Альбина Счастливая
Дьявольское сольфеджио

Глава 1

Ипотека – вот оно, современное чистилище, изобретенное, судя по всему, садистами с дипломом экономиста. Это не просто долг. Это состояние вечной, занудной, как пила без смазки, тональности, в которой написана симфония твоей жизни. А уж если твоя жизнь – это быть учителем сольфеджио в обычной музыкальной школе имени какого-то забытого всеми композитора (скажем, Ипполита-Иринея Потупкина, автора незабвенной оратории «Гимн устрице»), то чистилище плавно перетекает в адский кружок сольмизации.

Тридцать лет учить розовощеких, абсолютно безразличных к высокому искусству отпрысков отличать бубенцы от трещоток и втолковывать, что субдоминанта – это не страшная болезнь, а всего лишь неустойчивая ступень, жаждущая разрешиться в тонику. Верный путь к тому, чтобы твоя собственная жизнь звучала не просто в миноре, а в увеличенно-уменьшенном ладу с постоянными диссонансами и фальшивыми каденциями.

Маргарита Павловна с тоской, густой, как кисель в столовой, смотрела на только что полученное письмо из банка. Бумага была на удивление качественной, не иначе как из пергамента выделанного из кожи строптивых клиентов. Цифры на ней плясали макабрический танец, складываясь в сумму, которую она бы не заработала и за три реинкарнации, даже если бы в каждой из них усердно дирижировала ангельским хором. Ее скромной учительской зарплаты не хватило бы даже на проценты по этим процентам, если бы не подработка репетитором. Но современные дети, увы, предпочитали не учить интервалы, а тиктокать, вытворяя нечто ритмичное, но абсолютно антимузыкальное, на фоне морских свинок в костюмчиках.

Вот в такой момент экзистенциального кризиса, когда она в отчаянии задумалась, не стоит ли продать одну почку (рассуждая, что истинному музыканту, в конце концов, важнее слух, а с фильтрацией организма как-нибудь справится и одна; главное – не путать с парными нотами), дверь в ее скромную учительскую, пропахшую мелом, старым роялем и тленом, с легким скрипом открылась.

На пороге стоял Незнакомец. Он был безупречно одет в костюм, который так и кричал на языке денег: «Я стою больше, чем годовой бюджет вашей школы на новые барабаны!». От него пахло чем-то терпким, сладковато-опасным, как пьяная вишня в шоколаде, упавшая на бархатное сиденье лимузина. Усы были аккуратно подкручены, будто готовились к дуэли на шпагах, а взгляд – пронзительный, с игривыми, откровенно бесовскими искорками.

– Маргарита Павловна? – его голос был бархатным, как та самая обивка в лимузине, и таким же дорогим. – Позвольте представиться. Меня зовут Асмодей. Я представитель… хм… скажем так, крупного международного холдинга «Инфернум». И у нас для вас есть одно деловое предложение.

Маргарита машинально сунула в ящик стола злополучное письмо и устало провела рукой по лицу.

– Отдел образования областного подчинения? – с надеждой, окрашенной в цвета крайнего уныния, спросила она, убирая со стола чашку с остатками холодного чая, на поверхности которого уже образовалась маслянистая пленка. – Опять какие-то курсы повышения квалификации? «Сольфеджио в эпоху цифровизации»?

Асмодей мягко рассмеялся, и в его смехе звенел легкий, едва уловимый перезвон хрустальных бокалов на дьявольском приеме.

– Что-то вроде того, – согласился он. – Но наша организация обладает куда более широкими полномочиями и предлагает неизмеримо более щедрый социальный пакет. Медицинская страховка, скажем так, вечная. Мы в курсе ваших… ммм… временных финансовых затруднений. И мы предлагаем вам работу строго по специальности. Очень, очень узкой специальности.

– Куда уж уже уже? – пожала плечами Маргарита. – Я уже веду сольфеджио у всех классов, от подготовишек до выпускников, мечтающих поступить в институт культуры, чтобы потом играть на корпоративах. Я предложила директору ввести факультатив по музыкальной грамоте для дворников – он отказался.

– Наша компания несколько иначе видит спектр ваших услуг, – продолжил Асмодей, играя массивной золотой печаткой на своем пальце. – Мы заинтересованы в приобретении… перспективных активов. А вы поможете нам в этом, предлагая вашим самым отчаянным ученикам уникальную услугу – феноменальный, абсолютный музыкальный талант. Мгновенный. Гарантированный. Без мук творчества и семи часов гамм в день.

– Дорогой вы мой, я вот уже двадцать лет как предлагаю им talent! А они предпочитают talent-show! Безрезультатно. Максимум, на что их хватает – выучить три аккорда на гитаре, чтобы спеть «Калинку-малинку» под дождем у «Жили-Были».Маргарита фыркнула так, что чуть не сдула со стола портрет того самого Потупкина.

– Наш метод, – Асмодей многозначительно потянул паузу, наслаждаясь эффектом, – гарантирует стопроцентный результат. Правда, в обмен на кое-что… нематериальное. Нечто, что им, несомненно, понадобится, но очень, очень не скоро. Скажем, в перспективе вечности.

Маргарита Павловна посмотрела на него, потом украдкой бросила взгляд на ящик стола, где лежало письмо, потом снова на него. В ее голове пронеслись все сказки, все легенды, все оперные либретто, которые она читала и слышала. От «Фауста» до какого-нибудь народного фольклора про лукавого.

– Вы хотите сказать… что вы… а он… то есть ваша фирма… настоящая? – выдохнула она, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги.

Асмодей с изящным театральным жестом достал из внутреннего кармана пиджака визитку. Она была сделана из мягчайшей черной кожи (и Маргарита почему-то не захотела думать, чьей именно), а буквы были вытеснены на ней золотом, которое, если приглядеться, слегка дымилось, источая тот самый аромат пьяной вишни.

Асмодей.

Начальник отдела земных приобретений.

Холдинг «Инфернум».

Тел.: 739-66-66 (доб. 666… то есть 13).

