# Кошка из мастерской

Ён Сомин

«Наша жизнь похожа на глину – если у вас есть желание и терпение, ей можно придать любую форму.»

В поисках спокойствия Чонмин увольняется с работы и переезжает в Памгаси – местечко, где растут каштаны, а в переулке скрывается целительная гончарная мастерская. Теперь мир Чонмин наполняется запахом кофе, разлитого по глиняным кружкам ручной работы, новыми друзьями и новой любовью.

«Душевная история о повседневной жизни, трудностях и исцелении. Ты буквально проживаешь с героиней её будни: ходишь на мастер-классы по керамике, знакомишься с замечательными людьми и заново влюбляешься в жизнь».

Юлия, книжный блогер, juliabookblog

# Ён Сомин. Кошка из мастерской

© Yeon Somin. 2023

© Панкина И., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2025

⁂


## Жарче лета

Чонмин никак не могла забыть, как прошлой осенью впервые укололась о шип каштана.

На улицах было много опавших листьев. Среди них Чонмин повезло найти целый орех, не попавший под ноги прохожим. Она стряхнула с него землю и счистила кожуру. Внутри было пусто, как будто ядрышком уже кто-то полакомился. Чонмин собрала ещё несколько каштанов, но они тоже оказались пустыми. Тонкий шип одного из них впился в мягкую ладонь девушки – среди одинаковых колючек пряталась одна особенно злая и очень острая. Чонмин только крепче сжала каштан. Ей захотелось наказать руку, которая не могла написать ничего толкового. На коже выступили круглые капельки крови. Онемение и боль пробежали вниз по позвоночнику и свернулись комочком в кончиках пальцев ног.

С того дня Чонмин больше не выходила на улицу. С момента её переезда в деревню Памгаси[1] не прошло и трёх месяцев.


Когда она впервые увидела эту виллу прошлым летом, было так же жарко, как сейчас. По её шее стекал пот. Это ещё больше раздражало Чонмин, и без того уставшую смотреть предлагаемые в аренду дома. Она замучилась переезжать каждые два года, и слово «дом» потеряло для неё какое-либо значение, кроме сугубо прикладного.

– Это последний на сегодня? – вяло спросила Чонмин.

Агент сообщил ей, что хороших вариантов в тот день было невероятно много, и суетливо водил девушку по Ильсану от одного дома к другому. Увы, его усилия были тщетны: Чонмин так и не проявила желания арендовать хоть что-то. Если дом был опрятным и аккуратным, цена оказывалась непомерно высокой, а если цена более-менее устраивала, жильё находилось на самой окраине, откуда трудно добираться на работу.

– Не торопитесь! Давайте посмотрим ещё одну виллу. Она отлично подойдёт для одинокой девушки. Эта правда будет последней!

– …Хорошо, посмотрим.

Между агентом, который во что бы то ни стало хотел подписать договор, и Чонмин, которая не была настроена на быстрое решение вопроса, возникло скрытое напряжение. Но девушка пообещала себе, что сегодня рассмотрит все предложения и обязательно сделает выбор, чтобы не откладывать дело до выходных. Она писала сценарии для телепередач, и обычно граница между рабочими и нерабочими днями была для неё размыта, так что упускать возможность отделить выходные от остальной недели она не собиралась.

– Вам нравятся каштаны? – внезапно спросил агент, когда они вышли на улочки деревни Памгаси.

– Да не особо.

– Здесь всё в каштанах. Осенью, когда плоды раскрываются, улицы очень красивые. Местные женщины их собирают…

Чонмин ничего внятного не ответила. Летом все деревья выглядели одинаково – зелёные листья на коричневых ветках. Она не смогла бы среди них выделить именно каштаны.

Вилла под номером четыре располагалась выше остальных. Дорога всё время шла в гору, и агент быстро затих. Оба сосредоточились на ходьбе. После нескольких непростых минут подъёма Чонмин остановилась у крыльца. Она с первого взгляда влюбилась в этот дом: краска на стенах местами живописно облупилась, на втором этаже элегантно выглядывал балкон с арочным окном. Стена вокруг окна была покрашена в цвет слоновой кости с яркими мазками оранжевых ставень, непринуждённо и жизнерадостно вторивших атмосфере лета. Как будто, поднявшись на холм в корейской деревушке, они оказались в Европе.

Кто-то с третьего этажа плотно заставил полукруглое окно маленькими горшками с толстенькими суккулентами. На четвёртом этаже, под самой крышей, на прищепках были развешаны носки разной длины и размеров, они, казалось, радуются солнечному свету. Там же рядком сушились и маленькие жёлтые детские носочки, размером с ладошку. В окне по соседству виднелся шкаф, плотно заставленный толстыми книгами. Может, здесь живёт университетский лектор – путешественник? Неожиданно Чонмин начала фантазировать, как протекает жизнь в этом доме.

Квартира 301. Девушка выглянула из окна, чтобы посмотреть на крыльцо, у которого только что стояла. Безобидный горячий ветерок ласкал каждую прядь её длинных волос. Этажей было мало, но само место находилось на возвышении, и окрестности было отлично видно – вплоть до гор, дрожащих в жарком мареве на самой границе горизонта. В этот момент Чонмин впервые подумала, что хорошо бы поставить что-нибудь на окно. Она довольно долго молчала, погружённая в свои мысли, и, спохватившись, без малейшего колебания сказала внимательно наблюдавшему за ней агенту по недвижимости:

– Давайте подпишем контракт.

