всерьез. Куда проще сослаться на меня… или, там, на Шекспира. А ведь мы, по сути, не говорим ничего такого, чего вы сами не знали.

Яна кивнула. Все верно. Она ведь и сама понимала, что к чему, только не могла найти в себе смелость сформулировать и озвучить.

– А вообще, – закончил Довлатов, – на эту тему тебе лучше переговорить с Резепкиным.

– Это который…

Донатыч хмыкнул.

– Он самый. Олег Юрьевич Рой. Он все этакое знает, не чета мне. Только здесь ты его не встретишь, проще ему позвонить или написать.

– Почему не встречу?

– Потому что, милая, книга не окончена, пока жив ее автор.

И, напевая что-то себе под нос, Довлатов вразвалочку зашагал вдоль стеллажей к темному проему окна. Еще мгновение – и он скрылся в книжных лабиринтах.

– Как всегда загадочен, высокомерен и холоден, – раздалось за спиной. Яна едва не подпрыгнула. Обернулась. Перед ней стоял Сергеич. Тоже, впрочем, далеко не свой парень. Вновь при параде, в плаще, платок белый до пупа, цилиндр на кучерявой голове. И все время ногти свои холеные разглядывает. Яна не припомнит, когда он интересовался чем-то в большей степени, нежели своими ноготочками. Надо будет ему на 23 февраля пилку подарить… или вообще маникюрный набор отдать, у нее был запасной, походный.

– Высокомерен? – усомнилась девушка. – Мне кажется, он просто одинок. Грустно ему.

– Считаете? – Сергеич снисходительно улыбнулся.

– Считаю! Все писатели одиноки. Вы разве нет?

Яна почему-то разозлилась. Уперла руки в бока и в упор уставилась на поэта. Даром что светило русской словесности, а ведет себя порой как главный школьный хулиган, которому никто не смеет слова сказать.

Я – смею!

Уловив перемену в ее голосе, Александр Сергеевич оставил в покое свои руки, подобрался, приосанился.

– Душенька, кхм, не угодно ли партию…

Из-за угла, за которым только что скрылся Довлатов, неожиданно вывернул еще один франт из девятнадцатого века, только какой-то взъерошенный, будто спасался от преследования. Молодой блондин с тонкими усиками, невысокий и прихрамывающий на одну ногу. Он подхватил Пушкина под локоть.

Тот возмутился:

– Миша, где ваши манеры? А эполеты где? Китель в карты проиграли?

– В стирке, – отмахнулся Лермонтов. – Яночка, свет мой, не обращайте внимания на чумазого. Сергеич не может простить Донатычу глумления в Михайловском. Тот назвал его сумасшедшей обезьяной.

– Помилуйте! – продолжал бузить Пушкин, но юный друг без эполетов уже тащил его к выходу в читальный зал. Сегодня у них, кажется, намечалась большая игра.

– Поросята, – молвила с улыбкой Яна, провожая их взглядом.


Происходило ли это лишь в ее голове? Фантазии, грезы, видения, свойственные романтическим натурам женского пола, – или крыша поехала?

Кто бы сказал. Евсей Мордасов что-то эдакое нащупал, унюхал, как кот валерьянку, но указал неверное направление. Существа иного порядка – это не инопланетяне трех метров росту, оставившие после себя эту странную библиотеку. Существа – они. Вот эти, с которыми Яна общается по ночам. Но почему их видит она, а не Ирка, например?

– Это же очевидно, душенька, – объяснил Пушкин. – Ирина-свет-Антоновна, да пошлет ей Господи долгие лета, существо иного склада.

Яна прыснула в ладошку.

– Что смешного я сказал?

– Нет, ничего, продолжайте.

– Угу, кхм… Так вот, ваша подруженька Ирина, несомненно, девушка прелестная, но, увы, не тонкая. Переливы души и мелодии сердца ей не слышны так, как вам, поэтому…

– Чо ты лечишь, Будулай?! – крикнул с верхней полки белобрысый паренек в потертой военной гимнастерке. – Кишка кишке бьет по башке, да с посвистом! Ишь ты, морда дворянская…

Яна подняла взгляд. Молодой вояка – совсем мальчишка, чего уж там, – облюбовавший книжную антресоль, развалился на ней, как на верхней полке в плацкартном вагоне. Закинул ногу на ногу, подпер голову рукой и поглядывал вниз с некоторым высокомерием. Были бы у него семечки, плевал бы на пол, ей-богу.

– Ваня, – одернула девушка, стараясь придать голосу побольше строгости. – Сегодня, кажется, не ваш день.

– Чой-то не мой? – возразил Чонкин. – Четверг, баня, как завсегда в армии бывало.

В спор вмешался Александр Сергеевич.

– Вы не в армии, милейший! И соблаговолите сменить тон!

– Хых!

Вояка откинулся на спину, подложив под голову руки, и зычным голосом затянул «Статус Кво»:

– You’re in the army now! О-у-о!

Яна не выдержала, рассмеялась. Пушкин же побагровел, и даже бакенбарды его начали шевелиться.

– Ну, чего? – резвился Иван. – Чего ты мне сделаешь? На дуель вызовешь? Мало тебе от француза влетело? Шансонье, собаки!

Неизвестно, чем бы закончилась очередная перепалка с участием Чонкина (вот уж кто был настоящим возмутителем спокойствия в этом самом спокойном месте на земле), но на авансцену неожиданно вышел новый персонаж. Именно персонаж, а не автор, хотя, как справедливо заметила Яна, сегодня был не их день.

Это был низенький страшный горбун с тростью, в черном костюме, с широкими залысинами на покатом лбу, орлиным носом и взглядом исподлобья. Он неслышно выплыл из секции зарубежной классики, оглядел присутствующих, передвигая голову вместе с плечами, и сухо молвил:

– Господа, извольте не шуметь, когда я работаю.

Пушкин приветственно склонил голову:

– Профессор.

