Свет небесной тоски
Избранное. Издание 2-ое, переработанное.
Анатолий Смирнов

Корректор Олеся Неженцева

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

© Анатолий Смирнов, 2025

ISBN 978-5-0067-9016-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

К ЧИТАТЕЛЮ

Войди, читатель, сядь за стол,
Теперь не время кривотолкам.
Я в жизни правды не нашёл,
Хотя искал бессонно-долго.

Я не нашёл её в лугах,
Одетых в жёлтые купавы;
Я не нашёл её в томах,
Взыскующих бессмертной славы;

Я не нашёл её в судьбе,
Что плотно ставит к камню камень;
Но я нашёл её в тебе
И вот она лежит меж нами.

И этот стол уже не стол,
А бесконечная дорога,
Та, по которой я пришёл
К тебе, доверясь воле Бога.

23.02. – 31.03.2003

1. Душа молодой не бывает

«Розовые бутоны…»

Розовые бутоны,
Белые лепестки,
А в облаках над домом
Свет небесной тоски.

Дни сменяются, ночи;
Ливень сшиб лепестки.
Сердце всё также точит
Свет небесной тоски.

Май 1973

СТЕНА МОЛЧАНЬЯ

Остановлюсь перед стеной
Неодолимого молчанья
И буду биться головой
До бешенства, до одичанья.

В звериной ярости пробью
Все равнодушные каменья
И кровью собственной скреплю
Слова высокого значенья.

И выйду в мир… В какой?.. В какой?..
Светло там?.. Трепетно?.. Печально?..
Не знаю, я перед стеной
Неодолимого молчанья.

Апрель 1974

ВДОХНОВЕНИЕ

Когда растает снег, но трав ещё так мало
И ни листа вокруг на дремлющих ветвях,
И прах былой листвы лишайным покрывалом
Над жизнью тяготит, очнувшейся в корнях,
Под солнцем проливным, под небом бирюзовым
Так пусто на душе, как будто обманул,
Как будто обсмеял легко и бестолково
Тебя, как малыша, ручьёв разливный гул.

Но в некий страстный миг, как хор многоголосый,
Под вечером седым среди пустых аллей
Тебя настигнет дух земли горячеросной
И запах до нутра прогретых тополей,
Подхватит, понесёт, как грозный бег потока,
Затеплит в тебе мысли вечную свечу
И всё услышит слух, и всё узреет око,
И, кажется, на всё упрямых хватит чувств.

Апрель 1977

«Георгины в саду увядают…»

Георгины в саду увядают,
Угасают, как угли в золе.
Лепестки, шелестя, облетают,
В трубки свёртываются на земле.
Мне не жалко цветов, мне не больно
В мокрых сумерках серого дня,
Только что-то уходит невольно
С увяданьем цветов от меня
И теряется в хмари дождливой,
Лишь светлей и грустней на душе,
Будто был я когда-то счастливым,
Будто был я счастливым уже.

Сентябрь 1977

«Автобусы полупустые…»

Автобусы полупустые.
Капель. Весенняя звезда…
Мы не страдали, не любили —
Мы, просто, жили иногда.

Мы целовались, словно дети,
И в переулках, в царстве тьмы,
Казалось часто, что на свете
Есть только губы, только мы.

Дни ожиданием томили,
Но в этом не было вреда,
Ведь мы с тобою не любили,
А, просто, жили иногда.

По переулкам бродит ветер
В сухом предчувствии зимы…
Я благодарен, что на свете,
Пусть и недолго, жили мы!

1977

«Пьёт нектар золотая пчела…»

Пьёт нектар золотая пчела,
Одуванчик тяжёлый качая…
Отряхаю усталость с чела
И заботы с души отряхаю.

День цветочною пылью пропах,
Шепчет ветер, что вольному воля…
Почему я живу в городах,
А люблю больше небо да поле?

Почему той любовью храним
Не уйду в дорогие просторы?..
Видно, что-то, на чём мы стоим,
Знает только стремительный город,

Где прибежище дерзких умов,
Где заводов тяжёлые вздохи,
Где звенят средь стандартных домов
Обнажённые нервы эпохи.

Май 1979

К ОСЕНИ

Когда твои листья отплачут
Басовой струной золотой,
И нищий ноябрь, словно мальчик,
Пойдёт, рахитичный, босой,
По мягким скрипящим просёлкам
С мольбой о тепле и любви,
Оставь мне, хотя б ненадолго,
Последние вздохи свои.
Чтоб я, безголосый и сирый,
Под серой брусчаткой небес,
Забытый и Богом и миром,
В лиловых полях не исчез,
Чтоб ржавые визги метели,
Снегов голубые угли
Не слишком бы быстро летели,
Не слишком бы яростно жгли.
На дне одиночества мира,
Вдали городов и дорог,
Чтоб я, безголосый и сирый,
Не смерть, так тоску превозмог.

1980

«Душа молодой не бывает…»

С. Хомутову

Душа молодой не бывает.
Младенцем у жизненных врат
Она уже помнит и знает
Всю горечь грядущих утрат.
Она уже видит все тропы
Глухих одиноких ночей,
Ланцеты и стетоскопы
Нахмуренных грустных врачей.

Но детское солнце сияет
Сквозь юные кроны берёз,
До срока не принимает
Душа горечь жизни всерьёз,
Влюбляется в шалые ливни,
В открытые лица людей,
И нет её в мире наивней,
И нет её в мире светлей.

Но час настаёт и пророчества
Сбываются… Впрочем, тогда
Нужны ей бессонные ночи,
Нужна ей густая беда.
Страданьями переплавлена
Взойдёт она острой звездой
И, миру привычному явлена,
Покажется столь молодой.

1981

«Вот и смородина листья осыпала…»

Вот и смородина листья осыпала.
В голых, лишь в зелени елей, лесах
С хриплыми всхлипами, с липкими всхрипами
Ветер разносит зимы голоса.

На побуревшие травы, на озими
Тучные тучи пускают в набег
За упокой умирающей осени
Первый колючий нетающий снег.

Только у кромки полей, рядом с пашней
Или где оловом меркнет жнивьё,
Солнечным венчиком бледной ромашки
Теплится, родина, лето твоё.

1981

«Я умру от декабрита…»

Я умру от декабрита,
В рдяном отблеске зари
На щеке моей небритой
Заиграют декабри.
Сколько было их жестоких
В людях, в чувствах и в словах!
Сколько раз ломались строки
На железных декабрях!
Сколько слёз пропало даром!
Сколько чувств засыпал снег!..
Мне вдруг кажется: я старый,
Очень старый человек…
Сколько раз меня спасала
От декабрьских мёртвых льдов
Вера в слабенькую малость,
Вера в женскую любовь!
Столько ж, сколько раз над бездной,
Взгляд вогнав в глухую тьму,
Жизнь казалась бесполезной
Беспощадному уму.
Пёс чужой, и злой, и сытый,
Будет лаять под окном…
Я умру от декабрита,
Все мы знаем, как умрём.

1981

«Снова звёзды горят на паркетах…»

Снова звёзды горят на паркетах,
Снова луны плывут в зеркалах,
Снова воздух тягучего лета
Вездесущей сиренью пропах.

И полночные зори смеются,
Алым облачком клюнув зенит.
И под окнами шёпоты вьются,
Словно вздохи влюблённой земли.

Помнишь, мы в серебристую воду
Белым мрамором всей наготы
Шли, обнявшись, как будто в природу
С вышней мудростью. Помнишь ли ты?

Так же звёзды сверкали повсюду,
Плыли луны, сирени лились,
И любви безрассудное чудо
В нас рождало божественный смысл.

Плоть от плоти воды и каменьев,
Суть от сути небес и огня,
Мы – ничем неразрывные звенья
Этой жизни! Ты слышишь меня?!

1982

ЗАЧЕМ?

Зачем у верхушки берёзы
На зябком ветру высоты
На веточках, словно мимозы,
Засохшие дрогнут листы?
Зачем эти листья не бросят
Предательски-скудных ветвей?
Зачем эти ветви выносят
Убожество жизни своей?

Зачем в этом мире туманном,
У кромки ноябрьских полей,
Грущу я о чём-то нежданном
Под стуки костлявых ветвей?
В какие глухие пределы,
Опавшею жизнью шурша,
Спешишь ты, согбенная телом,
Чужая для мира, душа?

1982

«Холодно. Тускло. Бездомно…»

Холодно. Тускло. Бездомно.
Серый сырой небосвод.
Ветер тяжёлый огромный
Жухлые листья метёт.

Осень?.. Я точно не знаю.
Может быть, крик затая,
Ныне навек остывает
Крошка, кровинка, Земля.

Может быть, это последний
Тонкий опаловый луч
Солнце роняет сквозь бредень
Спутанных стужею туч.

Может быть, завтра – морозы,
Панцирь вокруг ледяной
И равнодушные звёзды
Не над моей головой.

1982

«И те губы, что я целовал…»

И те губы, что я целовал,
Ныне трогают губы чужие.
Я за вечность тебя покупал,
А они – за дары грошевые:
Благодушный комфортнейший кров,
Шумный отпуск у южных пределов…
Я любовью платил за любовь,
Пусть же платят достатком за тело.

