Томас Вулф
Письма. Том первый

Введение Джона Скалли Терри из книги «Письма Томаса Вулфа к матери Джулии Элизабет Вулф»

Впервые я увидел Томаса Вулфа и его мать вместе в начале января 1934 года. Том на некоторое время уединился в Бруклине и проводил дни и ночи, сочиняя и переписывая «О времени и о реке». Когда он пригласил меня по телефону, он был очень взволнован и полон энтузиазма. Как всегда, находясь под влиянием своих чувств, он запинался.

Он сказал мне, что приехала его мать, и они хотели, чтобы я пришел на ужин, который она готовила в его квартире. В его голосе звучало большое удовольствие от предстоящего ужина, он был рад приезду матери. На эту ситуацию, как и на все другие, он отреагировал просто и всесторонне, как ребенок.

Добравшись до Монтегю-Террас, 5, я позвонил в дверь Тома, щелкнул дверной замок, и Том крикнул мне, чтобы я не торопясь поднимался по лестнице. Его квартира находилась на четвертом этаже старого кирпичного здания. Именно в ней он жил до тех пор, пока ее адрес не были указаны в интервью, опубликованном в «Геральд Трибюн» [18 февраля 1935 года]; в результате Тому пришлось переехать в отель, чтобы избежать очереди из читателей, которая образовалась у его дверей в день публикации интервью.

Я вошел в большую гостиную, и Том представил меня своей матери. Представление было интересным в том смысле, что в нем рассказывалось о миссис Вулф к тем, с кем она только что встречалась, ибо она разработала свой метод. Она стояла в центре комнаты, спокойно сложив перед собой свои большие руки, и ждала. Том, на южный манер, пожал мне руку, обнял за плечи и подвел к миссис Вулф. Теплота и сердечность по отношению к друзьям были для него так же естественны, как дыхание. Он всегда заботился о комфорте и благополучии тех, кто был рядом с ним, и иногда ставил друзей в неловкое положение своей заботой.

«Джон, – объявил он, – это мама!» И затем: «Мама, это мой старый друг Джон Терри!»

Миссис Вулф взяла мою руку в свои и, улыбаясь медленно и сердечно, поприветствовала меня. С тех пор я заметил, что на всех своих встречах с людьми она говорит медленно и непринужденно, стараясь привлечь внимание нового человека. Даже на многолюдных приемах она всегда находит время, чтобы получше узнать каждого встречного. С таким же успехом можно попытаться ускорить подъем на Гибралтарскую скалу.

Сразу же после приветствия она в истинно южной манере рассказала мне все, что знала о моем родном городе, и о том, что один из ее любимых пансионеров на протяжении многих лет был родом оттуда. Затем она начала знакомить меня со своими знаниями, задавая многочисленные вопросы обо мне и моей семье. С ее стороны последовал краткий поток личных воспоминаний, который Том в конце концов остановил, спросив: «Когда же мы будем есть?»

Главным блюдом, которое Том купил нам на ужин, был восьмифунтовый, очень толстый стейк «портерхаус», одно из любимых блюд Тома. Он любил стейк с прожаркой, острый, сочный и красный – ни один из тонко нарезанных анемичных ломтиков ему бы не подошел! Это великолепное блюдо должно быть съедено сразу после приготовления и никогда не ставиться на огонь, пока не прибудут гости. В результате этого обычая мне посчастливилось услышать короткую дискуссию, в ходе которой был выявлен факт, который я запомнил о матери и сыне, – миссис Вулф привычная экономить до высшей степени, и Том, расточительный во всем.

Миссис Вулф хотела приготовить всего около двух фунтов стейка – по ее словам, этого должно было хватить на неделю.

«Нет, мама, – возразил Том, – давай приготовим стейк целиком и насладимся им прямо сейчас». Потребовалось совсем немного подшучиваний и уговоров, чтобы миссис Вулф, чтобы приготовить целый огромный кусок говядины.

Квартира, в которой все это проходило, состояла из большой гостиной, скудно обставленной, и довольно большой спальни, столь же запущенной. Главным предметом мебели был старый, чуть ли не древний, но все еще крепкий стол, потертый от работы. На нем было множество следов от сигарет, а его поверхность была помята, как щит после тяжелой битвы. Еще там стояли три строгих стула с прямыми спинками; потертый диван, у которого не хватало подлокотника, он напоминал Альпы своими холмами и долинами; одно хорошее кресло и еще одно со сломанным подлокотником. Вдоль стены, к которой обращен взгляд при входе в комнату, по бокам большого камина из черного мрамора стояли шкафы, сколоченные из простых деревянных ящиков, неокрашенных и не очень прочных, они были полны книг. Справа от входа, напротив окон, была ниша с газовой плитой, а в другой электрический холодильник, который шумел и гудел, как тогда гудели все холодильники. Том утверждал, что этот звук стимулировал его своим ритмом. На старом столе и на этом холодильнике он чаще всего писал. Три фасадных окна были большими, но из них не было видно ничего, кроме огромного жилого дома, стоявшего между домом Тома и Нью-Йоркской гаванью. Однако, он похвастался, что у него есть вид на реку Ист-ривер, и в доказательство своих слов продемонстрировал, как, высунувшись, можно увидеть ее, а также кусочки Бруклинского и Манхэттенского моста. В соседней спальне стояла лежанка, старый потертый письменный стол и стул с прямой спинкой. Лежанка выглядела неудобной, но была длинной. За последнее качество Том был благодарен судьбе, поскольку ему было трудно найти спальное место, достаточно длинное, чтобы вместить его огромные шесть футов и семь дюймов.

Повсюду были разбросаны книги, бумаги и прочие предметы, одержимого книголюба. На каминной полке стояли телефон и стопки старых писем. Самой важной вещью в комнате был огромный ящик из-под овощей, стоявший на голом полу. В нем хранились большие пачки рукописей, исписанных карандашом и напечатанные, бухгалтерские книги и другие материалы, накопившиеся за годы работы Тома. Никто, кроме Тома, никогда не прикасался к этим бумагам. Это звучит невероятно, но он мог запустить руки в эту огромную массу и через некоторое время каким-то сверхъестественным образом найти нужный сверток.

Том не был одним из тех беззаботных, утонченных холостяков, которые окружают себя прекрасными произведениями искусства, дорогой посудой, серебром, картинами и гравюрами. На стенах его кабинета не было ничего, кроме календаря банка «Кукурузная биржа». Его кастрюли и сковородки были разнообразны во всех отношениях, но они служили на пользу. На многих из его разнообразных блюд были царапины или трещины. Они также использовались в повседневной жизни.

Единственное, что действительно интересовало Томаса Вулфа в том, что касалось его жилища, – это карандаш и бумага, которые были для него самым необходимым.

Миссис Вулф занялась приготовлением ужина и, наконец, накрыла на стол; затем она попросила Тома раздобыть тарелки, ножи и вилки, но он легкомысленно отмел все подобные предложения.

Еда оказалась восхитительной. Миссис Вулф – искусный повар, она знает, как сделать еду вкусной. Но на то, чтобы просто поесть, не было потрачено времени, хотя и об этом позаботились с удовольствием. Разговор продолжался, и миссис Вулф доказала, что она может говорить более пространно, чем ее сын. Мы все были веселы и проголодались. Мы с удовольствием съели стейк, нарезанные крупными ломтиками красные помидоры, зеленую фасоль, капусту, картофель и горячие бисквиты, а также выпили по чашке дымящегося кофе. Шлюзы миссис Вулфа открылись. Она рассказывала нам историю за историей об Эшвилле и о себе. Я уже знал о многом из того, о чем она рассказывала, поскольку Том использовал это в своих произведениях.

Когда я наблюдал за ними, они так хорошо относились друг к другу, но были в равной степени эгоцентричны и самоуверенны, многие их индивидуальные черты проявились в полной мере.

Например, я заметил, как миссис Вулф спокойно передвигалась по комнате, пока готовила еду, насколько уверенной в себе она была. Она наотрез отказалась от какой-либо помощи; никто не мог по-настоящему помочь женщине, которая так полагалась на свои силы. Ее проницательные соколиные глаза, блестящие и пронзительные за стеклами очков, замечали абсолютно все. Глаза Тома были живыми, темными и пронзительными, но очень большими. В глазах обоих читалось, что они оценивают и взвешивают окружающий мир; они не просто смотрели на вещи, они наблюдали за ними. Миссис Вулф была более объективна в своих взглядах. Глаза Тома выдавали в высшей степени интроспективный ум, чувствительный, поглощающий, вкладывающий все, что он видел, в свое живое сознание. Миссис Вулф часто улыбалась или понимающе поджимала губы; ее рот был маленьким и всегда плотно сжатым, полным силы воли, самообладания, решимости. На самом деле ее губы выдавали больше чувства, чем глаза.

Когда Том говорил, его маленький рот, с полными губами был очень подвижен, иногда верхняя губа исчезала, когда он выпячивал нижнюю губу. Он говорил и ел с поразительным удовольствием. Его смех был сильным и громким, когда он издавал громкие «у-ха-ха», и, наконец, когда он больше не мог выражать таким образом свое безграничное веселье, он округлял губы и издавал громкие и визгливые «ху-ху», заглушая все остальные звуки. Он хлопал себя по ляжкам и буквально выл от смеха. Миссис Вулф была столь же весела; она тоже часто смеялась, но ее смех был тише и состоял в основном из продолжительных «хе-хе-хе». Оба, посмеявшись от души, почти всегда находили нужным вытереть слезы.

Энергия каждого из них была настолько велика, что казалось, взрывная кульминация в любой момент неминуема. Они оба были приземленными, любящими повеселиться людьми, которые ценили себя превыше всего и рассматривали жизнь как нечто такое, чем нужно наслаждаться в полной мере. У них был отличал огромный эгоизм.

Головы матери и сына были мало похожи внешне. У миссис Вулф было изящное лицо и светлая, тонкая кожа, нежная, как слоновая кость. У нее был маленький нос с сильной, но не выступающей переносицей и закругленный на конце. Маленькие скулы лишь подчеркивали плоскостность ее широкого круглого лица. Лицо Тома с оливковой кожей было крупным и необычно бледным; у него был массивный лоб, длинный нос неправильной формы, поскольку переносица у него была меньше, чем можно было ожидать. Его черные волосы всегда были непослушными, а поскольку он редко тратил время на стрижку, его огромная голова часто напоминала своим титаническим благородством и объемом бюст Бетховена работы Бурделя. Его большие карие глаза выделялись над всеми остальными чертами лица, часто в моменты глубокой задумчивости он закрывал их, словно отгораживаясь от внешнего мира и скрывая то, что с ним происходило.

Миссис Вулф рассказала, что для нее время – это смена времен года. Она думала о времени так, как мог бы думать житель первобытной колониальной Америки – с точки зрения птиц и полевых цветов, луны, солнца и звезд.

Том уже знал, что время сыграло с ним злую шутку; у него не было способности ждать, как у его матери, ждать. На самом деле его планы и мечты были как у сверхчеловека. Как он говорил снова и снова, он всегда чувствовал, что время ускользает от него, как огромная река. Для его матери время текло незаметно; она использовала его в своих целях и смирилась с этим. Время принадлежало ей.

За годы общения с Томом я обнаружил, что не было ни минуты, когда бы он не боялся, что время ускользает от него. Он не мог идти в ногу со временем; он опаздывал почти на каждую встречу, деловую или личную. Он работал вопреки времени, но никогда не шел на поводу у времени.

Огромный кофейник, стоявший на его плите в нише, наполнялся и выливался вместе с гущей ночь за ночью, чтобы стимулировать его к еще более грандиозным начинаниям.

Но, с другой стороны, мать и сын были очень похожи. Они оба были готовы немедленно приступить к действию. Они были абсолютно убеждены, что смогут добиться всего, за что бы ни взялись. Миссис Вулф осознавала свое превосходство; в этом просто не было сомнений; никто не имел превосходства над ней или над ее родственниками. Она с таким же удовольствием поболтала бы с королевой Викторией или папой Римским, как с альпинистом. Она часто, сверкая глазами, напоминала Тому, что в феврале родились три великих американца: Авраам Линкольн 12-го, Джулия Элизабет Вулф 16-го и Джордж Вашингтон 22-го. Она с одинаковой убежденностью оценивала и великое, и малое.

Однако у матери и сына были разные взгляды на ценности. Миссис Вулф был глубоко впечатлена богатством и властью в обществе. Том больше ценил людей за присущую им духовную ценность. Он всегда высмеивал богатых людей и магнатов. Миссис Вулф не скрывала своего уважения к власти и деньгам. Она была крайне склонна к авантюрам. Она планировала разбогатеть сама и, безусловно, ни на что не тратилась; она была из тех, кто экономит на деньгах.

Тома совершенно не интересовали деньги. Он тратил их щедро, пока они были в его бумажнике, а потом с недоумением заглядывал в свой пустой кошелек.

Сильная натура этих двоих проявлялась в их руках. Руки миссис Вулф были очень мужественными, как по жесту, так и по размеру; но они были гибкими и податливыми, с сильными мускулами, с заметными сухожилиями и крупными венами. В разговоре она часто делала широкие, размашистые, ораторские жесты; однако ее руки могли быть очень нежными, когда она ухаживала за больными или выполняла другие деликатные женские обязанности.

Руки у сына были огромные, с длинными изящными, заостренными пальцами. Они редко оставались в покое и были такими же выразительными, как и его слова: сильными, артистичными, властными. Чтобы контролировать их, он часто клал их на поясницу, когда стоял, или держал в карманах. Одной из любимых поз для его правой руки была вокруг большой кружки пива.

Многие удивлялись, что хрупкая женщина среднего роста может быть матерью такого гиганта. Он был ростом шесть футов и семь дюймов, но в целом его телосложение было пропорциональным, за исключением того факта, что у него были довольно длинные руки, даже для его роста.

Ни в матери, ни в сыне не было ни капли лени. Миссис Вулф было за восемьдесят лет, а она продолжала руководить пансионатом для туристов (О.К.H. – «Старый дом в Кентукки», который так часто упоминается в письмах Тома к ней). Том, когда был занят учебой или писал, становился настолько активным, что фактически забывал регулярно есть, мыться и спать. Он продолжал работать до тех пор, пока его не останавливало абсолютное физическое истощение.

И мать, и сын упорно трудились, но мать все же работала больше. Она никогда не настаивала на своем, если только это не было неизбежно, но, подобно воде, точащей камень из пословицы, в конце концов, добилась своего. У Тома было что-то от этого качества – настойчивости, но он часто работал нерегулярно и был более требователен к быстрым результатам. У него было мало терпения.

Оба этих человека любили внимание; им нравилось, когда их ценили по тому, чего они сами, по их мнению, стоили того. Миссис Вулф нравилось быть в центре внимания, как и Тому. Только после того, как он вкусил горечь славы и осознал дешевизну и мелочный эгоизм тех, кто преследует знаменитостей, он решил, что слава обманчива и приносит скудное вознаграждение.

Не было никакого сомнения у Тома и миссис Вулф, в предназначении их жизни. Миссис Вулф убеждена, что, преподавая в школе в молодости и подарив миру Тома, она внесла свой вклад в развитие цивилизации. Том также был уверен в своей ценности. Он ругал человечество за то, что оно так мало ценит художника; особенно он ругал Америку за то, что она не ценит свой творческий дух. Его раздражало то, что он считал претензией на современное образование; он испытывал отвращение к ее самодовольным предположениям, к пустой учености, которая, по его словам, выставляла напоказ знания, лишенные мудрости. Преподавание, по его мнению, должно было способствовать развитию оригинальности. Когда он находил в ком-либо, будь то ученик или друг, какие-либо признаки творческого таланта, он любил их и поощрял. Он приветствовал и лелеял любую оригинальность в людях, независимо от того, в какой области, но особенно в искусстве. Он считал, что прогресс человека произошел главным образом благодаря художнику, и был уверен, что самая важная работа человека – это работа художника. Он с гордостью заявлял, что он художник и что когда-нибудь мир узнает об этом.

Духовные убеждения Вулфа и его матери основывались на мистическом чувстве. Миссис Вулф выработала очень личную религию, странную, прекрасную смесь пресвитерианства и спиритуализма, хотя она отказалась бы от обоих названий.

Религия сына также представляла собой в высшей степени индивидуализированную философию, основанную главным образом на сильном желании увидеть человечество лучше, а для художника – величайшую судьбоносную силу.

Все эти фундаментальные характеристики, конечно, не были полностью раскрыты мне в первый вечер нашей совместной беседы. Ибо мы проговорили всю ночь напролет. Когда Том и его мать собрались вместе, они обнаружили, что у них появилось так много тем для беседы, что они не могли остановить поток воспоминаний, пока оба не почувствовали, что им нужно поспать. Однако в тот вечер мне стало очевидно, что Том и его мать во многом похожи, а позже общение открыло мне эту истину еще яснее.

Когда, через несколько дней после нашего ужина, миссис Вулф решил уехать из Нью-Йорка, она предпочла сесть на полуночный автобус, чтобы добраться из Джерси-Сити в Вашингтон. Том никогда не пытался уговорить свою мать изменить свои планы. Он знал, что лучше и не пытаться. В ту ночь, когда миссис Вулф покинула Бруклин, мы втроем прошли пешком от Монтегю-Террас, 5, до автобусной станции, которая в то время находилась на Джоралемон-Стрит. Том решил поспешить вперед, чтобы убедиться, что автобус не уедет без его матери. Его семимильные шаги быстро отдалили его за пределы нашей слышимости, и миссис Вулф призналась мне.

«Я уверена, что сама могла бы стать писательницей, – сказала она, – если бы у меня было немного больше опыта. Том думает, что он много знает о характерах людей. Хам! Его так же легко одурачить, как и любого другого! Но меня им не провести!»

Вскоре мы добрались до автобусной станции. Миссис Вулф, которой тогда было за семьдесят, поцеловала нас на прощание, села в автобус и весело помахала на прощание, когда автобус скрылся в ночи.

Миссис Вулф навестила Тома несколько лет спустя на Первой авеню, 865, в Нью-Йорке, сразу после того, как он выступил с речью перед группой писателей Боулдера в Колорадо. Однажды, незадолго до полудня, миссис Вулф, Том и я были в квартире Тома. Тома пригласила дама с большими средствами, миссис Вулф отнеслась к этому с большим презрением, так как считала ее недостойной приглашать Тома. Там должны были присутствовать еще десять выдающихся гостей – писателей, художников и драматургов. Том должен был быть почетным гостем. В то утро время шло, а Том все повторял, что не знает, что делать. Миссис Вулф посоветовал ему не беспокоиться, а просто послать телеграмму. Том уже отправил телеграмму и получил настойчивый ответ прийти на встречу. Наконец, после того, как миссис Вулф настойчиво уговаривала его пойти и позвонить, и после того, как я отказался давать ему какие-либо советы, он отправился в табачную лавку на углу, чтобы объяснить по телефону, что не сможет прийти. Примерно через полчаса он вернулся раскрасневшийся и смеющийся. Он закричал: «Ну, я разорен, просто разорен, вот и все! Она больше никогда не будет разговаривать со мной!»

«Тебе повезло!» – заметила миссис Вулф с большим удовлетворением.

«Но, – объяснил Том, – независимо от того, заговорит она со мной когда-нибудь снова или нет, в этот раз она определенно наговорила достаточно. Я никак не мог заставить ее замолчать. Я так устал от ее криков, что сказал ей, что ей не нужно отрывать мое проклятое ухо, и повесил трубку!»

Затем Том рассказал нам, как одна дама сказала, что заказала на обед двенадцать цыплят. Затем он бросил на стол большой бумажный пакет, который принес с собой, и громко расхохотался.

«Вот, – сказал он матери, – вот наш обед!»

В пакете был пучок моркови, больше ничего. Но миссис Вулф приготовила эти и другие блюда, которые были у сына в квартире, Том спустился вниз и купил кварту французского вина, и мы весело пообедали.

В тот день после обеда мы отправились на машине в хорошо известный китайский ресторан на Бродвее, чуть выше 125 улицы. Миссис Вулф говорил всю дорогу, обмениваясь замечаниями в основном с Томом. Когда мы выходили из квартиры, Том взял и сунул в карман пальто толстую пачку рукописей, отпечатанных на машинке, это была речь, которую он произнес в Боулдере. Он объяснил, что его агент по ошибке отправил в «Атлантический Ежемесячник» только треть рукописи. Она была немедленно принята по заявленной цене. Затем, когда Том обнаружил ошибку, он написал редактору, что материала было в три раза больше, чем он просмотрел, но журнал мог бы получить рукопись целиком по той же цене, что и за треть, предложенную при первом просмотре. На что редактор ответил, что статья слишком длинная для журнала, и не следует публиковать ее по частям. Затем Том сказал нам, что «Субботнее Литературное Обозрение» купило статью и планирует опубликовать ее в трех номерах.

По его словам, единственный экземпляр, который у него был, лежал у него в кармане. Мы вошли в ресторан, заказали еду и разговорились. Вдруг Том решил показать нам кое-что из рукописи. Он встал и пошел чтобы взять ее из пальто. Но карманы были пусты. Он побежал на Бродвей и через мгновение вернулся, размахивая найденными бумагами. Они были несколько растрепаны, а на многих листах были мокрые грязные разводы после купания в сточной канаве. Но все они были на месте. Позже эта рукопись была опубликована под названием «История одного романа».

Именно во время этой поездки по городу в ресторан я обнаружил то, что я знал о наблюдательности Тома, было верно и для его матери. Она могла рассказывать бесконечный поток воспоминаний. Я думал, она ничего не замечала вокруг. Но я обнаружил, что она запомнила почти все, мимо чего мы проезжали по дороге в центр, и понял, что позже она сможет подробно рассказать о том, что видела во время поездки.

Привычка миссис Вулф и Тома никогда ничего не выбрасывать, будь то воспоминания или что-то из реального имущества, является причиной того, что мы обладаем некоторыми очень ценными сокровищами. Прежде всего, книги Тома – это вымышленные рассказы того, что с ним произошло; все они выросли из его гигантских воспоминаний и были изменены в соответствии с желанием художника. Он был «парнем, который любит делал заметки». Я думаю, что эти письма, которые Том писал своей матери, будут не менее ценны, чем его романы. Ее привычка экономить, а также ее преданность Тому заставили ее тщательно хранить почти каждое письмо, которое Том когда-либо писал ей. Она считает, что были утеряны только те письма, которые она передавала другим членам семьи для прочтения.

Когда, спустя две недели после смерти Тома, я был с миссис Вулф в Нью-Йорке, я предложил ей, что она должна собрать все свои письма к семье, ибо я был уверен, что они должны быть опубликованы. Несколько месяцев спустя она приехала в Нью-Йорк и привезла с собой три больших чемодана, набитых письмами. Одну партию она нашла под задним крыльцом своего пансиона. Многие страницы были выцветшими, некоторые частично сгнили, другие были разорваны. Но большинство из них хорошо сохранились.

Эти письма были написаны на всех мыслимых видах бумаги – на желтых вторых листах, на необычной коллекции листов для письма всех размеров и форм, на бланках для гостиниц, клубов и пароходов. Очевидно, Том брал то, что ему больше всего нравилось, когда начинал писать. У Тома была привычка не нумеровать страницы, и многие письма приходилось терпеливо разбирать заново.

Наблюдение за тем, что эти драгоценные письма, по-видимому, были написаны так небрежно, напоминает о том факте, что однажды, когда Том учился в Чапел-Хилле на уроке композиции у Эдвина Гринлоу, он встал и прочитал превосходную статью, написанную им на туалетной бумаге.

Почти все эти письма, за исключением тех, что были написаны в последние три-четыре года его жизни, были написаны, по-видимому, в большой спешке, многие из них были написаны каракулями, одни карандашом, другие чернилами. Том освоил что-то вроде стенографии; например, окончания слов ing и ed обозначались простым движением пера. Удивительно, что многие из этих явно наспех написанных писем так великолепно читаются в прозе, которая зачастую не уступает лучшим образцам его романов. Единственное сомнение в том, были ли они поспешными или нет, основано на том факте, что в письмах после его смерти я обнаружил буквально десятки писем, которые он написал, но так и не отправил по почте; возможно, он переписал их и хранил для себя. Еще одним признаком тщательности является то, что в некоторых случаях существует два или три варианта незаконченного письма.

Было довольно интересной, но трудной задачей правильно оформить и напечатать эти письма. Они были самым ценным имуществом миссис Вулфа, и ей не хотелось упускать из виду тех, кто их печатал: миссис Джулия Гиллиам Гурганус, мисс Гертруда Брейтбарт и мистер Фрэнк Плазмати. Было так много слов, которые вызывали сомнения у тех кто печтала даже после самой тщательной проверки, что многие из них приходилось долго изучать и взвешивать, прежде чем можно было сделать окончательный выбор значения. Однако я верю, что письма, напечатанные в конце концов, настолько правильны, насколько это вообще возможно. У миссис Вулф было много любимых писем, и она перечитывала их бесчисленное количество раз, с любовью и с объяснениями их адресата. Излишне говорить, что, как только письма были напечатаны, она отвезла письма обратно в Эшвилл, где они надежно хранятся в огромном несгораемом сейфе.

Для того, чтобы получить как можно более полную информацию о том, что миссис Вулф вспомнила о своем знаменитом сыне, мы пользовались диктофоном. Мы с ней так долго и часто общались, что я был знаком с наиболее важными эпизодами, поскольку слышал их десятки раз. Она оказалась превосходным рассказчиком. Она сидела, рядом с микрофоном, и говорила, потирая правой рукой колено. Иногда мне приходилось задавать вопросы, но она так прочно держала в голове большую часть материала, что большая его часть проходила без каких-либо важных пауз. Опыт, когда восьмидесятилетняя мать записывает свои яркие, ясные воспоминания о знаменитом умершем сыне, поистине уникален. Те, кто никогда не слышал миссис Вулф, даже представить себе не может, насколько подробной и ясной является ее память. Она помнит события, произошедшие сорок или даже шестьдесят лет назад, лучше, чем большинство людей могут вспомнить то, что произошло с ними на прошлой неделе.

Ниже приводятся выдержки из этих записей. Читатель поймет, что она хороший рассказчик, о чем Том всегда знал. От нее он почерпнул много материала, который использовал в романе «Взгляни на дом свой, Ангел», а также в своих рассказах и других романах. Очевидно, что он уловил ее стиль и манеры и почти дословно использовал ее рассказ в «Паутина Земли», одном из своих лучших коротких рассказов. Ее сын буквально взял ее саги и сплел их в великие эпопеи. Конечно, большая часть материала, продиктованных миссис Вулф не может быть воспроизведено здесь из-за нехватки места. Большая часть этого появится в биографии Томаса Вулфа, которую я сейчас готовлю и для которой буду рад вашим материал.