P.S. Не храните в кошельке рядом с освященными предметами.

– Давайте договоримся на пробный период, – соблазнительно прошептал он, и его голос звенел, как струна. – Всего одна сделка. Один контракт. Вы посмотрите на результат, оцените наши условия. Если вам… ну, или вашей душе, что ли… не понравится – разорвем соглашение без каких-либо обязательств. Ну, или почти без.

В этот самый момент ипотечное письмо у нее в сумочке зловеще пошелестело, будто предупреждая о скором визите судебного пристава. Маргарита Павловна глубоко вздохнула, вбирая в себя этот дурманящий аромат дорогой парфюмерии и вечных обещаний.

– Ладно, – сдалась она, ощущая себя героиней плохого, но чертовски заманчивого сериала. – Покажите, где мне поставить этот злосчастный крестик. Только учтите, у меня почерк корявый, как у Моцарта после трех часов ночи.

Глава 2

Контракт, который материализовался в воздухе после щелчка пальцев Асмодея, был воплощением самого понятия «юридическая чертовщина». На ощупь он напоминал что-то среднее между кожей летучей мыши (прошедшей экологичную замшевую выделку где-то в нижних цехах ада) и лепестком ядовитого цветка. От него исходил сложный аромат: нота серы, прожженной адским пламенем, смешивалась с дымным шлейфом дорогих духов, а где-то на заднем плане угадывался легкий, тревожный дух страха и старых книг.

Шрифт был на редкость мелким и витиеватым, будто его выводили пером, макаемым в совесть грешника. Каждая заглавная буква была украшена столь сложными завитушками, что в них можно было разглядеть профили мелких бесов, корчащих рожицы. Примерно каждый третий пункт был написан на латыни, а каждый пятый – на древнешумерском, причем внизу страницы имелась изящная сноска, гласившая:

«В случае разночтений, споров и попыток оспорить условия в суде земной юрисдикции приоритетен и является единственно верным текст на древнешумерском. Все переводы носят ознакомительный и исключительно развлекательный характер.»

– Позвольте полюбопытствовать, это что, юристы из вашей… конторы составляли? – устало спросила Маргарита, пролистывая пятнадцатую страницу, целиком посвященную уточнениям о форс-мажорных обстоятельствах. В списке значились такие пункты, как «апокалипсис в любой из его канонических или неканонических форм», «вторжение рептилоидов, плезиозавров или иных существ, считавшихся вымершими или мифическими», а также «внезапная и непреодолимая популярность музыки в стиле шансон, делающая любое иное музыкальное начинание экономически нецелесообразным».

– Наш юридический отдел – лучший во всех измеряемых и немеряных измерениях, – с неподдельной гордостью произнес Асмодей, поправляя галстук-бабочку. – Все абсолютно прозрачно, все честно до последней запятой. О, взгляните, например, на пункт 7b, подпункт «дельта-сигма»:

«Исполнитель обязуется нести полную ответственность за любые побочные эффекты, вызванные несовершенством бренной материальной оболочки реципиента, включая, но не ограничиваясь: спонтанную вокализацию на забытых языках (аккадском, арамейском, языке атлантов), непроизвольный призыв мелких демонов-бюрократов через неправильно взятую ноту (особенно в хроматических гаммах), а также аномальную тягу к поеданию железа, серы и иных полезных ископаемых в пищевых продуктах.»

– Погодите-ка, это что, нормально? – насторожилась Маргарита, тыча пальцем в пункт о «демонах-бюрократах». – Он будет не мелодии вызывать, а инспекцию из пожарной службы преисподней?

– Абсолютно нормально! – уверил ее Асмодей, сверкнув зубами. – Это стандартная производственная оговорка. Ну, знаете, как у вас на упаковках с печеньем пишут: «Может содержать следы орехов». Вы же не вдаетесь в подробности, какие именно орехи и в каком количестве? Никто же это никогда не читает! Суть проста, как три аккорда: вы предлагаете талант, они подписывают контракт, мы получаем то, что нам нужно, а вы получаете солидный, очень солидный бонус на ваш ипотечный счет. Все счастливы! Ну, почти все.

Маргарита, уже морально смирившаяся с участью соучастницы космического мошенничества, почти не глядя, тыкнула в единственную пустую строку в конце договора своей единственной ручкой с засохшим красным стержнем, который она обычно использовала для исправления фальшивых нот.

Бумага не просто приняла подпись. Она ее впитала с легким шипящим звуком, будто раскаленный металл коснулся льда. Затем контракт мгновенно свернулся в аккуратную трубочку, испустил клубок дыма с запахом жженого миндаля и исчез в небольшом столбике пламени, которое на секунду вырвалось из-под линолеума, оставив после себя лишь маленькое опаленное пятнышко в форме козлиной головы.

– Отлично! – просипел Асмодей, и Маргарите показалось, что на секунду его тень на стене из классной доски обрела величественные рога, стильный хвост-стрелочку и пару изящных копыт. – Отныне вы – наш эксклюзивный агент по музыкальным талантам! Добро пожаловать в команду! Кстати, о клиентах: ваш первый потенциальный виртуоз – Витя из третьего «Б». Отчаянно мечтает победить в региональном конкурсе «Утренняя звезда». А его мама… о, его мама – та еще… хм… альпинистка. Она уже штурмует все вершины родительского тщеславия и вот-вот достигнет Эвереста за счет своего чада. Удачи, вам понадобится ангельское терпение! Ой, то есть… чертовски хорошее терпение!

Он растворился в воздухе так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь запах озона, дорогого парфюма и легкое чувство вселенской тревоги. Маргарита Павловна сидела одна в пустой учительской и смотрела на свою дешевую красную ручку, которая теперь казалась ей страшным артефактом неведомой силы.

«Следы орехов», – повторила она про себя, и почему-то ее бросило в холодный пот.

Внезапно зловещий шелест ипотечного письма в сумочке показался ей таким уютным, таким простым и понятным земным злом. Теперь она понимала – ипотека была меньшей из ее проблем. Гораздо, гораздо меньшей.