Ты забыла про душу свою.
Я не знаю, кто в этом виновен.
Я любовь свою нищим дарю
Пятаками у светлых часовен,
Говорю им: «Вас слышит Господь,
Помолитесь, пока не устали,
За прекрасную грешную плоть —
Потерявшую душу Наталью!»

Чтобы завтра на Страшном Суде
Перед детским взыскующим взором
Эта ложь в её дольней судьбе
Не была роковым приговором.
Ведь не зря же её покупал
Я за вечность любви и печали,
И те губы, что я целовал,
Той же вечностью мне отвечали.

1983

«Сизый ветер. Тяжёлые тучи…»

Сизый ветер. Тяжёлые тучи.
Дрожь зелёных взлохмаченных крон…
Заступает весна неминуче
На большой грозовой перегон.

Завтра вспыхнет жар-птицами молний,
Загремит жерновами громов,
Влажной нежностью сердце наполнит,
Как водою заброшенный ров.

И в стремлениях слитый с природой,
Среди русской равнинной глуши
Ты упьёшься великой свободой
Очарованной миром души!

1986

О ЛИЦАХ

Есть отсвет вечности на лицах,
Неяркий отсвет на иных,
Не знаменитых ни в столицах,
Ни в городках полуглухих.

Но лишь увидишь и без слова
Поймёшь, так сущность их ясна:
Они пришли к нам с Куликова
Через огонь Бородина.

Неробких взглядов просветлённость,
Рублёвских ангелов черты,
Земную одухотворённость
Не застит дымка суеты;

Не важно – плачут иль смеются,
В них светлый блеск воды живой;
Они в веках передаются
Как сущность Родины самой.

1986

«Когда звезда кошачьим глазом…»

Когда звезда кошачьим глазом
Сверкнёт в разломе облаков
И станет как-то глубже разом
Среди сиреневых снегов,
Я вспоминаю ненароком
Не мир без края и конца, —
Избу, сирень у тёмных окон,
Себя, ребёнка, у крыльца.
И из крапивы от сарая
Взлетает ветер. Плеск листвы.
А я ещё не отделяю
Себя от неба и травы.
И запах вздымленной сирени
Лиловой катится волной,
И я дрожу в немом волненьи,
Как глубина пред глубиной.

1987

«И возле дома лепишь ты снежки…»

И возле дома лепишь ты снежки,
А может бабу снежную катаешь
И сыплешь смеха ясные звонки,
И праздничным румянцем так пылаешь.
Но вдруг взгрустнёшь, с открытого лица
Под шапку заправляя светлый локон,
Как вспомнишь непутёвого отца,
Что с женщиной чужой в краю далёком,
Как вспомнишь, что играли с ним в снежки
И вместе бабу снежную катали…
«У мамы по нему ничуть тоски,
А у него по ней ничуть печали,
Но как меня оставить он посмел?!..»
И что скажу?.. Что чувства жизнью смяты?
Что вижу я себя средь всяких дел
Перед тобой безмерно виноватым?
Но жизнь нельзя уже переиграть,
Хоть сладко пахнет мартовская влага!
Но не умел иначе я шагать
По миру, как с бездумною отвагой!..
Намокнувшие варежки сдерёшь,
Подуешь на озябшие ладони.
Под крышей голубь горлице поёт,
Звенят лучи на синем небосклоне…
И так боюсь я, что средь ясных чувств
Вдруг промелькнёт нахохленною галкой:
«Вот вырасту, тогда и отплачу,
Мне будет вас ни капельки не жалко.»

1988

ПЕРЕБОРЫ

«И по трупам парнишек, как по грязным отбросам,

Разрядив карабины семь «легавых» прошли.»

Лагерный фольклор

Мы играли в биток и в лапту,
Мы «Прибоем» чадили украдкой,
О девчонках таили мечту,
Наклоняясь над школьной тетрадкой.
Но под полночь стонала струна
И, сметая школярскую плесень,
Возмущала нам души до дна
Грусть ущербная лагерных песен.
А отцы наши дома за мглой
Ждали нас, не смежив свои веки,
Половина – недавний конвой,
Половина – недавние зэки.
Звон подковок во тьме нависал
И теснились мы слева и справа,
Когда крайний сквозь зубы бросал
За плевком: «Осторожно, «легавый»…
В нас о вольнице дума вошла,
Как под сердце гранатный осколок,
Но сжимала бровастая мгла
Волголаговской лепки посёлок,
И взросли мы с уродским горбом,
Согревая стаканом ладони…
С кем ты, друг? Как ты, друг? Что с тобой?
На какой ты мотаешься зоне?

1988

«Зачем вырастают деревья на крышах…»

Зачем вырастают деревья на крышах,
На узких карнизах в расщелинах камня,
Дугой изгибаются, тянутся выше,
Туда, где сквозит синева облаками,
Ведь люди придут и сломают, и сбросят,
Чтоб лишний декор не попортил фасада?..
Но снова берёзы и клёны возносит
Весна над домами младенческим садом!
Присядет пичуга на тонкую ветку,
Полдневная бабочка скроется в кроне
От едкого ливня, от дымного ветра,
От жёсткого солнца в угарной короне…
Призывно топорщатся юные листья,
А корни расклинят когда-нибудь щели
И рухнут строенья, как лживые мысли,
В которые мы свои души одели.

1988

«Опять в лучистое цветенье…»

Опять в лучистое цветенье
Любовь медлительных растений
Из мрака вызвала весна:
Тычинки к пестикам в объятья
Спешат на таинство зачатья,
И свахи-пчёлы дотемна
В домах душистых суетятся,
Поболе заработать тщатся…
Да не минует их успех!
Любовью держится живое,
И не доносы, не разбои, —
Безлюбье величайший грех.

1989

МЕФИСТОФЕЛЬ

                1
Луна, а под луной – звезда,
И в лужах – чёрная вода,
И крон осенних чёткий профиль
На предрассветной синеве,
И кот вопит, как Мефистофель,
В угрюмой угольной траве.
Сейчас откроет адский лик,
Подсядет, скажет: «Что, старик?
Я ж говорил, чтоб стать счастливым
Всего лишь надо променять
На страсти нежные наплывы
Железной совести печать.
Смотри, ты думаешь – там кошка
Бежит бесшумно по дорожке?
Клянусь, что – мужняя жена,
Иначе рылом ткни в корыто,
Была ей совесть не нужна,
А я устроил шито-крыто.
Ты думаешь – людишки те,
Что вам с трибун клянутся честью,
Моей внимая доброте,
На этом не бывали месте?
Да и в других, куда грязней?..
О, я ошибся, но ясней
Тебе покамест будет этак.
Ну что, махнём? Ведь не монетой,
А наслаждением плачу!
Ну вот заладил: не хочу…»

Луна, и под луной – звезда,
И в лужах мёртвая вода,
И крон осенних чёткий профиль
На предполночной синеве,
И день бредёт, как Мефистофель,
По чёрной каменной траве.

1989

                 2
Будь проклят мир, в котором смерть стлала
Бессмертное язвительное ложе,
Где лгут кресты, где лгут колокола,
Где даже воздух весь пропитан ложью!
Будь проклят путь, которым обречён
Идти я по лугам, полям и стогнам,
Где каждый нищий к месту пригвождён
И прямо в сердце гвоздь по шляпку вогнан!

Но что мои проклятия тому,
Кто, улестив вкусить от Древа Знаний,
Навлёк на нас рыдающую тьму
И отвратил навек от покаяний.
Его язык гудит в колоколах,
Его лицо сияет в знойном диске,
Его дыханье тлеет на губах
Не только дальних, но и самых близких.

1992

СЕМЕЙНАЯ ОДА

Пусть Бог казнит морозом и метелью
Весь мир, нет, не расстанусь я с постелью,
Пропахшей и любовью и тобой!
Не потому, что погружаюсь в грёзы,
Что мне страшны метели и морозы
И тороват дарованный покой.

Я знаю: всё на свете мне изменит —
И друг моих стремлений не оценит,
И враг угрюмо спрячется в тени;
Лишь ты одна как спутница погони
До смерти будешь жить в моих ладонях
Огнём костра и дрожью полыньи.

И потому не просто током крови, —
Своей судьбой живу в твоём алькове.
Что телом?.. Всей душою обнажён!
А остальное в мире лишь придача
К тебе, посмевшей смело и без плача
Стать мне женою лучшею из жён!

1990

«Ненастный день погас. Осенний день…»

Ненастный день погас. Осенний день.
Сгустилась тень, смешалась вся с пространством.
Тягучий мрак одел в своё убранство
Луга, поля, посады деревень.
В большой избе, холодной и пустынной,
Сижу, черчу на маленьком листке
Слова любви и нежности невинной
На своенравном русском языке.
Плывёт свеча. От тихого дыханья
Танцует огнекрылый мотылёк.
Как одолеть мне бездну расстоянья
И даль души вложить в равнинный слог?
Чтоб там, под небом пламенной Тавриды,
У льстивых волн, ласкающих зарю,
Ты поняла навеки без обиды,
Что я лишь край отцов боготворю.
То, что разлука наша не причуда
Моей натуры, жаждущей скорбей,
Что и тебя любить уже не буду,
Уйдя от этих сумрачных полей.
Ведь это ты одна вольна, как птица,
В янтарном блеске солнечной красы!..
Плывёт свеча. Дописана страница.
И полночь бьют старинные часы.

