Максим Шаткин
Сказание о Русской Душе

Глава 1. Появление

Когда Русская Душа проснулась, она нашла себя раскинутой широко по безбрежному лесному морю, которое пронизали зеркальные артерии обильных рек. В её памяти хранились смутные воспоминания о странствиях по далеким степям, где вместе с другими Сёстрами она восхищалась ныне забытыми словами этому удивительному миру, который тогда казался странно холодным и чужим. И тогда она решила найти себе дом и проснуться в нем.

Не лязгом железных легионов; не топотом закутанной в черные одеяла кавалерии; не маршем войск фараона, смотрящего вдаль неподвижным и недобрым взглядом павиана, не многолюдным шумом ирригационных работ около глиняных храмов, – тихим шепотом и прохладным ветерком было её рождение. Не под горними цепями, не среди берегов изломанных, не в пустыне, полной духов, – у потаенных озёр в срединной земле было её рождение. Не великими пирамидами, не разрушением городов, не расступившимся морем, – а неслышным смехом и разговорами с древними лесниками запомнилось её рождение.

Тогда мало кто её заметил, а заметил – не смог бы найти, и чудилось, что вовсе её и нет.

На Земле тогда стало очень тепло. Зябкая дальняя Северная Сестра под лучами ласкового солнца стала воинственной и зачем-то решила рассказать о себе другим народам, ближним и дальним. Русская душа тогда, да и потом не понимала, зачем это – нестись на деревянных кораблях в южные страны и мрачно исповедовать свою правду. Наверное, потому что правда у Души была другой – она давала дорогу разошедшимся по дальним углам великого континента Сёстрам, чтобы они встретились и обменялись своими дарами. Водные артерии дома Души пестрели парусами ладных кораблей, которые несли потребное друг другу. Звезды были не столь яркими и близкими, поэтому, в отличие от южных Сестёр, Душа не так часто на них смотрела. Иногда только смеялась от вида созвездия, появлявшегося летними вечерами и похожего на крадущегося трехногого хищника.

Русская душа тогда была молчаливой. Она любила больше слушать других, вникать в чужую речь и учиться, всегда учиться. В отличие от спесивой и старой, много повидавшей и потертой жизнью дальней Южной Сестры она никогда не презирала своих соседей и не считала, что их речь – это детское бормотание «бар-бар-бар». Наоборот, в каждом народе она считала самым ценным его речь, поэтому и называла разные народы «языцами».

Оглядывала Душа свои границы, и не могла найти их. Туманы лохматой глухомани размывали фигуру Души и скрывали её будущее в неопределенности и свободе. «Не быть мне сверкающим самоцветом, раз нет у меня границ», – говорила Душа стародавним лесникам, из тех, что норовят промелькнуть где-то сбоку случайному путнику в глухой чаще. «Не быть, не быть», – переживали существа, помнившее незапамятное, наблюдая за юной Душой, которая собирала пыльцу только что расцветших, но уже увядающих божеств, – «Не быть тебе самоцветом, не быть тебе облаком на вершине горы, а быть тебе Душою великой и славной. Учиться тебе надо. Горы острыми гранями, а знания острым взглядом раздвигают туман, чтобы не потерять свою дорогу и не пойти по чужой. Никто тебя не знает, и пропадешь с народом своим, неизвестная, если так и будешь плясать и ни о чем не думать.». «Я знаю, я знаю» – нетерпеливо перебивала лесников молодая Душа, – «я видела по соседству народ, который стал поклоняться чужим потерянным небесам и просроченным историям. Докучал он моим людям, и теперь этого народа нет». Засмеялась душа, закружилась-завихрилась вокруг себя, рассыпая собранное, и пошли ладные корабли по южным морям и северным рекам к дальним странам, поплыли русские сваты ко дворам дальних королевств, спрятались отшельники в дальних пещерах с ангелами общаться. Летят птицы перелетные по небу ясному, скользят ладьи стройные и быстрые по морю бурному, струится жизнь из каждой вещи, наполняет светлый кубок, пенится обильно в сильных руках.

«Ох, неусидчива ты, малютка. Будут думать, что глупая ты, и придут учить тебя дети безумия, хохоча в лицо тебе полуденицей темной. Забудешь себя, будешь жить чужой жизнью, и только когда исчезнешь, тогда и поймешь, что была той, кем на самом деле не была. Проживешь свою жизнь не Душой, тайны народные познающей, а тенью безголосой пройдешь по истории. Уж мы-то разве не видели», – снова переживали повидавшие слишком много лесники. Не верила им Душа, кружилась в молодом танце.

Слова лесников тяжело падали в беззвучный мох, куда Душа просыпала собранную пыльцу, и там забывались. Вместо них по воздуху стали всё чаще плыть другие голоса, которые новые святые принесли с книгами о новых вещах и дивных историях. Народ Души называл эти голоса колоколами и не жалел на них редкого металла. Впрочем, жизнь у колоколов часто была опасной, и мало кто из них успел красиво состариться. Много погибало в пожарах, не меньше сам народ переплавлял в оружие, а тех, что оказался рядом с преступлением, бесчестили и отправляли в восточные леса в ссылку.

С новыми голосами приходили новые истории о старых народах и городах. Эти истории стали для Души настоящей любовью. Она искала в древних книгах свидетелей своего рождения, но невольно примеряла на себя платья древних летописей и смотрела в речные зеркала: такая ли я? Особенно ей нравились города. Не деревни малые, как сказали бы лесники, не сёла богатые, а дома каменные, да крепости могучие. У неё было чувство, что дальний город на семи холмах, – это что-то родное, хотя все летописцы отрицательно качали головой. Но семь холмов, как красиво! Древняя, могучая мечта! Как жаль, что мы не встретились – я пришла слишком поздно и построила себе дом слишком далеко. Да и поселились в тех местах слишком странные люди, нос так задирают, что своё небо, южное вплоть до звезд, царапают.

Другой город, в морской излучине, – там было много книг с историями, но их запирали от народа Души, не хотели делиться историями. Народ часто ходил к этому большому городу, – да других и не было тогда, – стучал в ворота, вешал щит, но хитрая Южная Сестра предпочитала делиться богатством, чем историями. Она была очень старой и знала их ценность. Поэтому народ собирал другие истории, которые в южных горах хранили люди в темных одеждах, белых от соли. Букашка по траве растет, красавице в городе танцует, а тот, кто в соли, за мир молится.

Третий город был далеко на юге, и путь туда был опасен, – мало кто из народа смог добраться. Душа помнила, что когда она станет старше, построит новый такой город, только у себя, чтобы так далеко её люди не ходили. Странными новыми вещами был наполнен этот город, настолько новыми, что были старше всего мира.