Глава 3

Витя оказался тщедушным мальчиком с торчащими ушами, в очках с такими толстыми линзами, что его глаза напоминали два испуганных аквариумных головастика. Когда он пытался петь, создавалось впечатление, что на сцену вышел не будущий покоритель «Утренней звезды», а потерянный котенок, которому наступили на хвост, да еще и на хвост соседского кота. Его голосок был тихим, неуверенным и обладал уникальным свойством фальшивить даже в одной-единственной ноте, выдерживая строй разве что с гулом люминесцентной лампы.

Его мама, Валерия Станиславовна, была его прямой противоположностью. Это была женщина, чья внутренняя энергия могла бы с лихвой питать небольшой городок, а амбиции простирались далеко за пределы школьного актового зала, вплоть до «Евровидения» и карьеры продюсера где-нибудь в Голливуде. Она влетела в класс, словно ураган, названный ее именем.

– Маргарита Павловна, мы должны победить! – объявила она с порога, отчего на столе затрепетала, как осенний лист, папка с нотами. – На региональном этапе «Утренней звезды» первый приз – путевка в «Артек»! Я уже присмотрела ему белый смокинг с стразами и боа из перьев фламинго! И мы готовы на все! На все!

Последняя фраза прозвучала с таким металлическим блеском в глазах, что сердце Маргариты екнуло и спряталось куда-то под левый бок, в районе селезенки. «На все». Это было именно то магическое слово, которое, судя по инструкции Асмодея, и было спусковым крючком для всей этой демонической машины.

Пока Витя, краснея и путаясь в словах, неуверенно выводил «Во поле береза стояла», мать не сводила с Маргариты взгляда, полного безграничного ожидания чуда, смешанного с готовностью в любой момент ринуться в бой за место под солнцем шоу-бизнеса для своего отпрыска. И Маргарита поняла – отступать некуда. В этот самый момент ипотека, будто почуяв момент слабости, зловеще пошелестела у нее в сумочке, напоминая о своем существовании.

– Валерия Станиславовна, – начала она, понизив голос до конспиративного шепота, которым обычно делятся государственными тайнами у биотуалета на вокзале. – Видите ли, существуют… э-э-э… нетрадиционные методики. Сверхсовременные. Раскрытие глубинного, дремлющего потенциала. Мгновенный, оглушительный результат. Без мучительных лет тренировок.

– Гипноз? Нейролингвистическое программирование? Кодирование? Внушение? – забросала ее вопросами мама, и глаза ее загорелись, как у орка, увидевшего эльфийский мифрил. – Я обо всем читала в блогах! Дорого? Мы готовы!

– Цена… она особая, – многозначительно сказала Маргарита, чувствуя себя последней мошенницей, продающей эликсир из подкрашенной воды. – Это скорее не денежный вопрос, а договоренность. О душевном порыве, о полном посвящении себя искусству. Мы подпишем с Витей особый контракт – декларацию о намерениях. Это придаст процессу солидности.

С дрожащими руками она извлекла из портфеля еще один листок «пергамента», который Асмодей любезно подбросил ей в ящик стола, словно рекламный флаер. Он был чуть попроще основного контракта – без золотых тиснений, дымящихся серой, но все так же испещрен мелкими, прыгающими перед глазами буковками и странными символами, среди которых зоркий глаз мог выхватить узнаваемые обороты: «…на вечные времена, в бесконечности измерений…», «…без права отзыва, обмена или возврата…» и особенно душевное «…добровольно принимает огонь вечный в качестве источника творческого вдохновения…».

– О, как серьезно! – восхищенно прошептала Валерия Станиславовна, разглядывая бумагу с видом знатока. – Витя, смотри, какую важную бумагу нам дают подписать! Это как у настоящих артистов! Прямо как у Киркорова в детстве, я уверена!

Витя, привыкший к воле матери, послушно тыкнул ручкой в указанное место, помеченное крошечным стилизованным хвостиком. Бумага снова с легким недовольным шипением свернулась в трубочку и испарилась в воздухе с легким запахом паленого сахара и… железа? Маргарита почувствовала легкий, почти незаметный укол в подушечке указательного пальца – на ней проступила крошечная капелька крови, алая, как ягодка. Витя, похоже, тоже, но он просто облизал палец и поморщился.

– Фу, железом пахнет. Как будто гвоздь погрыз.

– Так, Витя, – сдавленным голосом, в котором смешались страх и надежда, попросила Маргарита. – Теперь спой еще раз. Только… вложи душу.

Он сделал глубокий вдох, и его худенькая грудная клетка расширилась так, что показалось, будто лопнет пуговица на рубашке. И он запел.

Изначальная незамысловатая мелодия «Березы» бесследно утонула, смытая мощной, низкой, бархатно-медовой волной баритона, который никак не мог принадлежать этому тщедушному десятилетнему ребенку. Это был голос, рожденный для Карнеги-холла, голос, который должен был петь о любви, ревности и смерти, а не о березе в поле. Зазвучала не детская песенка, а могучая, полная трагического надрыва ария. Стекла в окнах задрожали, зазвенев в унисон. С потолка посыпалась легкая штукатурная пыль, образовав на плече Маргариты Павловны подобие инея. Камертон на рояле самопроизвольно загудел, сочувственно вибрируя.

Валерия Станиславовна застыла с открытым от восторга ртом, из которого, казалось, вот-вот выпорхнет бабочка триумфа.

– Браво! Бис! – закричала она, когда Витя, сам ошалевший от собственного голоса, смущенно замолк. – Это гениально! Какая мощь! Какая глубина! Маргарита Павловна, вы не педагог, вы волшебница! Фея! Крестная из сказки!

Маргарита слабо улыбнулась. «Волшебница» – это было еще самое мягкое из того, что она сейчас о себе думала. У нее защемило сердце. Да, мальчик пел прекрасно, так, как не пел, наверное, никто за всю историю этой школы. Но в его глазах, за толстыми стеклами очков, был не восторг, а настоящий, животный ужас. Он сам испугался того, что вырвалось из его горла.