1990

ПРОЩАНИЕ С ДРУГОМ

– Помедли, друг, не уходи,
Ведь за стеной такая осень:
Стоят бескрайние дожди
И ветер листья в кронах косит.
Ещё в бокалах есть вино,
У образов горит лампада,
А там беспутно, там темно,
Там никому любви не надо.

– Прости, товарищ мой, прости,
Но стрелки движутся к рассвету;
Я знаю: в поле нет пути,
Я знаю: в жизни счастья нету,
Я знаю: мой укроют след
Листвой и ясени и клёны…
О, если б знать, что в мире нет
Униженных и оскорблённых!

1990

НА ЗАРЕ

Сквозь жемчуг инея рябиновым рубином
Горит, не грея, радость октября,
И застекляет окна по низинам
Рубиновая звонкая заря.

А воздух чист и звёзден на изломе,
Ершится золотистая стерня…
О хлебном духе думаю, о доме,
О том, что нету дома у меня.

1991

«Намерзает на лужи заря…»

Намерзает на лужи заря
И сухой желтизной янтаря
Полыхает меж серых колдобин.
По дороге вдоль жухлых лугов
Ты проходишь под хруст каблуков,
Вечереющей туче подобен.

Да и как здесь лицом не темнеть,
Если сердце успело сгореть
И развеяться пеплом листвяным,
И теперь до конца, до креста
Жжёт такая внутри пустота —
Вусмерть пей, не становишься пьяным.

Неспокойно без всякого дна,
Даже если и вера дана
В трубный дым и горбатый ольшаник.
Не приветят у тёплой избы,
Ибо видят, что вихрей столбы
Носит в теле безропотный странник.

И покаяться некому, брат, —
Осквернённые церкви летят
В ту же бездну без дна и покрышки,
А под рёбра проломленных крыш
Только филин да звёздная мышь,
Словно черти, скользят без одышки.

Намерзает на лужи заря,
И по хрустким следам ноября
Вскачь ударит декабрьская вьюга,
Но и этих копыт холода
Прометелят внутри без следа,
Раз сорвался ты с Божьего круга.

1991

«А вещи совсем не зловещи …»

А вещи совсем не зловещи —
И хрупки они, и легки.
Возьмёшь их тихонечко в клещи —
То щепки летят, то куски…
Ударил дробительный молот
По грозной чугунной стране, —
Стоишь ты почти что по ворот
В расколотом том чугуне.
Забыть о присяге и долге?..
Что толку, хоть чёрт тебе брат!
Чугунные эти осколки
И в теле болят и знобят.
Другим её гибель восславить
Сквозь ненависть или любовь,
А мне б лишь осколки расплавить,
Металлом не выстудив кровь.

1992

БОБЫЛЬ

Вот первая и бледная звезда
Зажглась на сумеречном небосклоне,
Но облака, скругляясь в глыбы льда,
Всё падают в закатные ладони.

Прошли его счастливые года,
Промчались, разметав хвосты, как кони,
Лишь глухо плещет стылая вода,
Что он везёт на саночках в бидоне.

И снег скрипит, и боль его хрипит
В душе, сожжённой, как туберкулёзом:
В избе в кроватке доченька не спит,

Жена не шьёт и печка не горит,
Лишь старость одиночества глядит
На стёкла, просолённые морозом.

1992

«Если что-то во мне есть хорошее…»

Если что-то во мне есть хорошее,
То оттуда, где в скрипе телег
Вслед за тёплой вишнёвой порошей
Гордо падает яблонный снег,
Где молодки идут с коромыслами,
И в бадейках речная вода
Так чиста, как ребячья искренность,
Как отроческой веры года.

Это всё уже прахом рассыпалось
И бурьяном густым заросло,
Лишь белеет печальная жимолость
Там, где раньше стояло село.
Да на старых берёзах по-прежнему
Гнёзда вьют молодые грачи,
И портретик товарища Брежнева
Из дупла угловато торчит.

1992

«Это всё намного проще…»

Это всё намного проще,
Чем казалось до сих пор:
Надо просто через рощу
Выйти прямо на бугор;
Покреститься, поклониться
На четыре стороны
И шагнуть, и птицей взвиться
В синий посвист вышины…
Ну а если слишком грешен
И темна твоя звезда,
Там внизу, среди орешин,
Примет чёрная вода.

1992

«Он вернулся на землю, пошёл по земле…»

Он вернулся на землю, пошёл по земле;
Загудели ристалища улиц,
И разъятые формы очнулись в золе,
Как знакомые души вернулись.

Телефонные трубки влетали в дома
И сгорали в неистовом звоне,
А бесстрастные люди сходили с ума,
Обжигая о вечность ладони.

На кровавых культяпках ползла нищета;
С пыльных окон решётки срывая,
Выбегали блаженные, пену у рта
Его светлой полой утирая…

И, покорная Слову, раздвинулась твердь,
И повёл всех к зениту от края,
А в неоновом варварстве корчилась смерть,
На бетонной земле умирая.

1992

«За дождями рябыми осенними…»

За дождями рябыми осенними,
За бурьянами стылой земли
Есть изба с золотым оперением,
Что сверкает коньком издали.

В той избе, высока русокоса,
В сарафане с узорной каймой,
Смотрит девушка в пёструю осень,
Как ромашковый цвет полевой.

И, тоскуя о суженом милом,
Над сосновым теплом половиц
На льняном на холсте белокрылом
Вышивает невиданных птиц.

Когда гибкая верба весенняя
Озарит позолотами сад,
Эти птицы сверкнут оперением
И за милым дружком полетят…

Я хожу тротуаром простуженным
При ущербной и блеклой луне.
Почему эта дума о суженом
Никогда не была обо мне?

1993

СОН

Вдруг в морды лица превращаются,
А морды рожками кончаются,
И бьют мохнатые хвосты
По обступающему ельнику, —
Идут, ведут меня подельники,
Глаза их кровью налиты.

Как я попал в компашку экую?
Смотрю, никак не докумекаю:
Из под копыт их брызжет мох,
И босоногий след мой глупенько
Среди копытных ямок лупится…
Неужто мой удел так плох?

Но тишь окрест, как сон величества, —
Не докричишься, не докличешься
До егеря и лесника.
Туман рассветный рвётся ватою…
Куда ведут меня проклятые?
А я-то верил: смерть легка.

Стучат хвосты, копыта чавкают,
А пасти безобразно гавкают
И когти лап скребут кору…
Так вот чьих душ любил я вольницу!
Так вот с кем пиво пил я в горницах
И целовался на пиру!

1993

«По бледной дороге…»

По бледной дороге
ночью тёмной
в лунном сиянии
движутся тени.
А за тенями
движутся люди,
лица до глаз
прикрыты шарфами.

Тени – водители,
люди – воители
мрачного образа,
чёрного знамени, —
коль попадёшься
им на дороге,
горло разрежут
от уха до уха.

Спрячься, путник,
в кустах придорожных,
Богу молись
пребыть незамеченным!
Тени собаками
нюхают воздух,
в три шестёрки
пылают созвездия.

1993

Я И ОНА

Где вечер грубо перечёркнут
Трамвайным грохотом и гулом,
Живу я маленький и в чёрном,
Забившись в дымный переулок.

Заря свисает на балконы
И мутно розовеют стёкла.
А у неё есть две иконы
И путь непрочный в небе блёклом.

Она стирает гарь с божницы,
И у меня коптит лампада.
Знать, оба мы вольны, как птицы,
Живущие в глубинах ада.

1995

«Осенний человек идёт сквозь зиму…»

Осенний человек идёт сквозь зиму:
Шуршит неутеплённое пальто,
Рыжея, мельтешат полуботинки,
И пар над непокрытой головой
Встаёт, как дым над поздним теплоходом.

Спеши, беги, осенний человек,
Надейся, что догонишь уходящий
Декабрь и к Рождеству сумеешь
Одеть себя в пристойные меха
Или, по крайней мере, в вечный ватник.

Хотя, возможно, всё совсем не так —
Сквозь низкий день, сквозь сумерки моторов
Шёл вовсе не осенний человек,
Напротив человек вполне весенний,
На повороте зиму обогнавший.

1995

МЫСЛЬ

Человек нёс мысль
тяжёлую,
как пятиметровое бревно,
и умер…
Мысль лежит поперёк дороги,
ждёт,
кто бы её подобрал.
Одни переступают через мысль
и идут дальше;
другие спотыкаются о мысль
и идут дальше;
третьи присаживаются на мысль
отдохнуть
и идут дальше;
четвёртые безуспешно пытаются
поднять мысль
и идут дальше —
все в пустоту,
ибо куда ещё можно
придти без мысли.
А тот,
кто её нёс,
усмехается, глядя с небес:
«И вы-то считали меня
бездельником…»
Лежит мысль поперёк дороги,
ждёт.