Любовь к городам передалась рекам и озерам, в чьих отражениях стали расти новые красивые города, где жил народ Души. Они любили строить и перестраивать города, которые часто разрушались от пожаров и войн, но всегда возрождались. Народ Души вообще любил постоянно что-то делать и куда-то путешествовать. Что-то делать требовали лес и земля. У западных и южных сестер было много камня, построишь – и сотни лет в одном доме жить можно, смотреть на звезды и вести неспешные беседы о старых и новых богах. К неспешным беседам народ Души так и не приучился, был он в разговорах резок, а в делах быстр. Дерево часто горело, а земля быстро истощалась и переставала давать плоды свои, нужно было идти в новые места. Желание ходить по новым местам глубоко вошло в характер народа, дало ему много торговцев, странников и исследователей. Порой бывало даже так, что каждый год мостовые в городах меняли, лишь бы ходить по новым камням.

Еще народ любил красоту. Красота была простой, деревянной. Она не подавляла своей каменной мощью, а соблазняла невинным озорством расписного пряника. А новые алтари украшались разноцветными перви́нами¹ от полей и садов, и в этом была настоящая красота.

А ещё народ Души манили сложные и трудноразрешимые задачи, да такие, чтобы «иди туда, не знай куда, принеси то, не знай что, иначе не сносить тебе головы прям вот в этом дворе». И шли люди-человеки, и бывали там, и приносили то, что нужно было. По дороге освобождали разных говорящих существ, договариваясь с ними о взаимопомощи, и крепко держали обе стороны свои обязательства. Дивилась Душа изобретательности и надежности народной, и любовалась людьми своими. Сравнивала с другими, тайком подглядывала через блестящие чаши и сверкающие самоцветы послов и купцов, бывавших в чужих землях. Одни соседи, у которых на знаменах орлы, похожие на ворон, ходили прямо и брали всё, что видят. Другие же, без гордых флагов, исподтишка хитрили в чужих домах, принося беды. Ни те, ни эти не держали своих слов и Душе не нравились.

Желая больше узнать про своих людей, отправилась Душа к разным говорящим существам. В уединенной чаще она нашла старого серого зверя, которого его последние правнуки оставили следить за своими волчатами. «Здравствуй, доброе создание. Ты же путешествовал с моим человеком?». Задумался сильный зверь, перебирая воспоминания.

«Да, было дело, служил ему, вместе с ним мир тоже повидал. Бывали в местах, где спали скрытые тайны, будили их, так что не думал я, что лапы свои унесу и племя свое серое продолжу. Не паук последним саваном свою добычу укрывал, а тёмный туман к нам с царевичем свои щупальца тянул». Стало понятно, что серый зверь проводил много времени в общении с лесниками и усвоил их речь. Что поддерживало задушевный разговор и развязывало язык между столь разными созданиями, то Душе знать было ещё рано.

– «А какой он был, тот человек?». Зверь задумался еще. «Эмпатию свою сильно уважал», – наконец ответил он дипломатично, – «просто так наружу её не показывал, но всегда держал её наготове. В наших краях чутким надо быть и слушать каждую былинку, и чтобы былинки тоже тебя слушали. У орла полет есть, у зверя серого – ноги, у человека – кисть трудовая, так и к каждой вещи свой порядок есть, и свои правила, как с ней обращаться. Если не знает былинка, или зверь какой, или человек этих правил, то живо выгорает. Ветер во поле шумит, человек в избе своей ворчит, горюет, места не находит, говорит: зачем я здесь, кто я, где правила, как жить? А человек твой все правила крепко знал, так что вот», – показал зверь седой мордой на бегающие вокруг серые молнии, – «и я здесь, живой».

Поблагодарила Душа серого зверя за его мудрость и пошла искать собеседников попроще. Был тот сезон, когда звёзды спорили между собой, кто глубже нырнет в тихие омуты. Там жили смешливые русалки, которые, кажется, никаких правил не знали и не выгорали, наверное, только потому, что вели рыбий образ жизни. Они любили говорить одновременно, перебивая и противореча друг другу. «А разве вы не должны говорить так, что одна начинает мысль, другая продолжает, а третья кивает согласно?» – резонно спросила Душа. «Ну уж нет», – засмеялась одна русалка, – «Такое только в человеческих сказках бывает, которые люди в матовых зеркалах смотрят», – и не успела закончить, как другая перебила: «Кто так говорит, пусть за собой последит. Хорошо, если из одной головы одна мысль за раз идет, а не четыре сразу в разных направлениях». «А ты что пришла, чего хочешь?», – одновременно спросила третья. «Вы же общались с моими людьми, часто ведь? Что думаете о них?».

Трудно было Душе уследить за бурлящим воду гамом. Уловила она только, что нужна её людям цель. Бывает так, в других землях, что загуляет человек, свое дело забудет, и самого себя потеряет, и к тамошним русалкам в объятия попадет. А народ Души если цели ему не дать, вот тогда затоскует, задурит, загуляет, себя потеряет и в омут к русалкам. Сколько случаев было. Русалки то и дело уплывали на дно и возвращались обратно, что показать Душе те непонятные вещи, которые когда-то приносили люди не знай откуда, но после этого, без новых дел, их неозадаченная тоска стала слышать русалочье пение, и уходили они в загул-омут с головой вместе с не знай чем. Некоторые непонятные вещи русалки подарили Душе, авось пригодятся. Разыгрались русалки, стали хвостами пускать брызги и тянуть Душу к себе. Душа рассмеялась и убежала.

Продолжила Душа своё странствие. Шла она по изнанке леса, где причины и следствия перепутались, застряв в колючих ветках злых деревьев, и неожиданно вышла на каменный терем, к которому вел хрустальный мост с черепами. Жил там худой и страшный старик, а в палатах были спрятаны золото, самоцветы и пленные красавицы. «Дедушка», – вежливо обратилась Душа, – «А зачем ты держишь у себя столько девушек?». Старик с прищуром посмотрел на Душу, но потом потерял интерес и расслабился: «А куда деваться. В народе твоем элиты появились, а у них свое запросы к невестам». – «Как так?» – не поняла Душа. – «А вот так. Посмотри на западные земли. Кого ищут по лесам-горам тамошние королевичи? Королевишн, которые в хрустальных гробах в забытьи лежат. А знаешь, почему?»

«Скажи».

«А потому что нужна такая невеста, чтобы, во-первых, наследница королевства, а во-вторых, чтобы все другие родственники давно умерли и больше не с кем было королевство делить, и при дворе нахлебников меньше. Вот тамошние колдуньи такое вот организовали, они голубым кровям как хочешь угодят. А твои княжата люди семейные, среди родственников им тепло. Но завели обычай, что княжеским и царским женам надлежит в горницах только сидеть, да сказки друг другу рассказывать. Поэтому княжичи ищут таких невест, чтобы с опытом длительной изоляции знакомы были, и сказок много знали. А у меня у них много времени, чтобы сказки всех времен знать. Думаешь, откуда в этой глуши у меня взялись камни разноцветные, металлы благородные и мост хрустальный?», – ехидно спросил старик.