– Мам… – сипло, уже новым, прокуренным жизнью голосом сказал он, потирая шею. – У меня горло болит. И во рту… медный привкус.

– Ничего, ничего, дорогой! Это с непривычки! Голосовые связки перестраиваются на профессиональный уровень! – засуетилась мать, уже доставая телефон, чтобы запостить видео в социальные сети. – Маргарита Павловна, мы завтра же! В это же время! Мы должны отточить наш триумф! Мы сделаем из него звезду! Нет, суперзвезду!

Она вышла, увлекая за собой ошалевшего Витю, который шел, пошатываясь, как после хорошей гулянки. Маргарита осталась одна в пустом классе, где все еще витал мощный отзвук неестественного баритона и сладковатый запах паленого.

Эйфория от успешно проведенной сделки быстро сменилась тягостным, как похмелье, предчувствием. Она посмотрела на свой палец с крошечной ранкой. Сделка заключена. Душа, по идее, должна была быть аккуратно упакована и отправлена по назначению.

Но что-то подсказывало ей, что это только первый аккорд в долгой и очень громкой симфонии проблем. И партия тромбона в ней явно была за кем-то другим.

Глава 4

На следующий день Витя пришел на занятие молчаливым и подавленным, словно накануне его не на репетицию водили, а заставили вручную переписывать все условия пользовательского соглашения соцсетей. Он брел, сгорбившись, а его новый, неестественно низкий для ребенка баритон изредка вырывался наружу случайным «э-э-э», которое звучало как перекаты грома где-то за горизонтом.

Его мама, Валерия Станиславовна, напротив, сияла, как новогодняя гирлянда, подключенная к реактору. Ее энергетическое поле было таким плотным, что вокруг нее колебалось пространство.

– Маргарита Павловна, это невероятно! Это феноменально! – нашарила она, врываясь в класс. – Он дома ВСЕ песни из репертуара Муслима Магомаева пел! От «Сердца» до «Червоны маки»! Соседи стучали в батарею – думали, телевизор на полную громкость работает! А это наш Витенька! Мы уже сменили ему три стакана с водой – он выпивает их после каждой песни и хрипло говорит: «Еще!»

Маргарита с чувством глубокой вины усадила Витю за пианино. Мальчик грузно опустился на табурет, издав стон, больше подходящий уставшему оперному герою, чем третьекласснику.

– Ну, Витя, давай… э-э-э… разомнемся, – неуверенно начала Маргарита. – Споем гамму до-мажор. Только, чур, тихонечко.

Витя кивнул, его лицо исказилось от концентрации. Он сделал такой глубокий вдох, что в классе засвистел сквозняк, затягивая в его легкие несколько пылинок и забытый кем-то бумажный самолетик. И затем…

– DOOOOOOOOOO! – грохнул такой мощный, низкий и бархатный звук, что у Маргариты слетели с носа очки, а молоточек внутри рояля самопроизвольно ударил по струне, пытаясь подыграть.

– …и соль-диез второй октавы, пожалуйста, – испуганно добавила она, подбирая очки с пола.

Витя послушно открыл рот, но вместо чистой ноты из него полилась пламенная, эмоциональная речь на непонятном языке, насыщенная вибрато и драматическими паузами. Звучало это как нечто среднее между арией из оперы Верди, заклинанием из древнего гримуара и речью политика на митинге.

– Витя, милый, что это? Что ты говоришь? – испуганно прошептала Маргарита, инстинктивно отшатываясь.

Мальчик посмотрел на нее круглыми от чистого ужаса глазами и ответил тем же оперным, полным трагизма баритоном, на том же непонятном языке, с пафосом раненого Дон Кихота:

– «O, maestra sublime! Mia gola è posseduta da un demone della musica lirica! Vorrei solo cantare una canzone dei "Korol i Shut", ma la mia anima canta solo di amore e morte!»

(«О, превосходная учительница! Моё горло одержимо демоном оперной музыки! Я хочу лишь спеть песню "Короля и Шута", но моя душа поет только о любви и смерти!»)

Маргарита отпрянула к роялю. Она не знала итальянского, но звучало это одновременно жутковато, пафосно и очень, очень громко. Казалось, в углу класса появился невидимый оркестр, который ему аккомпанировал.

В этот момент дверь в класс с треском распахнулась, и в нее влетела, как шаровая молния, взволнованная завуч по воспитательной работе, Елена Викторовна. Ее лицо было бледным.

– Маргарита Павловна, что здесь происходит? У вас там медведь на ухо наступил целому хору? В кабинете химии в основной школе на втором этаже от вибрации пробирки побились! У Анны Петровны упал с полки скелет! Весь этаж думает, что началось землетрясение!

– Это… это новые… экспериментальные вокальные техники, – отчаянно соврала Маргарита, пытаясь жестами показать Вите, чтобы он замолчал, но тот, увлекшись, начал импровизированную арию о вечных страданиях, размахивая руками так драматично, что сдул со стола учебник сольфеджио. – По системе… Карла Орфа. Очень… эмоционально. Раскрепощаем зажимы!

– Выгоняйте медведя, Маргарита Павловна, – бросила завуч, с подозрением оглядев комнату. – Или вызывайте зоопсихолога!

И удалилась, хлопнув дверью так, что с витража на ней осыпалась последняя сохранившаяся льдинка.

Валерия Станиславовна, вместо того чтобы испугаться, сияла еще ярче, словно ее подключали к сети все более высоким напряжением.

– О, вы слышите? Вы слышите?! – восторженно прошептала она, обращаясь к Маргарите, будто та была главным экспертом. – Это же бельканто! Настоящая итальянская школа! Чистейшее произношение! Я и не знала, что у Вити такой феноменальный потенциал к языкам! Мы должны срочно добавить в программу итальянский! И, наверное, латынь! Для основы!

Витя, пытаясь что-то сказать, разразился новой тирадой, на этот раз с интонациями трагического шекспировского героя, обреченного на гибель. Похоже, он и правда мог говорить теперь только так – мощно, пафосно, с безумными глазами и на языке, которого не знал. Его детская душа явно была не готова к такому мощному демоническому апгрейду.