1995

ВОСПОМИНАНИЯ

Душа, как улитка,
                                  высовывается из раковины горя,
Щупает рожками
                                  насколько опасен мир,
Испуганная шершавостью травы,
                                                                 скрывается вскоре
В своей
               самой лучшей из квартир.
А что?.. Хоть и тесно,
                                         но не то, что ветер,
Даже свет не касается
                                          нежных тканей,
Лишь разматывается,
                                          как шарфик с петель,
Ворсистая нить
                              воспоминаний.
Вот здесь, у реки,
                                  ты сказала: «Любимый!»,
И Млечный путь развивался над нами,
                              как хвост летящей кобылицы…
Вон там, у оврага,
                                   мы целовались, а мимо
Неслись маленькие
                                      юркие птицы.
Вдруг ястреб
                         с неба бросился в стаю,
Но стрижи не побежали,
                                               развернулись в атаке
И когтистый хищник,
                                          от них улетая,
Был смешон,
                          как поджатый хвост собаки…
Да, мы – не стрижи,
                                        мы спасаемся поодиночке,
Из гиблой бездны
                                   взывая к Богу.
Тем более, что нет
                                    ни сына, ни дочки,
А чёрная кошка обид
                                         перебежала дорогу…
Высовываю рожки —
                                         дождик, зябко,
Июнь весь в циклонах,
                                             как жизнь в потрясениях…
Ползу в своём домике
                                            на шершавой лапке
В обещанное кем-то
                                        спасение.

1996

ПРОЩАНИЕ С СИТЬЮ

Течёт беззвучно Сить, качая облака;
В прибрежных камышах щебечут камышовки.
Вода реки чиста, слеза любви сладка,
Но горек день разлук и бег без остановки.

Опять я ухожу с цветущих берегов
В другой почти что мир, где дым да камень зяблый,
Затем, что пуст мой стол, затем, что худ мой кров,
Затем, что слаб мой дух и мышцы мои дряблы.

Не удостоен я жить вечно при тебе,
Слагатель хмурых слов, творитель тусклых песен,
Но ты – как главный нерв во всей моей судьбе:
Лишь выдерни тебя и сердце моё треснет.

И в этот миг, когда закатный красный луч,
Как княжий стяг, глядит в зеленцынский наш омут,
Я поклонюсь тебе с твоих обрывных круч,
Чтоб в самый мерзкий час тебя любить и помнить.

1997

РАЗВЕДЧИК

– Я мальчишкой мечтал о славе
и о подвиге на виду,
а теперь вот на переправе
под бордюром лежу и жду.
Сыплют «духи» и сыплют наши
над рассветным мостом свинцом…
И лежу я с мечтой о каше
перед самым, может, концом.
Да, о пшёнке из русской печки,
в плошке вытомленной простой,
о распаренной той, о млечной,
с хрусткой корочкой золотой —
доставала её мамаша
из печи на исходе дня.
Как вкусна была эта каша!
И неведомо где Чечня…
Батальонные миномёты
хором гавкнули по мосту!
Не дойти мне до нашей роты,
закопавшейся в высоту.

2000

«Словно зыбкий мотив…»

Словно зыбкий мотив
из лукавой пьески Верлена,
в круглых волнах залив
и на берег бегущая пена.
А июльский закат
тонкой струйкой стекает сквозь тучи
в донца глаз, что глядят
на меня по-крапивному жгуче.
Чайки волны взрывали
и вновь возносились высоко…
Это где-то в начале
и очень далёко, далёко.
И змеиные прядки волос
на ветру трепетали…
И года в беспорядке
потом без неё пролетали.

2000

ЗОЯ КОСМОДЕМЬЯНСКАЯ

«Фанатик, – так её теперь назвали, —
зомбирована, Сталину верна…»
Она ж об этом думала едва ли,
лишь верила,
                          что за спиной – страна;
что, грудь подставив под нацистский молот,
она спасает общий русский кров…
Шипите, гады…
                              Рядом со Сцеволой
ей памятник отлит огнём веков!

2000

1960-ЫЕ

О, дух годов шестидесятых,
ты – вкус китовой колбасы
и репродукторов раскаты
о птицах звёздной полосы!

Ворвался в дом наш телевизор
и мир расширился для глаз,
любой кумир стал грозно близко:
Стрельцов, Альметов – вижу вас!

Росли дома, росли заводы
вокруг и в тундровой дали,
и очереди за водкой
во дни получек всё росли.

В тени дворов на лавках тесных
и вдоль канав, где трав приют,
ругал безмозглость власти честно
подвыпивший рабочий люд;

и в гранях стопок толстопузых
над хлебом, килькой и лучком
уже зиял всего Союза
сверхтектонический разлом.

2001

ЗЕЛЁНЫЙ СНЕГ

Зелёный яркий снег на мартовском закате…
Такой живописать и Левитан не смог,
Но он в моей душе горит лет двадцать пять уж,
Зелёный яркий снег меж санных двух дорог.

Вокруг поля желты, оранжевы, багряны,
И только там, куда спешу я на ночлег,
У сизого села, как райская поляна,
Как бильярдный стол, – зелёный яркий снег.

Где зелень ты нашло, багровое светило,
Чтоб сказкой оплести привычную тропу?..
Что было в те года, давно перезабыл я, —
Зелёный яркий снег никак не разгребу.

Я видел цвет морей, тайги, степей, пустыни,
Я видел цвет небес сквозь реактивный бег,
Но ближе мне всего, оттуда и доныне,
У дедова села зелёный яркий снег.

2001

БАЗАР

Базар, осенний твой искус
Сильней искусства вечных муз!
Вот дыню я беру в ладони
И сердце скачет, словно пони,
Азийский дух поёт в груди
Нежней газелей Саади.
Там сочных персиков пушок
Невинностью девичьих щёк
Влечёт. Свидетельствуй, о, небо —
Румяна так одна лишь Геба!
Здесь виноград в лучах горит
Очами царственной Лилит.
Со скрипом колются арбузы,
Зелёно-красные медузы.
И слаще самых тайных дум
Янтарный светится изюм…

Вокруг грозовый разговор
Купцов и продавцов природы
Гремит, как Баха тронный хор,
Как ропот бранного народа.
Всего хочу, всего куплю:
Прозрачных груш и тучных яблок,
Петрушки стружкой по рублю,
Брусник и клюкв в росе прозяблых…

Мой неподъёмный аппетит
Красоты мира поглотит!

18.08.2001

КОФЕЙНЯ

Кофейни зимней запах талый
шибает в нос за три квартала.
И нос стремительно влечёт
в источник запаха народ.

Причмокивают сладко двери,
впуская нас в духмяный терем.
А там причмокиваем мы,
ломая у витрин умы
над дивной россыпью искусов:
но что же выбрать – всё тут вкусно?!

Бисквиты пышные тортов
в узорах кремовых цветов.
Пирожных маслянистый лес
сверкает радугой небес.

Девчушка требует эклер,
а брат – суфле. Пенсионер
взял заварные, два с грибками…
А кофе – сорок видов в раме!

Слюной сочится каждый рот,
забыты хлопоты забот.
Плывёт над чашками дымок,
смеётся в нём кофейный бог.

21.08.2001

КОЛБАСНЫЙ РЯД

Колбасный ряд: красно горят
Сквозь холодильные витрины,
Как ляжки зяблые наяд,
Колбас лежачие куртины.

Варёных бело-нежный жир,
Полукопчёных блеск, услада
И вдохновение транжир —
Мясные пенки сервелата.

Ползут сосисок поезда,
Сарделек сытые удавы.
В венцах торгового труда
Над ними павы величавы

Грамм в грамм орудуют ножом,
Над гирей празднуя победу.
К ним вьётся очередь ужом
Крутых фанатов мясоеда.

О трепещи, ужасный бык,
Гляди в грядущее с опаской,
Хотя твой рог грозней, чем штык,
Я проглочу тебя колбаской!

И с жалким ужасом с небес
На нас взирает царь Зевес.

01.09.2001

«Тёмные костюмы, белые рубашки…»

Тёмные костюмы, белые рубашки,
Галстуки с полоской, мягкие подтяжки —
Племя молодое, в голове компьютер
Пристально считает баксы и минуты.

Выросли, вписались в офисы и банки,
Не берут их стрессы, не страшны им пьянки;
Сто синиц поймают, выставят на торги —
Журавля из клетки прикупив в итоге.

«Ауди» и «форды», туры и квартиры,
Выхолены жёны, в мраморе сортиры,
Брендят по-английски, словно джентльмены…
Мы остались сзади, мы – несовременны.

Мы им вдоль обочин глупо голосуем,
А они прут мимо, истово газуя —
Ровная дорога в фар холодном свете…
Это наша гибель. Это наши дети.

2001

ЖЕНЩИНА

Море ночи волн седые гривы
Гонит сквозь черёмуховый чад…
В женщине, расплывшейся заливом,
Хорошо плескаться по ночам!

Плыть, качаясь на волнах неспешных,
И нырять с азартом в глубину,
Прикасаясь телом многогрешным
К тёмному таинственному дну,

Чтоб потом в ликующей истоме
Целовать вспухающий живот,
Слушая, как белой птицей в доме
Женщина воркует и поёт!

2001

«Скребя «жиллеттом» заросли щетины…»

Скребя «жиллеттом» заросли щетины
мужчиной себя чувствует мужчина
любой – и безнадёжный импотент,
и трус, и подкаблучник-постамент.

Светясь, лицо рождается из пены,
как будто Буратино из полена,
и вдохновенный блеск встаёт в глазах,
подобный блеску нимбов в образах.