Чонмин вдруг показалось, что она сможет остаться тут надолго и дом ей не надоест. Всё складывалось замечательно, как когда во время езды на велосипеде, хорошенько разогнавшись, перестаёшь крутить педали и он едет сам по себе. Впервые Чонмин понравился «дом», в котором она поселилась.

Но в одно мгновение тот же ветер, что ласково трепал её волосы, безжалостно унёс сладкие мечты о жизни в этом доме. Велосипед Чонмин понёсся под откос. Скорость стала слишком большой, она не справилась с управлением и эффектно перелетела через руль. Когда педали перестали вращаться, Чонмин поняла, что всё кончено. Это случилось осенью, примерно в это же время оранжевый цвет ставень превратился в тёмно-кирпичный.

Студия сообщила ей, что документальный фильм, над которым она трудилась последние несколько месяцев, снят с производства. Контракт расторгли в одностороннем порядке. В тот же день Чонмин швырнула свой пропуск на пол и, собрав вещи, ушла с каменным лицом, не понимая, откуда у неё взялась такая решимость.

Её память, казалось, намеренно размывала события того дня: всё было как будто покрыто туманом. Лишь спустя несколько месяцев ей удалось восстановить картину произошедшего благодаря разговору с коллегой-сценаристом. Он с удивительной тщательностью описал все детали – даже то, в каком платье была Чонмин в день своего увольнения, – но главное, тот фурор, который вызвало её неожиданное поведение. По его словам, Чонмин настолько горела своим делом, что трудно было представить, что однажды она сама решит покинуть телекомпанию. Ещё и так. Спустя три месяца в её душе поселилось необъяснимое чувство, словно на неё было наложено проклятие. Это ощущение стало единственным, в чём она могла быть абсолютно уверена.

Чонмин больше не общалась с соседкой-домохозяйкой, которая с увлечением украшала свой интерьер зелёными растениями. Её не интересовало, как растёт малыш с четвёртого этажа. Она перестала одалживать у живущего по соседству аспиранта-книгочея романы. В этой тихой деревеньке, где здания меняли свой цвет в зависимости от солнечного света, Чонмин никак не удавалось обрести счастье. Окно, которое когда-то так привлекло её своим европейским шармом, утратило всякое значение, кроме практического – теперь оно служило лишь для проветривания.

Осенью, в ясные дни, ей казалось, что высокое акварельное небо того гляди обрушится вниз и придавит к земле крышу её дома. С наступлением ноября похолодало, и девушка немедленно повесила на окно жалюзи, чтобы не видеть зимнего неба. Когда в доме воцарялась тишина и всё вокруг замирало, Чонмин могла размышлять лишь о том, идёт ли снег или нет. Даже с приходом весны и грибных дождей из-за расположения виллы небо казалось настолько низким, что ей хотелось провести по нему пальцем и отщипнуть от него кусочек цвета грязной тряпки.

День за днём она проживала свою жизнь без резких поворотов и изменений, не отличая вчера от сегодня, а сегодня – от завтра. Блуждая по лабиринту своего тридцатилетия, девушка даже не пыталась бежать и не испытывала тоски. И всё же предчувствие благополучной жизни в этом доме оказалось лишь красивой иллюзией.


С тех пор как Чонмин погрузилась в пучину самоуничижения, сменилось уже три сезона. В одно летнее утро, когда боль от укола колючкой каштана утихла в её правой ладони, она вдруг вскрикнула и вскочила с места. Этот возглас не содержал ни конкретных слов, ни ясных намерений – это было просто «А-А-А!», лишённое смысловой нагрузки. Однако в нём ощущалось напряжение, невыносимая необходимость что-то изменить. На самом деле такие вскрики начали раздаваться ещё с весны. Чонмин вдруг ясно почувствовала, что если продолжит жить как затворница, то никогда не сможет вернуться в общество и умрёт в полном одиночестве. Сотни тысяч вон исчезали в небытии как плата за воздух. Казалось, что каждый месяц с неё брали предоплату за жизнь, и сейчас она ощутила, что пора хоть немного пожить, чтобы деньги не оказались потрачены впустую. Она понимала: если не сделает шаг навстречу переменам, её существование станет лишь бесконечным ожиданием чего-то, что так и не произойдёт.

Возглас отразился эхом от стен её полупустой двухкомнатной квартиры, и она с удивлением осознала, что её голосовые связки впервые за долгое время издали звук. Когда эхо затихло в углах потолка, девушка быстро прополоскала рот, пытаясь избавиться от неприятного привкуса. Забыв о том, что сейчас лето, она надела чёрную рубашку с длинными рукавами и джинсы и вышла из дома.

Августовский солнечный свет озарял мир вокруг с огромной жизненной силой. Чонмин неуверенно шагала под палящими лучами, бьющими ей в затылок. Её тело напрочь забыло, как жить в жару, как будто всё это время находилось в стерилизационной камере и вот только сегодня вырвалось на волю. Пот лил без остановки. Но винить было некого: одежду девушка выбрала сама. Должно быть, она похудела за время сидения дома – одежда свободно висела на её осунувшемся теле, скрывая дрожь в ослабевших ногах. Мышцы, казалось, если раньше и были, сейчас они все куда-то делись.