Маргарита с ужасом поняла. Это и был тот самый «побочный эффект», туманно упомянутый в злополучном пункте 7b, подпункт «дельта». «Спонтанная вокализация на забытых языках». Несовершенство материальной оболочки реципиента – детская гортань и психика – не выдержали адского баритона и вышли из строя самым причудливым и неудобным образом.

«Призыв мелких демонов через неправильно взятую ноту», – с леденящим ужасом подумала Маргарита, с облегчением глянув на то, что демоны пока ограничились только итальянским. – Хорошо еще, что не это. Хотя кто его знает, что он там такого сказал…

Она посмотрела на Витино перекошенное от ужаса лицо, на сияющее лицо его матери, видевшей уже его имя на афишах Ла Скалы, и на опаленное пятнышко на полу, оставшееся от контракта. Ипотека на мгновение отошла на второй план, затмлённая картиной надвигающегося апокалипсиса в отдельно взятой музыкальной школе.

Она совершила чудовищную ошибку. Но исправить ее было уже невозможно. Осталось лишь надеяться, что в Аду есть круглосуточная техническая поддержка и они берут трубку с первого раза.

Глава 5

Триумф Валерии Станиславовны, как и всё истинно прекрасное в этом мире, оказался мимолётным. Адский баритон, столь эффектно звучавший в школьном классе с его превосходной акустикой для распеваний о березках, в условиях стандартной «хрущёвки» смотрелся уже не так выигрышно. Особенно когда Витя, пытаясь вполголоса попросить на ужин макароны с сосиской, неожиданно для себя обрушил на маленькую кухню пламенный монолог из третьего акта «Тоски» и случайно разбил дорогую хрустальную вазу (подарок свекрови) одним только мощным вибрато на верхнем «си-бемоле». Кот, мирно дремавший на подоконнике, с воплем, достойным заглавной партии в «Валькирии», ринулся под диван, откуда доносилось лишь паническое шуршание.

На следующее утро Маргариту Павловну с помощью строгой записки в учительской вызвали к директору.

Кабинет Александры Петровны всегда пахнет строгостью, старыми партитурами Баха и дорогой лакированной мебелью, которую ежедневно натирают до блеска, словно готовя к смотру войск. Сама директор, женщина с непоколебимой, как скала, верой в классическую систему образования и то, что Шостакович – это ещё тот попсовик, смотрела на Маргариту поверх очков, взгляд её был тяжёл, как мешок с погремушками.

– Маргарита Павловна, ко мне сегодня утром обратилась Валерия Станиславовна Сазонова, мама Виктора из третьего «Б», – начала она, неторопливо постукивая изящным карандашиком по заявлению, лежавшему на столе, как судья молоточком. – С претензией.

– К… ко мне? – прочирикала Маргарита, чувствуя, как по её спине начинают маршировать ледяные мурашки. Она готовилась к гневу Асмодея, к шипящему пламени и запаху серы, но почему-то совсем не ожидала гнева директора в строгом костюме и с пучком.

– Не прямо. Она жалуется на, цитирую, «некачественно оказанную образовательную услугу с элементами оккультизма». Далее: «В результате применения непонятных педагогических методик, не согласованных с родительским комитетом, мой ребенок не может нормально общаться, пугает домашних животных, вызывает колебания оконных стекол, что может привести к разрушению жилого фонда, и требует на ужин не сосиски, а трюфели и устрицы, ссылаясь на «потребности нового тембра». Она требует вернуть деньги за платное дополнительное занятие и… – Александра Петровна с трудом, будто разжевывая стекло, прочла следующую фразу, – «провести внеплановую экспертизу ваших методов на предмет их соответствия санитарно-эпидемиологическим нормам по уровню шума и психоэмоционального воздействия на неокрепшую психику».

Маргарита присела на стул. Ей стало дурно. Роспотребнадзор. СанПиН. Это было гениально и абсолютно ужасно. В каком, скажите на милость, контракте с Повелителем Тьмы прописаны пункты о внезапной проверке Роспотребнадзора? Это был явный прокол юридического отдела «Инфернума».

– Александра Петровна, это просто такой… творческий прорыв, – попыталась она оправдаться, чувствуя всю идиотичность сказанного. – Талант, знаете ли… он не всегда выглядит эстетично на начальном этапе. Это как бабочка из кокона…

– Прорыв? – переспросила директор, и её голос зазвучал, как контрабас в руках разгневанного виртуоза. – Маргарита Павловна, ко мне вчера заглядывала Елена Викторовна. Она сказала, что у вас в кабинете пел оперный бас, хотя из всех людей там были только вы и третьеклассник, который, насколько мне известно, до прошлой недели не мог взять верхнее «соль», не скривившись от боли. Вы понимаете абсурдность данной ситуации?

Маргарита понимала. Она понимала слишком хорошо. Слишком.

– Я не буду пока передавать это заявление дальше, – сурово сказала директор, сложив руки домиком. – Вы – наш опытный, уважаемый педагог с многолетним стажем. Разберитесь с этой… ситуацией. Успокойте родительницу. Верните ребенку способность к общению на обычном, неоперном русском языке. И, ради всего святого, пусть он перестанет пугать кота семьи снизу. Там живет судья в отставке, и он уже звонил мне, интересуясь, не проводим ли мы у себя испытания акустического оружия.

Выйдя из кабинета директора, Маргарита почувствовала, как у неё в сумочке слабо, но настойчиво завибрировал телефон. На экране горел зловеще знакомый номер: 739-66-66. Сердце её упало куда-то в район икр.

Она с дрожью в коленках и пальцах ответила, забившись в глухой угол коридора, где пахло старой краской и тайной.

– Ну что, Маргарита Павловна? – послышался бархатный, сладкий, как три яда в коктейле, голос Асмодея. – Получаете обратную связь от клиентов? Я слышал, есть некоторые… нарекания по качеству оказания услуги.