Журчит воды смесительный родник
и в зеркале уж не лицо, а лик,
отмеченный высокой тенью думы, —
он требует парижского парфюма.

Под лик надет костюм, плечист и строг,
готов к нисходу элегантный бог,
который застывает вдруг пред дверью,
чтобы губам придать ухмылку зверью.

2001

ГЛАС НАРОДА

Где брежневских времён пивные кружки,
гранёные бока, большие дужки, —
четыре пальца прочно входят в них, —
по кромке можно стукать воблой медной,
не заструятся трещины победно, —
о, где они?! Не вижу их в живых.

Теперь приносят хрупкие бокалы,
как будто мы пардонистые галлы, —
чуть сжал в горсти и пиво потекло…
А если драка вспёсилась по пьянке,
что толку в лоб бить – от бокала склянки,
а лоб и не почувствовал стекло.

Или ещё подлее вводят моду:
пивко даруют в пластике народу,
пластмассой убивая весь букет
ячменных вкусов, солодовой лени
и сладких взрывопенистых мгновений…
Такое пиво – янки на обед!

Или другое извращенье вкуса:
вам вместо воблы тащат чипсы… Гнусно
от этих прохиндеющих свобод!
«Верните старые пивные кружки,
гранёные бока, большие дужки!» —
единогласно требует народ.

2001

«Старого квартала диоген…»

Старого квартала диоген
греется у дома на скамейке.
Штукатурка падает со стен,
пропиты последние копейки…
Впрочем, есть картошка, сухари,
пенсия грядёт через неделю.
– «Нет, что ты, милок, не говори,
а народ-то русский, как Емеля, —
надо, чтобы щука помогла
или, скажем, скатерть-самобранка.
Что копить деньгу через дела?
Вырастут детишки – спустят в пьянках!
Вот возьмём Гордеева Фому…»
Трудно спорить мне с тобой, философ,
я и сам лет тридцать не пойму,
что в нас от варягов, что от росов:
викингов прямые паруса,
распростёртость азиатской лени
и царьградских гимнов небеса —
всё смешалось в сонме поколений.
Потому-то и не преклоню
перед чуждым идолом колена!
Я и сам на этот мир смотрю
с ласковой усмешкой Диогена.

2001

ПЕРВЫЙ СНЕГ

Сергей сергейничал, олеговал Олег,
А я в окне увидел первый снег
И, отстраняя круглый разговор,
Коньяк отставил, выглянул во двор:

Асфальт был чёрен, но белым-бело
Меж жёлтых листьев бабочек мело,
И всё дрожало в этой белизне, —
Балконы, крыши, женщина в окне…

Я на земле живу не первый век,
Но каждый год дивлюсь на первый снег,
Влекомый в детство страстью чистоты,
Гонимый в сердце властью красоты.

20.08.2001

«Не здесь ли, где в пруду бесснежном…»

Не здесь ли, где в пруду бесснежном
холодный свет замёрз, шурша,
заледенела в грусти нежной
смиренной осени душа?

Ей, верно, снится посвист ветра
и ласка зяблого дождя,
да алый лист на чёрной ветке
ей снится, память бередя…

Вдруг белый снег пошёл над долом,
как ангелы сдувают пух,
и дол в дали за частоколом
в мечты затягивает дух.

А у соседского крылечка,
как в удивлённом детстве я,
пацан раскрыл глаза навстречу
туманной искренности дня.

Что видит он за этим пухом,
за этим Божьим декабрём?
Каким сердечным зреньем, слухом,
каким он духом одарён?

В снегах идущего столетья,
в угрозах ночи, в грозах дня
заменит ли на этом свете
он отсвиставшего меня?

Сентябрь 2001

ТОСКА МАГАЗИННАЯ

Бессонная тоска ночного магазина:
В витринах спят сыры, селёдки, апельсины,
Спят хвостики колбас, и, как большие птицы,
Не закрывая глаз, спят, стоя, продавщицы.

И лишь тоска не спит, блестит стеклянным оком
Компотов и повидл, тушёнок, вин и соков,
В горячих дросселях урчит и чёрной кошкой
По залу шебуршит, садится у окошка.

А за окном – зима в перинности сугробов,
Зола замёрзших звёзд… Тоску съедает злоба;
Она, скрывая масть, идёт на склад, не дышит,
И хищно щерит пасть над тёплым трупом мыши.

2001

«За одуванчиковым лугом…»

Е. К – ву

За одуванчиковым лугом
Среди сверкающих берёз
Есть у тебя свой светлый угол,
Не знавший дыма папирос:
Отдохновенная прохлада
В сосновой горнице стоит,
Неугасимая лампада
Пред Спасом медленно горит.
И в тишине отдохновенья
К тебе нисходят, не спеша,
Пречистой Девы откровенья,
Чтоб зрела в истине душа…

А я жестокий и мятежный
Опять по городу иду
И в жизни этой неизбежной
Отдохновения не жду,
Но в яром рокоте моторов
Я различаю иногда,
Что замышляет божий ворог
Для краски нашего стыда,
И в иссушающие очи
Гляжу, чтоб бездну перейти…
Ни перед кем не опорочим
Мы наши разные пути.

2001

ЛАСТОЧКИ

Воздуха плаватели, ветра ловители,
вы с высоты город сразу весь видите:
каждую улочку, каждую булочку,
каждую тлю, что идёт на прогулочку…

Но никогда на асфальт вы не сядете,
словно с землёй от рожденья не ладите,
словно из облачных тканей и света
божью одежду кроите всё лето.

2001

МОЛИТВА

Мои молитвы безыскусны,
не позолочен мой фиал,
но Ты, читающий все чувства,
узри, что я ничтожно мал!
Я умаляюсь до предела
перед Твоею глубиной;
я забываю даже тело,
что всюду следует за мной.
Я не прошу любви ответной
и только одного хочу:
пылинкой малой незаметной
лететь по Твоему лучу!

2001

2. Голограмма души

ЗВЕЗДА

Е. С.

«Не потому, что от Неё светло,

А потому, что с Ней не надо света»

И. Анненский

1. НЕБО
С весёлой лёгкостью тротила
ты быт в пространство распылила:
порой лишь суп или компот
ко мне мгновенно капнут в рот;
всё остальное – бытиё,
где тело знойное моё
в самозабвенье исчезает,
лишь имя имя осязает.
В божественные звон и стон
сливая почвенность имён…

22.08.2001

2. ЗЕМЛЯ
Возвращенье на землю из сфер Беатриче
мы с тобой провели с соблюденьем приличий:
катехизисы ЗАГСа, квартирные съезды…
Но куда подевать придыхание бездны?

Вот порой и слетаем с житейского круга,
открывая для бездны наш маленький угол,
и, ломая дрова, прожигая кровать,
ничего не хотим на земле понимать.

22.08.2001

3. УЗЫ
Клюёт с ладони зимняя синица
подсолнуха сухие семена…
Моих ладоней птица не боится
и, значит, ты бояться не должна.

Ты, что гонялась так за журавлями,
но, выплакав всю юность вдалеке,
спокойно спишь глубокими ночами
на жёсткой, на моей большой руке.

Как сладостно, как радостно ты дышишь
и будишь нежность долгую в крови!..
Доверчивость дарована нам свыше
за честность и бесстрашие в любви.

И пусть порой неимоверным грузом
меня к земле гнетёт твоя краса,
мне так нужны для тела эти узы,
чтобы душа взлетала в небеса!

2003

4. ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ
В брачное логово
                                  немножечко тесное
С тобой мы укрылись
                                          завьюженным вечером.
Богу – богово,
                             кесарю – кесарево,
А нам, человекам, —
                                        своё, человеческое!
Нам – тело горячее,
                                       сердце влюблённое,
Слова и губы,
                          напухшие ласками,
И единение,
                        неразделённое
Синодальными и законодательными
                                                                        сказками.
Бела постель,
                          как одежда ангела;
Бездонна ночь до утра,
                                             как вечность;
И ярче короны кесаря
                                            наголо
Явленная
                    человечность!

10.09. – 12.10.2011

5. ОБМАН
И я не тот, и ты не та,
и в этой жизни слишком грубой
лишь одиночества тщета
свела на вечность наши губы,

лишь невозможность не любить,
мечты наивное желанье…
Но надо жить и надо быть,
хоть чуть похожим на мечтанье:

лукавствовать, таить печаль,
смеяться, стлать нежней тумана…
И вдруг заметить невзначай,
что сам истиной обмана.

2003

6. ВЕЧНОСТЬ
На последние деньги куплю себе жёсткий билет
и в бессонном вагоне уеду в лазоревый край,
где овчинные волны пасёт хворостиной рассвет
и дремучие скалы пекут тишины каравай.

На желтеющем пляже раскинусь беспечным «бичом»,
буду хлеб воровать, буду пить молодое вино
и подельникам-уркам за ним не скажу ни о чём,
лишь скажу, что забыл своё имя и годы давно.

Назовут меня Ванькой… Ну что же, Иван так Иван,
безымянное имя, высокая царская спесь…
И когда в мокром небе увижу гусей караван,
я не вспомню ничуть, чем я жил, что оставил я здесь.