Миссис Вулф писала Тому длинные, содержательные письма, в которых тоже проявляла недюжинное красноречие. Том часто показывал мне письма своей матери и спрашивал: «Тебе не кажется, что это говорит о том, что она замечательная женщина?» Открытка, которую она написала своему сыну 30 октября 1932 года, является хорошим примером ее письма. На самом деле, она могла написать на открытке почти столько же, сколько большинство людей пишут в письмах. Это послание также расскажет тем, кто знаком с творчеством Тома, понять, почему октябрь был для него таким особенным и заворожил его.

На открытке написано следующее:

«Дорогой Том…

«Возможно, ты забыл, что я твоя мать, но в этом месяце дни с 3-го по 27-е число напомнили о радостях и печалях последних 47 лет. 18-го числа, 47 лет назад, родилась Лесли 47, (первый ребенок в семье, умер в младенчестве) Гровер и Бен, 40 лет назад, 27-го, и ты 3-го, 32 года назад, а затем смерть Бена, 20-го, 14 лет назад. Да, я прожила этот месяц, все эти годы, все заново. Человеческое сердце, разум и тело – это чудесная конструкция, которая по-прежнему выдерживает все изменения, связанные с болью, радостью и печалью, потому что все они остаются с нами до тех пор, пока не закончится наше пребывание плотской жизни. Мэйбл приехала 22-е октября на 2 дня, а Фред дома – он уволился с работы в одной компании и будет работать в другой. Я надеюсь, что ты закончил работу над книгой, и «Скрибнерс» скоро сдаст ее в печать – тогда ты сможешь отдохнуть. Я все еще припасаю для тебя немного отличного сладкого винограда. Сегодня очень прохладно, надеюсь, так будет до избрания Рузвельта (8 ноября 1932 года). Напиши мне пару слов. С большой любовью».

«Мама»

Миссис Вулф рассказывает о детстве Тома:

«Когда Том был маленьким, он был очень красивым ребенком, у него были такие яркие глаза и высокий лоб. Казалось, что голова у него больше, чем тело – такая прекрасная голова и лицо. Он научился говорить, когда ему было двенадцать месяцев, и, будучи младенцем, я оставила его в младенчестве. Думаю, он сам написал, что спал со мной, пока не стал большим мальчиком. Его не отлучали от груди, пока ему не исполнилось три с половиной года.

Когда один известный доктор – в то время он не был моим врачом, но стал врачом мистера Вулфа (отца семейства Элиза всегда называла мистер) после – и другой доктор спорили о здоровых детях и младенцах. Доктор Гленн сказал другому доктору: «Есть ребенок, которого мать не отлучала от груди до трех с половиной лет». Доктор Гленн сказал: «Вы знаете старый аргумент, что детей нужно отлучать от груди до года?» Доктор Гленн сказал: «Это вредит ребенку и вредит матери». «Вот пример прекрасного ребенка, здорового, и с матерью тоже все в порядке». Он сказал: «И что вы собираетесь с этим делать?

Думаю, мы просто отучили Тома от этого: другие дети смеялись над ним и говорили, что он еще совсем малыш. Он все еще кормился грудью. Но это была просто привычка, и все: ему это было не нужно. О, когда ему было около года, он уже мог едва ходить, подходил и тянулся ко мне, и я думаю, что мистер Вулф сначала сказал ему: «Попроси ее сейчас, очень мило, – пожалуйста, мама», – говорил он, «может быть, она возьмет тебя на руки и покормит».

Том научился говорить «пожалуйста, мам». Он думал, что так называется то, что он хочет, – «пожалуйста, мам». Так что каждый раз, особенно если у меня были гости, он приходил и говорил: «Пожалуйста, мам, пожалуйста, мам». А я отвечала: «Ты ничего не хочешь, ты уже поужинал». Гости говорили: «О да, вы должны взять его на руки. Любой ребенок, который умеет так мило просить, должен быть взят на руки»…

Том объяснил в «Взгляни на дом свой, Ангел»», как он потерял свои кудри. У него были красивые кудри, красивые каштановые волосы и тяжелая голова. Я завивал их каждый день. Они доходили ему до плеч. Он часто говорил, что его называют девочкой, потому что у него кудри, и он хотел, чтобы ему отрезали их. Я говорила ему: «О нет, я хочу, чтобы они оставались длинными». Бен и Фред сохраняли свои длинные волосы до восьми лет, и я хочу, чтобы у тебя были свои». И я все откладывал, пока не пришлось их отрезать. У одного из соседских мальчишек, с которыми он играл, в голове завелись вши, как их называют старомодные люди, и Том их подхватил. Так что ничего не оставалось делать, как подстричь его кудри.

Я просто сказала, что должна отдать своего ребенка. Я поправила ему волосы и попыталась завить их, знаете, пока они были короткими, но он больше не хотел длинных кудрей. Хотя его волосы были красивыми, даже короткие, они как бы закручивались на концах – они все равно были похожи на детские. Он гордился тем, что он мальчик.

Его называли девочкой, потому что у него были длинные кудри, а он думал: «Ну вот, я вырасту и стану мужчиной, и у меня не будет моих кудрей». Но самое печальное для меня было то, что мой ребенок уходил – уходил от меня.

Том любил рассматривать картинки или книжки с картинками у других детей, которые они уже переросли и для которых у них не было другого применения. Но они с удовольствием разбрасывали книги вокруг него, когда он сидел в детской коляске или устраивался на полу, обложившись подушками. Они читали ему маленькие истории, напечатанные под картинками, и до двух лет он мог читать все, что ему читали. Он говорил: «Почитай про эту картинку».

Том научился говорить, когда ему исполнился год, и вся семья, поскольку он был нашим последним ребенком, уделяла ему много внимания. Все они устали от своих старых книг и историй, которые Том хотел им читать, поэтому любую новую книжку с историями, которую они находили на прилавке, они покупали и приносили ему домой. Мистер Вулф делал то же самое. Он с таким удовольствием покупал для Тома новые книги и, взяв его на колени, читал ему новую историю.

«Иногда я смеялся над ним. Он говорил: «Знаешь, старый дурак – самый большой из всех».

«И я был таким же. Но я старался быть более сдержанным и говорил: «Думаю, мы любили других так же сильно».

Когда Тому было пять или почти пять лет, Максу Израэлю, соседскому мальчику, исполнилось шесть, и он был готов идти в школу. Том сказал: «Одень меня. Я пойду с Максом».

Я отпустила его, думая, что учитель поймет, что он слишком мал, но через некоторое время он прибежал, почти запыхавшись, с маленькой бумажкой в руках и сказал: «Дай мне денег, чтобы купить книги».

Я пыталась убедить его и сказать, что он слишком мал, но нет – учитель дал ему бумажку, чтобы он купил книги. Я подумала, что ему скоро надоест учиться, и если ему нужны книги, то его папа купит их. Поэтому я отправила его в контору, и мистер Вулф порадовал его: отправил домой со школьными принадлежностями.

Каждое утро: «Мама, поторопись, я не хочу опоздать». Он слышал, как другие говорят то же самое. Он никогда не опаздывал, считал школу величайшим учебным заведением и сохранил это мнение на все последующие годы. Всегда был учеником с высшими оценками.

До одиннадцати лет он учился в городской школе, а затем четыре года в частной школе для мальчиков. Том обладал замечательной памятью, и ему не приходилось тратить все свое время на подготовку заданных ему уроков. Поэтому вне школы он прочитал «почти все книги в Публичной библиотеке». Мисс Джонс, библиотекарь, сказала мне, что она уверена, что он прочитал больше книг, чем любой мальчик в Северной Каролине, и что он редко читал книги для мальчиков, только продвинутые…

Когда мы были на каникулах в Санкт-Петербурге (город в Америке), я отвела его в школу, и учительница очень хотела, чтобы он поступил, но оказалось, что все его книги разные и стоят дорого. Том спросил меня, и говорит: «Мы не знаем, что может случиться. Мы можем не задержаться здесь надолго, а это лишние расходы – покупать все эти книги, которые мне не пригодятся, когда я вернусь домой, ведь они не такие, как у нас. А у меня с собой книги, – говорит, – давай я буду учиться, а ты будешь моим учителем».

Я спросила его: «Ты сделаешь это?»

Он ответил: «Да».

У нас каждое утро были уроки. Он часто смеялся и говорил: «Мама, разве ты не знаешь, что твои уроки длинные?

А я говорю: «Ну, ты же можешь учить эти уроки, они не слишком длинные».

Он их учил. Для него не было ни одного слишком длинного урока. Он сказал, что они намного длиннее, чем те, которые давал ему учитель в Эшвилле. Мы вернулись домой, и он вернулся в тот же класс. Однажды я заметила: «Том, ты не приносишь домой никаких книг?»

Он ответил: «Не нужно, пройдет месяц, прежде чем они догонят то, что мы изучали, когда были в Петербурге».

Том вырос очень высоким мальчиком. Он просил купить ему длинные брюки, хотел быть взрослым. Но я хотел, чтобы он оставался мальчиком как можно дольше. На Рождество 1914 года я купила ему хороший костюм с длинными брюками. Он собирался поехать к сестре, чтобы встретить Рождество. За день до его отъезда Бен вечером привел его в порядок, чтобы посмотреть, как сидит на нем новый костюм. Конечно, он выглядел в нем прекрасно. Это был хороший костюм, и он сидел на нем идеально. Он был так горд. Он выглядел прекрасно. Я сказала ему, чтобы он надел свои короткие штаны и нарядился в рождественский день в новый костюм, и оставил бы его как нарядным, потому что у него был еще один костюм, практически новый. Он был у него всего месяц. Но мы больше не могли заставить Тома снова надеть короткие штаны. Он носил пальто, и хотел носить длинные брюки. Пришлось пойти и купить ему дополнительные брюки.

Это было за два года до того, как он поступил в Чапел-Хилл в сентябре 1916 года.

Как Том поступил в Университет Северной Каролины и в Гарвард

Мистер Робертс был директором школы на Орандж-стрит [в Эшвилле] и ушел в отставку. Он сказал, что хочет организовать школу для мальчиков, и отобрал мальчиков, которые, по его мнению, могли бы справиться с этой задачей. Том был одним из них, и он хотел, чтобы Том учился в его школе. Том проучился в школе мистера Робертса четыре года. Плата за обучение, по-моему, составляла всего сто долларов в год.

Миссис Робертс преподавала Тому английскую литературу. Похоже, она тоже была очень хороша в этой области. Он закончил школу весной 1915 года.

Летом, после окончания частной школы мистера Робертса, Том захотел поехать в Вирджинию, и поступить в Вирджинский университет. Мистер Вулф сказал: «Нет, ты живешь в Северной Каролине и должен учиться в Чапел-Хилле. И это хорошая школа».

И я сказала: «Том, поезжай в Чапел-Хилл; папа хочет, чтобы ты поехал туда, и он может решить никуда тебя не посылать, если ты не поступишь туда, куда он хочет». Поезжай туда на первый год, и все будет очень просто, если после первого года ты решишь перейти в Вирджинский университет.

Он решил, что поедет, и никогда не говорил о перемене, после того как отучился первый год. Он был так увлечен школой в Северной Каролине, в Чапел-Хилле, что не думал ни о каком другом месте…

Мистер Вулф посоветовал ему поехать в Чапел-Хилл и заплатил за учёбу. Он предоставил деньги на четыре года обучения в Чапел-Хилле».

«Том вернулся из Чапел-Хилла [после четырех лет обучения]. Он окончил школу в июне 1920 года, и тем же летом мистер Вулф хотел, чтобы он занялся юриспруденцией, стал адвокатом и изучал право. Том не был склонен к этому, поэтому он пошел поговорить с одним из наших ведущих юристов, Хейвудом Паркером, который также считался литератором.

Мистер Паркер сказал ему, что на вершине всегда найдется место для лучшего адвоката, и сказал: «Если у тебя есть талант и ты хочешь стать журналистом, я бы посоветовал тебе заняться журналистикой. У нее больше перспектив, чем у юриспруденции. Кажется, все хотят изучать право, а профессия сейчас переполнена».

Том решил, что хочет поступить в Гарвард для продолжения образования, и мистер Вулф сказал: «Нет, я с тобой закончил». Он сказал: «Если ты не хочешь заниматься юриспруденцией, то займись чем-нибудь другим или иди работать. Не так много молодых людей, даже в Эшвилле, закончили Университет Северной Каролины или любой другой университет. С тебя хватит».

Том пришел ко мне и сказал: «Я собираюсь в Гарвард. Если ты не заплатишь за него, мне придется занять денег». Я сказала ему: «Что ж, продолжай, я буду платить по счетам».

В это время полковник Бингем написал в университет – ему нужен был преподаватель английского языка, и они порекомендовали Тома. Полковник послал за Томом. Том пришел и поговорил с ним. Он сказал ему, что хочет поступить в Гарвард, что боится, что если он задержится на год, то никогда не сможет поступить, и еще он знал, что его отец очень болен, и он колебался как раз в это время, поэтому он позвонил нашему врачу и спросил его: «Как вы думаете, папа скончается в этом году? Если да, то я останусь и буду преподавать. Но я хочу поступить в Гарвард; боюсь, если я на год останусь здесь, то не смогу начать учёбу снова». Доктор Гленн сказал: «Ну что ж, мальчик, поезжай в Гарвард, я ничего не могу сказать о том, сколько проживет твой папа, он может пережить тебя или меня. Он так долго болел. Он больной человек».

Миссис Вулф рассказывает о приеме «Взгляни на дом свой, Ангел» в Эшвилле

Том прислал мне экземпляр «Взгляни на дом свой, Ангел» с автографом 15 октября 1929 года. Думаю, книга вышла 18 октября, но когда я получила ее, я села и стала читать, не думаю, что я спала в ту ночь. Наверное, я остановилась, чтобы поужинать, но читала до трех часов утра, и почти дочитал книгу. Я никак не могла понять смысл всего написанного.

Он изобразил несколько мест в Эшвилле, которые я узнала. И, конечно, не было никаких имен. Он строил повествование вокруг некоторых персонажей.

Иногда я смеялась, но иногда и плакала. В каком-то смысле это было смешно, я не воспринимала это как что-то серьезное».

В день, когда я получила книгу, мне позвонила моя дочь Мейбл Вулф Уитон и сказала: «Кто-то сказал, что Том описал семью и людей нашего города, дал им ужасные имена и все такое».

Я рассмеялась и сказала: «Да ничего страшного, даже если он называет меня старой Кэролайн Пивайн. Если он добьется успеха, я буду стоять рядом, и все будет в порядке».

Эта старуха была персонажем прошлых лет, которую все знали на улице, комично выглядевшая старуха.

Она была высокой угловатой женщиной, носила трость, не очень старая, и я думаю, что она была неприличным персонажем, она вроде как просила милостыню…

Она была комично выглядящей старухой; мне бы не хотелось, чтобы кто-то сравнивал меня с ней, но я сказал, что если Том описал меня похожей на эту старуху, то для меня это не имеет ни малейшего значения, лишь бы он добился успеха. Меня это вполне устроит.

Люди в Эшвилле, похоже, считали, что Том описал людей и выбрал своих персонажей из Эшвилла. Хотя никто не говорил со мной об этом – они смотрели на меня, когда я проходил мимо них на улице. Я почти читала мысли, почти могла сказать, о чем они думают. Но они молчали; они либо боялись говорить со мной, либо у них не хватало смелости сказать что-нибудь о книге.

Некоторые из его друзей звонили мне и называли меня Элизой. Я смеялась.

Я отвечала так, словно считала, что они должны быть рады знакомству с Элизой…

«Мне было смешно, знаете ли, я слышал о том, что некоторые из горожан нашли себя в книге, но сама я не узнал их, когда прочитал ее, поэтому я сказал: «Вы читали книгу? Вы должны взять ее и прочитать». И я гордился Томом. «Один из членов моей семьи так расстроился из-за этой книги, когда купил ее и прочитал, что выбросил на ветер 2,50 доллара и сказал, что просто сжег книгу, потому что она ему не понравилась. А сегодня он считает – конечно, его мнение совершенно иное – что Том был великим писателем.

Газеты цитировали меня: «У Цезаря был свой Брут, у Иисуса – свой Иуда, а у нас – Том», но это всё неправда. Эшвиллские газеты во время публикации «Взгляни на дом свой, Ангел» сообщили, что кто-то из членов нашей семьи сделал это замечание, что очень разозлило того, кого обвинили. Горечь продолжалась и была так велика, что Том не знал, стоит ли ему возвращаться домой или нет. Он знал, что у него там много друзей, но он не хотел встречаться с этими людьми, которые сплетничали о нем и испытывали к нему горечь.

Незадолго до его визита домой в 1937 году Мейбл Вулф Уитон, моя дочь, сказала, что она была в гостях у своей тети и говорила о Томе – что он может вернуться снова, и что он теперь знаменит, признан гением повсюду. Тетя говорит: «Ну, одна женщина говорит, что его надо линчевать, когда он вернется».

Мейбл ответила: «Ну, его не будут линчевать, он вернется, и его встретят с оркестром». Это сказала моя дочь Мейбл.

Когда же он вернулся домой, все те люди, которые выражали к нему неприязнь, с радостью протянули ему руку и собрались вокруг него так же, как если бы они были его самыми дорогими друзьями. В течение нескольких месяцев он не мог отвязаться от них. Вокруг него толпились люди, которые ничего для него не значили, только отнимали все силы. Он не высыпался, выматывался, не отдыхал.

Он не хотел возвращаться.

В Эшвилле в то время, я думаю, газеты действительно считали «Взгляни на дом свой, Ангел» своего рода историей города и не рассматривали ее как классическую литературу, но теперь, я думаю, они видят ее в правильном свете.

Миссис Вулф рассказывает о последнем визите Тома в Эшвилл

Последний раз Том приезжал в Эшвилл в 1937 году. Он приехал 6 мая, думаю, на десять или двенадцать дней, и у него был прекрасный визит. Он казался таким счастливым и довольным. Во время своего визита он решил, что хотел бы иметь домик в горах.

Он нашел очень хорошую хижину в лесу примерно в пятидесяти милях от Эшвилла, между рекой и Отинской правительственной больницей, в лесу, очень тихое место. Он мог бы спокойно жить там. Но это было слишком близко к Эшвиллу. Многие узнали, что он живёт там. Он не мог держать это в секрете, и ему не было покоя. Молодые люди, казалось, боготворили Тома. Люди, которых он, конечно, никогда не знал, но они восхищались им и не понимали, что ему нужен отдых, не давали ему покоя ни днем, ни ночью. Среди тех, кто навещал его, были: Фрэнсис Рейнольдс, Марджори Пирсон, Макс Уитсон, Лилиан Уивер, Тейлор Бледсоу, Роберт Банн, Чарли Уэсталл и его жена Брауни, и другие.

Он арендовал эту хижину на июль и август и жил в нем. Он намеревался сделать довольно много работы, писать и немного отдохнуть. Но он мало что успел сделать и совсем не отдохнул. Том не запирал хижину, у него был холодильник, и в этом холодильнике он хранил запас продуктов и пива. Вечером он приезжал в город, ужинал, возвращался в хижину около часа дня и обнаруживал, что она заполнена молодыми людьми, танцующими под граммофон. Они танцевали под музыку и оставались там всю ночь, выпили все его пиво, и говорили ему: «О, мы останемся и приготовим вам завтрак».

Том снял хижину на июль и август и заплатил за оба месяца, но в последнюю неделю его вообще не было в хижине… Он отправился в отель «Бэттери Парк» и никому не сообщил о своем местонахождении. Он поехал туда, чтобы отдохнуть перед тем, как вернуться первого сентября в Нью-Йорк, и уехал второго сентября.

На обратном пути он проехал через Виргинию, Теннесси и Виргинию. Он привез или отправил, примерно в то время когда приехал в июле, большой деревянный ящик с рукописями, доставленный экспрессом и застрахованный… Стоимость экспресса – я заплатил за него – составила 11,28 доллара, и я подумал, что это его сейф, и спросил его, собирается ли он им пользоваться.

Но он так и не открыл эту коробку, а 19 сентября он отправил телеграмму, позвонил мне и сказал, что отправит эту коробку обратно в Нью-Йорк по своему адресу. Он отказывался от своей квартиры на Первой Авеню, 865. И я отправил ее в тот же день и написал ему открытку.

В своем романе «О Времени и о Реке» Томас Вулф говорил, что пытался изобразить поиск человеком своего духовного отца, приключение молодого человека, ищущего опору для своей веры.

Мать ему искать не пришлось. Она всегда была с ним, он постоянно думал о ней. В письмах он подробно описывал ей свою жизнь, и в ответ ее письма к нему были столь же объемны, как и его к ней.

Миссис Вулф имела большое влияние на Тома. Он хотел, чтобы она верила в него, сочувствовала его амбициям как художника. Она полностью отвечала ему и поддерживала его в самых трудных ситуациях, финансовых и духовных. Она придавала ему силы. Он говорил, что она как сила природы, у неё героический характер.

В этом сравнении он был прав. Миссис Вулф всегда была бесстрашна, она побеждала беды, которые могли бы уничтожить слабых. Пламя ее жизни горело ровно и цельно. Внимательная как к материальной стороне жизни, так и к духовной, она шла вперед, уверенная в своих силах. В возрасте восьмидесяти двух лет она вместе со своей дочерью вложила деньги в большой дом и участок в Вашингтоне, округ Колумбия. В доказательство мудрости своего поступка она процитировала мне отрывок из притч:

«Она присматривается к полю и покупает его;

Плодами своих рук она разводит виноградник…

Она внимательно следит за порядком в своем доме,

И не ест хлеба праздности.

Ее дети восстают и называют ее благословенной…»

Затем она добавила, что уверена в правильности своего вложения. Ее инициатива и смелость сравнялись с инициативой и смелостью пионеров, которые рано приехали в Америку, покорили ее просторы и сделали из нее дом.

Ее сын Том, земной, чувственный, принимающий жизнь на любых условиях, лишь бы насытить свой аппетит красотой, боялся только тех врагов – болезни, безумия, смерти, – которые могли помешать ему достичь своей великой цели.

Когда летом 1938 года болезнь сразила его в Сиэтле, Тому и остальным членам семьи потребовалось объединить усилия, чтобы не позволить семидесятивосьмилетней матери в одиночку отправиться к нему через весь континент. Наконец, получив информацию о том, что Тома отправили в больницу Джона Хопкинса, она не стала больше сидеть сложа руки, а отправилась из Эшвилла в Чикаго и встретила поезд, который доставил Тома, его сестру Мейбл и медсестру на восток. Во время этого последнего путешествия Тома миссис Вулф кормила его фруктами, которые она вырастила в Доме Старого Кентукки в Эшвилле.

В больнице она не теряла надежды и оставалась с Томом все возможные минуты. Когда через несколько дней туберкулез принес смерть ее сыну, она была огорчена тем, что ей не дали подержать его за руку в конце его жизни.

«Медсестра не позвала меня, пока он не скончался, – сказала она. – Я всегда была рядом с другими членами семьи, с детьми, когда они испускали последний вздох; фактически, я держала их за руки до последнего».

Поначалу глубоко удрученная смертью Тома, она нашла старых друзей и вновь стала интересоваться его делами. С тех пор ее жизнь стала богаче и достойнее благодаря постоянно растущему признанию гениальности ее ребенка, Тома, так трагически оборвавшейся на середине пути.

16 февраля 1940 года миссис Вулф вступила в свое царство. Ее восьмидесятый день рождения был с размахом отпразднован друзьями Тома, которые теперь стали ее друзьями. Цветы завалили прекрасную квартиру Сью Фланаган и Джорджии Спрэг в Университетском Клубе, где отмечался день рождения. Писатели, художники, преподаватели отдавали дань уважения ее сыну. Послания приходили от губернаторов, президентов колледжей и других видных граждан. Канцлер Нью-Йоркского университета Гарри В. Чейз рассказал о днях, проведенных Томом в Чапел-Хилл в Университете Северной Каролины; миссис Максвелл Э. Перкинс поведала о счастливом общении Тома с ее мужем, редактором журнала «Скрибнерс», который не смог присутствовать; Эдвард К. Асвелл, редактор журнала «Харперс», рассказал о своей задаче по отбраковке трех книг: «Паутина и Скала», «Домой возврата нет» и «Там, за холмами», из массы рукописей высотой в восемь футов; Юнгхилл Канг, автор книг «Травяная Крыша» и «Восток идет на Запад», рассказал о Томе как о художнике и учителе. В группе были Клейтон Хоугланд, редактор газеты «Нью-Йорк Сан», Констант ван де Валль, художник, написавший портрет миссис Вулф и многие другие, кто хорошо знал Тома. Как председатель, я сплетал различные выступления с анекдотами, поскольку знал Тома на протяжении его карьеры от долговязого юноши из колледжа до всемирно известного писателя.

Последней на вечере выступила миссис Вулф. Она была одета в черное шелковое платье с белым шарфом вокруг плеч. Стоя перед нами, она, как великая певица, сжимала руки под корсажем из орхидей. Четким, хорошо поставленным голосом она говорила о том, что чувствует себя в Нью-Йорке как дома. Этот город, по ее словам, стал для нее домом, потому что здесь Том нашел тех, кто признал его ценность и питал его дух.

Она рассказала о том, как странно ей казалось, что большинство присутствующих либо еще не родились, либо были младенцами, когда ей было сорок, и что ни одного из них не было в живых, когда она выходила замуж. Она проследила десятилетия своей жизни.

Ее осанка была благородной. Когда она стояла, улыбаясь и спокойно принимая этих людей в свое сердце, она рассказала о сне, который приснился ей в детстве. По ее словам, ей приснилось, что сестра, которая недавно умерла, взяла ее с собой на небеса, чтобы повидаться. Когда Джулия попросила показать ей младшего брата, который умер много лет назад, сестра ответила: «О, его здесь нет; он на более высоком и счастливом облаке».

«Разве ты не счастлива?» – воскликнула Джулия.

«О, да, – ответила сестра, – мы счастливы настолько, насколько вообще можем быть счастливыми!»

Чаша миссис Вулф была полна. Она стояла, как королева, которая наконец-то получила полное признание в своем королевстве.