– Вы слышали? От кого?! От самого… ну, вы знаете… Главного Критика? – прошипела она в трубку, прикрывая рот ладонью.

– У нас везде есть свои уши. И свои… жаждущие справедливости души, готовые на многое за положительный отзыв в Книге Жалоб. Так вот, наша техническая поддержка проанализировала ваш случай. Проблема, судя по всему, в пункте 4г, подпункт «эпсилон»: «Инструмент обязуется обеспечить беспрепятственное прохождение звуковой волны повышенной мощности, не учитывая культурно-лингвистические особенности региона и архитектурные особенности жилых построек хрущёвской эпохи». Проще говоря, адская мощь прорвалась, но канал был открыт слишком широко и случайно подключился к ближайшему доступному источнику «пафосной вокализации» – к архивам Миланского оперного театра около 1887 года. Витя теперь говорит на диалекте, на котором последний раз изъяснялись в Ла Скала при постановке «Отелло».

– Что же мне делать? – чуть не плача, спросила Маргарита, чувствуя, как её профессиональная репутация уплывает в канализацию вместе с ипотечными перспективами.

– Клиент недоволен. Это бьет по нашей общей репутации. Вам нужно или исправить дефект (для этого нужно заполнить форму 666-бис в трёх экземплярах и получить визу от старшего беса-настройщика, а он в отпуске до Великого поста), или обеспечить такого уровня восторг, чтобы клиент забыл о всех недостатках. Второе, поверьте, предпочтительнее и быстрее. Наш отдел маркетинга и соблазнов предлагает вам стимулировать мать клиента подать заявку на шоу «Голос. Дети». Там как раз ценятся такие… нетривиальные данные. А мы со своей стороны подключимся к лайкам, накрутке просмотров и обеспечим пару-тройку трогательных историй в прессе о мальчике-гении из глубинки. Это должно закрыть вопрос с жалобой.

– Но он же не может говорить нормально! Как он будет общаться с наставниками?

– Маргарита Павловна, дорогая, на «Голосе» говорят только о повышении производительности! Он может просто промычать что-то трогательное про бабушку и её поляну, а затем разразиться арией, от которой у Дмитрия Нагиева на глазах выступят слезы умиления. Это будет смотреться как застенчивость гения. Делайте так. И, кстати, не забывайте о плане на квартал. Вам нужно обеспечить ещё две… э-э-э… успешные сделки до конца месяца. Удачи! Асмодей, out.

Связь прервалась. Маргарита прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, мечтая, чтобы она поглотила её целиком. Теперь ей нужно было не только бороться с последствиями сделки с Дьяволом, но и заниматься полноценным пиар-сопровождением своего проклятого ученика, уговаривая его мать штурмовать телевизионные вершины. И найти ещё двух несчастных, чьи родители были бы достаточно тщеславны, чтобы продать душу ребёнка за минутную славу.

Потерянная в своих мыслях, она вышла из школы и увидела на детской площадке маму другой своей ученицы – Алисы. Женщина с тоской, граничащей с отчаянием, смотрела, как её дочь, вместо того чтобы кататься с горки или качаться на качелях, прикладывает ухо к железному бортику, словно прислушиваясь к чему-то.

– Онo гудит, – безразличным тоном констатировала Алиса, поворачиваясь к матери. – Гудит ля-бемолем. Очень грустно и фальшиво. Идиллическая секста не выдерживается.

Мама Алисы тяжело вздохнула, поймав встревоженный взгляд Маргариты Павловны. В её глазах читалась надежда, от которой у Маргариты стало не по себе.

– Маргарита Павловна, вы же специалист… Скажите, бывает у детей такой… слишком идеальный слух? Она всю дорогу домой вчера плакала, что дверь в подъезде скрипит не в той тональности, а ветер воет откровенным диссонансом, и ей это физически больно слушать. Говорит, в трубах что-то постоянно играет минорными трезвучиями…

Маргарита почувствовала, как в кармане её пиджака сам собой материализуется знакомый шершавый листок пергамента. Ипотека в сумочке зловеще, по-хозяйски пошелестела, напоминая о себе.

– Бывает, – хрипло, почти демоническим шёпотом ответила она, и на губах её появилась слабая, вымученная улыбка. – У меня есть на этот случай одна… уникальная методика. Очень эффективная. Мы можем её обсудить.

Глава 6

Мама Алисы, женщина по имени Светлана, смотрела на Маргариту Павловну с таким обреченным обожанием, словно та была не учительницей сольфеджио, а верховным жрецом, способным изгнать злых духов, насылающих фальшивые ноты на бытовую технику. Сама Алиса, худенькая девочка-тростиночка с огромными, словно бы всепоглощающими звук глазами, сидела за стареньким школьным роялем и не играла, а лишь легонько водила кончиками пальцев по пыльным клавишам, не нажимая на них. Казалось, она боялась нарушить ту идеальную, выстроенную по камертону тишину, которая царила в ее голове и которую так грубо рвали окружающие звуки.

– Она слышит всё, Маргарита Павловна, – с надрывом шептала Светлана, пока Алиса была поглощена своим беззвучным музицированием. – Капает кран на кухне – она говорит, что это фальшивая нота «соль-диез», и не может уснуть, пока мы не вызовем сантехника. Соседи сверху включают стиральную машинку – она определяет, что у нее барабан расстроен и вращается в тональности си-минор, и заходится в тихом, безутешном плаче. Плачет потому, что это грустная, трагическая тональность. А вчера… вчера она заявила, что холодильник на кухне «гудит с придыханием на полтора цента ниже ре-бемоля» и что это «невыносимо диссонирует с гудением люстры». Мы уже не знаем, что делать. Муж предлагает переехать в глухой лес, но я уверена, что и там она услышит, как сосны звучат в неправильном ладу.

Сердце Маргариты сжалось от неподдельной жалости к девочке и её измученной семье. Но потом её взгляд машинально скользнул в сторону сумочки, где лежало то самое, вечно шелестящее злополучное письмо из банка. В голове всплыл бархатный голос Асмодея: «Идеальный слух… частая история. Мир для них – какофония, требующая настройки. Мы можем помочь. Сделать её слух… избирательным.» В его устах это звучало не как дар, а как диагноз. И он же, естественно, предлагал «лечение» с помощью своего фирменного патентованного средства – контракта из дымящейся кожи.