Яна сделала книксен. Ванька наверху молча сплюнул и повернулся на другой бок, выставив на обозрение тощий зад в засаленных армейских штанах. Вниз донеслось его недовольное бурчание:

– Тоже мне, господа. Доложу куда следует, пущай решают с вами.

Мориарти приосанился, насколько позволяло уродливое телосложение (Яна видела его именно таким, как в кино, и никакого другого Профессора представить себе не могла). Выражение недовольства покинуло его строгое лицо, зато появилось небрежное любопытство.

– В чем предмет спора на этот раз? – поинтересовался горбун. – Могу я чем-то помочь в ваших вечных поисках и метаниях?

– Увы, Профессор, – сказал Александр Сергеевич, – боюсь, ваш математический ум здесь бессилен.

– Отчего же? Математика лишена сантиментов, а потому является наиболее точной из всех известных нам наук.

– Кукуруза – царица полей! – буркнул сверху Чонкин. Никто не удостоил его вниманием.

– Видите ли, сударь, – продолжил Пушкин, – наша душенька испытывает некий кризис идентичности. Иными словами…

– …пытается понять, не снимся ли мы ей. – Мориарти скривил губы, изображая некое подобие улыбки. – Что ж, могу сказать лишь, что материя есть объективная реальность, данная нам в ощущениях. Вы ощущаете наше присутствие?

Яна задумалась. Дурацкий вопрос. Именно это она и силилась понять: она их ощущает или выдумывает?

Видя ее колебания, Мориарти протянул руку.

– Коснитесь.

Яна послушалась. Клешня Профессора, сухая и почти невесомая, оказалась теплой. Живой, черт побери! Спасибо, что не шлепнул по заду.

Сильный препарат, подумала девушка.


Яна подсела на таблетки, когда почувствовала, что не вытягивает. С бытом и повседневными заботами она справлялась неплохо: жила одна, хозяйство небольшое, кушала и, соответственно, готовила мало, – чего спину гнуть? Но ведь это не жизнь. Точнее, не вся жизнь – лишь суетные проявления ее, отнимающие драгоценное время.

С чем у нее точно нелады, так это с личным, с сердечным, сокровенным. С понимаем того, зачем она и почему такая. Ей никто не мог помочь – ни мама с папой, ни подруги, коих едва набиралось на один барный столик, ни даже психологиня, которой Яна по дурости ссудила уже пару своих скудных библиотечных зарплат. Девочка начитанная, когда-то говорила о ней учительница литературы в школе (вторил и университетский препод, дядечка седой и мудрый, тоже профессор), увлеченная, мечтательная, но как бы ей не увлечься надуманными страстями в ущерб адекватному восприятию реальных чувств.

Ох, права была Софья Павловна: увлеклась девочка, улетела, воспарила… и возвращаться не желает. Библиотека – самое спокойное место на земле, самое тихое, безмятежное. Самое подходящее ей место.

Наутро после беседы с Мориарти (злой гений математики так и не сумел помочь в Яниных изысканиях) в библиотеку зашла тетушка, божий одуванчик, бравшая на прошлой неделе «Пятьдесят оттенков серого». Положила книгу, уже изрядно потрепанную, на кафедру, накрыла сверху растопыренной ладонью. Росту в женщине было едва ли метра полтора, и Яна со своего места видела лишь голову с повязанным цветастым платком. Плутоватое личико посетительницы не внушало опасений, что она разразится в адрес книги проклятиями.

– Ох, внучка, – промурлыкала тетушка, – озадачила ты меня.

– Чем же, Анна Алексеевна? – спросила Яна, приподнимаясь со стула. Женщина сделалась еще меньше ростом.

– Помню, мы с дедом всякое вытворяли, но чтобы – так? Мы сейчас так не можем.

– Вы же сами просили. – Яна отодвинула старушечью ладонь, перевернула книгу и прочла вслух текст с обратной стороны обложки: – «Эта книга способна разжечь огонь любви между супругами с большим стажем».

– Я на стаж не жалуюсь. Стаж у нас… ох, сорок лет уж кочевряжимся. А вот так не можем, нет. Ты мне что-нибудь попроще поищи. Вильмонт есть, например?

– Есть. Что вам предложить – любовный роман, детектив?

– «Все бабы дуры» есть?

– Подождите, я посмотрю, не на руках ли она.

Книга оказалась на месте. Тетушка ушла довольная, но напоследок еще раз с печальным вздохом помянула «оттенки серого», будь они неладны.

А Яна решила как-нибудь переговорить с самой Вильмонт, если удастся ее встретить. Она женщина умная, тонкая, подскажет что-нибудь. Правда, есть проблема: авторы дамских романов старательно избегали посещений залов библиотеки после захода солнца.


Яне повезло. Екатерину Николаевну удалось выловить в проходе между секциями классической русской и зарубежной литературы. Бог знает, что она там делала, но попалась, что называется, с поличным. Яна предположила, что потянуло писательницу, по старой памяти, на разговоры о вечном и главном, а где и с кем об этом говорить, как не в той секции, где правили бал Кафка и Ахматова?

Лишь увидев мельком в полумраке взметнувшиеся крылья ее черного платья, Яна воскликнула:

– Екатерина Николавна! Подождите!

Вильмонт замерла на месте.

– Я много времени у вас не отниму.

Женщина со вздохом обернулась. Красивые седые волосы, глубокий и задумчивый взгляд, снисходительная улыбка – такой ее видела Яна на последних прижизненных фотографиях.

– У вас что-то личное, деточка?

Яна с трудом уняла сердцебиение. Она отчаянно волновалась – почему-то именно сейчас, именно с этой собеседницей, хотя, помнится, встречи с мастодонтами литературы ее нисколько не смущали.

– О личном, конечно, о чем же еще.

– Ну да, – покачала головой Вильмонт, – как это предсказуемо. Пойдем, чего ж.