«А как же княжичи тебя находят? Сюда не каждый богатырь жив-здоров доедет»

«Как и ты, случайно. Здесь ничего нельзя сделать преднамеренно. Впрочем, сегодня у княжичей истинные цели и смыслы потерялись, так что они без труда на меня набредают. А если кто заведет себе народных умельцев, которые, как они говорят, генерируют смыслы и нарративы, так княжичи так всякое разумение потеряют, что стоит им одной ногой шаг со своего крыльца сделать, так другая нога уже в этом зале ступает».

Душа села на подоконник, – под струи частиц с горизонта событий местного изнаночного солнца, – подальше от расчетливого старика, поправшего сочувствие и отвергшего правила ради богатства. Но она хотела знаний, поэтому сменила непонятную и неприятную тему: «Ты наверное очень много знаешь про время. Какое оно?».

«Время разное бывает. Есть время-круг, когда всё повторяется, все человеческие заботы и порядки. А внутри этого круга священные дни, когда нужно нарушать запреты, а насмешки не оскверняют землю, потому что эти дни вне времени. Царь пляшет с коровницей, а царица с рыбаком, и так восстанавливают первоначальный порядок. А потом появилось время-стрела, когда есть только две точки – первая и последняя, и людей тревожит, как они проведут время между этими двумя точками. Тогда по тревоге своей всё подчиняют обычной рутине, забывают священные дни, подчиняют порядку то, что смеется в лицом хаосом. Но священное можно изгнать, а скверное – нет, и когда забудут запреты, станет скверное обычным, и будут матери учить дочерей непристойным словам, и поползут по земле голодные нечистые тени», – мечтательно оскалился старик, обнажая опустившиеся дёсны.

Передернула Душа внезапно озябшими плечами. Тихонько соскользнула с подоконника и не попрощавшись пошла прочь из этого места, думая о будущем.

На Земле было ещё тепло, далекие северные острова ещё зеленели, и множился народ на Земле. Множился на границах и отгораживал землю Души от всего. Кто-то постоянно куда-то ходил, и хорошо если мимо, так многие хотели залезть и в дом раскинувшейся в русских лесах Души. Беспокойно теснилась она, рождала сыновей, которые дадут отпор лихим людям и защитят дом, но и сыновья были не всегда разумными, не всегда обустраивали дом. Перестали они плавать в дальние страны, и огрубели от тоски и бесцелья. Стали завистливыми глазами смотреть на терем или город своего брата и поджигать его. Потеряли люди правила, перестали свой порядок понимать, и горели города и деревни. Жажда власти и короткой добычи стала голой, как ноябрьский лес, сутью вещей. Разделилась земля на куски, и каждый кусок стал поедать другой.

Смеркалось на горизонтах. Жаркое, бескрайнее и безжалостное Великое Небо пришло с Востока, опалило землю, сожгло наследие, вырвало радость. Тяжелое и сладковатое дыхание мертвых деревень и городов текло вдоль пресыщенных нежеланной добычей рек и озер. На западных тропах скакали темные фигуры с развевающимися плащами, но уже не сваты, а разбойники. Оскудела жизнь снаружи и внутри, ещё больше разделилась, стала прятаться в глухих лесах, которые перестали рассказывать старые сказки. Песни о радости сбросили крылья и стали плачами, ютящимися в голодных землянках. Деловитые вороны утепляли свои гнезда уже никому не нужными русыми косами. В окраинных городах крылья этих ворон обратились потаенными книгами, которые стали шептать запретные истории, что всё не так, что нет Души. Тревожные и ненужные слова ворошились в умах, кусали взгляды, которые переставали видеть Душу, почитать её не такой, как должно. Серым вороньем вместе с серым пеплом впитались эти слова в разных людей Души, и стали эти люди Душу – ненавидеть.

Ослабла Душа. Взяла она свой самый нарядный город, увлекла с собой под озерную, обернулась вокруг него и заснула, вздрагивая от ржанья чужих коней, свиста стрел, шепота пожарищ и насмешливого карканья.

Спала Душа вокруг своего призрачного города, спряталась в лесах, вздыхала о том, какой она когда-то была целой и радостной. С каждым вздохом она наполнялась решимостью. Внезапно воспрянула Душа, отряхнулась, посмотрела пронзительным взглядом вокруг. Вперед! вперед! больше никому не позволить загнать себя в глухие леса, больше никому не позволить разделить себя на куски! И вышла Душа из лесов – другая.

То была не сказка, а присказка: сказание только начинается.

Глава 2. Взросление

На Земле тогда начало холодать. Жить было голодно и недовольно. Народы ворочались, искали пути к лучшей жизни, но она становилась только труднее. Работать приходилось больше, так что одних прикрепляли к земле, чтобы обеспечивать служивую рать, других с земель сгоняли, чтобы обеспечить рать торговую да промышленную. Всё больше становилось тех, кто работать не хотел и сидел под мостом злым разбойником или налетал из степей жадным всадником.

Народ собирался с силами и постигал своё призвание. Он уже давно называл своих правителей царями, а правители учились строить государственную жизнь не как в старых царствах, а как в державах современных, по строгому порядку. А иначе было не выжить.

Стала Душа другой, но не только она. На западных землях, где играла Душа в жмурки с лесниками, соседние племена стали строить огромное зеркало, чтобы поймать отражение Души и сделать себе свою. Зеркало строили из чего придётся: подметных писем, вороньих перьев, липких взглядов, поддельных грамот и эха от звона монет. Получилась анти-душа, кривляющийся призрак, тянущий соки с запада, юга и севера, но не могущий насытиться, потому что он только «анти-», а души в нем нет. Чтобы не запутаться, нужно было четко знать, каков настоящий народ, для которого Душа – это Душа, а не отражение.

Ярмарка

Однажды поздним летом, умывшись в реке, – отражавшей в обед созвездие, наполненное поворотами и развилками, как история её народа, – Душа пошла в одно богатое село, где в честь морковкиного заговенья проводилась веселая ярмарка. Не все сёла в земле Души были богатыми. Одни ютились на скудных землях, которые сейчас стали совсем скупыми и не хотели делиться своими дарами. Жалкими землянками смотрели эти сёла на мир, и самые странные сказки рождались в этих землянках, дышавших голодом и отчаянием. Другие стояли на южных окраинах и столетиями страдали от набегов и разорений. Век за веком Цари и Царицы пытались защититься от полуденного беса, пока наконец широкой волной не дошла Русь до южного моря и не прекратились тогда изнурительные вторжения. Но это будет в будущем, а сейчас собранный и внимательный народ укреплялся, строился, – и жил своей жизнью.