– Абсолютный слух, Светлана, – с набивавшим оскомину враньем начала Маргарита, – это и великое благословение, и великое проклятие. Мозг Алисы воспринимает мир не как набор безразличных бытовых шумов, а как гигантскую, вечно звучащую и зачастую ужасно фальшивящую симфонию. Без строгой духовной дисциплины и правильного… э-э-э… канала для этого дара, это может привести к полной сенсорной и эмоциональной перегрузке.

– Канала? – с надеждой, вспыхнувшей в глазах, переспросила мать, ухватившись за это слово, как тонущий за соломинку.

– Мы можем научить её не просто слышать, а… фильтровать. Синхронизироваться с мировой гармонией. Отсекать ненужный, грубый шум и воспринимать только чистую, совершенную, математически выверенную музыку мироздания, – Маргарита сама поражалась, какая сладкая, липкая чушь несется из её рта, и мысленно благодарила Асмодея за этот дьявольский дар убеждения. Она вытащила из папки с нотами очередной лист пергамента. Этот был тоньше предыдущих, почти невесомый, и слегка вибрировал в руках, издавая едва слышный, но идеально чистый унисон. – Это особая, древняя медитативно-музыкальная практика. Нужно лишь её добровольное согласие.

– Да, конечно! Что нужно подписать? Заявление? Договор? Мы на всё готовы! – Светлана была готова подписать что угодно, даже обязательство о неразглашении государственной тайны, лишь бы дочь перестала страдать.

Алиса, тем временем, оторвалась от клавиш и приложила ухо к потрескавшейся крышке рояля, прислушиваясь к чему-то внутри.

– Он спит, – прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала не боль, а нежность. – И видит сон. В тональности до-мажор. Очень светлый и счастливый сон. Слышите? Трезвучие…

Маргарита с трудом заставила себя протянуть зловещий пергамент и свою несчастную красную ручку Алисе. Девочка посмотрела на бумагу не со страхом, а с живым любопытством.

– Она поёт, – сказала Алиса, прикоснувшись к пергаменту пальцем. – Вся бумажка. Тихо-тихо. Как комариный писк. Но очень стройно и красиво. Ни одной фальшивой ноты.

Она аккуратно, с недетской сосредоточенностью, вывела на выделенной строке своё имя: «Алиса». Бумага не исчезла в клубке серного пламени, как в случае с Витей. Она свернулась в изящную трубочку, издала чистый, высокий, как звук хрустального колокольчика, звон и растворилась в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах озонированного воздуха после грозы.

В тот же миг выражение лица Алисы изменилось. Напряжение, постоянная гримаска тихого страдания, ушли, её черты смягчились, будто кто-то выключил внутри неё проигрыватель с ужасной музыкой. Она глубоко-глубоко вздохнула, полной грудью, как человек, впервые за долгие годы оказавшийся не в шумном цеху, а в безмолвных альпийских лугах.

– Тишина, – выдохнула она с блаженной, лучезарной улыбкой. – Наконец-то… тишина. Она идеально ровная. Абсолютная. Как стеклянная гладь озера.

Светлана, наблюдая за преображением дочери, чуть не расплакалась от счастья, ухватившись за спинку стула.

– Маргарита Павловна, это чудо! Это настоящее чудо! Что вы сделали? Как вам удалось?

– Я… я просто подключила её к мировой гармонии, – бледно улыбнулась Маргарита, чувствуя леденящий холодок в душе и противный шелест ипотечного письма в сумочке, которое, казалось, довольно потирало руки. Всё было слишком хорошо. Слишком гладко. И она с ужасом ждала, когда же проявятся те самые «побочные эффекты», мелким шрифтом упомянутые в пункте 4в «для получателей услуги «Абсолютная тишина».

Глава 7

Эйфория от очередного урока «музыкального просветления» у маэстро Маргариты Павловны была сладкой, как зефир, и столь же недолговечной. Она испарилась ровно в тот миг, когда Алиса с мамой, Светланой, переступили порог школы и вышли на улицу, где мир решил, что пора устроить им прослушивание самой странной симфонии на свете.

Первой жертвой нового дара стал ни о чём не подозревающий воробей, чирикавший на ветке ближайшего куста. Алиса замерла на тротуаре, будто вкопанная, уставившись на птицу взглядом профессионального музыкального критика.

– Мама, смотри, – с научным видом сообщила она. – Он думает о хлебных крошках. Очень навязчивая идея-фикс. И озвучена она в тональности до-мажор. Практично, солнечно, но без особых творческих изысков.

Светлана, которая в этот момент как раз думала о том, не заскочить ли за хлебом, замерла в полудвижении.

– Что?.. Алиса, дорогая, о чём ты? Кто думает?

– Ну воробей же! – с лёгким раздражением повторила девочка, не отрывая взгляда от пернатого мыслителя. – Но он, понимаешь, фальшивит. Мысленно. Слишком много диезов в его внутреннем монологе. От тех самых крошек, наверное, живот болит. Очень диссонирует с общим мажорным настроем.

По дороге домой кошмар из категории «местные неприятности» плавно перетёк в разряд «глобальный апокалипсис». Алиса слышала всё. Прохожие были для нее не людьми, а ходячими радиоприёмниками, вещающими в формате «мысли-в-музыке».

– Вот тот дядя, – комментировала она, кивая на хмурого мужчину в пиджаке, который яростно тыкал в телефон. – Думает о работе. У него в голове – чистый похоронный марш. Ля-минор, размер четыре четверти, предсказуемо и очень грустно. Прямо слышу, как мысленно он роет себе могилу совещанием на десять утра.