Они пристроились в углу секции современной литературы, у самого окна. Там было темно и довольно мрачно, но откуда-то появилась лишняя мебель, которой не было на балансе библиотеки: круглый столик на ажурной металлической ножке, похожий на те, что стоят в дешевых кафетериях, керосиновая лампа, причем настоящая, с мерцающим пламенем, а не электрическая поделка. У столика расположились два маленьких стула, на которых едва ли мог уместиться ребенок.

– Мило тут у вас, – произнесла вежливая Яна. – Винтажно.

– Да, ничего, – небрежно отмахнулась хозяйка. – Когда настучишь полсотни книг на ноутбуке и окончательно испортишь зрение и вкус, тебя потянет к старенькому «Ундервуду» за дубовым столом с керосинкой. Дубового стола мы не нашли, да и с пишущими машинками проблема.

– Вы сказали «мы»?

Екатерина Николаевна глянула на нее из-под бровей. В полумраке было не видно, хмурится или просто удивлена.

– Садись, в ногах правды нет. В заднице, правда, тоже не густо.

Яна кое-как пристроилась за кукольным стульчиком, сложила руки на краю стола, как прилежная ученица. Писательница влезла в стул напротив, вынула мундштук с сигаретой без фильтра.

– Вы разве курите? – удивилась девушка.

– Не факт.

– То есть?

Екатерина Николаевна пожала плечами и повела рукой, сделав в воздухе росчерк мундштуком, словно пером.

– Допустим, что курю. Я всего лишь образ, созданный твоим воображением, а воображение у тебя – дай бог любому, кто здесь на полках пристроился. Тебе бы самой книжки писать. Чего не пишешь?

Теперь уже Яна пожала плечами. Вообще-то она не за этим просила женщину о встрече, но вопрос сам по себе хорош. Действительно, почему бы ей не взяться за перо? Прочесть столько книг и самой не написать ни строчки?

Ответа у нее не было, поэтому Яна промолчала.

– Ты можешь наделить меня какими угодно качествами, – продолжила Вильмонт, – и они не обязательно будут соответствовать действительности. Сведения обо мне в Википедии довольно скудны, так что можешь сочинять напропалую.

– Ладно.

– Насчет книжек, милая: ты подумай, у тебя может получиться. Я давно за тобой наблюдаю. Могу сразу дать несколько советов. Начни с простых историй. К примеру, главная героиня всю книгу ходит беременная, причем неизвестно от кого.

– Как это?

– Не важно, дело нехитрое. В общем, ходит она беременная: сначала по ней не скажешь, потом уже и живот виден, а жениха подходящего, не говоря уж о биологическом отце будущего ребенка, на горизонте не наблюдается. Что делать?

Екатерина Николаевна, прищурившись, взмахнула мундштуком.

– Появляется богатый, молодой и красивый?

– В точку!

Яна покачала головой. Как-то все это глупо и мелко, но, с другой стороны, в жизни всякие чудеса возможны, а если в них не верить, то их и не бывает.

– А кем работает эта беременная девушка? – робко спросила она.

– Выбирай.

– Ну, допустим, фармацевтом в аптеке.

– Отлично! Тогда богатый, молодой и красивый заходит однажды за презервативами. Смекаешь?

– Кажется, да.

Яна приосанилась. Ей все-таки хотелось вернуться к своему вопросу. Однако титулованная собеседница не дала ей и рта раскрыть.

– Идем дальше, милочка. Допустим, главная героиня давно и счастливо замужем, но что-то гложет ее сердце. Что?

– Что? – без всякого энтузиазма спросила Яна.

– Давняя любовь, которую она оставила много лет назад ради завидной супружеской партии. Ох, сколько ж мы, бабы, дуростей в жизни совершаем только ради того, чтобы поудобнее пристроиться.

Яна предпочла не отвечать. Ей все эти описанные дурости были неведомы. Она бы, возможно, и совершала их с удовольствием, но не было еще подходящего случая.

Внезапно она решила, что разговор сам собой плавно вошел именно в то русло, какое ей было нужно. Все-таки умная женщина эта Екатерина Николаевна, устроила все так, что и вопросов никаких задавать не потребовалось. Позволила девушке сохранить лицо.

– И как же ей поступить со своим сердечным томлением? – спросила Яна.

– А очень просто. – Вильмонт выудила откуда-то коробок спичек. Секунду назад вторая рука была свободна, и вдруг раз – и спички. – Она просит мужа отпустить ее проститься с давним возлюбленным, дабы поставить окончательную точку и продолжить жить долго и счастливо. И муж…

Женщина взяла паузу, предлагая собеседнице продолжить.

– Отпускает? – предположила Яна.

– Точно! Мощный мужик!

– Да уж.

– Есть много других стопроцентных сюжетов. Но если ты возьмешься за эту бабскую дурь, запомни еще одну важную вещь: сейчас в топе тётки за сорок и даже за пятьдесят. Тебе сколько?

– Меньше… и у меня нет опыта для сочинения таких историй.

– Ни у кого нет.

Екатерина Николаевна удовлетворенно откинулась на спинку стула (насколько позволяла эта кукольная спинка). Спичку она так и не зажгла.

Яна совсем сбилась. С книгами так и бывает: ты что-то ищешь, преследуя конкретную цель, но тебя закручивает, уносит, ты теряешься… Библиотечная строгость и порядок – лишь видимость. Литература – это хаос, стихия, океан чувств и буря страстей.

– Теперь спрашивай, что хотела, – с довольной улыбкой разрешила писательница.

– Кхм… да. Я вот подумала: а если та беременная девушка работает в библиотеке? Где ей ждать молодого и богатого, пусть даже и не очень красивого?

– Ты беременна?

Яна отмахнулась:

– От кого, господи! Я в том смысле, что богатые и красивые не ходят по библиотекам.

Вильмонт цокнула языком.

– Это верно. Но попробуй пойти от обратного: присматривайся к тем, кто приходит. Ведь не одни же старые перечницы у тебя «Оттенками серого» интересуются. И, кстати, встречай не по одежке, а по книжкам, которые у тебя просят.