В Эшвилле, штат Северная Каролина, 16 февраля 1943 года более ста человек, преодолев морозную погоду, пришли на прием в «Old Kentucky Home» в честь ее восемьдесят третьего дня рождения. Она написала мне: «Все говорили, что я не выгляжу ни на один день старше шестидесяти. Я была одета в платье принцессы. Девочки сказали, что я превзошла их всех в фигуре… В следующий раз я буду праздновать свой восемьдесят четвертый день рождения в Вашингтоне или Нью-Йорке, и ты сможешь быть там и оказать мне честь!»

Письма

Самые ранние письма Вулфа написаны его старшей сестре Эффи, которая вышла замуж за Фреда В. Гамбрелла и переехала в Андерсон, штат Северная Каролина.

Эффи Вулф Гамбрелл

Эшвилл, Северная Каролина

23 октября 1908 года

Дорогая Эффи:

Мне очень жаль слышать, что ты больна.

Сегодня утром Мейбл [Мейбл Вулф, вторая сестра Вулфа] уехала в Андерсон.

Дождь идет здесь уже два или три дня.

На днях я получил твое письмо. Если тебе не станет лучше, напиши нам, и мы приедем тебя навестить. Каждое утро я вовремя ухожу в школу и никогда не опаздываю.

Я очень хочу тебя увидеть.

Мы привели в порядок дом по адресу 92. [92 Вудфин Стрит, Эшвилл, где родился Вулф. В 1906 году миссис Вулф купила пансион «Старый дом Кентукки» на Спрус-Стрит, 48, в результате чего дети жили то в одном доме, то в другом.]

Но мы не можем уговорить папу переехать. Мама говорит, что как только прекратится дождь, она в любом случае перевезет нас туда.

Мне пора заканчивать письмо.

Пора ложиться спать.

Счастливо.

Твой младший брат,

Передай Фреду [Фред Гамбрелл, муж Эффи], что я напишу ему письмо в следующий раз.

Эффи Вулф Гамбрелл

Старый дом в Кентукки

Владелица и управляющая:

Миссис Джулия Элизабет Вулф

Спрус-Стрит, 48

Эшвилл, штат Северная Каролина

16 мая 1909 года

Дорогая Эффи:

Как ты себя чувствуешь?

Я продаю газету [Вулф продавал «Saturday Evening Post» на улицах Эшвилла под руководством своего брата, Фреда Вулфа, который держал местное агентство] и выиграл приз в прошлом месяце, и думаю, что выиграю и в этом. На этой неделе я продал 61 газету.

Фред собирается дать ребятам, которые продадут больше всего газеты на этой неделе, по 50 центов, но я в этом не участвую, если бы участвовал, то победил бы их всех. Так что он не хочет, чтобы я участвовал. Мальчишкам не захочется работать, если я буду их обыгрывать.

В этом году у нас будет неплохой урожай фруктов. Мы закончим школу через две или три недели.

Всего хорошего,

Твой брат

Джулии Элизабет Вулф

Эшвилл, штат Северная Каролина

19 июня 1909 года

Дорогая мама:

Меня перевели в 4-й А класс из 3-го Б класса.

Фреда тоже перевели.

В четверг вечером мы пошли в парк, но пошел дождь, и мы промокли насквозь.

Я так хорошо учился в течение года, что мне пришлось сдавать только один экзамен.

В этом году мы устроили пикник для воскресной школы в парке Оверлук, и я съел так много, что едва смог поужинать.

Весь день шел дождь, и мы не смогли повеселиться. Я бы предпочел, чтобы мы устроили пикник в Сулфур-Спрингс, там гораздо лучше.

Мама, ты уехала из дома [во Флориду] в неподходящее время. Летняя жара уже начала прибывать, и тебе лучше поскорее вернуться домой.

Всего хорошего

Твой сын, Том

Следующее письмо Ральфу Х. Уитону, мужу Мейбл Вулф Уитон, было написано Вулфом незадолго до его поступления в Университет Северной Каролины. В это время Уитон работал продавцом в компании National Cash Register Company с офисом в Роли, штат Северная Каролина. Он предложил отвезти Вулфа в университет в Чапел-Хилл и помочь ему поступить туда.

Ральфу Х. Уитону

Спрус-Стрит, 48

Эшвилл, штат Северная Каролина

10 сентября 1916 года

Дорогой Ральф:

Мейбл получила твою телеграмму с сообщением о том, что ты встретишься со мной во вторник. Я понимаю, что это накладно для тебя, но думаю, что ты сможешь лучше меня организовать дела в Чапел-Хилле, то есть, если ты сможешь оставить свою работу. Я принял решение учиться в нашем государственном университете в прошлую среду вечером. Возможно, мне следовало бы сказать «вынужден». Ведь именно так оно и было. Несмотря на все протесты семьи, я упорно выбирал Виргинский университет. Но когда ответа из Виргинского университета не последовало, я согласился поехать в Каролину. Через два дня из Виргинии пришло письмо, в котором меня просили приехать. Однако было уже слишком поздно. Но, тем не менее, Каролина – хорошая школа, и, возможно, все к лучшему. По крайней мере, буду рядом с тобой и Мейбл. Если есть возможность пересесть на поезд на Университетском перекрестке, думаю, это будет лучше всего. Впрочем, поступайте так, как считаете нужным. Я буду искать вас на Университетском перекрестке, который, как я полагаю, находится в нескольких милях от Дарема. Выезжаю отсюда во вторник утром в 8:00. Ожидаю, что прибуду в Дарем около 17:30. Мейбл будет до субботы.

Что касается новостей, то ничего важного нет. Все домашние здоровы. Город быстро опустошается от летних туристов. В понедельник почти все уедут из этого дома. Надеюсь, у вас все хорошо и вы наслаждаетесь хорошим бизнесом.

Фреду Уильяму Вулфу

[Чапел-Хилл, штат Северная Каролина]

[сентябрь, 1916 года]

Дорогой Фред:

Я написал тебе письмо некоторое время назад. Получил и другую твою почту. Я не смог узнать, где ты живешь. [Брат Вулфа Фред в это время работал в Дейтоне, штат Огайо] Я написал домой и только что получил твою почту с пометкой на ней. В своем письме ты упомянул о денежных вопросах. Пожалуйста, не беспокойся об этом и не торопись, у меня их много.

Папа был очень добр во всем. До сих пор я совершил только одну ошибку. Я живу у Эшвиллской женщины. Еда великолепная, и стоит она 15 долларов в месяц. Это достаточно дешево, настолько дешево, насколько это возможно в городе, хотя Свайн-Холл, управляемый Университетом, стоит всего 12,50 долларов в месяц. Я также живу в [–]. Вот тут-то я и «застрял». Моя половина комнаты обходится мне в 7,50 долларов в месяц, что непомерно дорого. Университетское общежитие стоит всего 3 доллара. Папа прислал мне чек вскоре после моего приезда и посоветовал оплатить питание и проживание за два месяца вперед. Если я задержусь здесь до ноября, то буду искать более дешевое жилье. Я познакомился со всеми своими «профессорами», и они прекрасные ребята. Я надеюсь, что буду хорошо учиться, но предполагаю, что мне придется «поднапрячься» с математикой.

Я познакомился и завел много друзей. Неделю назад я записался в братство, в котором состоит 137 человек [Литературное общество «Диалектика», которое на самом деле вовсе не было братством. В книге «Взгляни на дом свой, Ангел» Вулф со смущением описывает этот инцидент: «Он был самым зеленым из всех зеленых первокурсников, прошлых и настоящих: он… был виновен в непростительной ошибке, произнеся речь о своем избрании в литературное общество вместе с пятьюдесятью другими»]. По обычаю старших членов этого общества, первокурсники проходят шуточную инициацию, в ходе которой они пытаются заполучить своих «козлов». У них есть инструменты, чтобы брить нам головы и так далее. После того как бедный новичок до полусмерти напуган, кто-нибудь из старших членов общества обращается к нему с речью. Меня вызвали первым. Зал общества увешан фотографиями выдающихся людей, когда-то принадлежавших к этому обществу. Портрет Зеба Вэнса висит прямо над трибуной. В своей небольшой речи я сказал «им», что счастлив и горд находиться в такой выдающейся компании. В конце я сказал им, что надеюсь, что когда-нибудь им будет приятно увидеть свою фотографию рядом с портретом Зеба Вэнса.

Просто отправляйте письма на почту университета, Чапел-Хилл, и я их получу.

Следующее письмо Джеймсу Холли Хэнфорду, профессору английского языка в Университете Северной Каролины, свидетельствует о том, что желание Вулфа поступить в более крупный и отдаленный колледж, чем Университет Северной Каролины, не покидало его на протяжении всего первого года обучения. В предыдущем письме, ныне утерянном, он, очевидно, просил профессора Хэнфорда рекомендовать его в Принстон, и профессор Хэнфорд согласился это сделать. Однако отец Вулфа не позволил ему перевестись, и он остался в Университете Северной Каролины на полный четырехлетний курс.

Джеймсу Холли Хэнфорду

92 Вудфин-Стрит

Эшвилл, штат Северная Каролина

15 августа 1917 года

Дорогой профессор Хэнфорд:

Я получил ваше письмо вчера и не могу выразить словами, как ценю то, что вы его написали. Но именно этого я от вас и ожидал. Я не «кормил вас ирисками», сэр, но я знал, что вы будете беспристрастно направлять меня как «друг, а не как профессор». Именно поэтому я написал вам, а не кому-то другому.

Я пока не выносил этот вопрос на рассмотрение отца. Я собираю силы, чтобы нанести сокрушительный удар. Моя сестра [Мейбл Вулф Уитон] записалась в мою бригаду, и ее влияние будет иметь значение. У меня есть два письма от регистратора в Принстоне, и когда через несколько дней я получу третье, я предприму атаку. Если меня отбросят, это не будет связано с недостатками генералитета. Но если отец откажется, тем не менее, начало будет положено, и, не сомневаюсь, я смогу закончить два последних года обучения в Принстоне, на что я уже решился.

Я не знаю, правда ли то, что вы сказали в письме о себе. Я надеюсь, что да, и я старался быть мальчиком «чести и идеалов». Во всяком случае, это не так уж сложно, если у тебя есть друзья, которые говорят такие вещи. Я искренне надеюсь, что мальчик однажды станет мужчиной, который будет мужчиной, и тем самым оправдает веру своих друзей.

Я только что вернулся из депо. Сегодня утром сюда приехала толпа молодых офицеров из лагеря в Оглторпе. Это были прекрасные на вид люди. Среди них я увидел «Немо» Коулмана – футбольного менеджера прошлого года, Лестера Чепмена, который, как вы помните, прошлой осенью учился на первом курсе английского языка, и «Сая» Паркера, лидера группы поддержки. [Джеймс М. Коулман и Сэмюэл И. Паркер были членами класса 1917 года в Университете Северной Каролины: Лестер Чепмен был членом класса 1918 года, но покинул университет, чтобы поступить на военную службу в 1917 году] Я думаю, что старый Университет, если бы он был олицетворен, испытывал бы гордость за своих сыновей, которые так хорошо справились со своей работой. Я немного завидую и хотел бы быть старше.

Кстати, мой дядя, мистер Генри А. Уэсталл, [Генри А. Уэсталл был братом миссис Вулф], живет в Бостоне. Его дом находится в одном из пригородов, я думаю. Он окончил Гарвард в 1879 году, но занялся недвижимостью, потому что она лучше оплачивается. Он очень эксцентричен, но интересен. Если у вас есть время или склонность, поищите его.

Я напишу вам в ближайшее время и сообщу, как все сложится. Если я поеду, то, полагаю, бедный старый U.N.C. [Университет Северной Каролины] со временем сумеет поднять свою поникшую голову и смириться с потерей. Если же я не поеду, то вернусь в следующем году и буду работать как бешеный.

Джулии Элизабет Вулф

Уинстон-Салем, штат Северная Каролина

Сентябрь 1917 года

Береги себя и не работай слишком много. Напишу по прибытии в Чапел-Хилл. У нас был приятный визит. С любовью ко всем.

Том

Джулии Элизабет Вулф

31 октября 1917 года

Моя дорогая мама:

Те дела, которые мы хотели бы сделать, часто приходится откладывать до последнего. Этим объясняется мое опоздание с письмом.

Военные учения занимают около 15 часов моего времени каждую неделю. Это не только отвлекает меня от работы, но и утомляет по вечерам.

Сейчас мы копаем полный комплект траншей в пол мили от города. По сравнению с этим выкапывание сорняков в саду – просто рай.

Я знаю, что ты, должно быть, восхитительно провел время в Дейтоне и Чикаго, и хочу, чтобы ты рассказал мне обо всем на Рождество. Тогда я нанесу тебе визит, и, по правде говоря, даже если бы у меня была такая возможность, я бы не поехала домой до этого времени. Ведь мы будем гораздо больше рады видеть друг друга. День благодарения наступит всего через три недели, а Рождество – через месяц.

Я хочу, чтобы ты написала мне и рассказала о том чудесном сне, в котором я тебе приснился. Ты веришь в сны? Полагаю, я удивляю себя больше, чем кого бы то ни было под солнцем. Я меняюсь так быстро, что становлюсь все более интересным источником. Звучит эгоистично, не так ли? Жизнь в колледже дает человеку больше, чем я мог себе представить.

Твой чек вчера вернули, потому что «Книжки пропусков» не было в банке или что-то в этом роде. Я знал, что это недосмотр с вашей стороны, поэтому написал папе [Уильяму Оливеру Вулфу], чтобы он позаботился об этом.

Расходы гораздо выше. Парню приходится подписываться на многое, и ты морально обязан это получать. Я стараюсь оплачивать каждый чек, который получаю, а потом, естественно, разоряюсь. Иногда мне хочется быть плутократом и бросать деньги на ветер. Есть так много вещей, которые вы хотели бы сделать, но не можете. Однако я максимально экономен. Когда наступит Рождество, я постараюсь занять или украсть счет в банке, чтобы избавить себя от необходимости писать домой. Большинство мальчиков сводят счеты именно таким образом, и в целом это работает лучше всего, потому что мальчик, чувствуя свою ответственность, более осторожно.

Моя работа продвигается очень хорошо. Я также участвую в некоторых внешних мероприятиях, потому что никогда не стоит делать учебник своим богом. В общем, это самый напряженный период для меня.

Я получил письмо от Мейбл и очень скоро отвечу на него. Надеюсь, Ральф [сестра Томаса Вулфа, Мейбл, вышла замуж за Ральфа Х. Уитона, который долгое время был связан с Национальной Компанией Кассовых Аппаратов] наслаждается процветающим бизнесом. Передайте всем мой привет.

Твой родной сын,

Том Вулф

Следующая открытка была написана, когда Соединенные Штаты вступили в Первую мировую войну. Вулф был слишком молод для призыва в армию и остался учиться в Университете Северной Каролины.

Миссис Маргарет Робертс

Северная государственная школа

Остин Авеню

Эшвилл, штат Северная Каролина.

Почтовый штемпель от 8 ноября 1917 года

Открытка с изображением Южного здания

Университет Северной Каролины

Чапел-Хилл, Северная Каролина

Мои школьные товарищи массово уходят на службу. После Рождества я потеряю обоих соседей по комнате. И снова Каролина откликнулась на призыв. Я постараюсь продержаться до конца года. Мы все очень гордимся и очень грустим.

Желаю вам счастливого Дня благодарения – Том Вулф.

[Написано от руки на лицевой стороне открытки]

Помните, что я говорил о Каролине?

Эта сцена типична.

Брат Вулфа Бен был увековечен в романе «Взгляни на дом свой, Ангел». Следующее письмо к нему было написано вскоре после того, как он отвез отца в больницу Джона Хопкинса для лечения рака, который стал причиной смерти мистера Вулфа в 1922 году.

Бенжамину Харрисону Вулфу

Чапел-Хилл, штат Северная Каролина.

18 февраля 1918 года

Дорогой Бен:

Я давно собирался написать тебе, но экзамены не давали мне покоя до последнего времени, да и сейчас различные дела отнимают у меня время. Надеюсь, тебе понравилось твое пребывание в Балтиморе, и ты оставил папу с хорошим настроем. Это действительно счастье, что его уговорили поехать, и все перспективы теперь гораздо более радостные.

Я счастлив сказать, что мой год до сих пор был самым успешным (в среднем я выполнял работу на 91%), и я с нетерпением жду чрезвычайно насыщенной весны. Завтра я выхожу на соревнования и попытаюсь пробежать четверть мили. У меня только один конкурент, и его преимущество в том, что у него больше опыта. Однако у меня есть преимущество, и если я смогу оторваться от него в самом начале, то не увижу причин, почему бы мне не попасть в команду этой весной. Четверть мили – очень дьявольская гонка. Она достаточно длинная, чтобы быть утомительной, и достаточно короткая, чтобы держать вас в тонусе на протяжении всего пути. Если я не выиграю, другой парень будет знать, что у него не будет вечерних прогулок. Здесь я узнал одну вещь, которая должна стать для меня бесценной, когда я отправлюсь на поиски сияющих шекелей. Ничего нельзя получить на блюдечке с голубой каемочкой. Самый популярный и любимый человек – это тот, кто идет и берет то, что ему нужно, своими силами.

Я получил открытку и письмо от Фреда. Сейчас он кажется немного сырым, но я уверен, что ему очень понравится, когда он привыкнет к обстановке. Думаю, он поступил мудро. В армии у него не было шансов. [Фред Вулф записался во флот]

Они нас просто заваливают военными штучками. Военная инженерия, метание бомб, окопная война, штыковой бой – вот несколько вещей, которыми мы занимаемся. Кстати, мы собираемся устроить большой летний лагерь в Бингеме. Многие уже записались.

Кажется, на Рождество ты упоминал, что у тебя есть старый костюм, который ты не носишь. Конечно, я надеваю форму в дни учений, но во вторник, четверг и субботу днем у нас нет учений. Большинство моих вещей, за исключением нового костюма, поизносились, так что если тебе не нужен именно этот костюм, я буду более чем благодарен получить его. Но, пожалуйста, не посылай его, если он тебе вообще нужен.

Пиши и сообщайте мне, как у вас идут дела, а я буду посылать все новости. Надеюсь, вы в добром здравии и наслаждаетесь хорошими занятиями.

Следующее письмо Вулфа отцу было написано на странице мартовского номера журнала Университета Северной Каролины за 1918 год, в котором были опубликованы стихотворение Вулфа «Вызов» и его рассказ «Калленден из Виржинии». В своей речи, произнесенной в Университете Пердью в мае 1938 года, Вулф говорит, что это были его первые творческие попытки, которые были опубликованы.

Уильяму Оливеру Вулфу

[Чапел-Хилл, штат Северная Каролина]

Среда, 27 марта [1918 года]

14:00

Дорогой отец:

Я только что получил твое письмо и чек на 40 долларов. Прими мою благодарность. В понедельник вечером меня посвятили в братство Пи Каппа Фи, после того как днем я совершил 12-мильный марш-бросок. Это величайший поступок в моей жизни, который будет много значить.

Благодаря моей работе в журнале «Тар Хил» [Студенческая газета Университета Северной Каролины. Вулф стал ее главным редактором на младших курсах (1918-1919) и главным редактором на старших курсах (1919-1920)], я только что получил предложение от Сигма Упсилон, великого национального литературного братства. Обратись к Хидену Рэмси [генеральный директор газеты «Эшвилл Ситизен энд Таймс»], и он расскажет об этом.

Напишу позже.

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Атлантик»

Норфолк, Вирджиния

6 июля 1918 года

Дорогая мама:

Пишу тебе несколько строк, чтобы ты знала, чем я занимаюсь и как поживает Фред. Я работал контролером времени в Лэнгли-Филд до четвертого числа. К тому времени меня уже достали комары и клопы, поэтому, по убеждению нескольких моих школьных товарищей, которые работают здесь, я решил найти более прибыльную работу. Прибыв в Норфолк позавчера, я отправился в правительственное агентство по трудоустройству. Работавший там молодой житель Северной Каролины посоветовал мне пойти работать плотником первого разряда и сказал, что если я соглашусь, то он найдет мне работу. Так что в понедельник я приступаю к работе в компании «Портер Бразерс», которая строит здесь большой терминал Квотермейн. Буду зарабатывать около 7 долларов в день, если сумею показать себя с лучшей стороны. Верю, что смогу. Не беспокойся обо мне. Здесь я всегда смогу хорошо заработать. А вот сберегу ли я деньги или нет – это большая проблема, поскольку все здесь, похоже, вступили в сговор, чтобы узнать, сколько они могут получить с тебя, не заставляя тебя визжать. Писать домой после десятичасового рабочего дня довольно трудно, но я постараюсь раз в неделю писать кому-нибудь из семьи. Я обгорел и загорел после пребывания в Лэнгли-Филд. Мое пребывание там было ценным опытом, и у меня появилось много друзей, которые, похоже, искренне сожалели, что я уезжаю. Мой начальник сказал мне, что я могу получить работу в любое время, когда вернусь.

Передай Мейбл, что я пока не счел нужным разыскивать Клару Пол, хотя и заезжал в Портсмут пару раз. Береги себя и не работай слишком много. Я все больше и больше думаю о том, чтобы поступить на флот, но, конечно, я сообщу вам всем, прежде чем делать что-либо в этом роде. Фред в парикмахерской, его бреют. Он здоров, но немного нервничает. Я тоже, хотя моя нервозность более подавлена, и я проявляю ее, работая челюстными мышцами, а не разговаривая. Я обнаружил, что три-четыре часа общения с нервным человеком приводят меня в такое состояние. Мистер Мартин, кажется, здоров и проявляет большой интерес ко мне ради семьи, что я, конечно, ценю. По словам врачей, еще через несколько месяцев он полностью ослепнет. Это очень печально. Иногда он становится очень угрюмым и размышляет со мной о своих проблемах. Все это очень печально. А теперь, пожалуйста, не работай слишком много и передай всем мою любовь с уверением, что я скоро напишу.

С большой любовью

Эта бумага – камуфляж. Я остановился в Y.M.C.A. (Ассоциация Молодых Христиан)

Том

Джулии Элизабет Вулф

Чапел-Хилл, штат Северная Каролина

Понедельник (16 декабря 1919 года)

P.S. С большой любовью ко всем вам и, пожалуйста, не вините меня за то, что я не пишу.

Дорогая мама:

Несколько строк, написанных, так сказать, между вдохами. Никогда еще я не был так ужасно занят. У меня нет ни минуты, которую я мог бы назвать своей. Начались экзамены, и я разрываюсь между подготовкой к ним и выпуском тематического номера «Тар Хил» [Еженедельная газета, издаваемая студентами университета Северной Каролины], главным редактором которого я теперь являюсь – самая высокая честь в колледже, я считаю. Все бегут ко мне то с одним, то с другим, я занят постоянно, а – спать по пять часов необходимо, но больше я не могу. Завтра у меня последний экзамен, но я буду вынужден оставаться здесь, когда все остальные уйдут, и готовить «Тар Хил» для отправки студентам по всему штату… Это трудно, я знаю, но за почести колледжа нужно дорого платить.

Меня много хвалят: преподаватели говорят, что редакционные статьи «Тар Хил», которые я пишу, оказали стабилизирующее влияние на кампус в этот неспокойный год, но устаешь от похвал, когда уже слишком устал думать.

Это буквально моя первая возможность написать кому-то домой. Хочешь ли ты, чтобы я вернулся домой? Если да, то дай мне знать немедленно. Мне понадобятся деньги – значительная сумма. Твой последний чек – 25 долларов – не покрыл моих долгов, поскольку только проживание и питание стоили 30 долларов, а еще у меня были книги, оборудование и так далее. Таким образом, долг составляет примерно 15 долларов за прошлый месяц и 30 долларов за этот. После Рождества я договорился о комнате в кампусе с другим мальчиком – он внес за меня 10 долларов, и я должен заплатить ему. Конечно, это будет засчитано в счет аренды комнаты в следующем семестре. Мне понадобится 70 долларов. Извини, что счет такой большой. Если ты считаешь, что мне лучше остаться здесь, вычти расходы на жилье, а остальное отправь. Прошу прощения за отсутствие энтузиазма, но я весь в делах и должен идти на конференцию по английскому с моим профессором.

Том

Письмо Вулфа от 17 мая 1920 года к Лоре Френч было написано за месяц до окончания им Университета Северной Каролины. Мисс Френч, ныне миссис Кларенс Р. Симмонс, познакомилась с Вулфом, когда провела несколько недель в Эшвилле летом 1919 года, а вскоре после этого переехала в Лос-Анджелес.

Лоре Френч

Чапел-Хилл

Понедельник, 17 мая 1920 года

Моя дорогая Лора:

… Я не играл с тобой в «выжидательную игру», ожидая, когда ты напишешь, но мне хотелось получить какую-то определенную информацию о твоем месте жительства. Впредь я буду обращаться напрямую в Лос-Анджелес. Ты хочешь сказать, что получила только один номер «Tar Heel» и три «Baby»? [«The Tar Baby» – юмористический журнал для студентов Университета Северной Каролины. Вулф был приглашенным редактором номера от 10 апреля 1920 года, в котором высмеивалась газета «Raleigh News and Observer»]. Должно быть, что-то печально не так, и я немедленно отправляюсь на поиски своего управляющего делами. Посылаю тебе копию нашего последнего номера «Tar Baby» – бурлеска на «Raleigh News and Observer», газету Джозефуса Дэниелса. Джо – старик из Каролины, и он принял это с ухмылкой, хотя порой мы обращались с ним грубо. Я редактировал этот выпуск и, по сути, написал большую часть материала. В воскресном выпуске «News and Observer» о нас хорошо написали, и я посылаю его тебе. «Tar Baby, Inc.» хочет, чтобы я вернулся в следующем году и редактировал выпуски. Могу согласиться. Выпускной через месяц.

Ненавижу покидать это место. Это очень тяжело. Это старейший из государственных университетов, и здесь царит атмосфера, которая хороша и приятна. В других университетах больше студентов, здания больше и красивее, но в Спринге таких нет, я знаю, он прекрасен наполовину. На Рождество я видел стариков из Каролины, которые учатся в аспирантуре Йельского, Гарвардского и Колумбийского университетов. Казалось бы, они должны были забыть старые коричневые здания в более великолепном окружении, но ответ был всегда один и тот же: «Ни одно место на земле не может сравниться с Каролиной». Вот почему мне так не хочется покидать это большое и прекрасное место.

Старшеклассники собираются славно провести выпускной вечер. Одной из наших особенностей будет «Танец на ужине». Мы пригласим девушек, и между блюдами они будут исполнять трюки в кабаре между столами. Также будет программа «Плеймейкеры» и трюк для старшекурсников, над которым я сейчас работаю.