Её прогулка длилась не более получаса и уже заставляла искать укрытия в кафе. За время прогулки Чонмин попалось на глаза несколько сетевых кофеен с жёлтыми вывесками, но хотелось выпить действительно вкусного кофе, раз уж она смогла вытащить себя из дома. Ей хотелось кофе, который приготовили с душой, а не горькую жижу из фильтра, годящуюся лишь на то, чтобы не дать заснуть прямо за компьютером. Надеясь найти что-то поинтересней, Чонмин свернула в маленький переулок. Её внимание привлекло похожее на кафе заведение без вывески. Передняя стена была застеклена, но из-за того, что пространство было захвачено многочисленными цветочными горшками, внутреннюю часть помещения было совсем не видно. Место выглядело как домик ведьмы из детских европейских сказок. Большую часть горшков занимали грозные кактусы с острыми шипами. Чонмин никогда не видела таких кафе. Она постаралась придать происходящему смысл, сказав себе, что это ещё одно испытание, и шагнула внутрь.

– Здравствуйте, это кафе?..

Слова застряли у неё в горле. Дело в том, что, как только она вошла, в нос ей ударил неожиданно землистый запах. На полках теснилась керамическая посуда всех фасонов и размеров. В глубине комнаты сидели две женщины в заляпанных глиной фартуках: девушка лет двадцати, которая сражалась с глиной за гончарным кругом, и женщина за сорок с рассеянным взглядом, которая, казалось, не замечала ничего вокруг.

– Простите, пожалуйста. Мне показалось, что тут кафе, поэтому я вошла…

Чонмин суетливо извинялась, но женщины не выглядели ни капли смущёнными, что ещё больше обескуражило девушку. Выглядело так, словно они заранее знали о том, что она сюда придёт.

– Такое часто бывает. Снаружи помещение плохо видно, да и вывеска мелковата. К сожалению, здесь гончарная мастерская… Кажется, вам жарко? Вы сильно вспотели. – Старшая женщина, которая, видимо, была хозяйкой мастерской, уверенно заговорила с Чонмин.

– Я вышла прогуляться.

От смущения девушка сцепила руки, украдкой бросив взгляд на свою одежду. К счастью, подтёков пота не было видно.

– На улице жарко, выпейте кофе у нас. Мы, конечно, не профи, но тут есть разный кофе в дрип-пакетах, да и сладости найдутся. – Молодая женщина остановила гончарный круг, встала и отряхнула руки. – Я как раз собиралась выпить кофе.

– Но…

Не слишком ли бесцеремонно предлагать кофе случайному гостю? Или, наоборот, это проявление вежливости? Чонмин была в замешательстве.

– Всё в порядке. Присаживайся.

Девушка ловко пододвинула стул и мило улыбнулась. Её беспричинная улыбка показалась подозрительной, но отторжения не вызывала. Чонмин и сама не заметила, как попала под чары природных оттенков бело-голубой керамики. Удивительно, как нечто твёрдое, созданное человеком, может так ясно передавать природные цвета. Несколько лет назад Чонмин пришлось уступить настоятельной просьбе своей хубэ[2] и принять участие в интервью «Вопросы к работающим выпускницам женского университета ХХ». Тогда на банальный вопрос о том, где она черпает вдохновение для создания текстов, Чонмин ответила так же банально: «В природе». Это не было ложью, она действительно вдохновлялась природой. Особенно морем – синим и безбрежным.

От кофе отказаться Чонмин не смогла. То ли из-за загадочного голубого света, разливающегося по поверхности керамики, то ли из-за того, что полные руки молодой девушки, придвинувшей стул, были такими милыми. Нет, скорее из-за того, что хозяйка мастерской так искренне ей обрадовалась. Ещё минуту назад лицо женщины выглядело отстранённым, как у оставшегося в одиночестве человека, а сейчас оно ожило. Эта перемена смутила и при этом почему-то обрадовала Чонмин. Она как заворожённая села и откинулась на стуле.

– Кофе с сахаром или чёрный?

– Чёрный, будьте добры.

– Ничего, что он будет терпкий? Кофе с кислинкой кончился. У моего кофе – свой секрет, поэтому он получается неописуемо вкусным независимо от того, из каких зёрен его варить. А ещё в следующий раз попробуй сладкий кофе. На самом деле он лучше всего мне удаётся.

В следующий раз? Она что, зовёт снова прийти сюда на кофе? Чонмин вежливо улыбнулась и коротко ответила: «Хорошо». Сидевшая рядом девушка ничего не говорила, и Чонмин это понравилось. Здесь явно было не принято вести светские разговоры из вежливости.

Пот быстро высох под прохладным воздухом из кондиционера. Трёх женщин окутала уютная тишина мастерской. Единственным, кто решил её нарушить, был кофейник, мощно выпустивший пар, как будто напоминая о своём присутствии. Аромат кофе потихоньку смешивался с землистым запахом, висевшим в воздухе, пропитывая воздух мастерской тем самым удивительным сочетанием, которое при всём желании нельзя описать словами. Запах глины и кофе. Чонмин никогда раньше и не представляла, что такой странный «парфюм» придётся ей по вкусу. В первую очередь её охватило ощущение безопасности, перекрывая банальное физическое обоняние и такие понятия, как «сладко», «горько», «противно», несмотря на то что девушка намного чаще доверяла своему носу, чем эмоциям.