Ну а ты открывай по ночам молодые глаза
и, накинув халат, вопрошай до рассвета окно:
может нынче иль завтра вернётся он, подлый, назад,
а быть может, уже не вернётся и умер давно?

Но когда и умру, все равно для тебя не умру:
буду где-то бродить по кругам бесконечной земли,
буду ястребом в небе и дятлом в сосновом бору,
буду ящеркой в солнце и ветром в цветочной пыли…

Безымянное имя, высокая царская спесь,
ендова круговая тяжёлых похмельных медов…
Я не вспомню ничуть, чем я жил, что оставил я здесь,
я не вспомню вовек, потому что забыть не готов!

02.09.2001

7. БЫТ
Ты слов моих не понимаешь:
то захохочешь, то зарыдаешь
от тех же самых слов
и жемчугом своих зубов
слова, как яблоки, кусаешь.

Имеешь музыкальный слух,
училась в музыкальной школе
и, верно, в слове слышишь боле,
чем смысл слогов, там трёх иль двух…
А я к себе, наверно, глух.

Прости!.. Я буду чувства слушать
внимательней, чтоб не облечь
то, что твою пугает душу
в свою обыденную речь.
Иначе как же быть мне мужем?

Прости! Дай я сотру со щёк
слезинок росность проливную
и всё, что переврать я мог,
скажу словами поцелуев.

20.10.2008

8. ЗЛО
Засверкали краснеющей медью
на закате чешуйки окон…
Город тесен, как бочка для сельди,
и бесстыж, как для разума сон.
Для того мы с тобой и столкнулись
на обломе апрельского дня,
чтоб увидеть в солёности улиц,
что друг другу по боли родня.
Помнишь, вечера омут закатный
так же в окна плескал и краснел,
но кровавые язвы и пятна
я под ним в твоих чувствах прозрел.
Те, кого мы любили, с любовью
отрывая мечтой от земли,
чтоб питаться сочащейся кровью,
нас кнутами обманов секли…
Люди злы в доброте и участьи,
тайно злы, чтобы муки вершить,
ну а мы, непричастные счастью,
не умеем озлобленно жить…
Дорогая, сожги все надежды
на возможную нежность людей, —
жизнь не станет добрее, чем прежде,
в этой бочке холодных сельдей.
В мерзкой грязи сердечных подвалов
все здесь точат на ближних ножи…
Верь лишь мне в их разводке бывалой!
Верь лишь мне в их участливой лжи!

18 – 24.03.2011

9. ОТЬЕЗД
Вагон качнулся и поплыл,
и за окном блеснула зыбко,
как бы на грани внешних сил,
твоя плакучая улыбка.

Что загадала ты сейчас,
в миг разрывающей разлуки?!..
Об этом не смыкать мне глаз,
тянуть в пространство писем руки,

слова твои перевирать…
Ужасен холод расстоянья.
Ещё страшней – не понимать
молчащей женщины желанья!

2003

10. РАЗЛУКА
Зыбучее время разлуки
завязло в дождях ветровых…
Лишь вспомню любимые руки
и хочется плакать о них.

Прядёт в беспросветные ночи
тоска свою вечную нить…
Лишь вспомню любимые очи
и хочется мир схоронить.

Ты нынче далече-далече
и так хороша-хороша…
Лишь вспомню любимые плечи
и кровью нальётся душа.

Стрекозами крутятся листья
с утра над сырой городьбой…
А все мои долгие мысли
и все мои чувства с тобой!

Темнеет речная излука.
Шумит бездорожная высь.
И чертит в тетрадке разлука
одно только слово: «Дождись!»

30.03.2003

11. ЛЖИВЫЕ СВИДАНИЯ
Живут за глянцем тонкого экрана
Твоё лицо, в кудряшках голова,
И губы через сотни вёрст пространно
О грусти шепчут льстящие слова…

Мы в мир вошли, где дольше нет разлуки,
Чем время на посадку и на взлёт,
Не надо пожимать при встрече руки,
Не надо ждать, когда состав придёт.

Но будь я и на тридцать лет моложе,
Не укротил бы ревность лестью слов,
Не прикасаясь к твоей жадной коже,
Не чуя запах розовых духов!..

Экран погаснет, шёпотом проклятий
Вновь разражусь на козни жития
За лживое свиданье без объятий,
За то, что ты опять не вся моя.

20.11.2010

12. ПОЛЁТ
Мудреца лишь мудрец понимает,
и поэта почтит лишь поэт…
А по небу звезда пролетает
и не падает, бедная, нет.

Пролетит, никогда не вернётся…
И в две тысячи пятом году
здесь, на дне мирового колодца,
только я видел эту звезду!

24.03.2005

13. КЛАДБИЩЕ
Стою средь траурного сада,
где смерти длинная прохлада
восходит прямо от земли
на щёки бледные мои.
Здесь души мечутся, как птахи,
над теми, кто почиет в прахе.
Как беспредельно в свисте птичьем
судьбы моей косноязычье!
И ты летаешь, – дальше, ближе, —
но я тебя, увы, не вижу.
Прости, любимая навек,
что я всего лишь человек.

09.07.2007

14. ОПОЗДАНИЕ
Снежит над дощатым причалом…
Последний ушёл теплоход.
Заречное взгорье качает
над зыбью мерзлеющих вод,
как будто вращается глобус
медлительно и напоказ.
А наш деревенский автобус
сломался, в болотах увяз…
Но, может, в капкан опозданья
к добру я попался судьбе:
мобильника злое молчанье
забуду в пустынной избе
и буду учиться ночами,
внимая метелям глуши,
молиться под свечи печали
в монашеской келье души.
Молиться о будущей встрече
с тобой, вспепеляющей Тьму,
о том, как я белые плечи
прозрачной рукой обниму.

02 – 04.04.2010

ЛИ БО

«… Луна вдали

Плывет над облаками,

А в чье она

Опустится окно?»

Ли Бо, пер. А. Гитович

                     1
За столиком пивнушки жалкой,
где в кружках пенное жабо,
меж Марциалом и Петраркой
сидит хмелеющий Ли Бо.

Вот допили по третьей кружке.
В авто запрыгнул Марциал
и к развлекательной подружке
в седле «фиата» поскакал.

Клобук на лоб надвинув грешный,
вдохнув в себя поглубже грудь,
Петрарка шагом непоспешным
к целебной церкви правит путь.

В немытых окнах кривит губы
китайсколицая луна.
На кресло сбросив плащ свой грубый,
Ли Бо заказывает вина.

                     2
Прошли века и вспомнить вам слабо,
как жил на свете пьяница Ли Бо.
Но помнит собутыльница-луна,
что выпил он три озера вина!

                     3
Ольхи роняют в ручей чёрные листья.
Нету лягушек – зарылись в залежи ила.
На поле вышел – вижу следы лисьи,
видно, плутовка утром мышей ловила.

В избу вернусь, затоплю жаркий подпечек,
сяду к огню, грея озябшие руки…
Если Ли Бо в мире ином я встречу,
точно уж там никогда не умру со скуки.

2002

МАМА

            1
На зелёных обоях линялых
Пыльной ветхости жёлтый налёт.
Под плакучим, как тьма, одеялом
Моя старая мама живёт.
Не встаёт уж полгода с постели,
Не хлопочет для нас у стола;
Боль в глазах её, полных капели,
Мне, как под ноготь злая игла.
Вы, хоть в мыслях, на тело примерьте
Эти зябкие землю и твердь!..
Молит мама тихонько о смерти,
Словно может спасти её смерть.
И любви моей бури и трубы
Не прогонят ни боль, ни беду,
Лишь ладонью, жестокой и грубой,
Нежно с щёк её слёзы сотру.

2002

            2
Господь накажет – мать простит,
По голове погладит грешной,
Слезами лоб твой оросит,
Словами боль твою утешит.

Стою над рыхлым бугорком
И белый свет глазам несносен,
Надежд своих последний ком
С землёй на гроб бесстрастный бросив.

2003

            3
Ночью снилась мама в белом платье,
Свежая, как розовый бутон.
Для неё распахивал объятья
И морозом не был поражён.

В снах не нахожу я места смерти,
Но так странно действо их само,
Будто в запечатанном конверте
На год запоздавшее письмо.

22.03.2003

СТЕКЛО

В долинах сна трещат стрекозы смеха,
Хоть на цветах печалится роса,
Вздохнёшь погромче – тысячное эхо
От стен души уходит в небеса.

Сон не идёт… А за окном подлунным
В жемчужных гроздьях замерзает сад,
За ним сугробов вздутые буруны,
Закоченев, ледышками блестят.

Часы дробят чугунные минуты,
Камин струит ольховое тепло,
Но между льдами мира и уютом
Всего двойное хрупкое стекло.

Свет пламени ломается, как в призме,
Когда глаза зажмуришь от тепла,
И слышишь, как под жадной дрожью жизни
Гуляет телом тонкий звон стекла.

07.01.2003

ОТЧАЯНИЕ

Пойми – это всё чужое:
и звёзды, вмёрзшие в ночь,
и город, вдавленный в снег,
и серый свет фонарей.
Ты можешь часами бродить
пустынями площадей
и даже порой находить
невыспавшихся людей,
но это всё – чужое,
чужое, а не твоё,
под скользкими каблуками
опоры почти что нет.
Другое дело – петля,
заряженное ружьё,
направленный прямо в рот
промасленный пистолет…

12.01.2003

БАТЮШКОВ

О, Батюшков, ты – первые слова
Вслед львиному рычанью Гавриила!
Не вынесла их блеска голова
И стала для гармонии могила.