Я читал о Лос-анджелесском увлечении движущимися картинками от таких непогрешимых авторитетов, как «Saturday Evening Post» и другие, но это мой первый опыт общения с молодой леди, которая была загипнотизирована или, как бы это сказать, Лос-анджелесизирована? Не подписывай, пожалуйста, контракт меньше чем на тысячу долларов в неделю. Прочитав «Пост», я уверен, что даже купальщицы получают столько.

Приятно знать, что ты скучала по мне. Я тоже скучаю по тебе и знаю, что это лето лишь воспоминания о тех коротких днях, что я провел с тобой в Эшвилле. Я могу только надеяться, что время и пространство (а их, как я полагаю, около трех тысяч миль) будут щедры ко мне и мы скоро встретимся на том прекрасном берегу (Лос-Анджелеса, конечно, если он на берегу; если нет, то мы переплывем океан).

Джулии Элизабет Вулф

[Первая страница этого письма утеряна]

Сентябрь, 1920 года

Теперь, глупый или упрямый, как тебе угодно, я должен сделать или погубить себя с этого момента по собственному желанию. Ты можешь считать меня очень глупым, очень неразумным, если я не приму предложение Бингхэма [Том, незадолго до окончания университета Северной Каролины, был приглашен полковником Робертом Бингхэмом в университет преподавать в Школе Бингема, военной академии в Эшвилле, штат Северная Каролина], и вернусь домой, чтобы преподавать. Но позволь мне нарисовать тебе картину возможного будущего. «Ты можешь писать и преподавать» – скажешь ты. Да, да, как прекрасно, как обнадеживающе все это. Через десять, пятнадцать лет, я буду кислым, диспепсическим педантом из маленького городка, силы моей молодости забыты или регрессировали – горьким, угрюмым, обвиняющим всех, кроме себя, в том, что могло бы быть. Самое ужасное в большинстве людей – это их осторожность: ползучая, жалкая теория «птичка в руке».

Надежность нынешней работы с ее безопасной зарплатой гораздо лучше, чем неопределенное обещание будущей славы! Неважно, убьешь ли ты свою душу, свой огонь, свой талант – ты можешь играть в безопасную игру и при этом жить. Жить! Два или три месяца назад, кажется, я был еще мальчиком. Жизнь приобрела некий золотой оттенок. Она была желанной и славной. В определенном смысле все изменилось. Я расскажу тебе, что произошло, и не для того, чтобы взывать к твоим эмоциям или сочувствию. Это уже в прошлом. В поезде по пути сюда я сильно простудился, и после приезда болезнь усилилась Болезнь проникла в мою грудь, и неделю или две назад я начал кашлять – сначала кашель был сухой, потом дребезжащий, раздирающий кашель, полный мокроты. Я забеспокоился. У меня болело правое легкое. Конечно, мне приходилось бывать на улице в любую погоду, и это не помогало мне вылечиться. Однажды ночью я начал кашлять в своей комнате, и приложил ко рту носовой платок. Когда я посмотрел на его, на нем было маленькое пятнышко крови. Меня передернуло от ужаса, и я постарался не думать об этом. В дальнейшем, когда я кашлял, я держал рот закрытым. По ночам я глотал мазь от пневмонии в огромных шариках и растирал ею грудь. Я пил капли от кашля. Простуда прошла, кашель утих, а сейчас и вовсе исчез, и болезненность в легких прошла. Но не это главное; когда это случилось – что, думаю, мало что значило, – я думал больше всего и видел медленное, но верное продвижение старого скелета с косой, видел верное разрушение – стирание моих снов, моей поэзии и меня самого, – и я не мог с этим смириться. А потом, почти чудесным образом, я успокоился, мой разум прояснился, и прежний страх покинул меня. Я продолжал думать о словах Сократа, сказанных перед тем, как его предали смерти: «Ибо я надеялся, что в час опасности не буду виновен ни в чем обычном или подлом», – эти слова придали мне мужества и надежды. Теперь, я чувствую, что могу идти дальше более твердым шагом и с более решительным сердцем. В моих убеждениях появился новый фатализм, я чувствую себя готовым ко всему, что может произойти, но, тем не менее, что бы это ни было, я хочу выразить себя до последней капли. Я чувствую себя сильным, выгляжу здоровым, у меня хороший аппетит, и с тех пор, как закончилась работа, я долго спал. Вчера я взвесился, и вместе с шинелью мой вес превысил 200 фунтов (90 килограмм). Так что если во мне и есть больное или испорченное место, я чувствую, что остальная часть меня – сильная и здоровая – должна быть в состоянии его унять. И если это верно в отношении моей жизни, то почему бы не сделать это и здесь. Если в моей жизни есть больное или испорченное место, почему бы остальной части меня – той части меня, которая питалась поэзией, вечной трагедией и красотой, – не стереть старые пятна и потрепанные шрамы. Я не буду больше обращаться к тебе за помощью; сомневаюсь, что кто-то, кроме меня самого, может помочь мне сейчас. Будь уверена, что я про всех помню, но я выбрал – или Бог выбрал – одинокую дорогу для моего путешествия – дорогу, по крайней мере, довольно далекую от шоссе, и даже лучшие из людей – те, кто любит меня, а я верю, что таких немного, – могут сочувствовать мне, но мало что понимают. Всё, что ты сделала, я запомню навсегда. Как ты можешь сомневаться, что я когда-либо забывал об этом, но не напоминай мне об этом слишком часто теперь.

Мир тяжело навалился на меня, жизнь поставила меня на дыбы и почти сломила, мне нужны все мои силы, но всё будет хорошо. На этом прощай, и да благословит тебя Бог, и да принесет он тебе удачу и здоровье. Все, что я считал для себя неразличимой частью, становится тусклым и слабым на берегах удаляющегося мира – я один в опасном море – и все же, видит Бог, я не перестаю любить и думать близких людей ни на йоту меньше.

Пока что ты можешь пересылать свою почту по этому адресу, и как только у меня появится другой адрес, я напишу и сообщу. Пожалуйста, береги свое здоровье, держись в тепле и ешь вдоволь. С любовью к Мейбл и Фреду, [сестра и брат Тома, родившиеся 25 сентября 1890 года и 15 июля 1894 года соответственно. Мейбл изображена в образе Хелен Гант в романе «Взгляни на дом свой, Ангел»] передай им, что я напишу как можно скорее.

С верой и правдой, твой сын Том

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка, написанная 29 сентября 1920 года из Кембриджа, штат Массачусетс]

Дорогая мама:

Когда я писал эту открытку, я уже почти потерял всякую связь с миром, о котором знал. Я хорошо устроился у профессора из Северной Каролины, который занимается аспирантурой здесь, на улице Букингем, 48. Я пишу тебе сегодня вечером. Это замечательное место, где много чудаков, много снобов и много хороших парней. Здесь учится более 6 000 человек. Никто меня не знает, и мне все равно.

Том

Джулии Элизабет Вулф

Букингем Стрит, 48

Кембридж, штат Массачусетс

2 октября 1920 года

Дорогая мама:

Пользуясь случаем, пишу тебе после некоторой задержки. Я хорошо устроился, получил комнату и питание, определился со своим курсом. Дядя Генри и тетя Лора [мистер Генри А. Уэсталл из Бостона – старший брат миссис Вулф] были более чем добры ко мне. В прошлое воскресенье (я приехал сюда в субботу) после двух дней пребывания в Нью-Йорке я отправился к ним в их дом в Медфорде, что в пригороде Бостона. Остался до ужина. Дядя Генри дал мне несколько полезных советов относительно Гарварда, и на следующее утро я отправился в его офис на Шестидесятую Стэйт Стрит и по его совету получил залог в 400 долларов от поручительской компании. Это обошлось мне в 5 долларов, но здесь у каждого есть такой залог, так как это наиболее удобный и деловой вариант. Они не стали брать плату за обучение в размере 200 долларов вперед – только 50 долларов за первый квартал года. Моя поездка, включая проезд на пульмане, который стоил чуть больше 40 долларов, обошлась мне примерно в 65 долларов, теперь у меня осталось около 130 долларов после оплаты обучения, покупки книг, взносов в несколько клубов университетской ассоциации, стирки, белья и так далее. Я купил несколько рубашек и пару галстуков. Оставшиеся деньги я потрачу на оплату комнаты здесь в течение первого полугодия и на питание в Мемориал-Холле, если получится, на пару месяцев. Я живу в комнате на Букингем-стрит, 48, вместе с профессором Н. А. Уокером из Чапел-Хилла, который приехал сюда с женой и детьми на год в аспирантуру. Рядом со мной – Уильям Полк, мой хороший друг из Чапел-Хилла, а в передней комнате – Альберт Котес и Скиннер Митчелл, оба из Чапел-Хилла. Кроме того, здесь работают около дюжины ребят из Каролины, а также полдюжины из Тринити колледжа, и всех их я знаю. Это делает обстановку очень благоприятной. Что касается моего курса, то здешний преподавательский состав великолепно справляется с работой, которую я хочу получить. Мой опыт написания пьес под руководством мистера Коха [Фредерик Х. Кох, основатель и руководитель театра «Каролина Плеймейкерс» при Университете Северной Каролины] в Чапел-Хилле очень помог мне. Джордж Пирс Бейкер – великий драматический педагог в этих местах. Кох – его бывший студент. Когда я попытался записаться на его курс, известный по всей стране как «Мастерская 47», мне сказали, что я ни в коем случае не могу попасть туда, поскольку курс ограничен 12 людьми, а зрелые писатели со всей страны представляют пьесы за год до начала занятий (одно из его требований), чтобы попасть туда. Я увидел мистера Бейкера, который только что вернулся из Англии, куда ездил собирать материал для спектакля, который он пишет к предстоящему Трехсотлетию Пилигримов. Он сразу же оттаял, когда я рассказал ему, что два года работал под началом Коха в Чапел-Хилл, и с энтузиазмом отозвался о работе Коха, сказав, что он один из его «питомцев». Он спросил меня, ставил ли Кох какие-нибудь мои пьесы, и я сказал, что две. Затем он спросил их названия, и хотя он их не читал, ему были знакомы их названия, поскольку он следил за их творчеством. Так что он впустил меня в священный круг «Мастерской 47» и даже предложил поставить пару пьес из Чапел-Хилла, в том числе и мою: «Чтобы показать здешним людям, что вы там делаете».

Почти каждый год Бейкер берет пьесу из своего класса и ставит ее на Бродвее. Некоторые из самых известных успешных пьес последних лет были написаны здесь. «Остановись, вор», «Ниггер» и многие другие. Конечно, я не надеюсь на подобный успех, соревнуясь с опытными и зрелыми писателями, но он сказал мне: «Когда вы приходите на мой курс, то с намерением со временем стать драматургом. Если у вас есть способности, я сделаю из вас драматурга». Для меня это большая перспектива, но я знаю, что должен работать. Кроме того, я прохожу полный курс американской литературы с самого начала, курс Шекспира под руководством мирового авторитета Киттреджа, курс поэтов-романтиков под руководством Лоуза и курс французского языка – все это орудия и средства для писательского ремесла. Величие Гарварда не вызывает сомнений. Его размеры ужасают, но здесь можно получить все, что нужно, под руководством самых больших людей в Америке. Среди студентов встречаются всевозможные чудаки, сотни мальчиков ходят на занятия, одетые в твидовые костюмы и чулки для гольфа, используют широкую букву A и так далее. Это необычное ощущение – видеть, как студент едет на занятия в своем родстере «Пакард» или «Стадз», но это происходит. Хотя вы видите много богатых молодых парней, сыновей великих богатых семей Америки, вы видите и тысячи других, приехавших сюда за тем, что они могут получить, и практикующих строгую экономию. Это разнородная масса человечества, и если где-нибудь в Америке и можно получить национальное мировоззрение, так это здесь. Старая демократическая атмосфера Чапел-Хилла здесь неизвестна, но не потому, что эти люди – снобы, а потому, что здесь каждый сам за себя и каждый «занимается только своими делами». Вы привыкаете к этому и не возражаете, и постепенно у вас появляется знакомство с 50-100 молодыми людьми. Гарвард – не лучшее место для начала обучения в колледже. Маленькое местечко вроде Чапел-Хилла бесконечно лучше. Это место для мужчин, которые начинают «находить себя», которые знают, чего хотят, и приходят сюда, чтобы получить это. Если бы мне пришлось начинать все сначала, я бы выбрал сначала Чапел-Хилл, а потом Гарвард. Я признаю величие Гарварда, но с каждым днем все больше и больше убеждаюсь в величии Чапел-Хилла. Каждый из них вносит в вас то, что не может дать другой. И, конечно, моя любовь и привязанность всегда будут на первом месте с Университетом Чапел-Хилл, с его немощеными улицами, которые во время дождя превращаются в лужи грязи, и коричневыми грязными старыми зданиями. Дух Каролины так же велик, как и дух Гарварда. Я живу в Мемориал-Холле, самом лучшем и дешевом, за 32 доллара в месяц, и питание здесь первоклассное во всех отношениях. Я собираюсь получить меню и отправить вам. Я прекрасно себя чувствую и нахожусь в хорошем расположении духа с решимостью использовать все свои шансы.

Сегодня в воздухе впервые ощущается дуновение осени. До сих пор было очень тепло. Не знаю, дома ли папа и Фред, но сейчас, прежде чем спешить на ужин, пишу папе записку. Прочитай ему это письмо. Скажи Фреду и Мейбл, что я напишу им вечером. С любовью ко всем.

Том

Следующее письмо, рассказывающее о первых впечатлениях Вулфа о Гарварде, было написано профессору Фредерику Х. Коху, основателю и руководителю театра «Каролина Плеймейкерс» при Университете Северной Каролины, под руководством которого Вулф начал свою драматургическую карьеру и по рекомендации которого поступил на курс профессора Джорджа Пирса Бейкера «Английский язык 47» в Гарварде.

Фредерику Х. Коху

[Букингем-роуд, 48]

Кембридж

Пятница, 26 ноября 1920 года

Дорогой профессор:

Интересно, примите ли вы письмо, написанное на листках записной книжки и карандашом, поскольку чернила закончились. Скоро я вернусь и напишу глоссу (а-ля Кольридж) с подходящими примечаниями на полях. Из хаоса интересных вещей, которые так и просятся наружу, чтобы их рассказали, и все они, я знаю, не войдут в одно письмо, я хочу рассказать вам, прежде всего, о той радости, с которой я получил известие о вашем славном успехе в конкурсе Роли. [Драма «Роли, пастырь океана», написанная профессором Кохом к трехсотлетию со дня рождения сэра Уолтера Роли, была поставлена 19, 20 и 21 октября 1920 года в амфитеатре Бейсбольного парка в Роли, штат Северная Каролина, и опубликована в 1920 году Исторической комиссией Северной Каролины]. Мы с Коутсом [Альберт Коутс, выпускник Университета Северной Каролины, учился в Гарвардской школе права и снимал комнату на Букингем-роуд, 48, как и Вулф] сейчас ждем книгу, которая, как и постановка, по словам автора, будет «вещью прекрасной и радостной навсегда». Надеюсь, вы не станете на фут выше и с мягко модулированным акцентом не заявите всему миру, что «я творческий человек» – последнее цитируется некоторыми из моих «аккуратных партикулярных» «задниц» – соратников по английскому курсу «47-ой студии». А теперь расскажу вам об английском 47, профессор, и о мистере Бейкере, который является одним из лучших ваших друзей. Он в восторге от вас и от работы, которую вы делаете (у меня была получасовая конференция с ним сегодня утром), и он предложил поставить некоторые из пьес, которые вы ему прислали. Ему нравится мой «Бак Гэвин», и он говорит, что это более законченное произведение, чем моя «Третья ночь» [Профессор Кох отправил профессору Бейкеру рукописи двух пьес Вулфа, которые были поставлены «Carolina Playmakers»: «Возвращение Бака Гэвина» и «Третья ночь»], которая, по его словам, сначала увлекла его, но с течением времени потеряла интерес.

Я счастлив после утреннего разговора с ним, профессор, потому что не чувствую себя таким уж бесполезным. На днях я написал письмо Горацию [профессор Гораций Уильямс, заведующий кафедрой философии Университета Северной Каролины], когда меня охватило уныние, «глубокое, как яма от полюса до полюса», но с поразительной быстротой мое отношение снова изменилось. И причина тому: Первое задание мистера Бейкера для начинающих Пинерос – дать им возможность поработать над адаптацией актуального короткого рассказа. Моя первая попытка была гнилой, я понял это, когда сдал ее. В ней история развивалась постепенно и закончилась слезами в последней сцене, где отец по счастливой случайности умирает от сердечной недостаточности за сценой. Поначалу я совсем растерялся, профессор; не знал, куда обратиться. Мои коллеги по классу (нас дюжина) были зрелыми мужчинами, на восемь, десять и в одном случае на двадцать лет старше меня. Когда они критиковали, это выглядело следующим образом: «Сэр Артур Пинеро берет эту сцену и обрабатывает ее с непревзойденным искусством» или «Удивительное литературное очарование этой пьесы приводит меня в восхищение». Профессор, да поможет мне Бог, это прямые цитаты. Представьте себе сырого сотрудника Тар-Хилла, который со свойственной ему простотой привык входить в пьесу (в Чапел-Хилл) со словами «это отличная вещь» или «гнилая» – просто и лаконично. Так, один человек на днях высказался о пьесе следующим образом: «Эта ситуация кажется прекрасной иллюстрацией фрейдистского комплекса»; и меня порадовало, когда мистер Бейкер, самый вежливый из мужчин в очень сложных условиях, ответил: «Я не знаю о фрейдистском комплексе; то, что мы сейчас обсуждаем, – это простые человеческие ценности этой пьесы». Во всяком случае, вы понимаете атмосферу, и все они искренне серьезные люди, но с той беспечной утонченностью, которая кажется типичной для Гарварда.

Во всяком случае, профессор, я прошел через часы горечи и самобичевания, в конце концов, замкнувшись в себе и пытаясь забыть других. При пересмотре моей адаптации я оторвался от сюжета и сделал свою собственную пьесу, которая теперь совсем не похожа на новеллу по сюжету. Мистер Бейкер прочитал ее на днях утром, и она ему понравилась. Он говорит, что я затронул ключевую тему, превосходящую ту, о которой думал автор новеллы, и что у меня есть зачатки одной из этих любопытных комических трагедий. А пока, профессор, я работаю над своей оригинальной одноактной пьесой [Горы], и я в восторге – это чистая экзальтация. Это пьеса для Северной Каролины, и, профессор, я считаю, что нарвался на золото, чистое золото. Конечно, по мнению мистера Бейкера, она может оказаться гнилой, но теперь я думаю, что у меня что-то есть. Сегодня утром он спросил меня, какие пьесы я хочу писать, и я сразу же ответил ему, что не хочу писать эти безвкусные великосветские драмы (а-ля Оскар Уайльд), в которых расцветают мудрые эпиграммы о различиях между мужчиной и женщиной и так далее. Я попал в яблочко, потому что он «остерегается каламбуров» и говорит, что у него сейчас слишком много «великосветских» пьес, написанных авторами, которые ничего не знают о высшем обществе. Профессор, я буду играть честно и, думаю, у меня все получится. Эта штука [пьеса] схватила меня смертельной хваткой, у меня мало друзей, чтобы отвлечься, нет больше восхитительных «сеансов с быком», я перешел к работе, и я действительно работаю, профессор. Я прожорливо читаю книги по драматургии, запасаясь материалами так же, как плотник несет полный рот гвоздей: Я изучаю пьесы, прошлые и настоящие, и технику этих пьес, акцент, саспенс, ясность, сюжет, пропорции и все остальное, и я понял, что эта доктрина божественного вдохновения столь же проклята, как и доктрина божественного права королей. Кольридж, безусловно, один из самых вдохновенных поэтов, проделал больше исследовательской работы для «Древнего Маринера», чем средний химик при написании книги. Я уже почти дошел до того, что стал насмехаться над фактами и смеяться над теми, кто добывает их, как маленькие червячки, и, конечно, это верно, если погрузиться в море фактов. Но, перефразируя Киплинга, «Если вы можете копать и не делать факты своим хозяином, вы станете писать гораздо быстрее». Я знаю, что это сгнило, но я не смог удержаться.

Но когда все сказано и сделано, профессор, то, что вы сказали в прошлом году, вполне справедливо: «Гарвард учит вас больше ценить Чапел-Хилл». Это прекрасное место, не отрицаю, но Чапел-Хилл хранит в себе многое, чего нет в Гарварде. И наоборот тоже. Вы можете получить то, что хотите, если вы этого хотите: если вы этого не хотите, никто не беспокоится. В аспирантуре можно встретить настоящих мужчин, достойных быть в одном ряду с нашими «Тар-Хиллами» на холме. Что же касается той разновидности панталон, одетых в гольфы, куртки Норфолка, вислоухих ослов, которых колледж выпускает с машинной регулярностью, той разновидности, за которую «Пларвард» сейчас повсеместно подвергается одиозному осуждению, то я говорю им: «Почему бы вам не получить образование в колледже, вместо того чтобы поступать в Гарвард?»

Профессор, я злобно набросился на это письмо, чтобы разрядить обстановку, и если вы можете его прочесть, значит, оно у вас есть. Я понимаю, что в какой-то степени честное имя «Каролинских Плеймеркеров» в «Справедливом Гарварде» принадлежит мне, и каролинский тип игры – это то, что я продолжаю. Но, профессор, поймите, что мистер Бейкер приветствует это, он хочет, чтобы я это сделал, он искренне восхищается вами и вашей работой, и он говорит, что ваши пьесы замечательны. Этот человек устал, я уверен, судя по тому, что он сказал сегодня утром, от избытка легкой пены, которой так умиляются здешние эмбрионы.

Ради всего святого, для чего мы ходим в театр? Я иду для того, чтобы меня подняли и унесли, и если это ощущение проходит, как только опускается занавес, я не думаю, что пьеса стоит хоть одного проклятия. Я считаю, что театр – это своего рода сказочная страна, и я хочу, чтобы сказочная страна оставалась со мной и после того, как актеры уйдут со сцены. Я не думаю, что мы идем смотреть на жизнь, как она есть, во всех ее мелочах, – к «чёрту» всех «реалистов», как они себя называют (простите за мой французский), – если пьеса не обладает каким-то подъемным качеством, кроме голого, убогого реализма, то она становится не более чем фотографией жизни, а какое место фотография занимает в искусстве? Я не имею в виду, что все должно заканчиваться счастливо, или что вы должны использовать любой дешевый трюк, чтобы порадовать зрителей, но как «Макбет» и «Царь Эдип» становятся чем-то большим, чем люди, они становятся памятниками гигантских идей, так и пьеса должна стать чем-то большим и более тонким, чем скучная, убогая, обыденная, повседневная жизнь. И, несмотря на весь наш жалкий оптимизм, профессор, именно такова повседневная жизнь – унылая, жалкая и обыденная. И я не выдаю себя за того, кто жил и страдал. Во всяком случае, это мой идеал театра – он поднимает вас так же, как поднимает вас великая картина. Один великий пейзажист однажды заметил, глядя на прекрасный закат: «Это была неплохая имитация, но вы должны увидеть одну из моих». Вуаля – вот вы где. Профессор. И я буду иметь это в виду. Пишите и дайте мне знать, что вы об этом думаете.

Это было лихорадочное, дикое письмо, не так ли? Я писал с ужасной скоростью, как вы, к своему несчастью, обнаружили, я полагаю, и для поразительных начал и укрощенных концовок мое послание обладает всеми качествами той удивительной грамматической конструкции: «Человек перебросил лошади через забор немного сена»! Временами я тоскую по Чапел-Хиллу – многократно, – но я знаю, что мой болт там забит. Я сбежал в нужное время. Здесь, как и там, я человек Каролины, с горечью узнавший сегодня, что Валлийцы нас победили. Это самое лучшее место в мире, профессор. Это подводит итог всем моим выводам.

Мистер Бейкер взял меня на свой курс еще до того, как вы прислали пьесы, только потому, что я работал под вашим началом. Я использую слово «работа» с поэтической точностью.

Пожалуйста, простите мою медлительность в написании писем – я действительно много работал – и напишите мне хорошее письмо. Передайте привет классу, скажите, что я стал печальнее и, надеюсь, мудрее и что я больше не влезаю с блестящими глазами и раздувающимися ноздрями в трепещущее детище какого-нибудь подающего надежды автора. Я смягчился и возвысился под воздействием испытаний – прекрасный пример уязвленной гордости. Но скажите им – я даже сейчас вижу, с каким восторгом они смотрят на свои юные лица, когда слышат обо мне, – что мой дух высок, моя голова хоть и «кровава, но непоколебима», и, хотя я головастик среди 6000 других студентов, я не могу удержаться от того, чтобы не «поглазеть». И если они будут мужественно переносить все это, передайте им, мужчинам, мои неизменные поздравления.

Любовь и поцелуи для девушек. (Больше сил для них.)

Твой бездельник.

После получения степени бакалавра в Университете Северной Каролины 16 июня 1920 года Вулф нацелился на учебу в Гарвардском университете. Он был уверен, что его мечта стать драматургом осуществится, когда поступил на знаменитый курс Джорджа Пирса Бейкера по написанию пьес, «Английский 47», известный как «47-ая Студия».

Открытка с изображением Гарвардского колледжа,

Пирс-Холл, Кембридж, штат Массачусетс; Гарвард,

Почтовый штемпель 23 декабря 1920 года

Мои дорогие друзья, я работал почти до изнеможения и рад передышке, которую дают начавшиеся сегодня каникулы. Я пишу вам длинное письмо, чтобы оправдаться: приехать сюда было самым лучшим решением, которое я мог сделать. Я написал одноактную пьесу для великого Бейкера [профессор Джордж Пирс Бейкер (1866-1935)]. Вулф писал своей матери, Джулии Э. Вулф, в 1920 году: «[Бейкер] – величайший авторитет в области драматургии в Америке, и за последние шесть лет он воспитал в этом классе одних из лучших драматургов страны, у нескольких из которых сейчас идут пьесы на Бродвее». В то время я был в глубине отчаяния, но его беседа снова подняла меня на ноги (Вулф, Письма Томаса Вулфа матери, 13). Бейкер был изображен в роли профессора Джеймса Грейвса Хэтчера в романе «О времени и о реке». «Теперь Юджин был участником знаменитого курса профессора Хэтчера для драматических артистов, и хотя он пришел к этой работе случайно и в конце концов обнаружил, что его сердце и интересы не связаны с ней, теперь она стала для него скалой, к которой крепилась его жизнь, рулем его судьбы, единственной и достаточной причиной его пребывания здесь («О времени и о реке», 130)], которая будет поставлена, я думаю. [Одноактная пьеса Вулфа «Горы» прошла пробное представление в репетиционном зале «47-ой Студии» 25 января 1921 года]. В этом одиноком месте я пережил момент молчаливого сомнения в себе, но теперь я знаю себя. Да благословит Вас Бог и да будет счастливым Ваше Рождество.