Войдя в село, Душа осмотрелась. Всё радовало её глаз. Посмотрите, какая красивая изба! Сколько своей души, мастерства, озорства и любви вложил резчик в эти узоры! А вот эта, следующая богатая изба? Веселая злость играет в ней – живёт в ней не размазня, а крепкий крестьянин, не мужик-пропойца, а знающий себе цену и готовый эту цену при случае вам предъявить. И поверьте, эта цена малой не покажется. Далее лачуга. Здесь живёт вдовица – забрала её мужа лихая кручина в последнем набеге, осталась одна – да не одна, народ-соседи были с ней. Мужчины – селяне, под ревнивые взгляды своих жен, время от времени ремонтировали и дом, и забор, да и по хозяйству помогали. А ревность жён была в том, чтобы не показался её муж ленивым увальнем, чтобы не опозорил добрую и уважаемую хозяйку, своим равнодушием и неумелостью. Правильная ревность была в народе, Душе очень нравилось.

Подходя к центральной площади, где селяне собирались то на ярмарку, то на сход, то на царские приговоры, Душа увидела – хотя, точнее, сначала услышала, – весело гомонящий народ. Народ был народ: он любил общаться, хотя и не доверял до конца соседу; не стеснялся себя показать и доказать, что он прав, даже если остальные были не согласны; не очень любил – совсем не любил – теряться в лабиринтах думских дьяков и подьячих, зато любил прямоту и искренность. Ярмарка предоставляла возможность все эти качества и предпочтения проявить так, чтобы до следующего года хватило.

Если бы Душа была многоглазым роем, то разлетелась бы она по всем уголкам ярмарки, с любовью и лаской впитывая фасеточными глазами каждый миг жизни своего народа. Каждую покупку, каждую шутку-насмешку, каждый игривый смешок-намек. Народ был строг, но – повторяла себе Душа, – народ есть народ, и пока люди вместе, а не сидят по отдельности каждый в своей телеге, слушая только свои гусли, тогда есть в нем сила и будущее.

Около одного благообразного дома сдержанные и задумчивые селяне с истинным крестьянским уважением и достоинством слушали остановившегося на время в селе странника, который рассказывал про божественные и тайные вещи. Недалеко также сидел местный дурачок, насупившийся от недостатка обычного внимания. Он тоже прислушивался к голосу странника и изредка невпопад одобрительно или осуждающе мычал. Странник отдельно рассказывал про то, что он видел сам и про то, что слышал от других. Видел он вещи божественные: новые, прекрасные своим видом храмы и старые, прекрасные своей бедностью монастыри; добрых молитвенников и найденные в лесах чудотворные иконы. Слышал же про то, что немецкие звездочеты рассчитали, что скоро конец всему, а холода и моры – это знак, что близ есть, при дверях. А наши мудрецы-книжники отвечают, что-де не бывать тому, пока стоит Росиское*² православное царство, которое от самого Рима нами унаследовано, и пока правит нами благочестивый Царь всея Руси. На эти слова мужчины с пониманием дела согласно кивали, а женщины крестились.

Душа пошла дальше – весело толкалась среди бодрой толпы и слушала народ. Он, конечно, обсуждал сам себя, ибо нет у народа другого адресата и предмета для разговора, кроме него самого. Кто, как и с кем живёт, кто что сделал правильно и неправильно, получил похвалу или порицание, кто кому снится, а кто кому нет и вообще не нужен. И что повадились современные домовые слишком много просить, и что в старом агафьином доме собралась сила странная, чуждая и нечеловеческая.

Собралась кто?

Душа остановилась, пытаясь найти соответствующий разговоре, но в общем шуме торговли, шуток, намеков и приглашений он потерялся. Впрочем, зная каждую Агафью, – равно как и каждого Ивана, Петра, и Марью, – Душа легко поняла, о ком идет речь, и в каком направлении идти.

Старая ветхая избёнка стояла на отшибе. Душа отметила про себя, что почему-то в сказках, которые она знала, нечисть никогда не жила в центре поселения, вопреки частому жизненному опыту. Босиком, легкими шагами и тихо дыша, она вошла во двор и прислушалась. Голоса раздавались не из избёнки, а из-за ней, где двор выходил на берег местного болотца. Душа не удивилась такому окружению, понимая его закономерность. Осторожно обойдя строение, она выглянула и увидела разномастный сброд из старых сказок и верований. Тут были и домовые из сгоревших изб, и лесники из тех чащоб, которые сожгли для пашен, и даже русалки периодически кидали водоросли в собравшихся, чтобы привлечь внимание к своему одновременно-разногласому разговору. Существа из забытых легенд и преданий собрались напитаться людскими эмоциями и ощутить свою реальность. Они скучали по людям, которые не то что бы перестали в них верить, но перестали вступать с ними в соглашения, как раньше: «ты меня угости, а я тебе послужу». А ведь не только люди, но и другие силы нуждаются в партнерствах и союзах, чтобы быть реальными.

«Люди…» – разочарованно говорил молодой лесник, закидывая удочку рядом с русалками. Живя в лесу многие сотни лет, он стал стеснительным, и привлекал внимание девушек тем, что активно игнорировал их присутствие. – «Кем они стали? Расчетливой толпой? Где их священное? Где их ночные обряды в лесу? Где дары? Разве это правильно – делать вид, что нас нет?». От последней фразы русалки с булькающим хохотом уплыли прочь.

«Мы их тоже должны понять. Новая вера к ним пришла, перевернула их сердца. Теперь не к природе они обращены, а к небу. Ищут милости и сострадания. А мы что? Мы же как торговцы на ярмарке, всё на обмене живем: то молока просим, то свободы», – говорил сизый сокол с богатым прошлым. Острыми когтями он пытался вырезать своё имя на свежем пеньке.

«К небу-у» – передразнил сокола бездомный домовой. – «Кто о чем, а пернатые о небе. А живут-то люди не на небе, а на земле, и еда к ним тоже не с неба падает, как в их книгах, а земля родит. Земли им нужно держаться, дома своего, где их корни. Разве могут быть корни на небе?»

«Для людей – могут», – философски ответил сокол, смахивая крылом стружку. – «Когда из слишком к дому привязывают, тесно им становится, душа начинает задыхаться и к простору стремиться. Но я это про наших людей говорю. Перелетные птицы про других людей рассказывали, у тех по-другому, но тех я не сужу, я со своими живу».