– Вот, со льдом, чтобы освежиться.

Одна чашка с горячим кофе, две чашки со льдом. Сервиз, видимо, был ручной работы: его дизайн вторил тому, который так бросился в глаза Чонмин, когда она зашла в мастерскую. Молодая женщина за гончарным кругом пила кофе резкими глотками, как пиво. На первый взгляд казалось, что работать с глиной довольно сложно.

Летний зной выжал из Чонмин всю воду, и шоколадно-коричневая жидкость в шершавой чашке выглядела особенно манящей. Кофе, которым так гордилась хозяйка, оказался без сомнения восхитительным. В его вкусе не было ничего особенного, но в том, как он обволакивал язык, чувствовалась своя прелесть. Его аромат не походил на запах зёрен из сетевых кофеен – после семи лет в известной телекомпании и ночных смен вкус бодрящих напитков крупных брендов был ей знаком как тыльная сторона ладони. Она аккуратно подержала горькую жидкость во рту, стараясь охарактеризовать вкус через знакомые категории, но ничего в голову так и не пришло. Возможно, она просто потеряла сноровку: после увольнения с работы она несколько месяцев прекрасно спала дома и кофе ей был не нужен.

– Вкусно, очень. Можно спросить, что это за сорт?

– Если честно, я сама не знаю. Мне кто-то подарил. Может, это иргачефф?..

Чонмин захотелось разгадать секрет вкуса божественного напитка. Хозяйка мастерской увидела, как Чонмин кивает, и продолжила:

– У нас любой кофе получается вкусным. Думаю, секрет кроется в чашках. Это прочная керамика, обожжённая в печи при 1250 градусах. Чёрный кофе вкуснее, если налить его в селадоновую[3] чашку цвета нефрита. А сладкий кофе, о котором я говорила, нужно обязательно пить из глянцевой белой посуды. Может, потому что она своим видом напоминает сахар, и кофе в ней кажется вкуснее.

Не развеяла таинственность местного кофе и молодая девушка.

– Я тоже поначалу не верила. Думала, что посуда не имеет значения. Это всё звучит как легенда о черепе, из которого отпил Вонхё[4]. Но в этих чашках кофе удивительным образом ощущается по-другому. Точнее, тут дело скорее в аромате, а не в самом вкусе. Знаете, я химик, и это мне довольно долго не давало покоя. Даже пришлось провести исследования! Угадайте, что я выяснила? Поверхность керамики вступает в химическую реакцию с частицами кофе. Говорят же про керамику, что она «дышит».

– Удивительно!

Верь не верь, но слова женщин странным образом звучали убедительно.

«И правда, может быть, секрет не в зёрнах, а в керамической посуде», – подумала Чонмин и крепко взяла чашку обеими руками. Чашка была заполнена льдом, но при этом казалось, что ощущаешь только жар в 1250 градусов. Сама мысль о такой температуре была непривычна. Чонмин чувствовала, как от ладони по кровеносным сосудам в вены передалось тепло. В отличие от лёгкого ветерка кондиционера это тепло проникало глубоко в кости и снимало напряжение. Тело стало мягким и беспомощным. Холод не может победить тепло. Чонмин подумала, что ещё не раз вспомнит вкус этого кофе. Точнее, не вкус, а, как сказала девушка из мастерской, аромат.

– Вы случайно не продаёте посуду, которая там выставлена?

– Конечно, продаём. Не стесняйся, выбирай. Все чашки и кружки на продажу – в стеллаже, слева.

В отличие от посуды, аккуратно выставленной поштучно в больших магазинах с непомерно высокими ценами, здесь чашки стояли не особенно аккуратно. Они теснились и даже громоздились одна на другую. Чонмин испуганно подумала, не побьются ли они таким образом. Однако всё выглядело так привычно, словно шкаф с посудой дома на кухне. Когда она увидела белоснежную вытянутую кружку, сами собой в голову пришли мысли о карамельном макиато. При взгляде на чашку, где белый цвет переходил в нефритовый, Чонмин подумала о чае с молоком. Ещё там была чёрная как смоль малышка без ручки – даже захотелось тут же купить какое-нибудь хорошее мороженое и приготовить аффогато[5]. Может, так повлияли слова хозяйки мастерской об «эффекте» от посуды – проработав много лет со словами, Чонмин легко окуналась в мир, которые они создавали. Она бережно, одну за другой, брала чашки обеими руками, ощущая ладонями их тепло. Ей стало интересно, какая же температура внутри горячей печи, в которой они обжигались. А ведь только что Чонмин вся вспотела и проклинала лето. Её нелогичное желание найти жар более невыносимый, чем погода на улице, заставляло задуматься.

– Я люблю кофе. По работе я часто не спала ночами. Мне бы такую… бодрящую чашку.

– Может, тогда сделаешь её себе сама?

Женщина предложила это так же легко и непринуждённо, как когда она звала Чонмин выпить кофе. Она умела говорить так, чтобы собеседник не почувствовал себя чем-то обязанным.

– У меня руки не из того места, это не для меня. Ничего не получится.

– Об этом не беспокойся. Вот она тоже была новичком, – хозяйка кивнула на молодую женщину, которая успела вернуться к кругу, – но теперь её работы уже продаются на ярмарках. Желания вложить что-то в посуду уже достаточно, чтобы начать.