Мой адрес: Букингем Стрит, 48, Кембридж 48.

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж, штат Массачусетс

(1920 или 1921 год)

Дорогая мамочка:

На днях я получил твое письмо и спешу ответить на него. Я выписал два чека по $25.00 каждый на мою последнюю плату за обучение в размере $50.00, а также меньшие чеки на другие расходы. Мне пришлось заплатить 15 долларов за напечатанную на машинке диссертацию объемом 25 000 слов и десять долларов за пару туфель.

Я хотел, чтобы ты увидела образец того, что я делаю, и посылаю тебе дубликат моей пьесы «Горцы», которая была представлена здесь этой осенью. Думаю, она будет включена в обычную программу на следующий год. Для одноактной пьесы она несколько длинновата, ее можно сгустить и отполировать, но она настоящая и посвящена великой трагедии, трагедии прекрасного молодого человека, который возвращается в свои горы с прекрасными мечтами и идеалами служения своему народу. Это не пьеса о вражде, хотя вражда в ней используется. Трагедия пьесы – это трагедия прекрасного юноши, борющегося с условиями, которые одолевают его и, в конце концов, уничтожают. Когда ты прочитаешь эту пьесу, я надеюсь, ты осознаешь эту трагедию и судьбы этих бедных угнетенных горцев, старых и престарелых, измученных своей страшной безнадежной борьбой с горами.

Безнадежность их участи выражена в последней речи женщины гор – Мэй. Уверен, ты тысячу раз видела Мэй – худую, бледную, некрасивую, изможденную трудом, с мертвым, тусклым, угрюмым выражением лица, жующую табак и с волосами, стянутыми в тугой, болезненный узел. Смысл этой пьесы в моем возмущении тем, как большинство людей представляют себе жизнь в горах, в романтических историях о горной жизни таких писателей, как Джон Фокс-младший и другие. Мы знаем, что это неправда. Когда девушка в этой пьесе говорит о «романтике горной жизни», а парень спрашивает ее: «Сколько красивых горных девушек ты видела?», он говорит за меня то, что я хочу сказать, – правду, что эта жизнь – не роман с красивыми золотоволосыми девушками и лихими разбойниками, а ужасная гнусная история. И всегда на заднем плане этой истории – картина этих чудовищных гор, несущихся, как гончие, по горизонту, навечно отгораживая этих людей от мира, загоняя их внутрь, охраняя и, в конце концов, убивая. Я не только верю, что это правда, но и знаю ее, и, клянусь Богом, когда-нибудь я напишу об этом великую пьесу, длинную пьесу, которую люди увидят и будут в восторге от нее, потому что они знают, что это жизнь, это правда! Это лучшая пьеса, написанная здесь за этот год, просто потому, что я сгорал от нетерпения и желания донести правду. Я не смог бы написать ее в Северной Каролине, как бы ни была она местами груба, потому что я ясно смотрю через 1000 миль и чувствую перспективу, которая мне абсолютно необходима.

Я хочу, чтобы ты прочла ее и оценили не потому, что я твой сын, а по собственным достоинствам, и подумала, не стану ли я когда-нибудь драматургом. Я не хвастаюсь, я искренне прошу тебя сделать это для меня. Все критики мира могут сказать, что это хорошая пьеса, но родная мать знает лучше.

Сейчас я пишу длинную пьесу, которая захватила мое сердце и душу. Несколько месяцев я работал над идеей, но она никак не приходила. И вдруг около двух недель назад я проснулся, и как только встал с постели, идея пришла мне в голову. За три часа вся пьеса сложилась сама собой, деталь за деталью, четко и интересно. Я думаю, это отличная идея. Надеюсь, я стану достаточно зрелым, чтобы написать отличную пьесу, ведь материал уже есть. Я расскажу тебе обо всем. Однажды папа рассказывал мне о семье аристократов из Западной Каролины, владевших огромным количеством горных земель. Майор Лав, так, кажется, он сказал, звали этого человека. Они владели 500 000 акров и продавали их по 2 фунта за акр лесорубам просто потому, что обеднели после войны. Они умерли в нужде. Я использую это как основу для своей пьесы. Действие начинается в доме полковника Ташера Уэлдона через 15 месяцев после окончания Гражданской войны. Полковник Уэлдон – типичный южный аристократ. Он храбро сражался за Юг во время войны и теперь удалился в свое поместье, не в силах видеть, что старый порядок ушел, ушел, слава Богу, навсегда. Он живет воспоминаниями о своем былом величии, когда Окмонт был богат и процветал, когда он владел сотней негров. Теперь он обеднел, владея огромным поместьем в 500 000 акров пахотной земли, не имея капитала.

Мы можем выглянуть из окон его большой гостиной и увидеть внизу, у ручья, сотни акров прекрасной земли, замечательной для земледелия, но заросшей сорняками. Вдали, на другом берегу ручья, раскинулся большой лес. У полковника двое сыновей, Ральф и Юджин. Ральф – копия своего отца, настоящий аристократ, красивый, любвеобильный, мечтательный, но расточительный, крепкий выпивоха, не более. Юджин, младший, полон горечи и корчится в сердце оттого, что его отец и брат никак не опомнятся и не поймут, что не предпринимают никаких усилий, чтобы избежать разорения. Он показывает на заросшую сорняками землю и говорит им, что всё заросло сорняками, что они живут прошлым, что Юг истекает кровью от ран, а они, крепкие люди, которые так храбро сражались на войне, не предпринимают никаких усилий, чтобы вести более великую битву за мир, что они позволяют отдать страну ворам, ковровщикам, неграм, пока сами живут в праздности. Вы начинаете понимать, о чем идет речь? Уэлдоны – это не просто одна семья. Они олицетворяют собой всю южную аристократию.

Полковник и Ральф смеются над идеей Юджина, что Уэлдон не слишком хорош, чтобы обрабатывать свою землю. Так продолжается борьба в сердце этого мальчика, могучая эпическая борьба – он, мыслитель, провидец, понимающий, что старый порядок ушел, что высший долг человека – производить, создавать, – они, милые, но никчемные аристократы, ненавидящие эту идею и трагически не понимающие, что наступили новые времена. Ну, а теперь расскажу лишь самые скудные подробности. Вопреки протестам Юджина и его матери о том, что продавать землю почти за бесценок преступно, полковник, испытывающий острую нехватку денег и не желающий работать или заставлять работать своих мальчиков, продает свои 500 000 акров по 25 центов за акр (125 000 долларов) лесозаготовительной фирме из Новой Англии.

Проходит четыре года. Деньги были растрачены на жизнь в том темпе, который они задали. Полковник – старый сломленный человек, впервые осознавший, насколько бесполезной была его жизнь. Ральф, бесшабашный молодой человек, убит в игорном доме в Новом Орлеане. Умирает полковник. Это не трагедия, а просто событие в пьесе. Ведь полковник не боится смерти, он знает, что смерть – это не трагедия, что его трагедия – в неправильно проведенной и растраченной жизни. Мечтатель, идеалист Юджин остается наследником исчезнувшего королевства и ветшающего особняка. Юджин, мальчик, который мог бы совершить великие дела, побежден раком расточительства, разрушившим его семью, и он остается сидеть в своем обветшавшем особняке и смотреть на некогда принадлежавшее ему поместье, из которого уже доносятся звуки падающих деревьев и жужжание пил. В книге есть очень милая история любви, которую я не стал рассматривать.

Кристина Роубли, девушка из соседнего поместья, дочь майора Роубли, – еще одна аристократка, которая никак не может понять, что время славы ее отца прошло. Майор Роубли продал свои земли, когда полковник Уэлдон продал свои, растратил деньги, умер, и теперь Кристина и Юджин оказались в одной лодке. В глубине души Юджин всегда любил эту девушку, но она была такой задорной, дразнящей, а он, задумчивый, потерял всю свою задорность и чувство юмора, поэтому они никогда не ладили. Он думает, что она была влюблена в Ральфа, старшего брата, который был убит. Девушка заходит в дом и видит Юджина, сидящего на развалинах своего поместья. Она тронута сочувствием и спрашивает его, что он собирается делать. С внезапной яростью он говорит ей, что собирается уйти от всего этого, уйти от горького напоминания о страшной трагедии, разрушившей его семью, что он собирается выйти в свет и попытаться хоть раз в жизни сыграть роль мужчины. «Но, дорогой мой, – говорит она, – ты не понимаешь, что говоришь. Ты вне себя от горя. Юджин, неужели ты не понимаешь, что теперь ты хозяин Окмонта?»

Юджин разражается безумным хохотом: «Хозяин Окмонта. Хозяин разрушенного королевства и гниющего особняка – что за фарс! Повелитель Беззакония. Хозяин Окмонта». Дикий от горя, он выбегает из дома, оставляя рыдающую девушку.

Последний акт. Прошло десять лет. Место действия то же – большая гостиная старого дома. Но какие перемены! Дверь висит открытой на одной ржавой петле, перед ней крест-накрест прибиты два куска доски. Комната обветшала и находится на последней стадии разложения. Подумайте об ужасной печали, которая ассоциируется с комнатой, которая когда-то была полна света, жизни и веселья. Издалека доносятся голоса. Входят двое мужчин. Они отбивают доски от двери и входят. Из их разговора мы узнаем, что они мастера плотники, что дом приобрела лесозаготовительная компания и сносит его для своей штаб-квартиры. Понимаете, что означает этот дом? Это символ старого Юга, старой аристократии, которую сносят, чтобы освободить место для нового, производительного порядка. Из разговора мужчин мы узнаем, что последний из Уэлдонов, Юджин, уехал десять лет назад, и о нем никогда не было слышно. В дом входит мужчина. Он плохо одет, а его лицо закрывает густая черная борода. Это Юджин. Жизнь и для него сложилась трагично, он считает себя расточителем, так и не нашедшим горшочек с золотом в конце радуги. Мужчины не узнают его. Он объясняет, что он чужак и что его взяли на работу в лесозаготовительную компанию, а бригадир прислал его сюда, чтобы помочь им. Плотники объясняют, что дом сносят, дают ему молоток и зубило и говорят, чтобы он разобрал камин. Джин, как человек в оцепенении, подчиняется, но когда он упирает зубило в стену и начинает наносить удар, то с криком агонии отступает назад. Он не может этого сделать. Нанести удар по дому, который приютил его, согрел, под которым жили его отец и брат, нанести удар по камину, на котором покоились руки его матери, – все равно что нанести удар по обнаженному сердцу. Мужчины узнают его и почтительно расходятся в другие части дома, чтобы оставить его на некоторое время в покое и поразмышлять о потерянном имении. Входит Кристина. Теперь она школьная учительница в деревне. Печаль и трагедия расточительства коснулись и ее жизни. Теперь она знает, из-за чего злился Юджин.

Она не узнает Юджина под бородой, а он опускает кепку и делает вид, что очень занят работой, надеясь сохранить свою личность в тайне.

Вздохнув, она говорит ему, что пришла в последний раз взглянуть на старый дом: какие прекрасные люди жили здесь когда-то, и как грустно теперь, когда все они ушли. В дом входит Джадсон, старый негр-дворецкий полковника Уэлдона, и начинает полировать мебель. Жалко смотреть на этого старого негра – напоминание о прошлом, который ежедневно, в память о своем умершем хозяине, полирует старую потускневшую утварь. Для этих тусклых старческих глаз дом так же великолепен, как и прежде, и он не знает, что время пролетело мимо него в своем стремительном беге. «Подожди, пока вернется мастер Юджин, – говорит он рабочему, – он положит конец всем этим затеям». При виде старого негра Юджина охватывают такие эмоции, что он не может сказать ему ни слова. Негр мгновенно узнает его и, упав на колени, целует ему руку. Юджин пытается убежать, но Кристина останавливает его. Далее следует сцена, в которой он признается ей в любви и пытается убежать, но она останавливает его и говорит, что ждала именно его. Он не может поверить, что она говорит всерьез, думает, что она дразнится, как раньше, и начинает уходить. Когда они уходят, они уходят вместе, навстречу новой жизни, очищенной и укрепленной той жизнью, которой их учили. На маленьком участке земли, где перед ними всегда будут их потерянные королевства, напоминающие и укрепляющие их в желании производить, эти два человека, славные предтечи Нового Юга, осядут на месте. Рука об руку они выходят за дверь. За дверью раздается звук отдираемой доски, и Юджин со стоном возвращается обратно. «В последний раз окинь взглядом эту комнату, Юджин, – говорит она ему, – и пойми, что все это уже в прошлом, что это была прекрасная, но бесполезная жизнь. Мы живем не в воспоминаниях о былом величии, а сейчас и здесь. Готов ли ты встретить это мир?» И вот они выходят вместе, эти два прекрасных человека, и, пока они идут по тропинке, в других частях дома слышны звуки молотка. Замок срывается с фундамента, особняк прошлого падает перед неумолимым зовом завтрашнего дня. Издалека доносится смертоносный гул Нового мира, и занавес падает!

Что ж, у меня есть материал для прекрасной пьесы. Прости, что я написал такое длинное письмо, но я описал только детали. Надеюсь, ты сможешь его прочесть. Я так увлечен, что тороплюсь и делаю все с огромной скоростью. Если после прочтения ты сможешь передать одноактную пьесу миссис Робертс, [Мистер и миссис Робертс основали Северную государственную школу в Эшвилле, штат Северная Каролина, где Том учился в 1911-1915 годах. Миссис Робертс преподавала Тому английский язык. Она и ее муж признавали его большие таланты, и она, несомненно, оказала большое влияние на его раннее развитие] ты окажешь мне услугу.

Напиши мне поскорее. Береги свое здоровье. С любовью к папе и Мейбл. Напишу скоро.

Люблю,

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Кембридж, Массачусетс]

25 января 1921 года

Дорогая мама:

Пишу тебе поздно вечером, вернувшись с пробного представления моей одноактной пьесы, которая была поставлена сегодня вечером в «47-ой Студии» перед частной аудиторией. Мне сказали, что это сильная пьеса. Как я понимаю, она будет поставлена в марте в театре «Агас» в Рэдклиффе, а оттуда ее вместе с двумя-тремя другими одноактными пьесами повезут в Кливленд, Буффало и Нью-Йорк. Не говори ничего об этом, пока я не смогу сообщить тебе больше подробностей. По крайней мере, это обнадеживающее начало для меня в классе старших и более зрелых мужчин, и я надеюсь, что смогу реализовать свои обещания в будущей работе. Экзамены уже позади, и я работаю как бобер. С моей пьесой и другими делами, навалившимися на меня, я редко ложусь спать раньше часа или двух ночи, но я собираюсь отдохнуть после экзаменов, которые начнутся на следующей неделе. Мой счет за семестр должен быть оплачен 10 февраля. Он включает в себя плату за обучение в третьем квартале и питание за три с половиной месяца (во время каникул я питался в новом кафетерии, за питание взималась плата), сумма счета составит примерно 200 долларов, если добавить некоторые пункты. Я получил твое письмо и был рад узнать, что ты так хорошо справилась с лотом; так же рад твоей последней открытке с новостями о банковском счете. Я ценю твою щедрость. Прилагаю записку для папы. Если он плохо себя чувствует, я понимаю, что он не может писать очень хорошо. Все в порядке. Я надеюсь, что его здоровье и дальше будет хорошим, и молюсь, чтобы он перестал беспокоиться. Надеюсь, ты извинишь меня за краткость моего письма. Я так устал, что вряд ли смогу написать больше, но сегодня вечером я должен закончить диссертацию, в которой уже 16 000 слов. После мягкой погоды температура упала ниже нуля.

Жгучий холод.

С любовью

Том

Джулии Элизабет Вулф

Букингем, 48

Кембридж, штат Массачусетс

Понедельник 21 февраля 1921 года

Моя дорогая мама:

Пишу тебе как можно скорее после экзаменов. Я еще не получил оценок, но уверен, что выступил достойно и получу высокие оценки. Один из моих профессоров позвонил мне и высоко оценил написанную мною диссертацию, что, конечно, привело меня в восторг. Я рассказывал тебе о том, что моя пьеса была представлена на закрытом представлении, теперь я уверен в том, что ее поставят здесь и отправят в путешествие, если я дообработаю ее.

Я еще не оплатил счет за семестр и обучение (мое питание 200 долларов) и за комнату на следующий семестр (около 70 долларов), потому что не мог понять из твоего последнего письма, как обстоят дела с моим счетом. Для этого мне нужно около 300 долларов.

Впредь я буду придерживаться строгой экономии. Я не был экстравагантен, но знаю, что потратил деньги впустую, что меня очень беспокоит, я постараюсь извлечь из этого пользу. Остальные члены семьи обижаются на меня, я знаю, что я так много ходил в школу и так много тратил, и в том, что они говорят обо мне, есть доля правды. Но когда я уеду отсюда в этом году, я отправлюсь в свое блудное путешествие по миру, которое все должны пройти, и постараюсь когда-нибудь вернуться домой оправданным в глазах всех. Если все, кого ты знаешь, настроятся против меня, я хочу, чтобы ты верила в меня и надеялась на мой успех. И если раздастся звук удара моего лица о землю, пусть будет известно, что это было падение после неудачного прыжка за звездой.

Фред написал мне из Атланты. Пришли мне его адрес, так как он, кажется, его не прислал.

Я постараюсь найти работу в Бостоне следующим летом, одновременно пройдя нужный мне курс, возможно, в летней школе Гарварда.

Сообщи мне, пожалуйста, сразу же о банковских счетах, так как мой счет должен был быть оплачен в феврале. Я напишу папе отдельно. Посылаю это специальной доставкой.

С любовью, твой сын

Том

Я сразу же отправлю тебе свой отчет, когда придут оценки.

Джулии Элизабет Вулф

Гардвард

19 апреля 1921 года

Дорогая мама:

Сегодня утром я отправил тебе телеграмму в ответ на твою, которую получил вчера поздно вечером, и надеюсь, что она дошла до тебя раньше. Мне жаль, что ты почувствовала тревогу из-за меня, поскольку я никогда серьезно не болел, но несколько дней был нетрудоспособен. Впервые за много лет я был совершенно выбит из колеи, и теперь мне есть о чем рассказать внукам в связи с моей первой простудой в Новой Англии. Было ужасно. В лазарете сначала подумали, что у меня корь из-за высокой температуры, но оказалось, что это лишь последствия простуды, которая разразилась, когда я поступил в лазарет. У меня была одна плохая ночь с высокой температурой, но после этого я быстро поправился. Сейчас я почти здоров, но полностью потерял обоняние и почти не ощущаю вкуса. Все постепенно вернется. Ничто так не обманывает, как «весенняя» погода. Три недели назад наступили теплые чудесные дни, все начало распускаться, а затем погода изменилась быстрее света, упав на 50 градусов по Фаренгейту, (10 градусов по Цельсию) за один день, стало холодно, сыро и влажно. Именно из-за этой перемены погоды я простудился, а в целом зима здесь была одной из самых мягких на памяти местных жителей, и это был настоящий контраст с тем, что я ожидал. Как я понимаю, дома тоже была очень мягкая погода. Весна здесь наступает очень поздно, и погода сейчас сырая и влажная. Сейчас у нас неделя весенних каникул, но я усердно работаю, чтобы не отстать, когда на следующей неделе начнутся заключительные работы. Я давно не видел тетю Лору, дядю Генри и Элейн, но думаю, что навещу их в следующее воскресенье. Хильду я никогда не видел. [Элейн и Хильда были дочерьми мистера и миссис Генри А. Уэсталла из Бостона и первыми кузинами Тома] Письмо папы меня очень развеселило, потому что в нем он выглядел бодрым и счастливым, и я верю, что ему суждено быть с нами еще много лет. Несколько недель назад я получила милое письмо от миссис Робертс, которое меня очень взволновало. У них были трудные времена, и они были вынуждены продать свой последний дом в Чаннс-Коув, к которому они были привязаны. Мистер Робертс был очень болен желудком, ты знаешь, а единственной сильной чертой миссис Робертс с тех пор, как я ее знаю, был ее непобедимый дух, такой же храбрый и верный, как у всех, кого я знаю. Они были для меня двумя дорогими, замечательными друзьями, и, когда я получаю от нее письмо, я умиляюсь ее похвалам, потому что знаю, что я еще недостаточно велик для них. Благодаря ей я впервые почувствовал вкус к хорошей литературе, которая открыла для меня сияющее Эльдорадо. Если ты увидишь ее, передай ей мои самые добрые пожелания. Я получил письмо от Фрэнка [Фрэнк Вулф – старший брат Тома, родился 25 ноября 1888 года, Дитзи – его сын] на днях, и я скоро отвечу ему. По его словам, Дитзи – способный ученик. Мы все в этой семье способные. Если бы Бен [Бен, который занимает столь видное место в «Взгляни на дом свой, Ангел» и чья смерть стала важнейшим и решающим эпизодом книги, был одним из близнецов, Бенджамина Гаррисона и Гровера Кливленда, родившихся 27 октября 1892 года] был жив и мог быть вдохновлен честолюбием, я верю, что он добился бы большого успеха. С каждым днем растет моя уверенность в том, что в течение пяти лет я напишу хорошую пьесу. Мне придется столкнуться с людьми, испытать все на себе, но я сделаю это.

Полагаю, дома растет сад. Как урожай? Я косвенно слышал через Чапел-Хилл, что морозы подпортили перспективы хорошего урожая. Надеюсь, что бизнес с недвижимостью процветает. И, наконец, я надеюсь, что ты поддерживаешь свое здоровье и не подвергаешь себя непогоде, как я. Тебе не стоит ни минуты беспокоиться о моем здоровье, так как мои неприятности уже позади, за исключением нескольких пустяков, которые пройдут через несколько дней.

С большой любовью

Твой любимый сын

Том

Джулии Элизабет Вулф

Среда (16 мая 1921 года)

Дорогая мама:

Я получил твое письмо позавчера. Мне жаль слышать, что у тебя возникли проблемы с моим почерком, но я знаю, что он плохой. Постараюсь писать более разборчиво. Правда, я не прислал тебе список предметов, которые я изучаю в этом семестре, но это не потому, что я думал, что ты не поймешь их сути. Я продолжаю изучать курс драматургии, на который я трачу большую часть своего времени, и курс по елизаветинской драме. Кроме того, я изучаю французский и немецкий языки, чтобы сдать экзамены, и много читаю по драматургии.

Я подал заявление на должность преподавателя с просьбой, что если я не смогу работать здесь, то меня отправят в Нью-Йорк или какой-нибудь крупный город, где я смогу поддерживать связь с театром. Первого июня здесь пройдет конкурс драматургии; профессор Бейкер недавно заключил новый контракт с нью-йоркским продюсером, который согласился каждый год отбирать одну из здешних пьес и пробовать ее в Нью-Йорке. Я пытаюсь подготовить две длинные пьесы для этого конкурса. Победителю, который получит уведомление в июле, выплатят 500 долларов наличными, и он будет доволен тем, что его пьесе дадут шанс. Конкуренция, конечно, высока, и я не возлагаю на этот шанс большие надежды. Я лишь молюсь, чтобы «моя муза» не покинула меня в этот, самый тяжелый для меня час.

Неделю назад профессор Бейкер прочитал классу пролог моей пьесы «Горы» – которую я расширил до длинной пьесы. К моей огромной радости, он назвал ее лучшим прологом из когда-либо написанных пьес здесь. Класс, как обычно суровые критики, единодушно похвалил пьесу Это обстоятельство не только озадачивает, но и радует меня. Я совершенно не умею оценивать свою работу. Порой работа, над которой я трудился больше всего и тщательнее всего, не производит впечатления, в то время как другая работа, написанная быстро, почти без пересмотра, приносит очки. Так было и с моим прологом; вещь предельно простая. Профессор Бейкер хочет, чтобы я закончил другую мою пьесу, первый акт которой он видел в прошлом году, и она ему понравилось. Это пьеса о разложившейся южной аристократии; она так и не получила должного развития. Кажется, я уже как-то рассказывал вам о замысле: действие происходит сразу после Гражданской войны. Сыновья и их отец – «качественные люди» – возвращаются домой после войны. Они обеднели, все, что у них есть, – это большая ферма, особняк и огромное количество лесных угодий, 100 000 акров. Их преступление – равнодушие и леность. Вместо того чтобы предпринять энергичные усилия по спасению своего наследства, они продают огромное поместье за гроши лесозаготовительным компаниям, чтобы удовлетворить потребности «семьи». Эта история – жалкая история упадка и распада семьи, семьи, которая представляет собой прекрасную и красивую жизнь, но которая также представляет непродуктивный строй общества, и поэтому должна уступить место новому индустриализму. На протяжении всего действия пьесы лесозаготовительная компания подкрадывается все ближе, как огромный осьминог, забирая их землю, кусочек за кусочком, пока, наконец, им не остается только дом. В последнем акте дом тоже уходит. Его приобретает лесозаготовительная компания, которая решает снести его и построить на этом месте штаб-квартиру своего офиса. Когда опускается занавес, во всех уголках дома слышны удары молотков: этот дом, символизирующий романтику и рыцарство прошлого, вырывают из фундамента. Таков, вкратце, сюжет, на котором я предлагаю построить свою пьесу. У меня есть также идея еще одной пьесы, но боюсь, что времени не хватит, чтобы закончить ее этой весной.

Зима здесь на исходе; уже было несколько теплых дней. Если не считать простуды, случившейся некоторое время назад, мое здоровье в полном порядке.

Мне не нужна одежда, но скоро придется купить обувь. Я буду вести строгую экономию. Я нахожусь в трудном положении, но буду выходить из него по-своему. Если ты думаешь, что я не обращаю внимания на состояние папы, ты не знаешь, что мысли о нем витают надо мной, как дамоклов меч.

Я хочу, прежде всего, вернуться домой, увидеть его и всех вас. Но если я приеду, то только с визитом. Я не буду оставаться и прозябать. Я взвалил на себя тяжелое бремя – бремя оправдания вашего великодушия. Если я не справлюсь, можете не ждать меня дома. Вы никогда больше не услышите обо мне. Если же я преуспею, а я люблю думать именно об этом, то смогу вернуться и доставить всей семье, я надеюсь, определенное удовлетворение и гордость. А пока, какие бы насмешки ни бросали в мой адрес, будь то эгоизм, гордость, тщеславие, снобизм или что-либо еще, носи прочную шкуру, какую только может призвать в свою защиту чувствительный человек.