«Солнце с луной соседствуют, звезды с озером перекликаются, а мы, из сказок сотканные, все с нашими людьми живем», – резонно ответил другой, ещё более старый лесник в стоптанных сапогах на трухлявых ногах. – «Но что они другими стали, это правда. И не от новой веры, не от знаний запретных, а от кручины великой. Многое и многих они потеряли в прошедшие времена, и потеряли себя, не глупых и наивных, а юных и беззаботных. Смотрят теперь в речку, ища себя в отражении, – а не находят. Беспощадна их жизнь, и учит их беспощадности. А тридевятым каркушам только это и надо. По изнанке леса новость недавно деревья передавали, мол, Россия-Русь-то теперь не здесь, а там. А где «там»? – да вот там, за речкой дальней, в краю многолюдном, да пустом. А что за Россия, какая она? Да вот такая: зазеркальная, ненастоящая. Нашу Россию легко узнать, она – вызывает удивление, хотя порой даже изумление. Но кто хочет этой удивительности подражать, тот спрячет кривлянье, когда вместо молитв мычат, а вместо правды сценки ярмоночные показывают».

Видно, наболело у старого лесника. Уставшими от общества глазами, уперевшись руками в колени, долго угрюмо смотрел он в землю. Рядом лежала откуда-то взятая и забытая русалками после их суматошного совещания, женская сумка-лакомка.

«А нам что делать?» – спросил молодой лесник. Стало понятно, что он не просто какой-то, а русский лесник, и поэтому жаждал действия. Уплывшие было русалки вернулись и стали с интересом и быстрым смехом на него смотреть.

«Как что. Не чай же пить. Тоже к небу стремиться» – сказал свою правду сокол, продолжая царапать пенёк.

«Так как к нам к нему стремиться-то?! Мы же лесники, племя пешее, да вот ещё русалки тут, это ты тут один сокол ясноглазый», – резонно заметил молодой, ловя одобрительное выпячивание губами старого. Однако сокол, забыв, как пишется буква «Ф» в слове «Финист», уже улетел.

«Вот так и живем», – проворчал старый лесник, – «Советчиков много, мудрецов тоже немало, а дела делать некому. Я помню одну историю. Было это несколько веков назад, я уже тогда тоже старый был, могу что-то забыть. Сидел я около своего дерева около дороги, смотрел на путников. До-олго никого не было. Потом летят два сокола, идут два путника, прекрасные и сияющие на лицо. Говорили они о земле нашей, страдающей тогда много, да и сейчас немало. Вот один другому и говорит: «Господи! Всё в Твоих воле! Скажи мне: «Николай! Для тебя есть поручение. Защити народ Мой, от наступающих казней!». И я всё сделаю, что Ты мне позволишь!». А ему в ответ: «Народ сей и Душа его должны выйти из младенческого возраста и начать вкушать жесткую пищу. Были они просты, как голуби, но до мудрости змеиной им нужно пройти дальний путь, а потом ещё не соблазниться своей мудростью. Заботься о малых сих, голодных и потерянных, у которых бедность отпечаталась испугом в очах. Потом тебе в помощь ещё одного чудотворца пришлю, из заморских земель. А у народа есть Душа его, пусть сама взрослеет и наставляет».

Слушавшая за углом Душа поняла, что не осталось скрытым её присутствие. Вышла она на берег, поклонилась старым сказкам, поблагодарила за назидание, и попрощалась с ним. Пора взрослеть, поняла она, и общаться не со сказками, а с людьми своими, набираться от них знания жизни и укреплять их сердца тем, что эти знания оказались не напрасными. Хотя с существами лесными общаться всё равно можно.

Отшельник

Морковкино заговенье окончилось, начался пост, и Душа решила тоже посвятить время «вещам божественным», как тогда говорил её народ. И повод был достойный. На верховьях великой реки появились святые, нестяжатели-созерцатели. Поплыла Душа в те края, нашла скит. Старый отшельник, читатель характеров, сидел рядом со срубом-кельей и мастерил деревянные игрушки, чтобы потом обменять на хлеб у местных крестьян. Молитва и наставление нестяжателей были большой ценностью и заслуживали любых даров, но отшельники предпочитали добывать пропитание своим трудом, по писаниям.

Рядом лежало большое бревно, на которое Душа молча села. Выбрала среди трав ромашку и начала отрывать лепестки, болтая ногами и уважая безмолвие подвижника. Она уже научилась не торопиться с разговорами и ценила возможность помолчать вдвоем. ещё она знала свою силу: всякий, кто побыл рядом с ней малый час, начинал считать её самой родной и знакомой с раннего детства.

«Так почему Русь называют святой?», – продолжила она вслух начавшийся безмолвный разговор.

«Кто называет?», – ответил отшельник, стругая деревянную белку. У отшельника был сложный характер и не было привычки прямо отвечать на вопросы, – даже когда он вел внутренние разговоры с собой.

Знала уже Душа эти игры, несмотря на юный возраст, и тоже умела в них играть.

«Спрашивать – значит надеяться что-то получить в ответ. Могут ли нестяжатели что-то получать? А если не будет тех, кому нестяжатели ответы отдают, – то в чем было бы их нестяжание?» – пыталась разобраться в человеческих сложностях Душа.

«Кто-то задает вопросы от избытка, кто-то от тоски. Много проходило здесь тех, кто звал другой лес, за великим Камнем. Тяжело становилось им от ответов», – не сдавался уклончивый отшельник.

«Знаю я этот лес, не прячет он своей зимы и озноба, как некоторые отшельники прячут свою мудрость», – бесстрастно отрывала Душа лепестки у ромашки.

«Ищущий мудрости может ничего не найти, но потерять может всё, дай только срок», – собеседник Души закончил стругать белку и принялся за свисток.

«Мудрость и святость – странные вещи. Если их не отдавать, то это не святость. Если отдавать кому попало, то это не мудрость. Мне серый зверь об этом рассказывал», – говорила Душа и с любопытством смотрела на божью коровку, которая ползала по бороде нестяжателя.

«Мудрость – в том, чтобы различать, где народ, а где толпа и её начальники. Святость – в том, чтобы увидеть, где внутри толпы и среди начальников спрятался народ», – подтвердил отшельник свою репутацию читателя характеров.

«Ты здесь один. Ни толпы, ни начальников. Значит, ты – народ?»

«Когда делаю что-то или молюсь, или жалко кого-нибудь – тогда народ. Когда сломал что-то, и жалко эту вещь, себя ругаю, – тогда начальник. Когда думаю много о себе и желаний много появляется, – тогда меня слишком много становится, в толпу превращаюсь».

Хотела спросить Душа, а как превратить толпу, – в которой много тех, чьи слова переполнены грязью, а дела воровством, – в народ? Но отшельник уже устал с непривычки от длительного разговора. Он вернулся к безмолвной молитве, растворяя дыхание в глубоком мире уме. Душа посмотрела на оставшиеся на столе белку и свисток, вздохнула, и отправилась восвояси, надеясь продолжить разговор в будущем.