По Вологде заснеженной шатун
В безумьи немоты и одичанья,
Ты и теперь остался слишком юн
Для русского сурового сознанья.

Как будто бы не двести с лишним лет
Прошло с того горластого мгновенья,
Когда не из небес раздался свет,
А из самой волны стихотворенья,

И капли слов, теряя грузный вес,
Как облака, летящие сквозь стужу,
Легко взнесли в святилище небес
Гиперборейца зябнущую душу.

13.01.2003

ГОЛОГРАММА ДУШИ

О цветной голограмме души
Размечтался голодный учёный,
И чтоб въяве могла она жить,
Из-за ширмы телес извлечённа,
Чтоб туристы за доллар могли
Наблюдать, стоя справа и слева,
Ярко-алые волны любви,
Буро-чёрные полосы гнева,
Страх, свивающий кольца ужом,
Грусть с тоской, что, как локоны, свисли,
И сверкающих молний надлом
Пробивающей сумрачность мысли…

А за окнами русский февраль
Всё тянул паутину метели
И, как мухи, в жужжащую даль
Беспокойные тучи летели,
И шагал милицейский наряд,
И шофёр налегал на баранку,
И не ведал никто, что хотят
Души вывернуть им наизнанку…

А учёный уселся за стол
И, терзая компьютер упрямо,
За полночи решенье нашёл,
Как построить души голограмму.
И по слухам, что были сиречь,
Под финансы известного Штольца,
Чтобы душу из тела извлечь,
Набирает теперь добровольцев.
Ну а Штольц, проявляющий прыть,
Как поведали длинные уши,
Норовит в «Дойче банк» заложить
Извлечённые русские души.

21.02.2003

К ТАРАКАНУ

Здравствуй, рыжий таракан,
Завсегдатай общепита;
Ты ползёшь, от крошек пьян,
Через стол борщом залитый.
Нужный путь для жидких ног,
Чтобы, об пол шмякнув глухо,
В притемнённый уголок
Уволочь орехом брюхо
И сквозь дрёму наблюдать,
Шевеля во тьме усами,
Как людей голодных рать
Важно клацает зубами,
Перекашивает рты,
Раздувает дыней щёки —
Очень жадны до еды
Мы, которые двуноги.
Научи меня, аскет,
Быть мудрей, чем время оно,
Жить на паре крох котлет
Или капельке бульона,
Ибо пусто в кошельке
И кредит не обещают,
А стакан в моей руке
Только зубы греет чаем.
Мы с тобой, считай, родня
При посредстве обезьяны.
Научи же, брат, меня
Стать столовским тараканом!

2003

«Пережить бы эту зиму…»

Пережить бы эту зиму,
Перейти бы этот снег,
Не теряя глаз любимых,
Не смыкая век навек.

Но от голода усталость,
Тяжело идти по льду,
Сил почти что не осталось:
Дунет ветер – упаду.

Ты не дуй, морозный ветер,
Не вали меня в сугроб:
Слишком дорог, слишком светел
Для меня хрустальный гроб.

Не скользи с-под ног, дорога:
Слишком лёгок этот путь —
В ледяном дыханьи Бога
Без страдания уснуть.

13.02.2003

ДЕТСКИЙ СМЕХ

Вдруг детский смех, как солнца луч,
Пробившийся меж жирных туч,
Тебя настигнет ненароком.
И, озирая тусклым оком
Пушистый лёд на проводах,
Газоны в галочьих следах,
Кусты, забредшие в сугробы,
Ты чувствуешь тупую злобу
К себе за то, что разлюбил
Весь этот бедный зимний пыл.
И с жадной завистью к ребёнку,
Что, на затылок сбив шапчонку,
Проходит с солнцем на устах,
Понурый прибавляешь шаг.

27.03.2003

ВОЗДУХ

Есть зной пустынь, где вовсе нет воды,
А здесь мороз и нынче столько снега,
Что выше человеческого роста
Отвалы по обочинам дорог.
Но мы не ценим сей великой влаги
И суетно сминаем каблуками,
И шинами спрессовываем в лёд.
Что нам глоток воды без рюмки водки
Или прохлада без овечьей шубы?
Но вот недавно, жутко задыхаясь,
Внезапною болезнью поражён,
Я понял, что всего дороже воздух,
Что для меня всего дороже воздух,
Как рыбам серебристая вода.
Теперь всех рыб, что выловлены мной,
Что бились на кукане, задыхаясь,
Мне жалко; не смогу я рыб ловить.
Но грех свершён и близится расплата,
Меч в божией руке неотвратим!
Не в снеговой долине я засну,
А задохнусь средь выжженной пустыни
С безумною мольбою о колодце.
Надеюсь, Данте, выдуман твой Ад,
Иначе и глядеть мне б было страшно
На этот лиловеющий туман,
Текущий между небом и землёй.

27.03.2003

«Весна перелопатит снег…»

Весна перелопатит снег,
Наружу вывернет изнанку,
Разлив ручьёв извивный бег
Тебя разбудит спозаранку.

На тротуарах блеск воды;
Фонарь топорщится, как гребень;
И ни мерцанья, ни звезды
В тяжёло-душном, влажном небе.

И надо что-то предпринять,
Переменить, переиначить,
Чтобы душой не облинять
Среди оттаявших чудачеств.

Кому – тепло, а мне назло
Все догмы старые одрябли,
И ветка клёна, как весло,
Перед окном роняет капли.

18.02.2003

«Заиграла весна, засверкала…»

Заиграла весна, засверкала
Солнцем, воздухом, талой водой.
В далине за валком краснотала
Блещет лес, словно храм голубой.

Я люблю эту светлую волю
И частенько брожу, не спеша,
По закраине ближнего поля,
Оседающим снегом шурша.

Над буграми проталыми вьётся
От земли серо-розовый дым…
Скоро аист весёлый напьётся
Из болотца за домом моим.

2003

ЯМА ВРЕМЁН

Стаял снег и явил прошлый год
С прошлогодней засохшей листвой,
С прошлогодней затлевшей травой,
С прошлогодним ознобом болот.

Сохранил их сквалыга-мороз
Для легко забывающих глаз,
Лепестками сверкающих роз
Подновляя сугробы и наст.

И, вернувшись в конец ноября,
Мы глядим с оробелой душой,
Как с утра зажигает заря
Индевелый сухой травостой.

Угодившие в яму времён
И лишённые веры и сил,
Торопясь на погосты идём —
Подновлять лица старых могил.

19.04.2003

СТРЕКОЗА

Стрекотунья-хохотунья,
голубая стрекоза,
у тебя полны июня
телескопные глаза.

Видишь справа, видишь слева
в сетке радужной миры,
трав надводных королева,
бичеватель мошкары.

Ты мне села на колено,
изогнула гибкий стан,
и стекает смеха пена
по хищнеющим устам.

Лучше б мне с тобой носиться
над прохладами реки,
чем над буквами томиться
в знойном мареве тоски.

Как бы мне с тобой метаться,
совершенный вертолёт,
и для отдыха спускаться
на кувшинок белый лёд!

Только ты четырёхкрыла,
шесть имеешь цепких лап;
у меня же – руки-вилы
да ступни для страха жаб.

В этих членах мало толку:
хоть и ум в глазах горит,
для тебя я с виду только
неподъёмный инвалид.

Пусть умильно корчу рожу
и плету в венки цветы,
я лишь тёмное подножье
для летучей красоты!

24.02.2003

МОЙ ДЕНЬ

На чёрном хлебе жёлтый ломтик сыра
И чёрный кофе обжигает рот,
А за окном светило полумира
Над горизонтом медленно встаёт.

В стекле дождём промытых тротуаров
Туманно отражается сирень
И город в глубине гремит Пиндаром, —
Вот так и начинается мой день.

Ничем не знаменит и не бесславен,
Ветвящийся во встречах, словно куст,
Он вечности порой бывает равен
Пространством открывающихся чувств.

2003

КОНТРАБАС

Контрабас разругался с оркестром
И ушёл на забытый покой.
По деньгам подыскал себе место
В молодой толчее городской.
И когда с разветвившихся улиц
Облетает в безмолвие шум,
Он в мансарде выводит, сутулясь,
Свою вечную песню «дум-дум».

А луна, как прекрасная леди,
Внемлет ей до eleven o’clock,
Пока шваброй не грохнут соседи
В его пол или в свой потолок.
И тогда контрабас замолкает,
Запирает чердачный насест…
Ему снится, что в зале играет
Он один, но за целый оркестр.
Да и кто его выше там классом?
Кто так в ласточьи ноты влюблён?
Что с того, что рождён контрабасом,
А другой первой скрипкой рождён?!..

Спят тяжёлые тёмные струны,
Отдыхают от басовых дум;
За окном поднебесья буруны
Повторяют по крышам «дум-дум»…
Минут годы, точа свои лясы,
Но ни с трезвых, ни с водочных глаз
Не докажет никто контрабасу,
Что подпевком рождён контрабас!