«Желания что-то вложить в посуду…» В мыслях девушки снова пронеслись карамельное макиато, чай с молоком и аффогато. Понятно, что можно вложить что-то большее. Керамика обжигалась в печи при 1250 градусах и выходила оттуда горячая и твёрдая. Разве сможет она в себя вместить и что-то нематериальное, без запаха и веса?

– Ты здесь живёшь? – спросила хозяйка мастерской, прихлёбывая кофе.

– Да. Деревня Памгаси, четвёртая вилла. Переехала сюда чуть больше года назад.

Женщина широко распахнула глаза от любопытства:

– Так близко? Может, мы с тобой уже виделись.

– Вряд ли. Я всё время сидела дома, – беспомощно улыбнулась Чонмин.

– Я такая же. На самом деле я совсем недавно вылезла из своей пещеры наружу.

Чонмин прикусила губу.

«Я вытащу тебя из пещеры».

Эти слова ей уже говорили. Ей всегда казалось, что в намёке, что что-то делается во имя тебя, есть что-то обязывающее. Тот человек пытался быть хорошим другом, но для Чонмин, которая никому не могла даже минимально довериться, это звучало как угроза, как требование выставить себя напоказ.

– Но ведь пещера – это не обязательно что-то плохое, согласна? – Слова собеседницы прозвучали неожиданно.

Чонмин медленно кивнула, непонятно почему чувствуя себя в безопасности рядом с этой женщиной. Она продолжала сжимать чашку обеими руками.


Чтобы договориться о расписании занятий, пришлось затронуть опасную тему распорядка дня. Слегка смутившись, Чонмин сказала, что сейчас отдыхает от работы и у неё предостаточно свободного времени. Это было, конечно, небольшим преувеличением: её слова звучали так, будто она просто в отпуске. Обычно, когда кто-то признаётся в своей безработице, его начинают расспрашивать, как при приёме на работу: «Чем вы занимались до увольнения?» – и прочее. В финале этого фарса вас ждёт наигранное беспокойство: «Ох, вам, наверное, очень тревожно!», но будьте уверены – выводы о вас уже сделаны. Вас распределили в одну из двух коробочек: либо вы человек без амбиций, зато с неопределённым будущим, либо у вас проблемы с адаптацией в обществе. Однако хозяйка мастерской просто сказала: «Свобода – это хорошо». В этот момент Чонмин осознала, что рядом с этой женщиной можно не волноваться, она не стремится влезть в личную жизнь учеников и не будет их осуждать.

– Как насчёт начать с двух занятий в неделю, по вторникам и четвергам? Нужно познакомиться с глиной, для этого две недели позанимаемся ручной лепкой. Затем одно занятие перенесём на выходные, чтобы ты позанималась в группе. Меня зовут Чохи, можно называть меня «учитель». А это Чихе-си, твоя сонбэ[6] по мастерской.

Закончив говорить, Чохи внезапно вырвала из календаря страницу с августом. Она обвела дни, когда у Чонмин занятия, и отдала ей страницу. Благодаря цифрам, заполнявшим квадратный листок, Чонмин действительно ощутила, сколько продлится месяц.

## Всего 60 %

– Как насчёт вторника и четверга?

Подобно тому как после выключения света в глазах ещё какое-то время остаётся чёткий силуэт лампочки, слова Чохи продолжали звучать в ушах Чонмин. Накануне она даже впервые за долгое время поставила будильник. Пришлось залезть в журнал и окунуться в старую жизнь: в нём остались пометки о сигналах с семи до девяти утра с шагом в пять минут. Несмотря на непреходящее ощущение бессилия, Чонмин испытала облегчение оттого, что больше не обязана так жить. Будто впервые в жизни ей разрешили отдохнуть ещё немного.

Стоило девушке открыть глаза на следующее утро, как в её ушах снова зазвучали слова Чохи. На этот раз о том, что нужно обязательно плотно позавтракать перед занятием. Чонмин впервые за долгое время полноценно поела и вышла из дома. Она даже не ожидала, что предвкушение учёбы так взбодрит её. Бегущая по её телу энергия представлялась ей ярко-жёлтой и очень непривычной субстанцией. Такого цвета в ней быть не должно, а если бы и был, она бы с ним не справилась.


В деревне Памгаси в каждой вилле – от первой до четвёртой – располагались местечки, где можно было что-то купить или съесть: обычно на первом этаже была корейская забегаловка, магазинчик или старое кафе, а выше находились жилые помещения. Учитывая отсутствие туристов и пожилой возраст местных жителей, у молодёжи легко могло сложиться впечатление, что это скучный район.

Мастерская находилась в самом потаённом переулочке, который выходил к начальной школе и вилле под номером 2. Сегодня Чонмин оделась по сезону и избежала потных страданий предыдущей прогулки. Внимательно осмотрев мастерскую снаружи, она увидела увитую плющом вывеску:

Простой лаконичный шрифт на белом фоне, который сливался со стенами. Чонмин открыла дверь, уже чувствуя запах обжигающейся охристой глины. Ровно 13:30. Сегодня в мастерской было довольно многолюдно: одна девочка сосредоточенно возилась с глиной, рядом спокойно и немного робко сидел старшеклассник, а за кругом, в глубине комнаты, сидела Чихе, с которой в прошлый раз Чонмин пила кофе. Чихе первой тепло поприветствовала вновь прибывшую и познакомила с остальными участниками занятия:

– Это Хансоль, ученица начальной школы! Обычно она ходит с подругой, но не сегодня. В следующий раз я вас познакомлю. А это будущее нашей мастерской – Чун. Чун, иди сюда!