Много позже, в другую эпоху, когда она вернулась в эти края, нестяжательских скитов уже не было, и традиция свободных от завистливой суеты и ревнивого богатства разговоров оборвалась. Обошла Душа скит, сокровище ветхой бедности. Около кельи ждало её эхо ответа отшельника на последний, невысказанный вопрос. Душа слушала неторопливое эхо и согласно кивала головой. Ответ предназначался ей сегодняшней, а не той юной, поэтому тогда она его не расслышала. Тех, кого рождала её земля, знали, что есть свой порядок не только у людей, зверей и былинок, но у слов тоже, и каждое слово должно звучать в свое время. Отшельник тоже знал время для своего ответа. Для дыма пожарищ, где нужно твердо исповедовать себя и свою веру в народ, для необратимого выбора, для преданности и надежды, – для тех времен предназначались слова нестяжателя.

Душа забрала со стола почерневшие от времени белку и свисток и продолжила путешествие.

Вглядывалась в эти десятилетия на города, села, хуторы и скиты, она постепенно наполнялась тревогой. Много новых вещей появилось в человеческом мире, которые позволяли не только строить, но и убивать, подобно героям старых былин: взмахнул рукой пушкарь – образовалась улица, грянули пищальщики да стрельцы, – образовался переулочек. Новые угрозы появились для народа, но главное, что стал он задыхаться в тесноте. На восточных окраинах остались царства сильные и непредсказуемые, было от них постоянное беспокойство и разбой. В северном углу промежуточные народы оттеснили народ от моря и кораблей торговых, и запрещали ввозить новинки из закатных стран. Раньше других поняли промежуточные народы, что их сила – не в их силе, а в чужой слабости. На южной окраине жирные плодородные земли тоже оказались в чужих руках, а дальше лежала опасная приморская степь, из которой, как встарь, волна за волной приходило несчастье.

Начал народ ворочаться, расталкивать вокруг себя оставшийся от его прошлой слабости валежник, распространился в разные стороны, – и натянулась ткань народной жизни, напряглась, стали в ней появляться прорехи. Зрелость не всем даётся легко. Проще остаться юнцом незрелым, и говорить, что ты таков и есть, а то, что в зеркале на тебя смотрят уже усы и борода, или фигура погрузневшая в окружении твоих маленьких продолжений – так это не ты, не так ты себя чувствуешь и не готов принять, что «как раньше» – уже нельзя и смешно. Нитка за ниткой, порча и недовольство разрывали изнемогающий от усилий народ, пока однажды не разорвалась ткань, и из прорех, с изнанки, один за другим стали появляться призраки-самозванцы и насильничать над страной. Народ долго терпел и безмолвствовал, а порой и шел вслед призраками пока наконец не понял, что народ – это он сам, и реален только он. Эта реальность обрушила хитрые планы и коварные интриги, повторила грандиозные провалы тех, кто смотрел на русскую землю с аппетитом. После долгих потерь восстановил народ своё Царство и, как бывало ранее, возрождался на обратившемся в пепел своем старом «я».

Собрание самозванцев

Для Души этот опыт был странным и остававшимся долго непонятным. Казалось, его было проще забыть как случайную смуту, и на время, казалось, Душа так и сделала. Но пока народ восстанавливал свою жизнь, Душа призвала к себе призраков смуты, посадила перед собой в ряд, достала лежавшее в черной коробочке не знай что, которое подарили русалки, и строгим и принципиальным голосам сказала призракам:

«Я держу в руках не знай что. Оно было создано не знай где, но зато работает, знаю как. Оно читает мысли, поэтому отвечайте так честно, как может быть честным призрак. Почему вы стали самозванцами? В чем была ваша правда?».

Призраки переглянулись. Здесь были все, кроме одного. Был ещё один призрак, умершего царя, который, по слухам, бродил по немецким землям. Но не нашлось человека, который согласился пустить в себя этот призрак, поэтому он так и остался бродить в дальних странах.

«Правды не было в нас», – наконец начал один из фальшивых царевичей. «Точнее говоря, правда была не в нас, она была вокруг, и она была в том, что правды не было. Так что наша правда была в том, что народ правду забыл. Каждый своё искал, в итоге все только потеряли. А где потери несмиримые, там мы сразу приходим».

«Да», – продолжил призрак другого царевича, – «мы были, как заплатка на кафтане, как второй неразлучник. Мы были нужны, нас звали, мы пришли»

«Это так», – хмуро подтвердил третий, – «я вообще не хотел и даже сбегал, простым человеком хотел быть, но меня имали, и заново призраком делали, так и помер призраком, а не человеком».

«Так кто же вас выдумал, кто вас призвал?», – с нетерпением спросила Душа. Не знай что умело читать мысли, но отличить правду от кривды, увы, не могло.

Призраки переглядывались и неловко вздыхали, не знали, что ответить. Наконец, кто-то из них, – Душа уже раздраженно захлопнула коробку с устройством и теперь не могла точно определить призрака, – осторожно начал:

«Когда судьба меня водила по разным лесам и степям, встретил я старое-престарое существо, ещё из тех, кто жил здесь до наших лесников-лесовиков. К какому разряду его отнести, не знаю, не книжник я. И это существо поведало мне такую историю. Знаешь, говорит, откуда ваше племя-то взялось. Я тогда не сразу понял, говорю – племя какое? Человеческое или призрачное? Тот топнул, так что лыцари крылатые, что мимо лагеря кошевались, с лошадок слетели. Призраки, говорит, это мертвое пламя, а не живое племя, природу свою знать надо, невежда! Я ему, конечно, повинился, говорю: прости меня, мудрое создание! Не знаю я, откуда это племя взялось! Тот смягчился, брови растопорощенные улеглись, и говорит: давным-давно, когда не было ещё народа вашего, пришли его предки невесть откуда и заселили великие равнины, и леса с горами к западу да к югу, если отсюда смотреть. В этом народе был муж с женой. Ох и непростой характер и быт у них был. Мужа звали, помнится, Всёнетак, древнее имя. А жену звали Недоволинка, он взял её у западных ваших собратьев по крови. И было у них два отпрыска, сын и дочь. Сын не такой был, как родители. Смотрел, как они живут, и приговаривал: нет, так жить нельзя, мы пойдем другим путем, чтобы по правилам было, по порядку. Звался тот сын Устав. Вырос когда, стал муж очами строгий, взором внимательный, руками беспощадный ни к врагу, ни к лентяю, ни к дереву, ни к камню. А дочку звали Поперечинка…»