Говорю тебе, если успех зависит от отчаянной решимости, я не потерплю поражения. Думаю, если бы ко мне когда-нибудь пришло осознание того, что я обречен на вечный провал, что «мое яркое солнце» всегда будет недосягаемо, я бы покончил с собой. Пусть тебя это не пугает. В эти дни мой ум находится в совершенно нормальном состоянии, но я ужасно серьезен. Повторяю: я нахожусь в деликатном, трудном положении перед тобой и семьей и пытаюсь решить проблему так честно и мужественно, как только могу. В одном я искренне прошу тебя – никогда не сомневаться. Это чувство благодарности и преданности, которое я испытываю к тебе и папе. Сейчас оно во мне сильнее, чем когда-либо, сильнее, чем в детстве, когда мы жили в одной комнате, сильнее, чем когда ты брала меня с собой в свои поездки во Флориду и другие места. Когда я ложусь спать ночью, и когда просыпаюсь утром, я осознаю всю тяжесть своей благодарности; это тот стимул, который заставляет меня двигаться дальше.

Позволь мне изложить эту болезненную ситуацию так просто, как только могу. Эта тема настолько болезненна для меня, я был берущим, а не дающим, так что я с трудом пишу эти слова. Но давай рассмотрим все возможные варианты. Я приеду домой и останусь на короткое время. Затем, в соответствии со своей твердой целью, я отправлюсь на свою работу, где бы она ни находилась. Пока я буду отсутствовать, папа может умереть. Я предвижу эти последствия. Неужели ты думаешь, что он не запечатлелся в моей душе? Но я отдаю себя на суд. Это ситуация «или-или»; здесь нет оснований для компромисса. Это вопрос Тома присутствующего или Тома отсутствующего. Возможно, присутствующий Том чувствует себя лучше и получает больше душевного спокойствия (хотя я в этом сомневаюсь), но отсутствующий Том, пытающийся оправдать расходы, в которые он втянул вас обоих, – более мужественная фигура.

Я не говорю, что дома нет возможностей для молодых парней или, что в городе нет лучших и более способных молодых людей, чем я. Есть, я знаю. Но мы должны смотреть и решать, каковы наши конкретные способности и каковы конкретные возможности для реализации этих способностей. А для моих способностей (если они у меня есть) Эшвилл не является подходящей почвой.

Я бы хотел, чтобы некое божественное агентство позволило тебе заглянуть в мое сердце или в мою голову, когда я пишу эти строки. Ты бы больше не сомневалась в моей полной искренности, как и в мотивах, которые мною движут. Если ты примешь это письмо как искреннее, до боли искреннее изложение моей точки зрения, думаю, ты поймешь, что речь идет уже не просто о личных эгоистических амбициях. Полагаю, я не очень красивая фигура; я открыт для нападок, но, как старина Мартин Лютер, я не могу поступить иначе. В этом письме я снова и снова повторяюсь, потому что отчаянно хочу, чтобы ты меня поняла.

Я напишу папе отдельно. Кроме того, я откладываю письмо Мейбл, которая, я надеюсь, находится в добром здравии.

Дядя Генри шлет привет.

Твой нежный сын

Том.

В середине года я получил следующие оценки: английский: 14 в списке: A-; сравнительная литература: 7 в списке, B+; английский в «47-ой Студии» не будет сдан до конца года.

Джулии Элизабет Вулф

21 мая 1921 года

Дорогая мама:

Пишу тебе из офиса дяди Генри на Стейт-Стрит. Вчера я сдал экзамен по французскому языку. Он был довольно трудным, но я уверен, что сдал его на достойную оценку. Никогда еще я не чувствовал себя таким разочарованным после экзамена. Целую неделю я постоянно работал и был на взводе, и следующие два дня намерен отсыпаться.

Сегодня, завтра и в четверг в Гарварде состоится торжественное вручение дипломов – яркое и красочное событие. Я собираюсь на это посмотреть. Они украшают кампус или «двор», как они его называют, японскими фонариками, и это очень яркая сцена. У старшеклассников здесь множество странных обычаев. Сегодня проходят классные занятия, а в полночь, после окончания праздника, весь кампус будет свободен от всех, кроме старшеклассников. Они (старшеклассники) проберутся в природном одеянии и искупаются в двух больших бассейнах, которые были недавно возведены.

Омовение в этих бассейнах представляет собой купание в фонтане молодости или фонтане истины – скорее всего, последнее.

Сегодня днем я вынужден съехать со своего жилья, так как новые жильцы разрешили мне остаться на несколько дней, пока не закончится экзамен. Я еще не знаю, куда пойду. В течение нескольких дней я брал в банке следующие суммы:

48,00 долларов – Аренда комнаты (Н. Уокеру)

55,00 долларов были от дядя Генри и израсходованы следующим образом: $21.00 Погашение, $12.00 плата за вчерашний экзамен на французском, квитанцию о которой я прилагаю, $3.50 полусапожки-каблуки-заплатки на туфли, $1.00 две пары носков. Остается 17,50 долларов из вышеупомянутой суммы, которая с двумя-тремя небольшими чеками позволила накормить меня и удовлетворить мои потребности с тех пор, как Мемориал-Холл закрылся 12 дней назад. Я страдаю большим аппетитом, как ты знаешь, и как ни стараюсь, не могу выбиться из средней суммы в 75 центов за еду в кафетерии. Завтрак обходится дешевле, а ужин – дороже. Сейчас я прошу дядю Генри выписать еще один чек на 15 долларов, так как мои деньги закончились, за исключением 1,25 доллара. На эти деньги я сделаю следующее: 5,00 долларов на ремонт моего костюма, который протерся в брюках. Мне пришлось использовать свой жилет, чтобы залатать брюки, но человек согласился дать мне хороший костюм из двух частей, вычищенный и залатанный, что позволит мне сэкономить на покупке нового. Я собираюсь отдохнуть два дня, а потом попытаться найти работу. Этим летом я собираюсь переписать и закончить свою длинную пьесу, которая, как я верю, когда-нибудь увидит свет софитов.

Я получил известие о двух курсах – один из которых – Американская Литература, по которому мне посчастливилось получить оценку – A. По курсу драматургии мистера Бейкера – я получил оценку за весь год B+, что, как сказал мне секретарь выпускного курса, было необыкновенно.

Подводя итоги моей работы за год, я сделал следующие вещи: закончил 3 полных курса, для получения степени магистра искусств необходимо 4 обязательных курса. Сдал, (я надеюсь и уверенно), кроме того, элементарный французский, который является требованием для аспирантов, получающих степень магистра искусств. Сдал курс мистера Бейкера, который является курсом, требующим полного внимания большинства студентов. Те, кто получает степень магистра, должны получить оценку B или выше. Моя оценка за эти три предмета – A, A-, B+, что значительно превышает планку. Как видно, теперь мне не хватает одного курса, чтобы получить степень магистра. Я не могу не испытывать, как мне кажется, оправданной гордости за свою работу. Я чувствую, что за этот год я вырос, развился, возмужал и достиг точки зрения, которая, выигрывая или проигрывая, никогда не принесет мне ничего, кроме пользы.

В последние два месяца я работал в таком темпе, что, думаю, ты можешь простить мне отсутствие писем. Я не верю в политику «ты напишешь мне письмо, а я напишу тебе» – это так по-детски и глупо, но, признаюсь, теперь, когда я остался здесь один, а мои друзья уехали, мне хотелось бы получать письма из дома чаще. Сейчас я совершенно беспомощен, чтобы отплатить тебе за то, что ты для меня сделала, кроме выражения благодарности, но я способен на это в значительной степени. Я знаю, что ты занята, как никогда в это время года, но думаю, что письмо от кого-нибудь из семьи в последнее время значительно подняло бы мне настроение.

Я назвал тебе все свои долги, думаю, за одним исключением – я должен доктору Дейлингу 11 долларов за услуги, которые он оказал мне во время моей болезни в лазарете. В предыдущем письме я говорил тебе о счете за семестр, который должен быть оплачен 20 июля.

Надеюсь, папа получил мое письмо и что он окреп и повеселел. Теперь я буду писать ему чаще. Передай ему привет и скажи, что я хорошо справился с работой. Также передайте мои самые добрые пожелания Фреду, Мейбл и Фрэнку – каждому из них я напишу, как только устроюсь.

С нежностью, твой сын

Том.

Я договорюсь с букингемцами о пересылке моей почты.

P. S. Том предлагает написать эту строчку моим почерком, чтобы напомнить вам, что я не только жив, но и (как мне кажется) очень даже жив.

Поэтому уделите мне больше строк. Г. A. У. [Генри А. Уэсталл, дядя Томаса Вулфа, написал этот постскриптум.]

Первая и последняя части следующего письма были утеряны, но, очевидно, оно было написано Фрэнку Сессилу Вулфу, старшему брату Вулфа, в начале лета 1921 года.

Фрэнку Сессилу Вулфу

[Кембридж, Массачусетс]

[начало лета, 1921]

[…] Лично я всегда готов болеть за зрелищные, бегущие, крутящие, режущие команды, но Гарвард не близок к победе.

Все, что было сказано о некоторых выпускниках Гарварда, правда и даже больше, но я бы хотел, чтобы вы были здесь со мной на церемонии вручения дипломов и видели, как старые выпускники возвращаются на встречи выпускников. Это была самая красивая группа мужчин, которую я когда-либо видел. Настоящие. Должно быть, с ними что-то происходит после того, как они уезжают.

Полагаю, Эшвилл снова переполнен красивыми девушками. Они ничего, если на них можно просто смотреть, не разговаривая с ними, но стоит им открыть рот, и все пропало. Я убежден, что молодая девушка в Эшвилле (в возрасте 20 лет и старше) обладает мозговым потенциалом четырнадцатилетнего ребенка.

Есть одна вещь, которой мы смертельно боимся в Северной Каролине, – это показаться высокоумными. Если в разговоре с девушкой из Эшвилла вы употребите слово, состоящее более чем из одного слога, она закатит глаза, поднимет взгляд к небу и скажет: «Посмотрю это в словаре». Если вы случайно узнали год открытия Америки Колумбом, вы – книжный червь. Это немного преувеличено, но по сути верно.

А суть в том, что чертовски глупые мальчишки потворствуют девчонкам, ведут с ними свой глупый детский разговор и со временем сами становятся пустыми сосудами. Подумайте, какую пустую жизнь ведут молодые люди в Эшвилле. Пять танцев в неделю в течение всего лета по ночам на Паттон-Авеню весь день. Что это за имбецильные помои! Я не хочу делать из всех профессоров, но можно совмещать в жизни определенное количество цели и удовольствия и быть от этого лучше.

Если я приду домой и использую новое слово, а мальчики посмотрят друг на друга, подмигнут и скажут: «Ага, это сделал Гарвард», я скажу им, чтобы они шли к черту. Самое большое преступление, которое может совершить человек, – это поставить крест на собственном развитии из-за какого-то слабого желания казаться таким же тщеславным и поверхностным, как все остальные.

Мы уже достаточно долго кичимся своей южной красотой. Это глупо! Везде есть красивые девушки, тысячи их здесь, которые доказывают, что можно иметь не только красоту, но и мозги. Я говорю не об образовании, а об интеллекте – это совершенно другой вопрос. Здешние девушки из магазинов, как мне кажется, более умны, чем большинство южных девушек. У них есть определенные идеи, и видно, что они сами о чем-то думают. Лично я не считаю, что наличие мозгов у женщины умаляет ее очарование, хотя многие на Юге боятся этого больше, чем двойного подбородка.

У каждого города есть своя индивидуальность. Иногда я задаюсь вопросом, есть ли у маленького городка Эшвилл душа или он, как и его молодежь, поверхностен, тщеславен, не имеет значения. В Эшвилле есть хорошая пьеса – пьеса о городе, который никогда не жил обычной, здоровой, индустриальной жизнью, какой должен быть город, а вместо этого нарядился в прекрасные улицы и нацепил на себя отели, чтобы пить кровь у туристов. Хорошая пьеса о мальчике, который позволяет городу пить кровь у себя, который видит богатых туристов и их образ жизни и думает, что должен жить так же, который без энтузиазма и амбиций устраивается на работу, чтобы платить за проезд по ночам, и в итоге остается скучным, занудным, живущим месяц за месяцем парнем, пока не умрет. Город взял его. Осьминог затянул его в себя. Он высосал его молодость, надежды, идеалы, амбиции и оставил чистую рубашку. Мы с вами видели этого парня десятки раз. Я верю, что там есть пьеса. Во всем, что живет, есть пьеса, если бы только у нас была сила извлечь ее […]

Фреду Уильяму Вулфу

Киркленд-Стрит, 42

Кембридж, штат Массачусетс

[июль, 1921 года]

Дорогой Фред:

[…] Мои планы о трансатлантическом пароходе провалились, главным образом из-за того, что вакансии выдаются в основном в нью-йоркских офисах пароходных линий, работающих отсюда. [Вулф подумывал о том, чтобы попытаться пересечь Атлантику на пароходе во время летних каникул, но вместо этого записался в Летнюю школу]. Жаль, что вы не смогли приехать в Массачусетс на летние курсы [Фред Вулф записался на летние курсы в Технологическую школу Джорджии]. … Во всяком случае, в Атланте окажется не жарче, чем в Бин-Тауне, который, несмотря на северное расположение, летом превращается в ад. Влажность больше, чем жара, которая не позволяет поту испаряться и делает человека липким и вызовет дискомфорт. Вы бы слышали, как наш дядя Генри проклинает погоду янки, честность янки и вообще все янки.

Он и тетя Лора [мистер и миссис Генри А. Уэсталл] – отличная пара; они дают мне материалы для большой пьесы, которую я когда-нибудь напишу. Каждый ждет, пока другой выйдет из комнаты, а потом спрашивает, не заметили ли вы, как он (или она) становится все более детским. Разве это не чистый, стопроцентный срез человеческой натуры? Впрочем, они были очень добры ко мне, хотя тетя Лора большую часть времени тратит на то, чтобы рассказать мне, какая это страшная помеха – родиться Уэсталлом, как я должен следить за собой во всем, чтобы не проявились фамильные черты, и какой мы вообще неуравновешенный, однобокий клан.

Я получил открытку от Фрэнка, когда он был дома. Все, что он рассказал, – это о нервах и гное под зубом. … Я не понимаю, почему природа не снабдит нас прочными чугунными зубами и не покончит со всей этой чертовщиной – кариесом, нервами, болями, ломотой, которые преследуют нас от колыбели до могилы.

Надеюсь, вы не будете ждать ответа на это письмо так же долго, как я ждал ответа на ваше. Передайте мой самый добрый привет всем моим друзьям, которые спрашивают обо мне.

Джулии Элизабет Вулф

Киркленд Стрит, 42

Кембридж, штат Массачусетс

(Дата на конверте 15 июля 1921 года)

Дорогая мама:

Я получил твое письмо и письмо Фреда на прошлой неделе и был очень рад получить от тебя весточку. Конечно же, за день до твоего письма я зарегистрировалась в Летней школе Гарварда и сейчас работаю над летним курсом. Я также работаю над своей длинной пьесой, которую надеюсь закончить к концу сессии. Мои попытки найти работу оказались бесплодными. Одно время мне казалось, что я почти устроился ледорубом в один из кембриджских ледовых концернов. Когда летняя сессия закончится 13 августа, я попробую снова.

Я рад, что тебе понравился мой отчет оценок, но мне неприятно, что они должны были прислать отчет «отсутствовал на экзамене» по одному предмету. На этом курсе я проделал, пожалуй, лучшую работу за год, – моя диссертация была настолько хороша, что профессор сказал мне, что она одна из тысячи и что я не должен терять времени, чтобы завершить свою подготовку к преподаванию. Я не собирался преподавать, но, тем не менее, его похвала меня порадовала. Диссертация – вот и все, экзамен был лишь номинальным. Экзамен был утром. Я думал, что он будет после обеда, и пропустил его. Профессор сразу же отправился в офис колледжа и попытался устроить мне специальный экзамен, но там запретили это делать до положенного времени. Придется ждать пересдачи экзамена, но когда я его сдам, то буду уверен, что получу пятерку по курсу. Это моя оценка за дипломную работу.

Мой взнос за регистрацию в летней школе составил 25 долларов. Сейчас я живу на Киркленд Стрит, 42, у меня хорошая комната с постельным бельем и постельными принадлежностями, которая стоит 4 доллара в неделю. Этим летом я прохожу полный курс английской истории, и если учесть, что у меня есть всего пять недель, чтобы охватить все поле английской истории, то станет ясно, что это держит меня в напряжении. Список для чтения состоит из двадцати четырех книг для пятинедельного курса – по пять книг в неделю.

Кажется, я писал тебе в своем последнем письме, что мой счет за последний семестр должен быть оплачен 20 июля. Счет за этот семестр составляет 191 доллар. Завтра я собираюсь пойти и попытаться получить отсрочку до августа или сентября.

Жара здесь просто потрясающая. Дома нам не с чем её сравнить. Температура сама по себе не так уж высока, не поднимается выше 93°, (33 градуса по Цельсию) но влажность порой на 20-30 процентов выше нормы, что вызывает сильные страдания и прострацию у бедняков в многолюдных районах. Сегодняшний день был одним из самых тяжелых.

Работа, которую я выполняю этим летом, позволяет мне пройти половину курса магистратуры и оставляет возможность безраздельно работать над своей драматургией в следующем году, если я смогу вернуться.

Как ты говоришь, кажется, что я действительно давно не был дома, но могу тебя заверить, что проходящие месяцы не отдаляют меня от дома в моих мыслях, а приближают к нему.

Я обеспокоен твоим рассказом о болезни и надеюсь, что ты уже не болеешь. Даже жара в Бостоне и Кембридже – ничто по сравнению с жарой, которую ты переносишь на своей кухне, но я надеюсь, что этим летом ты не будешь там так часто находиться.

Доктор Гринлоу, [Доктор Эдвин Гринлоу, председатель факультета английского языка в Университете Северной Каролины, когда там учился Том, был назван Томом одним из двух его величайших учителей; вторым был Гораций Уильямс, возглавлявший кафедру философии в университете] один из моих лучших друзей из Чапел-Хилла, преподает здесь этим летом и пригласил меня пообедать с ним. Однако Кембридж в целом сейчас – одинокое и пустынное место.

Я буду с нетерпением ждать от тебя скорейшего письма.

С большой любовью

Твой сын

Том

Уильяму Оливеру Вулфу

[Кембридж, Массачусетс]

[август, 1921 года]

Дорогой отец:

Сегодня утром я получил твое письмо вместе с маминым, и в разгар моего одиночества оно было втройне желанным. Я пять недель усердно занимался в летней школе, которая закрылась 13 августа, и хотя я еще ничего не слышал о своей оценке, я почти уверен, что она будет высокой – во всяком случае, четыре с плюсом.

Не думай, что я не чувствую зова из дома, что у меня нет желания вернуться, чтобы увидеть своих родственников и свой родной город. Этот зов был громким и долгим с самого Рождества, а этим летом, когда мои друзья уехали и я остался один в большом городе – а, как ты знаешь, даже одиночество в пустыне – это общение по сравнению с одиночеством в городе, – в это время я особенно часто думал о вас и хотел всех увидеть. Мои друзья, ты и мама так верили в меня, что вы вряд ли понимаете, насколько сильна во мне воля оправдать вашу веру: настолько сильна, что я верю, что использовал бы последний хриплый вздох…

[На этом месте письмо обрывается]

Джулии Элизабет Вулф

Август, 1921 года

Дорогая мама:

Если ты пытаешься продержаться до того момента, когда я снова напишу тебе, то ты победила, и я желаю тебе счастья от этого! В последнее время я был не в духе: несколько несчастий сговорились напасть на меня одновременно, так что на меня одновременно напали простуда, расстройство желудка, растяжение лодыжки и фурункул на пятке, который делал ходьбу невыносимой; казалось, что все несчастья Иова спустились на меня тучей, и я боюсь, что переносил их с терпением, совсем не похожим на его.

Однако я хотя бы частично оправился от своих недугов. С наступлением сентября я нахожусь в недоумении относительно своего курса. С тех пор как летняя школа закрылась в середине августа, я ничего не делал. Скоро я должен буду покинуть свою нынешнюю квартиру на улице Киркленд, 42, поскольку все эти комнаты арендованы на следующий год.

Мне неприятно сознавать, что я бездействовал с момента закрытия летней школы, но уверяю тебя, что с тех пор я хоть раз в жизни придерживался жесткой экономии. Я буквально не тратил денег, кроме как на еду и комнату, даже не отдавал вещи на стирку, никуда не ходил и никого не видел … [Следующая страница утеряна] моей жизни, чтобы продвинуть меня еще немного к тусклой цели, к которой я стремлюсь.

Если бы мои прекрасные мечты сбылись, я вернулся бы домой как герой, оправдав себя, но если, они не сбудутся, я верю, что ты все равно захочешь… [На этом письмо обрывается]

Следующее письмо было написано в ответ на письмо Маргарет Робертс, которая вместе с мужем, Дж. М. Робертсом, руководила Северной государственной школой в Эшвилле, где Вулф учился в 1912-1916 годах. Миссис Робертс написала Вулфу, чтобы спросить, не порекомендует ли он ее на должность учителя Фрэнку Уэллсу, суперинтенданту школ в Эшвилле. Письмо Вулфа к Уэллсу в основном повторяет то, что он написал миссис Робертс.

Маргарет Робертс

Кембридж, Массачусетс

2 сентября 1921 года

Дорогая миссис Робертс:

Ваше письмо, наконец, пришло день или два назад, и я уже готовлю к отправке в редакцию «сияющего отзыва» о мистере Уэллсе. Я говорю «сияющий», и это мягко сказано: если бы я не сдерживал свое прыгающее перо, это была бы раскаленная патетика. И я считаю, что трудность написания такого письма заключается в том, чтобы сдержать его до такой степени, чтобы человек не подумал, что вы меня наняли. Я знаю, вы пошутили, когда спросили меня, не окажу ли я вам эту услугу, но мне интересно, действительно ли вы представляете, какой радостью, привилегией и честью я это считаю. Я только боюсь, что своим рвением могу навредить вашему делу. При любых условиях я опасаюсь, что письмо будет иметь слишком хвалебный привкус для того, кто не знает ни меня, ни вас. Поэтому я пишу письмо в неофициальной обстановке, поскольку немного знаком с мистером Уэллсом, так мне кажется, я лучше создам впечатление полной искренности, которое мне так хочется создать.

Но я обязательно скажу ему, что за всю мою короткую, но насыщенную событиями жизнь у меня было всего три великих учителя [Двумя другими были Гораций Уильямс, заведующий кафедрой философии, и Эдвин Гринлоу, заведующий кафедрой английского языка в университете Северной Каролины] и что вы – один из них. Гарвард, каким бы прекрасным он ни был, пока не смог представить ни одного кандидата в мой собственный Зал славы, хотя я надеюсь в течение еще одного года выдвинуть и избрать четвертого.

Эта балльная система отбора учителей – пережиток варварства, – когда я сравниваю вас не только по фактической культуре, но и по более важному качеству – стимулировать и вдохновлять любовь к прекрасной литературе в сердце, уме и душе [того] мальчика, которому посчастливилось выбрать вас в качестве учителя (моя фраза становится глухой; мне нужно сделать свежее дыхание), – когда я сравниваю вас в этих отношениях со средним выпускником колледжа, сравнения, как говорит миссис Малапроп, [Миссис Малапроп – персонаж комедии Ричарда Шеридана «Соперники» (1775), отмеченный за неправильное употребление слов. «Упрямство, как аллегория на берегах Нила» – одно из ее грубых злоупотреблений] становятся неприятно пахнущими. Миссис Робертс, невозможно оценить то влияние, которое вы оказали на меня и на весь ход моей жизни; что сделано, то сделано, каждый день заставляет меня все яснее видеть, насколько огромным было это влияние, и я знаю, что в последний день своей жизни я буду еще более категоричен в этом вопросе, чем сейчас.

Ваша дружба и дружба мистера Робертса, ваша вера и надежда на меня, одно из самых дорогих достояний моей жизни, причиняют мне ужасные страдания в те моменты, когда я сомневаюсь в себе и думаю, не обманулись ли вы во мне. Да, я действительно корчился в своих простынях мертвой темной ночью, думая об этом и только об этом. Это было моим ярмом и будет оставаться моим бременем – терпеть побои страстного, порой почти неконтролируемого темперамента, но, так или иначе, этим летом в своем одиночестве и отчаянии я положил руку на горло мистеру Хайду и верю, что с Божьей милостью и помощью теперь буду спокойно плыть по волнам.

Вы постоянно читаете. Что ж, я тоже. Любопытно, что, когда вы написали мне, что читаете эссе Фрэнсиса Томпсона [Фрэнсис Томпсон (1859-1907), английский поэт] о Шелли, я занимался другим, лучшим делом, то есть читал Шелли.

Я перечитал «Аластер» [«Аластер, или Дух одиночества» (1816), поэма Перси Шелли (1792-1822)] и «Адонаис» [«Адонаис» (1821) элегия Шелли. Когда Китс умер в 1821 году, Шелли был вынужден сочинить эту элегию для своего друга. Считается одной из величайших элегий на английском языке] несколько дней назад и был невыразимо взволнован этой могучей поэзией. Я не думаю, что кто-либо когда-либо говорил такие огромные и мощные вещи таким огромным и мощным способом, как Шелли.

Когда я прочитал следующее (из «Адонаиса»), мои чувства находились между диким воплем и рыданиями, настолько глубоко это меня взволновало:

Жить одному, скончаться тьмам несметным.

Свет вечен, смертны полчища теней.

Жизнь – лишь собор, чьим стеклам разноцветным

Дано пятнать во множестве огней

Блеск белизны, которая видней,

Когда раздроблен смертью свод поддельный,

И тот, кто хочет жить, стремится к ней.

(Перевод В. Микушевича)

Простите, что цитирую эти известные строки, но когда человек может так говорить, мир становится буквально его подножием.

Я прихожу в ярость, когда слышу, как ежедневно разглагольствуют о том, что такой человек, как Шелли, оторван от жизни и реальности и назван собирателем облаков, а автор развратных пьес Уайчерли или Конгрив превозносит его за бесконечное знание жизни. Какая гниль! Те, кто проводит свою жизнь, рыская по свинарникам, пользуются благосклонностью бездумных, а те, кто придерживается [ – ?] взгляда на вещи или, как Шелли, отождествляет себя с ветром – «вечным, стремительным и гордым», – подвергаются осмеянию, потому что не хотят остаться, чтобы их обули!