Яна задумалась.


Люди к ней приходили разные, и дело не во внешности, возрасте или социальном статусе. Вильмонт была права: при составлении портретов следовало руководствоваться исключительно литературными предпочтениями.

К примеру, у мелодрам и дамских романов были не только поклонницы, но и поклонники. Их немного, а потому запомнить каждого не составило труда. Есть один бывший военный, то ли полковник, то ли прапорщик – Яна не разбиралась в воинских званиях. Седой, статный, широкоплечий. Я, говорит, жене их беру, она у меня болеет, не ходит, телевизор не смотрит, всё читает и читает; вот, мол, и я с ней подсел на это дело. «Оказалось, увлекательно, – поделился мужчина, – такие страсти, надо же».

Наверняка заботливый, внимательный.

Был еще парень лет двадцати. Умненький, в очках (если в очках, то не обязательно сразу умный, поправляла себя Яна), сутулый и робкий, всякий раз озирался – вдруг увидит кто. Он отдавал предпочтение романам с откровенными постельными сценами, причем при возвращении книги Яна замечала, что на самых «горячих» страницах переплет был изломан.

Одинокий и невезучий, думала девушка, как и я.

Еще ей нравились любители фантастики – те, кто часто берет братьев Стругацких, например, или Брэдбери. Эти были эрудированы, вдумчивы, не прочь поболтать о жизни. Интересные мужчины. Яна ловила себя на мысли, что могла бы согласиться и на чашку кофе, буде таковая предложена. Особым вниманием у этих читателей пользовались «Пикник на обочине» и «Трудно быть богом». При этом «Пикник» редко возвращали, и заведующая библиотекой устала заказывать новые экземпляры.

Как-то Яна пожаловалась очередному посетителю, высокому жилистому мужчине в серой штормовке:

– Нету «Пикника». Не вернули, ушел с концом.

– Исчез в Зоне, – подмигнул тот и попросил «Бессильных мира сего» Витицкого.

Простой, но по-житейски мудрый, резюмировала Яна, с ним, наверно, хорошо и спокойно.

Вот как из них выбирать? Была бы возможность совместить, собрать своего любвеобильного Голема из разрозненных фрагментов, как поступил герой Мэри Шелли, но это из разряда несбыточных фантазий, потому что Бог дает человеку что-то одно… ладно, от силы пару привлекательных качеств. Если вычленять, то крепкие жеребцы зачастую тупы как пробки, умные и тонкие при сильном ветре с ног валятся, а красивые – те вообще не пойми что.

Да и что значит – выбирать? Она же не в магазине к товару приценивается. Начнем с того, что ни один из них не пригласил девушку на кофе, а как она без приглашения? Не самой же напрашиваться…

Случались с ней минуты слабости. Не минуты даже, а часы – долгие ночные бдения в читальном зале, и не слабости, а тяжелой хандры. С обеденного перерыва Яна тайком проносила в библиотеку бутылку вина, прятала ее под кафедрой, а вечером, договорившись со сторожем (сговорчивые старики дежурили у них ночами), она устраивалась за столом в читальне, зажигала свечу, включала Сару Брайтман на телефоне и предавалась отчаянию.

В очередную такую ночь она собрала вокруг себя настоящий сабантуй. Точнее, он собрался сам. Не сговариваясь, потянулись к одинокому огоньку выходцы из чудесного параллельного мира, заключенного в страницах тысяч и тысяч книг…


Бал. Это была первая ассоциация, пришедшая ей в голову. Вокруг сновали франты, преисполненные кокетства, кавалергарды, чей век недолог, дамы просто приятные и дамы приятные во всех отношениях. На обочинах веселья, по углам и подоконникам, пристроились Оливер Твист и титулярный советник Башмачкин, какой-то неказистый краснолицый старик, поразительно похожий на Михал Иваныча из довлатовской деревни Сосново, и уже знакомый по прежним встречам боец Ваня Чонкин. Последний, насупившись, глядел на собрание волком и что-то бубнил под нос. Не иначе, обещал просигнализировать куда следует, чтобы нашли управу.

Сара Брайтман была и вальсом, и мазуркой, а Яна, проглатывая новый бокал красного, ощущала себя абсолютно чуждым элементом в этом безумном мире выдуманных страстей. Одинокой в наивысшей степени.

Во время очередного «танца теней» к ее столу подошел Александр Сергеевич. Взгляд снисходительный и почти равнодушный. Уж он этих светских раутов хлебнул с излишком. Хорошо ему от француза влетело, как-то заметил Чонкин, вот и не лезет больше.

– Отчего не танцуете, душенька? – поинтересовался Пушкин. – Уж не об этом ли мечтали вы, корпя ночами над поэмой?

– Вы умеете говорить нормально? – буркнула Яна, подливая в бокал. – Можете мне объяснить без этих своих ямбов и хореев, что не так?

– Позвольте мне! – донеслось с другой стороны.

Из круга вальса, бросив свою дородную спутницу в белом платье, похожем на парашют, выплыл капитан Артур Грей. Разумеется, он был похож на Василия Ланового, каким знала героя «Алых парусов» вся страна. Проклятие кинематографа, часто сокрушалась Яна, он сводит на нет все потуги воображения.

– Вам следует оставить свои безутешные мечты, – сказал Грей. Он взял бутылку (содержимого оставалась примерно половина), впился в этикетку близоруким взглядом. – Экую гадость вы пьете, барышня.

– На дорогое не заработала, – фыркнула Яна.

– В том и суть, – капитан поставил вино на место, – все у вас ненастоящее.

– А у вас?

Яна злилась. Вся ее душевность, трепетность чувств – всё исчезло. Ей хотелось злословить.