«Добре! Точный феминитив, про жизнь», – вспоминали своё человеческое прошлое призраки. А говорящий продолжал:

«И вот Устав и Поперечинка, брат и сестра, истинные дети своих родителей, и живут теперь в вашем народе. Какой порядок ни наведет брат, какие журналы ни заведет для заполнения – всё нет так, менять надо. А стоит сестре в дело вступить, брата отодвинуть, так без правил лихие времена наступают, дела не идут, да не по глупости или умыслу, а потому что смысла главного, сердцевинного, нет. С тех пор борются Устав и Поперечинка, и никто никого победить не может, потому что брат и сестра, одна кровь, не могут друг без друга. Сказало это странное существо и обратно в рыхлую землю ушло. Я тогда эти слова крепко в себе сохранил, и вот теперь смотрю и думаю. Что же с народом нашим, – я про людей твоих, – произошло. Потерялся у них всякий порядок, уязвлен был Устав, кровью стал обливаться, и тогда встала Поперечинка, подставила братцу плечо и сказала: «Ну уж нет, так не хотим, чтобы по-вашему, князья-бояре, было, сделаем вам поперек, а нашей жизни вдоль, чтобы создался порядок из смутности. Всякого врага и всякую тяготу одолеет русская Поперечинка, если только Устав не будет её за руки держать, а только направление показывать».

Задумалась Душа, задумались и призраки. Наконец, она отпустила их с миром, и они, не касаясь земли, полетели в закатные страны, чтобы однажды вернуться в новых обличьях.

Крестьянка

Однажды Душа проходила мимо бедной деревушки, о которой забыли даже царские сборщики податей. На околице недалеко от стремительного ручья, – через который были переброшены перевязанные брёвна, – стояла землянка молодой крестьянки, бездетной вдовы. Сама крестьянка в бесполиковой рубахе и переднике в это время тащила за собой на веревке валежник. Несмотря на молодость, жизненные тяготы и внутренние волнения лишили её красоты, но думать об этом ей было некогда. Увидев остановившуюся около её землянки Душу, крестьянка сначала испугалась, потом узнала, бросила валежник и подбежала к Душе.

«Милости прошу, матушка-хозяйка, гостья драгоценная! Хотя какая ты гостья, ты у себя дома, и я у себя дома – тоже у тебя! Как я рада, что ты пришла!» – слезы текли по щекам, которые, так получилось, от рождения не знали ласкового прикосновения» – «Сейчас лавочку подмету ту, вот, пожалуйста. Знаю, не питаешься ты людской пищей, так что не обессудь, не угощу, да и нечем, заварухи только немного есть».

Тронута была Душа редкими чистыми чувствами, но и застеснялась тоже. села на лавку, говорит: «Да и ты садись рядышком. Расскажи, как живешь, что у тебя на сердце?»

На сердце у крестьянки было больно, но до этого некому было рассказать. Общение с русалками, кикиморами и банными чёртами ей давалось проще, чем с людьми.

«Мучит меня ирод, свёкор окаянный! Упырь настоящий! Силы тянет!»

«Да что с ним такое?», – обняла Душа крестьянку за плечо.

«Ирод он и упырь, вот кто! Злющий, и знает это и радуется! Говорить любит про себя по-высокому: кал есмь и персть. А ведь правду говорит: кал есть, и на этом кале живёт. Одним благость жизнь даёт, дни продлевает, других подвиги великие питают и любовь народная, а этот на кале живёт как печка на дровах, подпитывается от него. Питает свою душу вот эти самым, да ещё близкими своими, силы из них тянет и здравствует. Ну как здравствует – не можно на таком питании здоровым быть, – но всё одно, сколько десятков, а всё год за годом открывает, небо коптит. Сына со свету изжил, дочку, внуков».

Крестьянка расплакалась. У неё на все были быстрые, резкие и глубокие реакции, но не напоказ: была она незаметная и сама в себе.

«Будет тебе, будет», – успокаивала крестьянку Душа, зная, что горестям семейным никогда предела не будет пока люди людьми остаются. «А в чем радость твоя?»

«Да какие радости могут быть.... Ну, когда икону престольную выносят народу простому на поклонение, приложиться можно. Или когда урядник слово доброе скажет. Деток у меня нет, потеряла, и теперь женское уже не такое, да и мужа больше нет, и никто не возьмёт. Не плыву по жизни лебедушкой, а ковыляю вороной хромой. Маюсь одна, какая радость?»

Крестьянка замолчала, собираясь с решимостью рассказать сокровенное. Приблизив лицо к Душе, с горячностью своих «вечных тринадцати» зашептала:

«Мечта у меня есть. Не крестьянкой быть, а черничкой стать, при монастыре жить, святым молиться да трудиться среди сёстр разных. А ещё может в богатые сёла за подаянием ходить, там, где дома большие и красивые. А ещё Божиих людей слушать, писания изучать, всю божественную премудрость, как мир устроен! Вот где счастье-то!»

Что бы ни говорили, но тоска русской женщины была не по любви, чистой и красивой, не по нарядам парчовым, диадемами украшенным, а по дальней мудрости и неведомым мирам. Стрела тоска по другому берегу рождалась ещё в возрасте девичьей ленты, в глазах, смотрящих в звёздное небо летней ночью и пытающихся сосчитать звезды.

Счастлива воистину была только та мать, которая могла эту любовь детям передать. Поэтому так много рождалось в народе вольнодумцев и бунташников. Не от молока материного, а от её тоскливого взгляда на небо и звёзды впитывали они тягу к свободе, дали дальней, бесконечной и безбрежной, а ещё желание схватить звезду рукой завернуть в платочек, до дома родительского донести, одинокой лучине, и там на крыльце развернуть и сказать: «это, вот.. смотри… Тебе вот гостинец с далей дальних, мест нехоженых. Бери, от меня не убудет, ещё найду!».

Однако, Душа с сомнением покачала головой.

«Думаешь, там, среди черничек, будет сильно легче? Кто-то посмотрит обидно, кто-то слово скажет, а ты, как тот ручей, сразу рябью покрываешься. Чувствуешь ты глубоко, любишь в себя спрятаться. А у черничек не спрячешься».

«Да», – резко закивала крестьянка, – «чувствую много, но как ж чувствовать и ни с кем не делиться, разорвёт же изнутри! Взяла бы себе сиротку, но чем кормить, не потяну!»

С грустью смотрела Душа на крестьянку и вспоминала свое недавнее детство, когда вычесывала солому из волос кудельниц и таких неразрешимых вопросов не знала. То ли дело старшие сестры, у которых на детство уходили целые эпохи, наполненные мечтами наяву. Душе же пришлось рано взрослеть и забывать про игры.