31.03.2003

«Настольной лампы мятые цветы…»

Настольной лампы мятые цветы
Качаются средь душной немоты
На мягких складках приоконной шторы;
За шторой, в незатворенном окне,
Наверное, мерцает при луне
Пятнистой пылью полуспящий город…

Как не люблю я шестистрочных строф:
Похожие на сумасшедших дроф
Бегут – не знают, где остановиться;
Пойдёшь за ними и, глядишь, к утру
Про ложь судьбы, пространство и жару
Перемараешь многие страницы.

Их надо обрывать и прятать в стол,
Потом искать вместительный глагол
Для строгого двустишья иль катрена…
А не найдёшь? Так вот она – кровать,
Срывай цветы и забирайся спать,
Укрывшись сном Бодлера иль Верлена.

11.04.2003

НА КЛАДБИЩЕ

Там, где ветки сжали пальцы,
Натянув листву на пяльцы,
И по зелени листвы
Шьют узоры синевы,
Где над тенью вышивальной
Пахнет травкой погребальной,
Облепившей все горбы,
Затаившие гробы,
Над бутылкой одинокой
Сядешь, словно жизни сбоку,
И мельчает всё, чем жил
Ты в разлуке от могил.
Ну а те, кто почивают
Здесь, для взгляда оживают,
И ты сердцем им кричишь
Сквозь развесистую тишь…
И поймёшь вдруг меж словами:
Для влюблённых и живых
Нету мёртвых под горбами, —
Мы все умерли для них!

28.02.2003

КОНИ

Вибрация листвы в тумане ночи
Рождает звук, то длиньше, то короче,
Но наше ухо слышит ровный шум,
Вплетающийся в писк мышиных дум.
Сидишь деревенело на балконе
И думаешь: как спят в деревне кони?
Должно быть, стоя… Кони, стоя, спят
И не сопят при этом, не храпят.

Как сон коней влияет на погоду?
Об этом поразмыслить бы народу!
Коней всё меньше – климат всё подлей:
То сушь на месяц, то наплыв дождей…
А Млечный путь косматой конской гривой
Взметается лирически на диво!
Не кобылица ль древняя Земля?..
Об этом знают рожь и тополя.

Вибрация листвы к утру стихает;
Туман, приникнув к почве, усыхает,
Как взбитых сливок кислый перестой, —
Пора и спать, укрывшись за стеной,
Сопеть, под щёку подложив ладони,
Чтоб снилось, как по всей России кони,
Направив взгляды, точно пистолет,
Встречают стоя пасмурный рассвет.

2003

СТАРУШКИ

Без Бога природа убога,
Как русская печь без огня,
И всякий похеривший Бога
Понятней, чем гвоздь, для меня.
Но эти сухие старушки,
Что в церкви сбирают нагар
И свечи последние тушат,
Как тучи сиянье Стожар,
Что знают, кому помолиться,
Оглянут зажавшего грош, —
Какая в них правда таится?
Какая в них спрятана ложь?

Смотрю и понять я не в силах,
Как будто стою в стороне
От преданной Богу России,
России, неведомой мне,
Младенцем в купели крещённый,
Взывающий к небу в пыли,
В блестящей столице учённый,
Отпавший от соли земли…
А свечи рыдают, как очи
Взирающих в вечную тьму,
И Лик, что во всём непорочен,
О тайнах сияет уму.

23.02.2003

В ОСЕННЕЙ МОСКВЕ

Где розовая смерть и чёрные улыбки,
Октябрьский город хмур, как заспанный портье;
Играет нудно дождь на темнострунной скрипке
И пьяные дубы швыряют канотье…
Россия – мать тоски (как Англия – дочь сплина),
Останкинской иглой щекочущая высь.
Так тормозни такси, беспутную машину,
И, «зеленью» соря, по городу крутись.
Столичные бистро – тошнильные опойки;
Зализанный Арбат, распятый на столбах…
Взошёл капитализм на туках «перестройки»;
Москва – в поводырях, Россия – на бобах…
Где в «Лире» пил вино запойный полугений,
Жуёт тмутаракань заёмный бутерброд.
Уткнись в фасад Кремля и ты увидишь: Ленин
Рисует под стеклом всех джокеров колод…
Россия – мать тоски, как Англия – дочь сплина,
Не важно, кто брынцал на золоте надежд:
Чиновное перо давно проткнуло спины
И фигами торчит из дьяковских одежд.
История страны – история ошибки…
Так выпьем же, таксист, дремучего вина
За розовую смерть, за чёрные улыбки,
За то, чтобы ГАИ не знало ни хрена!

2003

«ДЕКАБРИСТ»

Под вихляющей вьюги отточенный свист
В декабре на окошке расцвёл «декабрист».

Ясно-красный цветок кротко смотрит в метель
И на сердце – июнь, а под сердцем – апрель.

О какая ж ты малость – всей жизни итог:
Шелестящая книга, ребёнок, цветок!

2003

МАГАЗИН ЗЕРКАЛ

Мне дверь открылась в магазин зеркал,
Хоть я его, конечно ж, не искал
И сотни моих верных двойников,
Кто спереди, кто сзади, кто с боков,
Взглянули на меня из глубины
Серебряно-холодной тишины.

Как странно, озирая ровный ряд,
Сто раз увидеть собственный свой взгляд
И в блеске глаз, сереющих, как сталь,
Прочесть раздумья, старость и печаль,
А бороздах бестрепетных морщин
Излишества шагреневых годин!

Неровность губ, сутулая спина
И в жидких прядях блещет седина…
О господи, какой я стал чужой
Всему, за что заплачено душой!
А продавец, являя бойкий дар,
На сто рулад расхваливал товар.

Но огорчить пришлось мне продавца:
Несносен вид мне моего лица
И не куплю, как ввек не покупал,
Я и теперь любое из зеркал.
И губы искривили двойники,
Являя жала мудрые тоски.

Я вышел прочь, убрав одно из жал.
Народ, скользя, по улицам бежал,
И так была приятна толкотня,
В которой не рассматривали меня.
Тащили ёлки, скоро новый год,
Где хватит мне и без зеркал невзгод.

19.02.2003

ВОКЗАЛЫ

На вокзалах разлук и рыданий
В тупиках сквозняковой любви
Затянулись в узлы расставаний
Русовласые годы мои.

То Савёловский, то Павелецкий,
То Казанский, то Рижский вокзал…
Я в отваге своей молодецкой
Никогда возвращений не знал.

Где татарские смуглые очи?
Прибалтийский загадочный лён?..
Всё сглотнули вагонные ночи,
Засосал уходящий перрон!

Корку горя оставив в столице,
Я бродил по российской глуши
И лечился горящей водицей
Да туманным похмельем души.

Но теперь в одинокие бденья
Под тревожной лампадой ночей
Я прошу через годы прощенья
У обманутых мною очей.

Обнищавшим вельможей в рыдване
Проклинаю остуды мои
На вокзалах разлук и рыданий
В тупиках сквозняковой любви.

31.03.2003

«В тиши библиотек толстенные тома…»

В тиши библиотек толстенные тома,
Которые прозвали кирпичами, —
Для духа оскуделого тюрьма,
Бесцельно водят тусклыми очами.

Их не ласкает девичья рука;
В них отроки не ловят буйным взглядом,
Как предстаёт душе издалека
То, что, должно быть, бродит где-то рядом.

И властный муж, раздумьями объят,
Не ищет в них судеб предначертанья;
И даже критик, лицемерья брат,
Давно забыл их грубые названья…

Когда Господь за все мои грехи
Лишит меня сочувствия навеки,
Пусть лучше пеплом станут все стихи,
Чем замолчат в тиши библиотеки!

2003

«Что надо мудрецу?.. Немного риса…»

Что надо мудрецу?.. Немного риса
да к вечеру большой кувшин вина,
и чтобы в небе месяца нарциссом
над кромкой гор сияла тишина.

В её сияньи омывая чувства,
он сам сверкает, что тибетский снег,
творя свою беседу как искусство,
чтоб откровенье принял человек.

Всем нам, погрязшим в дня визжащем свете,
не замутить бездонного лица…
Хотя я никогда нигде не встретил
горячего, как юность, мудреца.

Вот потому, влюбляясь в златокудрость
прелестных жён, в веселье и вино,
я берегу на будущее мудрость,
которой сердце тёмное полно!

02.05.2003

ТИШИНА

Не любовница и не жена, —
Вдруг обнимет тебя тишина,
Еле слышимый шорох листов,
Еле чуемый запах цветов,
В поздних сумерках дальней зари
Красногрудые снегири.

Паутина дрожит у окна…
Прямо в сердце течёт тишина
И, как рыбы в коралловом сне,
Чувства дремлют в цветной глубине,
А над толщей гранатовых вод
Исполинское солнце встаёт.

Ради этих блаженных минут
Очень многие люди живут.

2003

КРОЛИК В КЛЕТКЕ

Зеницы кролика подобны океану,
В котором слёз туманные валы,
Волнуясь, набегают непрестанно
На брюхо полированной скалы.
А кролик молча хрупает морковку
И под её ядрёно-рыжий хруст
Глядит, как серебро слетает ловко
С пуховых одуванчиковых уст.
Скворцы летят по небу с червячками;

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.