– Где ваша Ассоль? – цедила она сквозь зубы, пожирая глазами капитана. – Куда вы ее дели? Она так вас ждала, а вы…

Грей-Лановой лишь с улыбкой развел руками. За него ответил Пушкин:

– Софиты гаснут, грим течет, рука судьбы мосты разводит, в ночи сутулый леший бродит, печальных сказок звездочет. Как-то так…

Танец теней продолжался, тут и там раздавались смех, звон бокалов, выстрелы шампанского. Сару Брайтман сменила Барбара Стрейзанд со своей безнадежно «влюбленной женщиной». Полки с книгами расступились, освобождая пространство для бала, зал был залит светом тысячи свечей.

В углу сердитый Ваня Чонкин, сняв сапог, наматывал на ногу серую портянку. Екатерина Вильмонт, пристроившись у двери в абонементный зал, пританцовывала в такт музыке и размахивала мундштуком с незажженной сигаретой.

Это безумие, думала Яна, надо заканчивать с препаратами. С мечтами, метаниями и исканиями. В деревню, в глушь… на крышу.

На плечо легла чья-то теплая и крепкая рука. Яна подняла голову.

– Ладно тебе, дочка, – молвил Сергей Донатыч. – Кто живет в мире слов, тот не ладит… ни с чем. Пойдем-ка, я тебя провожу.


Проснулась она за кафедрой. Отняла голову от сложенных на столе рук, осмотрелась. Солнечное утро прорывалось сквозь пыльное окно.

Почудилось, привиделось, навеяло?

А не все ли равно?

Во рту явственно ощущался привкус скисшего вина.

У кафедры стоял человечек. Лицо неуловимо знакомое. Такое же солнечное и доброе, как утро. На макушке торчал кустик светлых волос.

– Здрасьте! – сказал он. – Вы меня не помните?

Яна протерла глаза, попыталась улыбнуться. Нужно возвращаться, нужно быть такой, какой ее привыкли видеть постоянные читатели библиотеки номер один города Славинска. Вежливой, отзывчивой, доброй.

– Простите?

– Не помните, – кивнул мужчина. – Я был у вас на прошлой неделе. Представляете, я всю неделю мучился, думал, приснилось мне или я действительно забрел тогда в библиотеку. Такой дурак…

– Парашютист? – предположила Яна.

Парень просиял.

– Ага, вспомнили! И я не мог вас забыть!

Он покраснел, выпрямился, коснулся ворота белой рубашки. К слову, сегодня он был одет с иголочки. Как dandy лондонский, подумала Яна… тьфу, черт!

– Решили все-таки записаться к нам?

– Нет. Хотя… почему нет, запишусь. Но для начала я хотел извиниться за свое недостойное поведение. Обычно я так себя не веду.

– Бывает. Ничего.

Яна поднялась, поправила блузку, перехватила волосы резинкой. Парашютист не сводил с нее восторженного взгляда.

– Что? – не поняла девушка.

– Вы мне не приснились, надо же… Кхм, извините, я не представился. Меня зовут Александр.

Надеюсь, не Сергеевич…

– Очень приятно. Яна. Итак, Александр, слушаю вас.

Он прокашлялся, снова потеребил рубашку. Удивительно, подумала девушка, в каком количестве образов может предстать человек. В прошлый раз она приняла его за обычного выпившего дуралея, перепутавшего библиотеку с баром, а сегодня парень выглядел так, словно собирался сделать ей предложение. Прав был кто-то из великих: люди не плохие и не хорошие, просто они по-разному проявляются. За исключением особых случаев, конечно.

– Скажите, Яна, какая ваша любимая книга?

Она слегка опешила. Парашютист с волнением ждал ответа.

Такой милый…

Яна улыбнулась.

– А зачем вам?

– Я хочу ее прочесть.

Боже, какая прелесть.

Яна опустила локти на кафедру, сомкнула пальцы. Лучи солнца щекотали нос и слепили глаза. В ореоле света коротышка-десантник выглядел очарованным принцем.

– Вам придется прочесть много книг, Саш. Угостите меня кофе, и я продиктую список.


## Надежда должна умереть

– Аглаюшка, чаю!

Так бы кричал Филипп Ейбогин, закончив очередную главу рукописи, будь он писателем в какой-нибудь гоголевской России. В Петербурге, например. Настенные часы пробили бы полдень, за окном по мостовой прокатилась бы двуколка, нарочный принес письмо от издателя, в котором тот извещал почтенного автора о невозможности принять новую рукопись в том виде, в каком ее предоставили. Аглаюшка, дородная тетушка в белом переднике, неслышно занесла бы в кабинет поднос с фарфоровым чайником, сахарницей и масленкой, тихонько поставила его на край дубового стола и так же неслышно ретировалась. Филипп потянется, зевнет, небрежно отложит в сторону стопку испачканных чернилами листов и приступит к трапезе.

– Эх, дворянское отродье, – протянет он удовлетворено…

Но ничего этого нет. Вместо апартаментов на петербуржской Малой Морской – скромная студия в панельных новостройках, из убранства компьютерный стол, стойка с компакт-дисками, раскладной диван с подушкой-обезьянкой и кухня в углу, заставленная немытой посудой. Когда б вы знали, из какого сора…

Впрочем, жаловаться Ейбогину, ей-богу, не на что. Новый роман каждые два месяца, стабильные тиражи, регулярные допечатки, подарки в День писателя, приглашения на губернаторские приемы и интервью. За неимением горничной – толстая белая кошка с глазами-бусинами. Зато Аглая. Душевная скотина, писательская: сядет на стол у монитора и глядит задумчиво, как Филя по клавиатуре молотит. Если в текст лажа какая закрадывается, киса осторожно тянет лапку и тычит в кнопку «delete» – мол, чой-то ты, человек, не в ту степь пошел. Филя глянет в текст и увидит, что действительно, мол, всё не так. Сотрет неудачный кусок, приласкает Аглаюшку и вкусным угостит.

Жизнь устоялась, думал иногда Ейбогин, устраиваясь с сигарой в старом кресле на лоджии и глядя на закат. Жизнь больше не преподносит сюрпризов, не требует жертв, не устраивает истерик и не бьет тарелки. Когда придет время расставаться, у нас не будет друг к другу претензий.