«А что если тебе повитухой стать» – немного краснея в соответствии со своим возрастом и характером спросила Душа. – «У тебя же есть понимание, кто как нутром своим чувствует – что мать, что дитя. Будешь безмолвно с этим внутренним общаться, уговаривать. Слава о тебе пойдёт, будут даже лесники к тебе приковыливать, к своим лесничихам отводить, чтобы желудята уродились крепенькими. Не просто повитухой быть дар у тебя, а ведуньей доброй, всякую живность жалеющей».

Смех крестьянки был звонки      й, глубокий и стремительный, как и она сама.

«Желудята! Вот сроду не знала, что у лесников желудята рождаются! Так уж ко мне и придут!»

«Если люди о тебе начнут говорить как о доброй повитухе, то и я лесникам про тебя расскажу. Их, конечно, мало осталось, в следующей эпохе скорее всего вовсе исчезнут, но на твой век хватит, за тобой придут, если мастерством своим и сочувствием себя миру и самой себе покажешь».

Перспектива увидеть лесников и их желудят вернула в глаза крестьянки огонек, которого не было уже много лет. Ради удивительного, которому тоже нужно твоё сочувствие и понимание, можно было смириться с лишениями, забыть обиды и устремиться к дали дальней, которая оказалась вот, рядом. Не обошлось и без слишком человеческого: крестьянка уже краешком мысли воображала лица соседок, когда те увидят, как лесники к ней ходят.

«Только учти, лесничихи от тягостей разрешаются раз в год, в новолуние, все сразу. Лучины зажечь нельзя будет, они же лесные. Всю ночь будешь их по зы́бкам укладывать, от каждой по пять десятков, и главное не перепутать, от кого какой. Умаешься».

Хотела Душа крестьянку шуткой развеселить, но у той мгновенно меняющийся настрой уже завершил работу. Огонек в глазах разбросал по лицу твердые складки, баловства не понимающие. Встала крестьянка, расправила плечи, оказалась внезапно статной, крепко обняла Душу. Опять заплакала, являя ясно настрой души, которая нашла свою дорогу с запахом зеленой свежести. Резко вошла в свою землянку, быстро собрала нехитрую рухлядь и пошла учиться к повитухе, не готовая ни к какому отказу, потому что не за корыстью шла. Душа долго смотрела ей вслед и затем продолжила своё путешествие.

Сибирь

Размышляя о характере крестьянки, Душа пошла поговорить об этом к сибирским существам. Они только недавно познакомились с Душой и её народом и должны были сохранить свежесть впечатлений. Она пошла по новой Бабиновской дороге, но по пути свернула и незаметными проходами вышла на хорошо спрятанную Горноспасскую крепость. В этой крепости хранились Реликвии Наследия, недавно вывезенные ради спасения от наступавшего самозванца. Эти реликвии когда-то были принесены как наследие царства двух старших Сестер и с тех пор тщательно охранялись, так как хранили царственную природу народа. К воротам крепости вело узкое ущелье в камнях-писанцах незапамятных времен. Ворота в два щита были украшены диковинными картинами: на одной стороне были изображены крысы с поднятыми хвостами, которые тащили на упряжи сидящего в крытой повозке слона, а на другой стороне – лошадка-качалка, как те, на которых обычно катаются дети. Это рассудительно, подумала Душа, потому что нет смысла в наследии без детей. От крепости исходила сила другого сказания, поэтому Душа не стала заходить и пошла дальше на восток.

Дорога не была оживленной. На восток шли в основном государевы люди (и потом возвращались обратно с ясаком), часто сопровождая закованных в железо лихих людей, которых отправляли в дальние остроги из-за их заворуев и прочих пакостей. Шли купцы с сильной охраной, бывали и молодцы с юга, привлеченные слухами о несметных богатствах и надеявшихся найти перемену своей нищете. Но больше всего было простолюдинов, самой бедной породы, чаще всего с Севера, привычных к суровому образу жизни, в котором чтобы испечь лепешку, муку мелют из сушеной рыбы за неимением зерна. Эти люди были тихие, незаметные и крайне выносливые.

Ходили слухи, что далеко, в лесах за опасными реками, стоят курганы с древними городами, полными золота и серебра. Правда, находили только черепки да шлак. Поэтому люди решили, что древние народы ушли под землю, забрав свои сокровища, и довольствовались пушным зверем. Жили сурово и осмотрительно. Прежде государевых указов и церковных уставов нужно было знать правила артельной жизни, нарушение которых могло легко привести к угружению в речку с мешком песка за пазухой. За порядком также строго следили вселившиеся в камни старые герои, которые тоже крепко хранили неимоверные сокровища, которые никто так и не нашел.

Душа смотрела по сторонам и постигала местную природу. Та была крайне опасной и капризной. Реки также имели множество поворотов, но по каждому из них можно было проплыть только вслед за птицей-лебедем. Вокруг рек стояли зачарованные утесы, которые пропускали дальше только ответив эхом на приветствие. А незадолго до того, как сюда пришла Душа, леса стали заполняться березами.

В этих безбрежных лесах и болотистых низинах могли жить только великаны, но сейчас их уже не осталось. Трудность сибирской жизни не давала полета для человеческой фантазии, поэтому сонм лесных и речных существ был однообразен и в основном сводился к говорящим животным, которых и в изначальной земле хватало. Чувствуя дефицит сказочных соседей, переселенцы привозили разных существ с собой, но они не смогли бы дать Душе ответ на её вопросы. Кроме того, народ пришёл сюда уже во взрослом возрасте, когда рациональный уклад жизни всё больше заменял природные мифы на политические.

Душа уже думала вернуться обратно к Горноспасской крепости, – не с земляным же оленем разговаривать, – но тут ей попался местный диконький и предложил довести через болота сухой ногой к ворсе, следящему за порядком между людьми и лесом. Ворса тоже был не местный, прибыл сюда вместе с северными людьми, но своей рассудительностью завоевал уважение и был способен вести осмысленный диалог, в отличие от других существ, отличавшихся очень скверным характером.

Дойдя до поляны, где обитал ворса, Душа увидела его в компании ворона-ведуна, рассказывавшего накопившиеся за последние десять лет новости. Народ постепенно шёл всё дальше на восток, примиряя бесконечную вражду местных людей между собой. Обрадовавшись живому свидетелю, Душа спросила прямо, как всегда:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Т.е. начатками

Вернуться

2

В начале XVI в. написание слово «Российское» еще не получило единообразную форму, и в рукописях встречались разные варианты, в том числе представленный в тексте. В то же время важно помнить, что жители России называли свою страну только Русью или Российским царством: миф о том, что в эти столетия наша держава называлась «Московским царством», появился из антироссийских польских памфлетов XVI-XVII вв. и был некритично воспринят в эпоху Петра Великого.

Вернуться