Хансоль смущённо поздоровалась, а Чун только окинул её быстрым взглядом. Видимо, это тоже приветствие.

Чихе непринуждённо спросила, может ли она называть Чонмин «онни»[7], немало смутив её. Как, такое панибратство после полутора встреч? Сама Чонмин упорно называла «уважаемыми писателями» даже своих хубэ, которые выпустились из университета на пару лет позже неё. Но Чихе не была коллегой…

«Возможно, стоит отнестись к этому проще», – пронеслось в её голове, и она с готовностью кивнула. Тем более что в глазах Чихе сияла искренняя улыбка.

Чонмин всегда чувствовала себя некомфортно в обществе тех, кто вырос в любви и достатке, однако её тянуло к таким людям с непреодолимой силой.

– Если ты всегда будешь такой идеальной, мне придётся несладко! – со смехом отметила Чохи.

К удивлению Чонмин, перед уроком она отправилась готовить кофе, как будто это входило в план занятия. По мастерской разлился аромат сладкого латте и лесного ореха. Получив свой напиток, девушка заметила, что на нём не было привычной плотной пенки, но… Один глоток – и это перестало быть важным: по вкусу этот напиток мог поспорить с латте в лучших городских кофейнях.

– Я только сейчас на входе увидела вывеску. Мастерская называется «Соё».

– Ого! Там всё заросло, а ты всё равно нашла. Мы её специально спрятали так, чтобы только наблюдательный человек мог заметить. Так и было задумано.

Мастерская была очень чистой и аккуратной для места, где работают с глиной, поэтому то, что всё «было задумано», не подвергалось сомнению.

– Действительно, вся витрина скрылась под плющом. Я ведь поначалу даже не поняла, что здесь мастерская. А почему «Соё»? Потому, что керамика абсолютно необходима?[8]

– Не-а! «Со» (塑) означает «лепка», а иероглиф «ё» (窯) означает «печка»[9]. Мы лепим из глины и обжигаем изделия в печи – по-моему, очевидно. Но ты права, это же омонимы! Получается, и «необходимость» тоже есть. Гениально!

– Красивое название. И звучит просто.

– Ну, если мы с сущностью мастерской разобрались, приступим к занятию?

Чохи провела Чонмин в заднюю часть мастерской. Рядом со шкафчиками, где хранились личные вещи, висело несколько фартуков. Чохи выглядела очень оживлённой и была более разговорчивой, чем в первую встречу.

– Первым делом в мастерской всегда берём фартук отсюда. Только… Где была моя голова?! Я забыла заказать для тебя фартук. Сегодня одолжим чей-нибудь. Только чур это секрет! Те, кто приходит заниматься только по выходным, слабо себе представляют, что здесь происходит в будни. Ну а я, даже когда что-то знаю, ничего не рассказываю. Просто не придаю значения.

Чонмин достался огромный зелёный фартук, весь заляпанный глиной. На нём неловкой рукой были вышиты буквы GS – видимо, инициалы владельца. Фартук пропах сладкими хозяйскими духами, и, когда Чонмин его надела, аромат окутал и её. Она сунула руку в карман фартука, чтобы положить туда телефон, и нащупала там что-то холодное. Тонкое серебряное колечко. На нём не было никакой гравировки: ни инициалов, ни даты, но сразу было понятно, что оно из тех, что покупают себе пары. Кольцо было потёртое, может быть, его подарил один из бывших мужчин владелицы фартука? Неожиданно для себя Чонмин ощутила угрызения совести и засунула кольцо поглубже в карман. Это было всего лишь мимолётное прикосновение к забытой вещи, но… у неё возникло ощущение, как будто она тайком подсмотрела за чьей-то сокровенной историей любви.

Простой фартук заставил девушку сразу почувствовать лёгкое волнение, как будто она уже стала гончаром. Настолько яркие переживания были ей непривычны и внушали одновременно небольшое беспокойство и удивительное наслаждение. Взяв небольшую миску с водой, две губки и турнетку, Чонмин подошла к широкому рабочему столу, где уже сидела Хансоль.

Чохи подсела рядышком:

– Важно сначала определиться с тем, что хочется создать. Что ты хочешь сделать?

– Чашку. Как та, из которой в прошлый раз пила здесь кофе.

– Хм, у чашек есть ручки, это сложно. Обычно начинают с тарелок.

Чонмин немного расстроилась, что не сможет сразу же сделать чашку, и окинула взглядом выстроенные в рядок тарелки. Она понятия не имела, что сделать. Ей, как новичку, показалось, что все изделия вылеплены в слишком сложной технике.

– Хм, а такое сложно делать? – спросила Чонмин, взяв минималистичное жёлтое блюдо. В первую очередь оно привлекло её внимание своим простым дизайном, но в ярком цвете тоже было что-то особое.

– Честно говоря, не каждому мастеру под силу. Поэтому оно и стоит пять миллионов вон. Это блюдо скорее предмет искусства: его изготовили для выставки, и изначально мы не собирались его продавать. Но вообще у тебя хороший вкус.

Чонмин охнула от удивления и поспешно поставила блюдо на место. Ей снова показалось, что она преступила границу дозволенного.