– А вон та тетя… – Алиса нахмурилась, прислушиваясь к внутреннему миру женщины, застывшей у витрины обувного магазина. – О, это сложный случай. Полный диссонанс. Она не может решить, покупать эти туфли или нет. Одна мысль – в фа-мажоре, радостная и прыгучая, как танец маленьких лебедей. А другая – в си-бемоль миноре, тягучая и печальная, прямо денежный реквием. Бедная тетя, у неё сейчас внутри целая опера разыгрывается, а финал неизвестен.

Светлана пыталась шутить, улыбаться, делать вид, что это такая новая детская игра. Но её собственная улыбка медленно застывала, превращаясь в гримасу чистого, неподдельного ужаса. Её дочь. Её кровиночка. Читала мысли. Слышала внутренний мир каждого встречного-поперечного в виде какофонии или, реже, гармонии музыкальных отрывков.

Дома стало ещё, если так возможно, хуже. За обедом Алиса сидела, зажав уши ладонями, с видом узника, пытающегося заглушить звуки работающей дрели.

– Папа думает о футболе, – жаловалась она, ковыряя вилкой в котлете. – Это громко. Очень ритмично, но абсолютно без мелодии. Как бесконечная барабанная дробь с одним единственным боем. Ту-туу-ту-ту-тууу. Моя голова раскалывается. А ты, мама… ты думаешь о том, что я странная и что надо бы срочно вызвать экзорциста. Это звучит как виолончель, которая пытается импровизировать в джазовом стиле и у неё катастрофически не получается. Очень нервно и мне больно это слышать.

Тут она разрыдалась. Не от обиды, а от непереносимой сенсорной перегрузки, с которой не справился бы и взрослый. Весь мир обрушился на неё нескончаемым, нефильтруемым потоком чужих «музыкальных» мыслей. Этот адский «идеальный слух» оказался не способностью слышать ноты, а способностью слышать саму суть людей, облечённую в звук. И для ребёнка это была самая настоящая пытка.

Светлана, в панике схватив телефон, отлетела в дальний угол кухни, как ракета «земля-воздух», нацеленная на Маргариту Павловну.

– ЧТО ВЫ С НЕЙ СДЕЛАЛИ?! – прошипела она в трубку, стараясь, чтобы не услышала Алиса. – Она читает мысли! В прямом смысле! Слышит, о чём думают люди! В виде музыки! Музыки, Карл!

Маргарита Павловна, бледная, как парадная скатерть, в этот момент уже сидела на своей кухне и трясущейся рукой наливала себе пустырник, точно как в рекламе про «средство от тревоги и стресса».

– Это… это временный побочный эффект синхронизации аурального поля с вселенским метрономом! – выдохнула она, пытаясь придать голосу научную весомость. – Она просто научилась слышать музыку души! Это же прекрасно, Светлана Петровна! Это дар!

– ПРЕКРАСНО?! – голос Светланы взлетел до сопрано, которое бы одобрила сама Монсеррат Кабалье. – Она только что нашему коту Василию сообщила, что тот мечтает о сосисках, и озвучила эту мечту в ми-бемоль мажоре! И кот, СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, не стал спорить! Он мурлыкал в унисон! Это ненормально! Я требую всё вернуть как было! Немедленно!

– Процесс, к сожалению, необратим! – почти закричала Маргарита, с тоской вспоминая пункт в договоре, написанный седьмым кеглем где-то внизу: «Результаты сеанса не подлежат отзыву, возврату или обмену, как товары надлежащего качества». – Но всему можно научиться! Нужно просто взять это под контроль! Научить её ставить на паузу!

– Если вы не можете это исправить, я буду жаловаться! – истерично шипела Светлана. – Я знаю, куда писать! У меня подруга в отделе культуры работает! И я напишу ВЕЗДЕ! Напишу, что вы калечите детей своими ненормальными методиками! Вы у меня запоёте не в тональности, а в судебных исках!

Трубка на том конце провода бросилась, будто и сама не желала слышать следующих угроз. Маргарита Павловна отпила пустырник залпом, но он не помог. Теперь у неё было два «счастливых» и «просветлённых» клиента. Один орал итальянскими ариями, лёжа под машиной в гараже, а вторая читала мысли в тональностях и ладах. И двое разгневанных родителей, чьи мысли, она была уверена, звучали как похоронный марш в стиле хэви-метал.

Она посмотрела на свой телефон с тихим ужасом. Скоро позвонят. Сначала из Отдела культуры. А потом, она была уверена, и из самого Ада. И на том конце провода какой-нибудь креативный менеджер Сатаны предложит ей «невероятную возможность по участию в эксклюзивном проекте с вечными перспективами».

Глава 8

Звонок, раздавшийся на рабочем телефоне Маргариты Павловны, не предвещал ничего хорошего уже тембром своего трезвона – казённым, настойчивым и тоскливым, как похоронный марш для одинокого тапёра. На дисплее светился номер, от которого у любого бюджетника замирает сердце: «ОТДЕЛ КУЛЬТУРЫ МЭРИИ».

Маргарита сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и подняла трубку. Ожидаемый мелодичный голос её куратора Светланы не заговорил. Вместо него в ухо упёрся гладкий, отполированный до зеркального блеска голос, в котором вежливость играла роль бархатных перчаток, скрывающих стальные кастеты бюрократии.

– Маргарита Павловна? Здравствуйте. С вами беседует Анна Аркадьевна, заместитель начальника отдела по работе с учреждениями дополнительного образования. Звоню по поручению гражданки Светлановой.

В трубке послышался мягкий, зловещий шелест переворачиваемой страницы. Маргарите тут же представилась папку с грифом «ДСП» («Для служебного пользования» или «Для скорого приговора» – сейчас это было неважно).

– Речь идёт о её дочери, Алисе, – продолжила Анна Аркадьевна, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. – Поступает жалоба на применение… – пауза, шелест, – «…нетрадиционных и, цитирую, потенциально вредоносных педагогических практик, приводящих к дестабилизации эмоционального фона и нарушению психического покоя несовершеннолетней». Не могли бы вы пролить свет на данную ситуацию?

Мозг Маргариты Павловны, словно испуганный хомяк в колесе, начал лихорадочно накручивать километры оправданий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.