Фрэнсис Томпсон был уникальной фигурой, в нем было много мистицизма Кольриджа. Я читал его «Небесную гончую» и некоторые другие его стихи. Он тоже был наркоманом и уличным бездомным, и люди, которые в конце концов раскопали его и поддержали, нашли его почти босым. Полагаю, он мог бы удовлетворить все желания мирских людей «знанием фиф», если бы захотел продемонстрировать это «знание», но, к счастью, слава и значимость вещей показались ему важнее.

Ну что ж, не буду больше бредить, а то так и проваляюсь всю ночь. Я отчаянно устал и измотал конечности. У нас опять жара – сегодня было почти 100 (37 градусов по Цельсию). Я хочу домой. Я должен куда-то уехать, но боюсь, что они [родители Вулфа, которые согласились, чтобы он поехал в Гарвард «попробовать на годик», но на данный момент не согласились с его требованиями, чтобы ему разрешили повторно поступить на 1921-1922 годы] не захотят, чтобы я вернулся в следующем году, и я должен это сделать. Передайте мои самые добрые пожелания мистеру Робертсу.

Хорасу Уильямсу

[Киркленд-Стрит, 42]

Кембридж, Массачусетс

9 сентября 1921 года

Дорогой мистер Уильямс:

Полагаю, что сейчас, когда я пишу это, вы готовитесь к новому насыщенному и плодотворному году, и, желая пожелать вам того, что принесет наибольшее счастье, я надеюсь, что «Логика» [один из курсов профессора Уильямса в Университете Северной Каролины] будет наполнена самой спорной и вопрошающей командой.

У меня был хороший год в Гарварде, и я собираюсь вернуться на второй год по настоянию моего профессора драматического искусства, мистера Бейкера, который очень поощрял меня и считает, что сейчас самое время для продолжения учёбы. Этим летом я не поехал домой, а остался на летнюю сессию, где прослушал еще один курс для получения степени магистра. С тех пор я только и делаю, что отдыхаю, но очень жалею, что не поехала домой, так как мне кажется, что это позволило бы мне отдохнуть еще больше.

Этим летом я в полной мере вкусил философские сладости одиночества, но не нахожу его безусловным благословением. Думаю, им можно наслаждаться, когда у человека есть друзья, от которых можно убежать; но когда его принуждают к одиночеству, оно теряет большую часть своего очарования. Поэт, кажется, находит единение с природой; я могу представить, как Вордсворт оживленно проводил время в пустыне Сахара, но не в городе, где он никого и никогда не знал! Там можно найти не уединение, а одиночество. Но я вовсе не так меланхоличен, как кажется. Я вполне жизнерадостен, и по мере приближения школьных занятий ничуть не жалею о проведенном лете, поскольку было неизбежно, что такой неугомонный парень, как я, должен был за это время хорошенько подумать, чтобы составить себе компанию. Полагаю, я сделал это с некоторой пользой, и никогда еще я так не нуждался в подобном периоде созерцания, ибо прошлый год, как вы знаете, был для меня великим временем посева, наполненным новыми вопросами, новыми исследованиями, новыми и разнообразными попытками проникнуть в суть и разработаться. Все это оставляло меня в растерянности. Говорят, что человек стремится к порядку прежде, чем к свободе, и действительно, человеческий опыт, похоже, подтверждает это. Возможно, в какой-то степени я достиг порядка: сейчас мы увидим…

Мистер Уильямс, временами мое сердце сжимается от осознания сложности жизни. Я знаю, что еще не просмотрел все до конца; я заблудился в пустыне и едва ли знаю, куда идти. Ваши слова преследуют меня почти даже во сне: «Как может быть единство посреди вечных перемен?» В системе, где все вечно проходит и разрушается, что есть неизменного, настоящего, вечного? Я ищу ответ, но он должен быть мне продемонстрирован. Простого утверждения недостаточно. На днях вечером я читал «Адонаиса» Шелли, по-моему, действительно великого поэта. Красота его строк…

[Остальная часть письма утеряна]

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж, штат Массачусетс

19 сентября 1921 года

Дорогая мама:

Я со дня на день ждал ответа на свое письмо, доставленное спецпочтой. Твоему последнему письму уже пять недель. За три с половиной месяца я дважды получал от тебя весточку. В начале лета я неоднократно писал тебе, прежде чем получил ответ. Теперь ты единственная, кто пишет мне из дома, и ты почти покинула меня. Я глубоко осознаю свой долг перед тобой и твою щедрость, но как мне истолковать твой отказ писать мне?

Если бы я сейчас заболел, мне было бы больнее получить от тебя весточку, чем не получить, потому что я не верю в ту привязанность, которая вспоминает о себе только во время болезни или смерти.

Через две недели мне исполнится двадцать один год – по закону, это начало взрослой жизни. Если настало время, когда я должен уйти в самостоятельную жизнь, так тому и быть, но, пожалуйста, постарайся не относиться ко мне с тем безразличием, пока я один и далеко, которое характеризует нашу переписку (или ее отсутствие) в течение последнего года. Ты не могла бы намеренно проявить жестокость по отношению ко мне, но ты это сделала непреднамеренно. Дядя Генри говорит, что это семейная черта – забывать, как только я исчезаю из виду, но как, ради всего святого, я могу поверить, что ты забудешь меня через год.

Ты не хотела видеть меня дома, ты ничего не сказала о моем возвращении, и я позабочусь о том, чтобы твои желания и желания всей семьи были удовлетворены. В своем письме ты говорила, что приедешь сюда в сентябре. С тех пор ты не сочла нужным сообщить мне ни о своем приезде, ни о дате приезда, ни о каких-либо своих планах. В четверг меня выселяют из моей комнаты – она арендована на следующий год. Мне некуда идти. Я ничего не слышал от тебя. Ты – единственная, с кем я могу обсудить свои планы, а ты лишила меня даже этой связи. Я не могу, не буду больше писать. Я слишком глубоко взволнован, слишком огорчен и разочарован, чтобы добавить что-то к тому, что я написал.

Я не золотоискатель, не паразит. У меня было больше, чем у других, но я не лишаю их ни единого пенни. В нашей семье я никогда не занимала чью-либо сторону. Я никогда не принимала участия в этой жалкой фракционности, в разделении на пары… [на этом письмо обрывается]

Одноактная пьеса Вулфа «Горы» была поставлена в театре Агассиса в Рэдклиффе 21 и 22 октября 1921 года и была принята неблагосклонно. Следующие два письма, найденные среди бумаг Вулфа и, возможно, никогда не отправлявшиеся профессору Бейкеру, показывают реакцию Вулфа на критику пьесы, которую, по обычаю «47-ой Мастерской», писали зрители.

Джорджу Пьерсу Бейкеру

[Кембридж, Массачусетс]

[23 (?) октября 1921 года]

Дорогой профессор Бейкер:

Прочитав многочисленные замечания, называемые критикой, по поводу моей пьесы, и несколько критических замечаний, которые я считаю достойными этого звания, я чувствую себя вынужденным сделать несколько реплик в защиту моей пьесы. Бесполезно, конечно, пытаться приводить доводы в пользу моей пьесы; если она не понравилась публике, я должен сыграть роль человека и проглотить пилюлю, какой бы горькой она ни была.

Многие зрители, похоже, считают, что я сговорился сделать их жизнь как можно более неудобной на протяжении тридцати пяти минут. Одно из крылатых слов, которое постоянно используют эти люди, – «депрессивная» пьеса. Моя пьеса была названа «депрессивной» в критике так много раз, и с таким малым запасом просветляющих доказательств, что я даже сейчас сомневаюсь, что же именно так угнетает эти нежные души.

Моя пьеса многословна, признаю, [но я] понимаю, что они не имели в виду именно это. Их угнетала сама пьеса, ее тема, а не манера и исполнение.

Теперь давайте проанализируем причину этой депрессии. Связана ли она с каким-то чудовищным искажением характера? Думаю, нет. Ричард, каким он является сейчас, может быть, немного придира, но он не заслуживает сочувствия. Доктор Уивер, усталый, измученный, добрый человек, несомненно, заслуживает более теплых чувств. Можем ли мы испытывать только отвращение и неприязнь к такому бедному невежественному дьяволу, как Том Уивер, который питается ненавистью, потому что никогда не знал ничего другого? Разве Лора, Мэг и Робертс вызывают у нас ненависть? Нет, я думаю, что нет. Этих хороших людей шокирует только концовка. Очень жаль, что Ричард должен пройти путь своих отцов. Можно понять его дядю Тома, но у Тома нет того тонкого понимания этих вопросов, которое было бы у человека из Гарварда. Но видеть Ричарда, которого они постоянно называют «идеалистом» (потому что, полагаю, он предпочитал заниматься своей профессией, а не выходить на улицу и стрелять в соседей – вполне нормальное желание), – видеть, как он разбивается после всех своих прекрасных разговоров, – это выше их сил. Боже мой!

Все, что мне нужно сделать, чтобы угодить этим людям, – это немного изменить концовку. Ричард может встречаться с Робертсом, а не с отцом. Том Уивер может ускользнуть с избитым выражением лица, а речь под занавес может быть предоставлена доктору Уиверу, который, подняв голову, скажет: «Слава Богу! Он победил там, где я потерпел неудачу». Таким образом, причина депрессии будет устранена с помощью этих небольших изменений, и занавес опустится, заставив зрителей расходиться по домам в счастливом расположении духа, зная, что добродетель и высшее образование победили, а меня – пойти и прыгнуть в реку Чарльз. Этого не может быть! Моя пьеса закончилось, им не придется страдать снова, но даже сейчас они не могут уговорить меня изменить концовку.

Если зрителей угнетает моя пьеса, то меня угнетает моя публика. Боже правый! Чего они хотят? Что они хотят, чтобы я сделал? Неужели эти люди настолько закутаны в вату, что не желают смириться с неизбежностью поражения в подобной борьбе? Пусть я напишу презрительную эпопею о подлости маленького городка (любимая тема в наши дни), в которой директор терпит поражение от салонной и превратной клеветы девиц, и они будут аплодировать мне под эхо: «Это жизнь! Это реальность! Это игра великих и жизненных сил!» Но пусть человек падет в чудовищной борьбе с такими эпическими вещами, как горы, и это будет просто уныло и гнусно-реалистично. Они не видят в такой борьбе никакой поэзии.

Зачем мне вообще беспокоиться обо всем этом? Я хотел бы быть возвышенным и выше подобной критики, чувствовать себя статуей, на которую напал рой ос, но эти вещи [ – ?] и подталкивают меня. Я потел честной кровью над, как мне казалось, честной пьесой. Если мои мотивы были таковы, то я, по крайней мере, заслужил достойную, честную критику. Я не толстокожий.

В этой пьесе также много говорилось о моей «психологии» и «философии». Если мне приходится иметь дело с этим жаргоном, то позвольте мне сразу же помириться со всеми «тонко чувствующими психологами». Должен ли я быть обвинен в том, что выражаю свою личную философию в каждой пьесе, которую пишу? Должно ли мнение, высказанное одним из моих персонажей, вырываться из его уст и вкладываться в мои, как официальное кредо? Один критик нашел ошибку в высказывании Ричарда о том, что «человек может покинуть море, город или страну, но не часто он покидает горы». Зачем обвинять меня в подобном высказывании? Я его не говорил. Это сказал Ричард. И все же критик будет спорить со мной об истинности мнения, высказанного человеком, испытывающим антипатию к окружающей среде, вызванную тем, что, по его мнению, является самой удерживающей силой этой среды. Ричард сказал, что ненавидит горы. Я никогда не говорил ничего подобного. Уивер не видел там красоты. Я вижу великую красоту. Том Уивер выразил веру в целебное свойство огнестрельного оружия излечивать межсемейные расстройства. Надеюсь, меня не обвинят в подобной «философии», ибо кажется, что каждое случайное наблюдение обязательно будет причислено к философии.

Другие не понимают того, что они называют «психологией» Ричарда. Они не могут понять, как он мог выражать те мнения и убеждения, которые у него были, и в конце концов сдаться. Если уж нам приходится возиться с «психологией», позвольте мне сказать, что сдача Ричарда не имеет отношения к психологии отдельного человека. Это связано с психологией обстоятельств и ситуации. Слушая такую критику, можно подумать, что Ричард волен поступать по своему усмотрению, но вся борьба в пьесе – это борьба между его внутренним убеждением и внешним давлением. И внешнее давление побеждает.

Если они упускают даже это – единственную жизненно важную вещь в пьесе, – значит, я действительно самый жалкий и несчастный из бездельников, пишущих пером, и должен знать достаточно, чтобы уйти сейчас, пока я не дошел до того, что люди скажут: «Лучше бы ты умер, когда был маленьким мальчиком».

Я не знаю, некрасиво ли это и не достойно ли выставлять себя напоказ перед лицом своих критиков, но если они ожидают, что я буду сидеть тихо и жевать как корова перед лицом такой неинтересной критики, то они сильно ошибаются. Венцом всех оскорблений стало то, что мою пьесу поставили в одну категорию с «Время покажет». Я благодарю Бога за то, что далеко идущая мудрость основателей [основатели «47-ой Студии»] сочла нужным убрать имена из критики, ибо если бы я знал, кто это написал, я бы уже не отвечал за свои поступки.

Следующее письмо, вероятно, было написано Глэдис Б. Тейлор, с которой Вулф, очевидно, познакомился в Гарварде. Оно было найдено в черновом варианте в его собственных бумагах и, возможно, было переписано и отправлено ей, а возможно, и нет.

Возможно, Глэдис Б. Тейлор

Крейги Холл, 208

Кембридж, Массачусетс

Воскресное утро, 13 ноября 1921 года

Моя дорогая Глэдис:

Я уже готов был написать тебе и сказать, что если ты ждала, что я напишу тебе дважды, то ты победила, и я желаю тебе радости от этого. Однако прошлой ночью я впервые за шесть недель ночевал в доме 42 по Киркленд-Стрит и обнаружил там долгожданное письмо от тебя, которое добрая хозяйка хранила для меня больше месяца. Поэтому ты сможешь забыть и простить.

Я совсем не заходил домой. Но как только начались занятия в школе, меня вызвали в Балтимор; там были мои отец и мать. Отец болен, вы знаете, и каждый год или около того ездит в больнице Джонса Хопкинса. Я поехал в Балтимор и пробыл там две недели. Мой отец слаб, но, по словам врачей, находится в лучшем состоянии, чем два года назад.

Я остановился в Нью-Йорке на достаточно долго, чтобы посмотреть несколько спектаклей: «Лилиом», «Первый год», «Папа уходит на охоту» и возрождение пьесы «Возвращения Питера Гримма», которое, по мнению кое-кого, должно называться «Папа уходит на охоту». Неплохо. Я посмотрел «Фоллис», когда вернулся в Бостон, Фанни Брайс – артистка.

В Бостоне было несколько хороших спектаклей. Лионель Бэрримор замечательно играет в «Когте» – французской пьесе Бернштейна. Я также видел сестру Этель в «Упадке», искусственной пьесе, но дополненной прекрасной и трогательной игрой с ее стороны. Видел Холбрука Блинна в «Плохом человеке», тонкой и очень смешной сатире, и Маргарет Англин в «Бронзовой женщине», худшей пьесе в мире (включая те, которые я сам пишу или пытаюсь писать). Если вы окажетесь в Нью-Йорке, постарайтесь посмотреть «Билль о разводе» и «Круг». Обе пьесы настоятельно рекомендует не менее авторитетный человек, чем наш профессор Бейкер.

В Бостоне сейчас есть две мощные театральные компании, одна занимается постановкой английских пьес, другая – американских. Мне удается довольно часто посещать их программы, и я успел насладиться «Школой злословия», «Неважной женщиной», прекрасной новой пьесой Голсуорси «Мафия», «Тремя лицами на восток» и «Лекарством от морской болезней».

У нас также есть Экспериментальный театр, который запланировал самую амбициозную программу на этот год (если только они смогут ее осуществить). Вчера вечером я видел, как они представили, вероятно, величайшую из наших отечественных пьес, «За горизонтом» Юджина О’Нила, и редко когда я был так взволнован и тронут. В этой пьесе есть что-то от духа моей собственной одноактной пьесы «Горы», которая, кстати, шла здесь два вечера подряд 21 и 22 октября, всего через день после моего возвращения. Я прочитал кучу критических замечаний, которыми ироничная Судьба осыпала меня, и чувствую себя так, как, должно быть, чувствовал себя портной, когда просил бродягу «пожалуйста, сшейте костюм на этих пуговицах». Однако я считаю, что моя пьеса удалась. Она приобрела либо друзей, либо врагов, что говорит о многом, и я надеюсь, что друзей было больше, чем врагов. Я приступаю к работе, чтобы сделать из нее пьесу в трех действиях…

К. собирается встретиться с девушкой в Бруклине, с которой познакомился в банке прошлым летом, и, похоже, девушка из Огайо его бросила, и это после всех его прекрасных разговоров об истинном наслаждении от супружеских отношений и так далее! Эти молодые парни никогда не учатся. Сам я, как обычно, свободен и, боюсь, буду продолжать жить в том же духе. В Кембридже живут страшные и прекрасные женщины. Они звонят мне по телефону, не раскрывая своей личности, демонстрируют глубочайшую осведомленность обо всех семейных делах, а затем с издевательским смехом бросают трубку.

Я удобно устроился в апартаментах Крейга, номер 208, но готовлюсь к новому переезду. Мои соседи – славные парни, когда они трезвые, а это бывает примерно два раза в неделю. Я не могу заставить свой интеллект нормально функционировать под воздействием паров алкоголя и девичьих криков и смеха, доносящихся до меня из других частей апартаментов. Однако я должен свернуть свою палатку, как араб (я полагаю, что это был араб, который свернул свою палатку).

Надеюсь, ты успешно преподаешь знания своим ученикам, и я верю, что так и будет. Пока я был в Нью-Йорке, я побывал в Колумбийском университете и посетил все твои старые места (если ты, конечно, часто там бывала этим летом).

Я хочу получить от тебя весточку и не хочу ждать столько времени, сколько я заставил тебя ждать – по причинам, которые я удовлетворительно объяснил, я надеюсь.

Можешь писать мне сюда: если меня здесь не будет, почта всё равно дойдет до меня.

В узах вашей дружбы.

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж, штат Массачусетс

Декабрь 1921 года

Дорогая мама:

Вот уже десять дней или больше у меня не было ни одной минуты, которую я мог бы назвать своей. Осенью у меня было много работы, и, кроме того, в последнее время я был освобожден от нее, чтобы присутствовать на репетициях пьесы, которую ставит мистер Бейкер и которая закончится сегодня вечером. Рождественские каникулы начнутся в среду днем, и до этого времени я буду работать в полную силу. Я собираюсь стабильно работать все праздники, но надеюсь получить пару выходных, чтобы отдохнуть. Прилагаю пару чеков, возвращенных мне Гарвардским кооперативным обществом, которые банк отклонил, заявив, что счет является сберегательным, а не расчетным. Я заплатил Обществу 15,00 долларов из твоего последнего чека, уже заплатив 50,00 долларов за обучение в университете. Осталось 35 долларов, десять из которых я потратил на напечатывание одноактной пьесы, которую написал для мистера Бейкера и которая является лучшим произведением, которое я когда-либо делал. Он сказал классу, что в одном акте сделано то, что, как он видел, не удается сделать в трехактных пьесах, и сказал мне после этого, что гордится ею. Он – величайший авторитет в области драматургии в Америке, и за последние шесть лет он воспитал в этом классе одних из лучших драматургов страны, у нескольких из которых пьесы сейчас идут на Бродвее. В то время я был в глубоком отчаянии, но его беседа снова подняла меня на ноги. Два дня назад он велел мне переработать пьесу к Рождеству и сказал, что поставит ее на репетиции здесь, весной. Не распространяйся об этой новости, но она меня очень обрадовала. Я верю, что в двадцать пять лет смогу делать настоящие работы, о которых будут говорить. Я много страдал сам по себе из-за своей молодости в классе зрелых мужчин, но мне есть что сказать в своих пьесах. Полагаю, что большинству из них – нет. По крайней мере, один из них сказал мне это, и это заставило меня ходить по воздуху. Я посылаю тебе два чека – не знаю, как обстоят дела с моим счетом… В Центральном банке я снял около 60 долларов, а в «Ваховии», по-моему, только 35 или 40. Я не знаю, вернутся ли остальные или нет. Не могла бы ты выяснить, как обстоят дела. Я боюсь выписывать чеки. Я не видел тетю Лору со Дня Благодарения, но у меня есть приглашение поехать к ним на Рождество. Она была добра ко мне, но читает мне столько заученных лекций о Уэсталлах, особенностях семьи и так далее, что я немного пресытился ее рассказами. В понедельник я собираюсь съездить в Бостон и послать всем вам несколько маленьких безделушек к Рождеству. Так мне будет легче. А теперь, моя дорогая мама, позволь мне пожелать всем вам счастливого и благополучного Рождества, свободного от одолевающих нас забот. Тебе не нужно беспокоиться обо мне, потому что работа – это противоядие от одиночества, как я обнаружил, и я надеюсь, что будущие результаты того, что я делаю, окажутся соизмеримыми с твоей добротой и щедростью ко мне.

Я написал длинное письмо Фреду и готовлю письмо Мейбл. Прилагаю записку для папы.

С любовью, твой сын,

Том Вулф

P.S. Я здоров, хотя в последнее время немного побаливаю. Позволь еще раз попросить тебя не делать из себя ломовую лошадь и беречь свое здоровье.

Том

P.S. На почте я обнаружил, что забыл вложить (или взять с собой) чеки. Отправлю их позже.

Маргарет Робертс [*]

[Хаммонд-стрит, 67]

[Кембридж, штат Массачусетс]

Воскресный вечер [февраль (?), 1922]

Дорогая миссис Робертс:

Я все еще прокладываю адскую дорогу своими благими намерениями. Однако не отвечать своевременно на письма того, кто не перестает вселять в меня надежду и придавать новые силы, – это не просто дурные манеры, это дурной тон. Если пресса работы и недавно закончившихся экзаменов не может прийти мне на помощь в качестве оправдания, то ничто другое не может.

Вчера секретарь аспирантуры прислал мне записку, в которой сообщал, что «рад сообщить» мне, что я получу степень магистра с отличием, если с меня снимут требование по французскому языку. [Вулф поступил в Гарвард, не имея зачетов по французскому языку, и поэтому был обязан сдать экзамен по французскому А или сдать вступительный экзамен по элементарному французскому с оценкой не ниже С, прежде чем получить степень магистра. Он сдал этот экзамен в июне 1921 года, но получил оценку всего 60. Поэтому он снова сдал его в мае 1922 года и прошел его удовлетворительно]. Я уверен, что его счастье не сравнится с моим. Я получил известие только об одном курсе – но это тот самый курс, который мне нужен. По их щедрости я получил оценку «А», хотя вряд ли осмелился бы так хорошо себя оценить. До сих пор я получил только одну четверку, и это была четверка с плюсом в прошлом году на семинаре. Остальные оценки – пятерки. Когда год закончится, я не только пройду четыре курса, необходимые для получения степени, но и получу зачет еще за два». [Остальные курсы, необходимые для получения степени магистра, он прослушал в 1920-21 годах и в Летней школе]. Всего шесть. Это не считая французского. Мой второй год в Мастерской не засчитывался для получения степени, так как в зачет может идти не более одного курса композиции, и, конечно, 47 последних лет пошли в минус.

Я читаю запоем. Попробую дать представление о моих подвигах, я вообще обожаю подсчитывать количество жертв моей библиомании, хотя, судя по всему, мне так никогда и не стать действительно образованным человеком. Сегодня воскресенье. Вчера вечером взялся за «Негасимый огонь» Уэллса [Вулф восхищался модернизированной сагой об Иове Г. Уэллса «Неугасимый огонь» (1919) и взял за основу «Старую школу», одну из своих ранних пьес, написанных в Гарварде. (Рукопись сохранилась лишь в виде фрагментов)] и сегодня закончил. Уэллс из тех немногих сегодняшних писателей, на которых не жалко тратить время, он очень вдохновляет. Может, Уэллс и не глубок, но в нем есть удивительная основательность. Он безусловно, не из тех, кого Эмерсон называл «первооткрывателями», но его творчество – живое свидетельство пользы широкого и глубокого образования в воспитании первоклассного интеллекта. Но продолжим подсчёты. Днём я отправился на прогулку, а потом прочитал половину Свифтовой «Сказки о бочке». Вечером прочитал два эссе Эмерсона, а до отхода ко сну надеюсь закончить превосходную биографию Александра Поупа, написанную Лесли Стивенсом. [Лесли Кларк Стивенс (1832–1904) – английский писатель, автор биографии «Александр Поуп» (1880)] Похоже я совершаю большую ошибку, пытаясь проглотить все сливы сразу. Такое чтение, вместо того чтобы умиротворять, разожгло во мне вулкан средних размеров. Словно призрак, брожу я между полок здешней библиотеки и не могу утихомирится. Я постоянно отвлекаюсь от того, что читаю, задумываясь о мыслях тех, кого я очень хочу прочитать. Рассказываю вам об этом столь подробно, потому что это может дать вам представление о сражении, разгоревшемся во мне, – непонятно только, между какими силами. Из-за этой войны я не могу спокойно писать. Нет, нет – желание писать не отпускает меня по-прежнему, но в меня вселился какой-то бес, который всё время нашептывает: «Погоди, не сейчас, может, через два, три, четыре года… Тогда ты наберешься сил…» Но это же безумие! Если так будет продолжаться дальше, огромный камень моего невежества обрушится и раздавит меня в лепёшку.

Прозрачная мудрость Эмерсона придаёт мне силы. Сегодня ещё раз перечитал его эссе о книгах.

[Часть письма отсутствует]

…со смертью». Понятно, что имеется в виду: драматургия не умеет правильно передавать высшие мгновения нашей жизни. Но так ли это? Лично я не знаю, какой другой вид искусства превосходил бы здесь драму. Самое интересное в «Лилиом» [Пьеса 1909 года, венгерского драматурга Ференца Мольнра (1878–1952) поставленная в Нью-Йорке в 1921 году] состоит в том, что пьеса эта приобретает дополнительное измерение после того, как главный герой совершает самоубийство. Следующая сцена – небольшой суд над самоубийцами (каким он представляется герою). Но больше ничего рассказывать не буду. В сценах, где герой умирает, много юмора, даже фарса, а в эпизоде на небесах вообще многое от балагана, но почему бы и нет?! Если внимательно присмотреться к человеческому существованию, становится очевидно, насколько это сложная штука. Грубые полицейские в «Лилиом» вытаскиваю умирающего героя на площадь и, пока он стенает в агонии, рассуждают о жаре, ругают комаров, низкое жалование и так далее.