– Послушай, обычно я сначала думаю, как будет использоваться то или иное изделие. В керамике на первом месте стоит практичность, а уже потом идут дизайн и красота. Тебе может показаться, что все эти неглубокие тарелки почти одинаковые и лишь немного отличаются друг от друга размером, но…

Тут Чохи явно села на своего конька; встав перед стендом, она начала указывать на разные тарелки:

– На этой широкой тарелке хорошо подавать пхачжон[10] в дождливый день. А на этом блюде – десерты после обеда с друзьями. Особенно оно хорошо для выпечки – печенья или мадленок. А это не совсем плоское, в нём можно подавать тончхими[11] в рассоле. Чонмин-си, подумай о своей кухне. Какая тарелка там нужна?

– Мм… Она достаточно пустая. Если честно, я не пользуюсь тарелками. Я не пользуюсь сервировочной посудой, ем всё прямо из упаковки. И сладкое не люблю. Да и готовка… Я не готовлю.

– Чонмин-си, тебе нужно будет сделать кучу тарелок. Тебе понравится заполнять кухню посудой. Тогда, может, сегодня попробуешь изготовить максимально универсальное блюдце? По размеру чуть больше ладони. Круглое, без украшений – чем проще, тем лучше. На таком сможешь подать разные варианты угощений.

– Звучит неплохо.

– Вначале работа с глиной пойдёт тяжело. Не пытайся всё сделать идеально, считай, что достаточно выполнить работу на шестьдесят процентов – ни больше ни меньше.

Чохи взяла кусок белой глины. Этот неопрятный ком превратится в круглую тарелку… Глина, к которой Чонмин впервые прикоснулась, оказалась податливой, мягкой и на ощупь была холоднее, чем девушка думала. Раскатать скалкой глину до толщины в восемь миллиметров и положить её на турнетку оказалось несложно.

– Здесь нужно сосредоточиться. – Чохи достала небольшой нож.

Она раскрутила турнетку и легонько прочертила на пласте окружность размером со стандартную тарелку.

– Твоя очередь. – Она передала нож Чонмин.

Первая попытка была довольно неловкой: руки подрагивали, и круг получился очень неровным. Чонмин взглянула на Чохи, словно спрашивая, что делать дальше.

– Всё в порядке. Попробуй ещё раз.

Чонмин снова крутанула турнетку, но результат оказался ещё хуже. В третий и четвёртый раз получились более правильные круги, но к этому времени пласт был уже слишком исчерчен предыдущими попытками.

– Может, надо раскатать заново? – озабоченно спросила Чонмин.

– Нет. В отличие от дерева, кожи или металла глина – мягкий материал. Это означает, что в любой момент можно всё поправить. Вот, смотри. – Чохи пальцами затёрла на глине следы неудачных попыток. Они исчезали подобно затягивающимся шрамам и быстро пропали, как будто их и не было вовсе.

– Глину можно поправить… – тихо прошептала Чонмин.

– Знаешь, почему круг всё время получается кривым? Тебе не хватает смелости. Твоя рука следует за движением турнетки, а нужно зафиксировать её в одном месте и надавить посильнее. Так, ну а теперь приступай и пробуй сколько душе угодно. – Чохи стёрла последний, самый удачный круг.

Турнетка быстро вращалась, словно подгоняя Чонмин. Девушка крепко взяла нож и прижала его немного правее центра. Вместо круга получился овал, но, по крайней мере, она смогла зафиксировать руку в одном месте: когда она оторвала нож от глины, он всё ещё был справа от центра. Затем Чонмин вновь затёрла линию пальцем, словно её и не было. Ещё попытка. Наконец-то получился идеальный круг.

Ощущения от разрезания глины ножом по прочерченной линии тоже были Чонмин в новинку: словно режешь хорошо поднявшееся дрожжевое тесто. Когда она смачивала губкой глину, ей казалось, что перед ней упругий культок[12], пропитанный кунжутным маслом.

– Теперь давай нарастим бортики. Нужно сделать из глины тонкие и длинные колбаски, похожие на карэток[13], затем по одной прикрепить к основанию кольцами, аккуратно примазывая, чтобы не оставалось щелей.

Чонмин хорошенько смочила руки водой и стала раскатывать глину, которая быстро стала тёплой от прикосновений.

– Если глина нагрелась, значит, она начала высыхать. Как почувствуешь, что от неё идёт тепло, добавляй понемногу воды. Глину нужно чувствовать и давать ей то, что необходимо.

Чохи пошла проверить работу Хансоль. Чонмин не особо испугалась самостоятельного творчества: ей показали, что всё можно исправить. А ещё ей не нужно было стараться вылепить что-то такое же красивое, как у учителя, ведь она и не была профессионалом. Достаточно было «работать с глиной», а не «лепить из глины» что-то грандиозное. Просто сделать функциональную миску, на которую можно положить еду.

Она нарастила два кольца и разгладила поверхность. Получилось блюдо с бортиками, образующими с основанием угол примерно в 120 градусов. Только теперь Чонмин расправила плечи. Она даже не заметила, что так сильно напрягала спину. Девушка потянулась и оглядела мастерскую. Её нос уже привык к насыщенному, резковатому запаху глины. Откуда-то из угла доносились приглушённые звуки радио. Это был канал, на котором транслировали несколько декадентский брит-поп, хоть он и звучал довольно живо. От Beatles до Blur, Oasis и Coldplay – здесь была музыка из разных эпох. Чонмин работала так сосредоточенно, что даже не замечала радио… Чихе и Чун до сих пор сидели за гончарными кругами. Все вставили в уши наушники и были поглощены работой. Чонмин было чудно обнаружить себя в таком крайне индивидуалистичном, но при этом удивительно дружелюбном пространстве.