Тут он, конечно, погорячился. У жизни всегда найдется пара незнакомых трюков.


Незваный гость был похож на Жердяя (есть такая нечистая сила в славянской мифологии). Длинный, худой, с седыми патлами, торчащими из-под темной шляпы. Еще это классическое черное пальто а-ля профессор Плейшнер, гуляющий перед смертью по швейцарскому Берну. А глаза! О, это были глаза человека, который раз в неделю переписывает завещание, не зная, кому оставить свой старый сундук со сказками.

– Вы все-таки решили меня навестить, – констатировал Филипп, стоя в прихожей и покачиваясь на мысках своих резиновых мокасин. – Кажется, я уже все доходчиво объяснил.

– Я помню, – нетерпеливо подтвердил Жердяй-Плейшнер. – Но вам придется меня выслушать, потому что…

– Вы слишком настойчивы…

– …потому что это в ваших интересах. Я боюсь, у меня не так много времени, как хотелось бы…

– …вы вынуждаете меня вызвать полицию.

На упоминании о полиции гость, уже собравшийся вынуть что-то из своего огромного синего пакета, замер.

– Никто не приедет, – стальным голосом произнес он. – Вы это знаете не хуже меня.

Филипп вздохнул. Он знал.

И что ему остается? Только принять и выслушать сумасшедшего, который целую неделю доставал его сообщениями в соцсетях. Коли уж тот оказался настолько упертым, что раздобыл адрес Ейбогина, может, у него действительно есть основания требовать аудиенции.

– Не раздевайтесь, но разуйтесь. – Филипп запахнул полы китайского шелкового халата, развернулся и направился в комнату. – Тапочки не предлагаю.

– У меня носки чистые! – воскликнул окрыленный гость. – Вчера стирал!

Расположились на диване. Ейбогин развалился на дальнем краю, поближе к окну, гость скромно присел в противоположном, возле обеденного стола, на котором горделиво возвышалась Аглая. Кошка любила гостей.

– Ну-с, – сказал Филипп, демонстративно взглянув на наручные часы (подарочные «Rado», не «Полет» какой-нибудь). – У меня тоже не очень много времени, так что хотелось бы…

– Новую книгу пишете? – Плейшнер заговорщицки подмигнул. – Понимаю, дело важное, мешать не стану. Но, может, когда вы меня послушаете, вы сами расхотите работать.

Ейбогин учтиво склонил голову, давая понять, что юмор отметил, но не оценил.

Гость долго не мог начать. Он теребил лежащий на коленях синий пакет, то сжимая его у горлышка, то вновь раскрывая, засовывал в него руку и вынимал. Очумелые глаза его блуждали по стенам.

– Эмм, – произнес Ейбогин, – как вас там, милейший?

– Демидис, – отчеканил Жердяй, зафиксировав взгляд на хозяине дома.

Филипп хмыкнул.

– Демидис? Раньше вы назвались, так скажем, более…

– Да, я иногда предпочитаю прикинуться обычным человеком, хотя на самом деле я тот еще чудик.

– Заметно. Итак… хм, Демидис, слушаю вас.

Гость наконец оставил в покое свой пакет, в котором, судя по выступающим габаритам, находилась вся центральная библиотека Славинска, включая закрытое хранилище.

– Начнем с того, что я прочел все ваши книги.

– Все? – Филипп качнул головой. – Однако…

– Дважды, – чеканно добавил Демидис и для пущей убедительности вздернул вверх два пальца.

Тяжелый случай, подумал слегка обалдевший Ейбогин. Впрочем, виду он не подал.

– Я помню мельчайшие и незначительные детали всех ваших сюжетов, на которые иной читатель не обратит внимания или скоро забудет. Я вижу некие закономерности, сходства и тенденции, которые, пожалуй… – Демидис взял многозначительную паузу. Филипп склонил голову в ожидании продолжения. – …которые, пожалуй, не видите вы сами.

С торжествующей улыбкой гость откинулся на спинку дивана. Синий пакет он тут же по-свойски положил рядом.

Ейбогин почмокал губами, еще раз взглянул на наручные часы.

– Смелое заявление, – выдавил он. – Вы полагаете, что знаете о моих книгах больше меня?

– А вы полагаете, что автор всегда знает, что у него получилось? Вынужден вас огорчить: у любого художника на выходе может получиться нечто иное, а подчас и противоположное тому, что он собирался сделать. Иные смыслы, иные акценты…

Ейбогин покряхтел. Предисловие Демидиса затягивалось, он ни на йоту не приблизился к сути. Кошка Аглая на обеденном столе нетерпеливо мяукнула.

– Вы не можете оценить масштабы и размеры своего полотна, – продолжил чудик. – Вы, как собиратель витража в Миланском соборе, вслепую кусочек за кусочком выстраиваете гигантскую картину. Ваш витраж еще не собран до конца, поэтому вы не видите, что получается.

– А вы, стало быть, увидели?

– Почти. Остались последние стеклышки, но я давно нахожусь в более выигрышном положении, потому что вижу прогресс мозаики со стороны и на некотором удалении.

– Поясните.

Гость, почуяв заинтересованность, приободрился и начал входить в раж.

– Закончив очередную книгу, вы сразу приступаете к следующей, не так ли? Причем у вас нет единой серии, даже двух-трех. В каждом новом романе действуют новые герои в новых обстоятельствах. Должен сказать, что это неслыханная дерзость и редкость по нынешним временам. Издатели как черт ладана боятся несерийной и неформатной беллетристики. Как вам это удалось?

Тут Ейбогин задумался. Ему никогда не задавали этот вопрос, поэтому не было и нужды искать ответ. Все было просто: редактору понравился первый роман, он взял второй, потом третий, и они действительно были разными. Три десятка оригинальных произведений, не бог весть каких изящных, но, черт возьми, разных! Тут действительно было о чем подумать.