Во-первых, звуки, которые доносились до ушей девушки, были ровно той громкости, которая ей подходила. Чонмин вела уединённый образ жизни и дома не слушала музыку. С телевидением было покончено. Она боялась, что, перелистывая каналы, может наткнуться на программу, над созданием которой работала. Дом затих, как мобильник на беззвучном режиме. Звуки, долетавшие до неё из внешнего мира, казались просто шумом.

Но в мастерской «Соё» это ощущалось иначе. Звуки не раздражали; всё здесь, как плотно прилегающие друг к другу шестерни механизма, было на своём месте: и несуразные вопросы, которыми Хансоль забрасывала Чохи, и живая речь Чохи, и постоянный звук вращающихся гончарных кругов, и странные восклицания и междометия, которые Чихе периодически бормотала про себя, и металл, громыхающий в эйрподсах Чуна, и доносящиеся через окно невнятные голоса прохожих, и даже банальные шутки диджея со случайно включённого радиоканала. Чонмин казалось, что исчезновение любой из этих составляющих будет очень заметным.

Тишина, которой окружила себя Чонмин на несколько месяцев, пошла трещинами. Когда она весело и легко лопнула, оказалось, что внутри тишины был заперт плотно спутанный клубок, который понемногу начал распутываться. Теперь она чувствовала себе нормально не только в тишине. Чонмин решила, что, наоборот, ей очень нравится слушать щекочущие звуки человеческой речи и глухой шум, издаваемый глиной.


Первая тарелка, которую сделала Чонмин, получилась неровной и скособоченной. Однако её универсальный размер действительно подходил под что угодно. Чохи сказала, что эта работа великолепна. Чонмин только потом узнала, что у той есть привычка без конца таким образом подбадривать учеников, которым не хватает уверенности в себе.

– Закончим на этом сегодняшний урок. В следующий раз займёмся глазурью и обжигом. Подумай дома, каким цветом стоит покрасить эту тарелку, нужна ли глянцевая глазурь. Это домашнее задание.

Чонмин взглянула на часы: было почти четыре. Время пролетело незаметно. Она очень удивилась, поняв, что у неё ещё есть силы чем-нибудь заняться.

После любой работы идёт уборка. Поставить турнетку на место, протерев с неё остатки глины. Помыть тазик, губки, нож и деревянные стеки, потом положить их сушиться на солнце. Чонмин начала делать всё в том порядке, как было перечислено на листочке с правилами мастерской.

«Дзынь!»

Внезапно раздался звон от падения чего-то металлического. После этого по всей мастерской разнёсся грохот. По полу покатились высохшие инструменты: снимая фартук, Чонмин задела рукой ящик с ними. Чохи громко рассмеялась, заметив, что новая ученица, оказывается, быстро учится. Чихе, Хансоль и даже Чун, от которого девушка этого не ожидала, подошли и помогли всё собрать. Становилось понятно, что значат пресловутые шестьдесят процентов. Когда Чонмин сегодня открыла дверь мастерской, было 13:30. Сейчас, когда она снова открыла эту дверь, чтобы выйти, на часах было 16:07.

## Когда глина превращается в керамику

Две недели занятий по будням пролетели так же стремительно, как летние каникулы в средней школе, и одним субботним утром, на которое были запланированы глазурирование и обжиг, Чонмин задумалась о связи между пятью рабочими днями и двумя выходными. Дни тянулись, без конца скручиваясь и раскручиваясь, и каждый раз она как будто слышала царапающий уши звук. Жуткий звук, который издают несмазанные дверные петли. Что-то в жизни пошло не так, и все выходные Чонмин стали буднями. А семь будних дней в неделю кому угодно тяжело дадутся. С другой стороны, семь выходных в неделю – это тоже тяжело, ведь это болото апатии, из которого невозможно выбраться.

# Notes

1

Игра слов: название деревни буквально переводится как «шип каштана».

2

Кор. «хубэ» (후배) – младший соученик / коллега.

3

Селадон – вид керамики, характерной для стран Дальнего Востока. Чаще всего имеет зеленоватый оттенок.

4

Вонхё (617–686 н. э.) – корейский буддийский учёный. По легенде, обрёл просветление, выпив по ошибке воды из человеческого черепа.

5

Аффогато – десерт из мороженого, которое «утопили» в эспрессо.

6

Кор. «сонбэ» (선배) – старший соученик / коллега.

7

Кор. «онни» (언니) – старшая сестра для девочек; так могут обращаться девушки/женщины к старшим подругам.

8

Одно из значений слова «Соё» (소요) в корейском языке – «необходимость, нужда».

9

Корейское прочтение китайских иероглифов.

10

Толстый блин с большим количеством зелёного лука, часто в него также добавляют морепродукты (хэмуль пхачжон).

11

Маринованная с другими овощами редька, подаётся в рассоле.

12

Корейское блюдо, приготовленное из рисового отбивного теста, со сладкой начинкой.

13

Рисовое отбивное тесто, раскатанное в колбаски.