– Демидис, напомните, чем вы занимаетесь? В смысле, кто вы по профессии?

– Патологоанатом.

В комнате повисла зловещая тишина. Даже Аглая, собиравшаяся спрыгнуть на пол, замерла на краю стола и вопросительно уставилась на хозяина.

– Кажется, я понимаю вашу страсть к препарированию. Откуда столько времени, чтобы читать всякую белиберду?

– Ну, зачем же так уничижительно! – усмехнулся Демидис. – Вы знаете цену своим книгам. Они великолепны.

– Спасибо. Давайте ближе к делу.

Демидис наконец полез в свой пакет. Синяя тетрадь, мысленно усмехнулся Ейбогин, вспомнив Стругацких. Наблюдая, как гость выкладывает на диван один за другим толстые блокноты в кожаных обложках, напоминающие фолианты древнегреческих библиотек, он все больше убеждался, что перед ним не простой городской сумасшедший, коих на его писательском веку встречалось немало. Тут нарисовался ортодоксальный книжный червь.

– Вот здесь, – Демидис потряс в руке один из томов, – в этих моих талмудах изложена вся сложная паутина ваших сюжетов, персонажей, характеров, интриг и обстоятельств. Полный путеводитель по вашим книгам, который, уверен, вам самому не под силу составить.

У Ейбогина округлились глаза. Он неуверенно протянул руку за талмудом. Демидис не понял маневра (скорее сделал вид), раскрыл сам на первой попавшейся странице, где-то в середине.

– Оцените.

Филипп смотрел на книгу, как археолог на древний манускрипт. Нелинованные листы были заполнены тонкими и ровными чернильными строками, стрелками, сносками и странными значками, напоминающими схемы из школьных тетрадей по физике.

– Вы позволите взглянуть?

Демидис отрицательно покачал головой.

– Почему?

– Вы не поймете, что здесь написано, и не сможете правильно понять масштаб. Вам придется поверить мне на слово.

– Что ж, – Ейбогин не сумел скрыть разочарование, – тогда излагайте свою теорию, или что там у вас.

Демидис повернул книгу страницами к себе, стал небрежно перелистывать.

– Вы, беллетристы, полагаете, что просто сочиняете истории на потребу публике. Вы пишите то, что будет хорошо читаться… точнее, покупаться, ибо так устроен современный издательский мир. Времена Толстого и Диккенса канули в лету, теперь издатель диктует автору, какие истории следует сочинять…

– Толстому тоже приходилось бодаться с редактором…

Гость не удостоил ремарку вниманием.

– …Возможно, вы начинали как свободный художник, воплощали свою прекрасную юношескую мечту изменить мир Словом, но вы давно разуверились – и в себе, и в литературе. Вы более не следуете за пером, оно следует за вами. Вы конструируете сюжеты, вы диктуете героям, как им действовать. Условно говоря, вы назначаете дворецкого убийцей, когда у него нет на это ни малейшего желания. Он вообще милый человек, любит кошек…

Аглая, намывавшая мордочку, встрепенулась: «Ур?»

Ейбогин молчал.

– Да, я прав, – сказал Демидис.

Филипп жестом велел гостю продолжать.

– Вам кажется, что вы застряли в узком спиральном желобе аквапарка, только в конце нет выноса в бассейн. – Гость закрыл фолиант и положил его на колени. – Но стоит ли жаловаться на судьбу? Вас читают, вас покупают, приглашают на телевидение и иногда даже склоняют в светской хронике. А изменить мир Словом еще никому не удавалось. Мир вообще не изменить, его можно только уничтожить. Так ведь?

Глаза Демидиса хищно блеснули. В этот момент Ейбогин вернулся к первому предположению о его сумасшествии. Сейчас он достанет пистолет и всадит мне пулю в башку.

– Вы ошибаетесь! – воскликнул Демидис, хотя хозяин дома не издал ни звука. – Вы, беллетристы, стали слишком легкомысленными, вы расслабились, рынок развратил вас, издатели вообще вас насилуют, как беспутных девок за гаражами, но… вы ошибаетесь!

– В чем? – нервно спросил Филипп, начиная терять терпение.

– В ничтожности своего писательского влияния на ход вещей. Вы должны помнить, что вначале было Слово, в середине было Слово и в конце будет оно же! Миллионы художественных текстов формируют биосферу Земли, создают невидимую ткань бытия, влияют на наш коллективный разум. Адам и Ева не умели писать и читать, цивилизация началась именно с изобретения письменности! Как только появилась возможность фиксировать Слово на материальных носителях, оно обрело совершенно иную энергетику, несравнимо более мощную, нежели Слово устное!

Демидис взял паузу, чтобы передохнуть и насладиться произведенным эффектом. Но Ейбогин не был поражен. Во всяком случае пока. Он спросил:

– Вы один из тех чудаков, которые убеждены, что матерные слова разрушают биосферу, и, следовательно, как только мы перестанем материться, так сразу начнем срать вареной сгущенкой?

– Ай, бросьте! – Демидис сморщился. – Я к тому веду, что художественные тексты в таком изобилии могут как ускорять нашу эволюцию, так и замедлять ее и даже подталкивать человечество к деградации. Терабайты бездарных стихов и прозы в Интернете и миллионы тонн напечатанного коммерческого дерьма отнюдь не способствуют нашему интеллектуальному совершенствованию. Напротив, они оглупляют человеческую популяцию, низводят Слово до уровня обжаренных семечек!

На последних словах гость вскинул руки в молитвенном жесте. Получилось довольно артистично, и Ейбогин едва удержался, чтобы не поаплодировать.

– Звучит довольно складно, – согласился он. – Осталось понять, какое отношение к вашему Апокалипсису имею конкретно я?

– Имеете! Непосредственное! Как имеет любой провинциальный графоман, называющий себя Писателем после первой публикации в журнале «Плавки и надои». Как имеет любой профи, создавший десяток шедевров!

Филипп крякнул.

– И к какой категории вы относите меня?

– Вы где-то посередине, но это не так важно. Важно, что вы – каждый из вас! – в ответе за то, что больше не будет еще одного Вольтера, второго Пушкина, новых Фолкнеров, Чеховых, Маркесов, Пастернаков и Ахматовых! Вы превратили Литературу в Черкизон!

Демидис выдохся. В отчаянии он сложил руки на коленях, стал тихонько поглаживать кожаную обложку своего талмуда. Аглая смотрела на него глазищами-блюдцами, не отрываясь, будто прицеливалась к добыче.

А ведь как славно начиналось утро, думал Ейбогин. Кофе, нега, полет мысли, городская сутолока за окном, настраивающая на лирический лад, – алгоритм давно сложился, любые попытки его сломать если и не приводили Филиппа в неистовство, то однозначно вызывали в нем глухое раздражение. Демидис же не просто сломал алгоритм – он разрушил его до основания своей странной теорией, суть которой еще следовало постичь.

Ейбогин еще раз нетерпеливо посмотрел на часы. Контрольный выстрел.

– Милейший, либо вы прямо сейчас переходите к главному и объясняете, что вам нужно конкретно от меня, либо я…

– …вызываю ментов? – улыбнулся гость.

– Хотя бы.

– Нет нужды. Я почти закончил.

Демидис убрал свои книги в пакет (вынимал, чтобы поразить мое воображение, подумал писатель) и сложил руки на коленях.

– Филипп Евгеньевич, ваши книги управляют моей реальностью.

Повисла пауза. Ейбогин раскрыл рот. Аглая фыркнула.

– Еще раз, – попросил Филипп, – только детальнее.

– Извольте. Я влюбился в ваши книги с самой первой, дебютной, и не расстаюсь с ними по сей день. Ваши книги делают мою жизнь. Буквально. Несмотря на то, что персонажи в них разные, главный герой, кем бы он ни был, – это всегда я. Я был вашим Лаптевым из второго романа «Плохие новости», – устроился в такую же больницу с таким же бездарным карьеристом главврачом, с которым вскоре вступил в тяжелый конфликт. Я был Петром Любичем, охотником за раритетами из третьего романа «Отпетый», – я нашел то, что искал, и едва не сошел с ума. С моими постаревшими родителями у меня сложился конфликт, абсолютно идентичный тому, который вы описали в романе «Седая крепость». Я женился, черт побери, на точно такой же суке из вашей восьмой книги «Карнавала не будет», – эти две бабы, книжная и реальная, похожи даже внешне, вплоть до родинок на ягодицах и слегка косящим правым глазом! Как такое возможно?!

Демидис перевел дыхание, суматошно оглядел комнату, будто что-то искал. В эти минуты глаза его пылали самым настоящим безумием…

…Или отчаянием, подумал Ейбогин.

– Я знаю, о чем вы подумали, – продолжил гость. – Что это я следую за сюжетами книг любимого писателя. Что ж, мне тоже поначалу казалось, будто я неосознанно воспроизвожу выдуманную жизнь, которой восхищаюсь и наслаждаюсь при чтении. Но нет. Ваша литературная вселенная, Ейбогин! – это она всосала меня, как черная дыра, и не желает выпускать! Более того, с каждой новой книгой я все глубже и глубже погружаюсь во мрак!

Демидис уже чуть не плакал. По крайней мере глаза наполнились блестящей влагой, а голос дрогнул. Филипп не знал, что сказать.

В известном смысле одержимый был прав. Ейбогин понимал, что литература имеет некую власть над людьми и может оказывать серьезное воздействие (как, впрочем, любое произведение искусства) на податливую душу. Предваряющая речь Демидиса, несмотря на ее сумбур и явные противоречия, не была лишена здравости. Но может ли книга, пусть даже самая выдающаяся, пошагово вести чью-то жизнь, как навигатор?

– Вы не преувеличиваете? – осторожно поинтересовался писатель. – То, что вы рассказали, сильно смахивает на сюжет какого-нибудь рассказа Филиппа Дика.

– Знаю, – отмахнулся гость. – Я убеждал себя, что все это плод моего воображения. Пока не случилось вот это.

Демидис распахнул пальто и, повернувшись правым боком, начал неуклюже вытягивать рубашку из штанов. Ейбогин взмахнул руками:

– Только не здесь! Что вы еще удумали?

– Это вы удумали! – фыркнул тот и дернул рубашку вверх. Филипп увидел… и обомлел.

Кожу Демидиса, серую и дряблую, в сосудистых узелках, как у старика, чуть ниже ребер украшал шрам в виде кривого трезубца. Древко орудия уходило под штаны, беря свое начало, видимо, в паху, правый зубец заканчивался в пупке, остальные два плясали пьяную румбу. В целом это было похоже на древний наскальный рисунок или попытку маленького ребенка изобразить человеческую руку.

– Надо объяснять, что это? – ухмыльнулся Демидис.

– Нет.

Гость запахнул одежду. А Ейбогину стало нехорошо.

В его последнем романе «Руины снов», который он выкладывал в Интернет по одной главе в неделю (удачный прием, опробованный еще во времена Диккенса, работал до сих пор), главный герой носит на теле это «украшение» в виде трезубца после кровавой схватки во сне с чудовищем из потустороннего мира. Чудовище было повержено, а герой так и остался с отметиной на память, причем он даже возвел ее в некий боевой символ. «Трезубец Леона» – так его именовал Филипп, памятуя о шраме на лбу Гарри Поттера…

Какая дичь, подумал он, приходя в себя. Увиденному имелось только одно логическое объяснение.

– Сами нарисовали? Или, прости господи, вырезали ножом? Думаю, патологоанатому это вполне по силам.

Демидис побагровел, губы сжались в тонкую линию. Он прошипел:

– Глава, в которой Леонид получает травму, была выставлена на вашем сайте три недели назад. А через четыре дня меня прооперировали. Это аппендицит! Оперировал мой приятель, хирург из первой областной больницы…