Добавлю ещё один мрачный штрих из собственных воспоминаний. Несколько лет назад умер мой брат [Бен] и мы с Фредом пошли в похоронную контору взглянуть на него. Нас встретил хозяин, сладкоречивый, набожный тип, он пригласил нас пройти в заднюю комнату и предложил немножко подождать – так художник просит подождать друзей, пока он готовит правильное освещение для своего холста. Затем нас пригласили в зал, где мы увидели Бена. Мы стояли, смотрели, а владелец похоронной конторы говорил не закрывая рта. Он гордился своей работой. Он считал что это самый настоящий шедевр, что он затмил всех своих коллег. С упоением художника он стал объяснять нам нюансы, якобы свидетельствовавшие о том, что работал истинный мастер своего дела. Это было уж слишком. Меня вдруг охватил приступ неудержимого смеха. Разумеется, это была нервная реакция, но ничего не мог с собой поделать, да и теперь, вспоминая этот эпизод, не могу сдержать улыбки.

Именно поэтому я всегда защищаю от нападок сэра Джеймса Барри. По-моему, на сегодня это наиболее значительный представитель англоязычной драмы, и прежде всего потому, что он продолжает великие традиции классиков. Но здесь это звучит ересью, ибо кое-кто из моих молодых и весьма критически настроенных друзей считает его сентиментальным. Какая ерунда! Не любопытно ли, что академическая критика испуганно отворачивается от произведений, вызывающих непосредственный эмоциональный отклик? Когда бы я ни читал Барри [речь идёт об английском драматурге Джеймсе Барри (1860–1937), автора пьесы «Питер Пен» (1904)], его пьесы всегда рождают у меня «это смешанное чувство». Он не пытается ничего доказать (и слава богу), но, как Шекспир и другие «старики», он интересуется людьми, а не проблемами организации труда. Именно поэтому я не сомневаюсь, что его пьесы переживут творения многих его коллег, во все времена люди умели понимать и ценить переживания других людей. Скептикам я рекомендую перечитать «Троянок» [трагедия Еврипида, 415 год до н.э.]. Вот что такое вечное, общечеловеческое начало в драме. Условия жизни, о которых Голсуорси писал в «Схватке», уже меняются и через двадцать лет у нас будут проблемы в связи с организацией труда, но они станут разительно отличаться от тех, что вызвали к жизни пьесу Голсуорси.

В годы своего наивысшего расцвета Бернард Шоу тратил свой талант сатирика на единственный, на его взгляд, заслуживающий усилий род драмы дидактический. Но затем разразилась война, вызвавшая крушение великих держав и унесшая двадцать миллионов жизней, и как-то трудно становится убедить себя в том, что «Профессия миссис Уоррен» или «Дома вдовца» повествуют о самом важном и значительном в мире. Будь я на месте Шоу, я бы испытывал горькое ощущение, что всю жизнь стрелял из пушки по воробьям.

Полностью согласен с Вами насчет Юджина О’Нила. Это путеводная звезда нашей нынешней драматургии. Он сумел со хранить веру в свои идеалы, и теперь благодаря этому преуспевает, что только справедливо. Скоро в Нью-Йорке ожидаются премьеры двух его новых пьес. «Анна Кристи» пользуется у зрителей большим успехом. Недавно я смотрел «За горизонтом» превосходная пьеса. О’Нил еще молод ему, кажется, лет тридцать пять. Думаю, что его лучшие вещи пока не написаны. Надеюсь, они не за горами. Но кое-что в нем меня настораживает. В анонсе его новой пьесы «Косматая обезьяна» (она скоро будет поставлена) я прочитал, что ее главный герой кочегар на океанском лайнере, который постепенно превращается в первобытного человека. Боюсь, как бы эта тенденция не стала у О’Нила преобладающей. Ведь и в «Императоре Джонсе» он все время «оглядывался», да и в других пьесах подобный подход тоже время от времени дает о себе знать. Но в таком случае трагедия превращается в нечто мрачно-отталкивающее. Неужели таково мироощущение О’Нила? Я убежден, что подлинное трагическое искусство всегда смотрит вперед.

[Часть письма отсутствует]

Дж. Стюарт Милль, [Джон Стюарт Милль (1806-1873), английский философ и экономист; его «Автобиография» была опубликована в 1873 году] автобиографию которого я на днях читал, сказал, что величайший урок, воспринятый им от греков, состоит в том, чтобы расчленять суждение (как это делал Сократ) и находить его уязвимое место. Если когда-либо мы нуждались в этом подходе, то именно сейчас! Вокруг столько трескучей болтовни, столько изящных фраз, за которыми ничего нет, что Мы должны весь наш здравый смысл и проницательность направить на то, чтобы камня на камне не оставить от разглагольствований этих паяцев. Господи, как жаль, что нет Свифта, вот уж кто показал бы этим верлибристам!

Ну, мне действительно пора идти. Надеюсь, мистер Робертс чувствует себя хорошо. Передайте ему мои самые добрые пожелания мистеру Робертсу, когда будете писать ему в Дарем.

С большой любовью

Том

Ваша критика последней сцены в моей пьесе [Горы] была безошибочно точной. Я сократил речь Мэга. Первые два акта пьесы я написал как три акта (также пролог).

Хорасу Уильямсу [*]

Хеммонд-стрит, 67

Кембридж, Массачусетс

Февраль (?) 1922 года

Дорогой мистер Уильямс!

[…] В этом первом семестре я очень много работал и, как мне кажется, кое-чего достиг, хотя достижения эти внутреннего, невидимого со стороны свойства. В связи с этим мне вспоминается случай на аэродроме Ленгли в Виргинии три или четыре года назад. Несколько бригад негров вырубали и расчищали уча сток, чтобы там могли приземляться летательные аппараты. При корчевании пней образовались ямы, а поскольку рядом был водоем, они все время наполнялись водой. В обязанности негров входило засыпать эти ямы землей. Это было унылое занятие. Я сам наблюдал, как целый день бригада забрасывала ямы, а на утро выяснилось, что все труды их пошли насмарку – вода растворяла грунт, словно сахар. Стремление заполнить голову знаниями очень смахивает на работу той бригады и если чем и отличается, то еще большей безнадежностью.

У меня есть одна общая черта с Генри Адамсом. [Автобиографическое сочинение «Воспитание Генри Адамса» (1908) американского историка, прозаика и мемуариста Генри Брукса Адамса (1838–1918) стало для последующих поколений американских писателей образцом автобиографической прозы.] Я не чувствую себя дома в своей тарелке и не могу найти свой дом в другом месте. Quanta patimus pro amore virtutis. [Сколько мы терпим из любви к добродетели.] Я решил посвятить себя драматургии, если, конечно, не окажусь совсем бездарным. Поэтому о возвращении домой сейчас нечего и говорить. Я должен жить там, где можно читать пьесы, смотреть пьесы и изучать пьесы. Без этого мне не обойтись, раз уж я хочу стать художником. В Чапел-Хилле можно стать философом, но драматургом вряд ли! Условности выбранного мною вида искусства диктуют мне образ существования.

Философия по-прежнему волнует мое воображение. На днях Я прочитал о том, как звезды блуждают по вселенной и что луч света от звезды, путешествуя со скоростью 186 тысяч миль в секунду, достигает нашей планеты лишь через 40 тысяч лет. От этого просто голова кругом идет! Философы вознамерились сделать человека центром вселенной и ее главным героем – пожалуй, и в самом деле лучше смотреть на вещи именно так. Другой подход ведет к безумию. И тем не менее кто может сказать, что жизнь проявляется только таким способом? Разве можем мы с уверенностью утверждать, что лишь человек – избранный сосуд этого эксперимента?

Мне бы хотелось, чтобы «негасимый огонь» человеческого прогресса сиял на протяжении всей мировой истории, но у меня на этот счет немало сомнений. Мне как-то не очень верится, что Христианство это продолжение древнегреческой философии и что древнеиудейская идея отмщения получает вторую жизнь в христианской теории милосердия. Находятся ли философия, религия и искусство в состоянии вечного роста или, достигнув определенного момента, они начинают умирать? Почему Греция не стала сильнее и лучше после Перикла, Сократа, Платона? Почему к христианству мы относимся как к далекой истории, к тому, что имело место – и завершилось две тысячи лет назад и с тех пор толкуется вкривь и вкось всеми, кому не лень.

Ну и, конечно же, литература: после ровного, без взлетов периода развития она дает миру Шекспира, но почему те, кто приходят ему на смену, не могут его превзойти? Почему после елизаветинской драмы наступает упадок театр Реставрации? [английский театр 1660–1688 годов] Это что, прогресс? И если да, то почему в нем столько противоречий?

Почти все мы тратим жизнь на ложные цели: сколько поразительной энергии расходуется зря. Порой кажется, что еще немного и человечество достигнет Абсолюта, сумеет разгадать конечную, непостижимую тайну бытия, но потом оно вдруг отступает, обращает свои усилия на что-то другое и опять остается в дураках. Лично я, мистер Уильямс, фанатично верю в то, что если бы лучшие, мудрейшие, достойнейшие из нас смогли бы сосредоточиться на чем-то одном, то, работая сообща, смогли бы отринуть все ложное и пустое и кое-чего добились бы. Может, это мечта безумца, но я был бы только рад забыть о своем «я» и раствориться в таком содружестве. Сначала мы обратились бы к религии, потом взялись бы за искусство, философию, науку. Многоглазые, словно Аргус, [Аргус – в греческой мифологии многоглазый великан; в переносном смысле – бдительный страж] мы загнали бы их в угол, от нашего пристального взора они бы никуда не делись, и если бы и тогда Господь Бог сумел бы избежать встречи с нами, то я крепко уверовал бы в чудеса, больше вопросов не задавал и до конца дней своих только и знал бы, что ел, пил и спал.

Кажется, это Уильям Джеймс сказал, что люди знают о вселенной столько же, сколько кошка или собака, забежавшая в библиотеку, знает о содержании хранящихся в ней книг. И все же никаким логическим доводам не убедить меня, что такое вмешательство неизбежно, что с этим ничего нельзя поделать. Неужели невежество благо? Нас учат, что знание раскрепощает, способствует духовному росту. Неужели ясное понимание высшей цели и смысла нашего существования может нам как-то повредить, неужели попытки понять это заслуживают лишь насмешек, неужели какая-то невидимая рука снова и снова уводит нас от разгадки? По-моему, подобная теория просто пагубна.

Философия, мне кажется, по самой своей природе имеет характер умозрительный, ищущий. Она все время в движении, в поиске. Покажите мне человека, который убежден, что раз и навсегда разрешил загадку своего бытия, создав философскую систему, и я скажу вам, что он оказался ею порабощен. Что толку в доктрине, которая утверждает, что есть вещи, недоступные нашему пониманию, и единственное, что нам остается, – наблюдать факты, не выходя из границ непосредственного опыта, и основываться только на этих фактах. Многие из нас, проплутав всю жизнь по лабиринтам, вдруг восклицают: «Вот оно!», а потом торжественно оповещают белый свет, что выход в том, чтобы читать хорошие книги, культивировать чувство прекрасного и, ловя мгновения, наслаждаться мимолетными годами. Они могли бы не утруждаться: все это мы проходили в школе.

Что меня страшно раздражает в нашем цивилизованном обществе, так это постоянный упор на то, что именуют «культурой», благодаря которой мы якобы имеем возможность погрузиться в то божественное состояние, что вызывает у нас «чувство прекрасного». Но если все, что может дать нам эта «культура», заключается в способности ценить красоту, то я прекрасно без нее обойдусь. Нам надо учиться различать не только прекрасное, но и безобразное, ибо в окружающей жизни, мистер Уильямс, немало безобразного, и мы не должны закрывать на это глаза. Что толку в культуре, которая учит распознавать кисть великого художника, но трусливо бежит грязной, безобразной, потной толпы, зачем нам культура, которая приходит в восторг от стихов Сафо и в ужас от грубого голоса кондуктора подземки, готового облаять и каменщика, и профессора: «А ну-ка пошевеливайтесь, вы что, заснули?»

В этом вся загвоздка. Нетрудно сродниться с миром божественных сущностей, наслаждаясь творениями высокого искусства, но нам постоянно приходится отыскивать красоту в том, что по крайней мере на первый взгляд выглядит безобразным.

Я читаю стихотворение Уолта Уитмена о благородстве и высоком достоинстве физического труда, о всемирном братстве, [мотив всемирного «товарищества» людей труда, людей творчества – лейтмотив «Листьев травы»] и мне хочется вслед за поэтом любовно трепать по плечу ремесленников и называть их «камарадо». Я выхожу на улицу, готовый стиснуть в объятиях все человечество, и вдруг кондуктор или продавец несколькими неуместными замечаниями заставляют забыть меня об этом желании мне хочется уже хорошенько врезать хаму по челюсти. Вот вам и всемирное братство!

Надеюсь, Ваша книга подвигается. Рассчитываю получить от Вас экземпляр. Надеюсь также, что расписание занятий позволяет Вам выкраивать на работу над книгой то драгоценное время, которого всегда так не хватает, и что студенты не осаждают Ваш дом по вечерам. Пожалуйста, напишите, когда выдастся такая возможность.

Эдвину Гринлоу

[67 Хэммонд-стрит]

[Кембридж, Массачусетс]

[март (?), 1922]

Дорогой профессор Гринлоу:

Пишу Вам без дерзости, не ожидая ответа, поскольку знаю, вы всё время заняты. Мне жаль, что вы не приедете сюда в этом весеннем семестре. Кто-то сказал мне, что вы собираетесь в Чикагский университет.

Я получу степень магистра, как только сниму проклятое требование по французскому языку. Я подал заявление на работу преподавателем, но какое-то время не собираюсь возвращаться на юг. Я чувствую необходимость быть там, где я могу смотреть театр, видеть, что происходит, а вы знаете, какие условия у нас дома. Мы должны что-то сделать, чтобы исправить это. Мне все больше и больше кажется, что наши южане гораздо лучше приспособлены к восприятию прекрасного, чем эти застенчивые, неуклюжие янки, но, похоже, это снова случай зайца и черепахи.

Пишутся хорошие пьесы. Я видел «Лилиом» три раза, помня о предписании М. Арнольда «смотреть хорошие вещи два-три раза». Так что я эпикуреец.

Пройдет немного времени, и в Америке появится драма. Если у нас есть три или четыре человека калибра Юджина О’Нила, каждый из которых способен на разные формы, то век нашей драма уже наступил. Я чувствую себя не так, будто иду к солнцу, а так, будто могу почти дотронуться до него. Скоро это обязательно произойдет.

Англичане становятся хрупкими. Их маленькие светские пьесы и комедии нравов жесткие и блестящие. Они оставляют неприятный привкус…

Война, похоже, разрушила основы наших старых убеждений. И нам пока не к чему привязываться. Нам нужно построить что-то новое, что-то, что мы сможем увидеть и почти что выдержать. Если я когда-нибудь стану драматургом, я должен верить в борьбу. Я должен верить в дуализм, в определенный дух зла и в Сатану, который устал от хождения по Земле. Это вещи, которые я могу представить. Когда мы стираем борьбу, наша способность к визуализации, кажется, исчезает. Мне очень трудно вызвать в своем воображении картину профессора Уильямса, поглощающего отрицание. (Конфиденциально)

Вы помните историю или легенду о том, как средневековые монахи с помощью самой интенсивности своих размышлений могли вывести на лбу и руках крестное знамение, раны от гвоздей распятия. Я глубоко чувствую необходимость таких символов, к которым можно привязаться. Это не просто ветреная болтовня со мной. Я начинаю понимать, чем хочу заниматься сейчас. И это требует понимания фактов жизни. Когда я посещал лекции по философии (а я оцениваю эти лекции очень высоко), мне говорили, что в тележке нет реальности, что реальность заключается в концепции или плане этой тележки. Но тележка – это то, что вы показываете на сцене, и я так далек от того, чтобы отрицать реальность этого факта, что должен признать, когда мы пинаем камень, он ушибает нам пальцы ног.

Книга профессора Лоуса о Кольридже [«Дорога в Занаду» Джона Ливингстона Лоуза. Вулф прослушал курс профессора Лоуса «Изучение поэтов романтического периода» в 1920-1921 годах и сдавал экзамен по сравнительной литературе в 1921-1922 годах.] (по-моему, еще не опубликованная), которую он читал классу в прошлом году, оказала на меня большое влияние. В этой книге он убедительно показывает, насколько разум запоминает все, что читает, и как почти в любой момент эта масса материала может сплавиться и воскреснуть в новых, волшебных формах. Это замечательно, я думаю. Так что я читаю, не столько аналитически, сколько с жадностью.

[на этом письмо обрывается].

Следующее письмо профессору Бейкеру, сообщающее о намерении Вулфа отказаться от участия в «47-ой Студии», возможно, никогда не было отправлено, поскольку оно было найдено в бумагах самого Вулфа и не обнаружено в письмах Бейкера. Вулф подал заявление на должность преподавателя в Гарвардское бюро 24 марта 1922 года, но его сердце по-прежнему было настроено писать для театра, и он закончил трехактную версию «Горы» и представил ее Бейкеру в апреле или мае.

Джорджу Пьерсу Бейкеру

[Кембридж, Массачусетс]

[март (?) 1922 года]

Дорогой профессор Бейкер:

Пишу вам, чтобы уведомить вас о своем уходе с вашего курса. Получив от университета определенную гарантию преподавательской работы где-нибудь в следующем году и заручившись согласием моей семьи продолжить год обучения здесь для получения степени магистра, я доучусь до конца семестра.

У меня появилось убеждение, что я никогда не смогу выразить себя в драматургии. Поэтому я прекращаю мучения кратчайшим путем; я не буду глупым бродягой, обещающим себе великие богатства

Я не могу найти слов, чтобы выразить благодарность, которую я испытываю к вам, не только за вашу доброту и поддержку, но и за ту неоценимую пользу, которую, как я знаю, я получил от вашего курса. Я никогда не забуду и не перестану быть вам благодарным.

Письмо, которое приводится ниже, очевидно, было отправлено профессору Бейкеру вместе с новой трехактной версией «Горы».

Джорджу Пьерсу Бейкеру

[Кембридж, Массачусетс]

[апрель или май, 1922]

Профессор Бейкер:

Когда человек пишет пьесу, ему кажется, что существует тысяча способов сказать что-то, и обычно он выбирает худший. Но когда переписываешь пьесу, оказывается, что сформировалась очень определенная форма, которую трудно сломать. Я считаю, что в последнем акте я сломал эту форму – к добру или к худу, я не смею сказать. Ни разу в процессе переписывания я не ссылался на первоначальный одноактный текст.

Внесение элемента романтики, надеюсь, не удешевит вещь. Я сделал это не для того, чтобы популяризировать пьесу, а для того, чтобы сделать более живой фигуру девушки Лоры, которая до этого была несколько деревянной. Мне скажут, что любовная связь с представителем враждебного клана – это несколько условный прием, но все сюжеты несколько условны, и я не вижу причин, почему этот прием не хорош, если я сделал из Уилла Гаджера настоящего и честного любовника и более человечную фигуру девушки Лоры, «разрывающейся между» (как говорится) любовью к своему избитому отцу и грубым молодым яблочником. Таким образом, мне также кажется, что в конце мне удается нанести то, что вы бы назвали «разящим ударом»…

[фрагмент обрывается].

Через Бюро Гарвардского университета Вулфу предложили место преподавателя на кафедре английского языка в Северо-Западном университете, но он с явной неохотой отложил это предложение. Он ждал окончания университета, и должен был получить степень магистра, когда его внезапно вызвали домой к смертному одру отца. Следующую открытку он отправил мисс Маккради, заведующей Офисом Бюро, из Нью-Йорка по пути в Эшвилл.

Луизе Маккради

[Нью-Йорк]

[20 июня 1922 года]

Дорогая мисс Маккради: Телеграмма, извещающая об ожидаемой смерти моего отца, заставила меня вернуться домой. Я уехал за два часа и не смог повидаться с вами. Как только вернусь домой, отправлю свою фотографию. Не могли бы вы послать им записку с объяснением обстоятельств? Я напишу вам письмо как можно скорее.

Луизе Маккради

Спрус-Стрит, 48

Эшвилл, штат Северная Каролина

Суббота, 26 августа 1922 года

Дорогая мисс Маккради:

В письме из вашего офиса мне сообщили, что вы уехали в Европу на лето. Надеюсь, вы проведете очень приятный отпуск. … Я сожалею лишь о том, что задержался с ответом на предложение руководства Северо-Западного университета о преподавании на кафедре английского языка. Однако, когда я объясню обстоятельства, вызвавшие эту задержку, я уверен, что вы поймете и простите меня. После смерти моего отца дела дома были крайне неустроенными, и только недавно я окончательно понял, должен ли я остаться дома с матерью, принять предложение Северо-Западного университета или вернуться в Гарвард еще на один год к профессору Бейкеру. Сейчас мои финансы находятся в таком состоянии, что я могу вернуться в Гарвард еще на год. [Вулф, очевидно, заручился согласием матери на поступление в «47-ю Студию» на третий год. Финансирование его трехлетнего обучения в Гарварде было сложным делом, которое лучше всего объясняется в его письме Фреду Вулфу от 22 января 1938 года. Изначально он убедил мать отпустить его в Гарвард на один год, предложив вычесть расходы из его наследства в 5000 долларов, оставленного ему по завещанию отца. Позже, когда он остался в Гарварде еще на два года, о вычете этих дополнительных расходов из наследства не упоминалось. Однако, когда завещание мистера Вулфа было исполнено, выяснилось, что его имущество уменьшилось настолько, что завещанные каждому из его детей 5000 долларов не могли быть выплачены. В связи с этим Вулф подписал бумагу об отказе от претензий на свои 5000 долларов в обмен на деньги, которые он получал в течение трех лет обучения в Гарварде]. Профессор Бейкер был так неизменно добр ко мне, я верю, что этот дополнительный год, который теперь стал возможен, будет иметь для меня огромное значение.

Единственное, что могло бы нарушить мое счастье от перспективы возвращения, – это мысль о том, что мой запоздалый ответ причинил серьезные неудобства моим друзьям в Гарвардском Бюро и всем с Северо-Западна, кто своей необычайной добротой и сочувствием заставил меня жаждать встречи с ними.

Мне приятно думать, что через некоторое время я возобновлю с вами знакомство.

Маргарет Робертс

[Эшвилл, штат Северная Каролина?]

[Сентябрь, 1922 года?]

[…] приехав домой в последний раз, я собрал достаточно дополнительного материала, чтобы написать новую пьесу [«Ниггертаун», которая в конце концов стала «Добро пожаловать в наш город»] – второй залп битвы. То, что я считал наивным и простым, оказалось старым и злым, как ад; в нас бродит дух мирового зла, со всей изощренностью сатаны. Жадность, жадность, жадность – преднамеренная, хитрая, мотивированная – прикрывается общественными объединениями для улучшения жизни города. Отвратительное зрелище, когда тысячи трудолюбивых и опытных адвокатов, занятых взаимным и систематическим выполнением своей профессии, солят свои редакционные статьи, проповеди и рекламные объявления религиозными и философскими банальностями доктора Фрэнка Крейна, [Доктор Фрэнк Крейн (1861-1920), методистский священник, чьи благочестивые и банальные эссе печатались в газетах в 1920-х годах] Эдгара А. Госта [Эдгар А. Гост (1881-1959), американский писатель сентиментального стиха английского происхождения. Его народные, морализаторские стихотворения широко распространялись и были чрезвычайно популярны в Соединенных Штатах] и «Американского журнала» [Издательство «Экроуэлл», Спрингфилд, Огайо]. Эталонами национального величия являются Генри Форд, который сделал автомобили достаточно дешевыми для всех нас, и деньги, деньги, деньги!!! И Томас А. Эдисон, подаривший нам телесную легкость и комфорт. Процветают плуты, жадины и свинопасы. Есть три способа, и только три, добиться отличия: (1) деньги, (2) больше денег, (3) много денег. И способ их получения не имеет значения.

Среди молодых людей здесь есть один, который две трети своего времени проводит в аптеке, и он смело, как бы хвастаясь, заявляет, что собирается «жениться на деньгах». Отец этого мальчика… честный, трудолюбивый, прямолинейный человек, который каждое утро идет на работу с жестяной тарелкой, покачивающейся в его руке. А мальчик в это время разъезжает по улицам города в погоне за своими амбициями на шикарном спидстере, который он выкупил у этих трудолюбивых людей… Другой парень, из хорошей, но обычной семьи, который несколько месяцев назад с презрением или безразличием отвергал все свои ухаживания, имеет неограниченное количество денег и на часть из них купил дорогой родстер, как глупый парень. Теперь они слетаются к нему, как мухи, и питаются его щедротами.

Это лишь мелкие и ничтожные вещи, которые я мог бы множить до бесконечности. Но что делать с более темными и мерзкими вещами? Как быть со старой похотью и старческим разложением, которые облекают себя в респектабельность и ползут на кошачьих лапах по запятнанным порталам своего собственного греха? Что делать с вещами, которые мы знаем, и которые знают все, и на которые мы подмигиваем, делая мораль, о которой мы твердим, благоразумной? Уверяю вас, я не бесплоден в иллюстрациях такого рода. Эмоции, которые я испытываю, – это отвращение, а не возмущение. Моральная нечистоплотность на физическом уровне не вызывает у меня глубокой обиды – возможно, мне было бы жаль признаться в этом, – но мое отношение к жизни стало, так или иначе, настороженным, поддерживающим и никогда не теряющим интереса, но очень редко шокированным или удивленным тем, что делают люди. Человеческая природа способна на бесконечное разнообразие вещей. Давайте осознаем это как можно раньше и избавим себя от проблем и детского оцепенения в дальнейшем. Я слишком сильно хочу быть художником, чтобы начать «играть в жизнь» сейчас и видеть ее сквозь розовую или винную дымку. В самом деле, я настолько аморален, что меня не очень волнует, как ведет себя животное, пока оно следит за своим поведением в пределах своего луга. Великие люди эпохи Возрождения, как в Италии, так и в Англии, кажутся мне удивительной смесью Бога и зверя. Но «в те дни в мире были гиганты», и время их простит. Какое значение имеют их пороки сейчас? Они оставили нам Мону Лизу. Но что делать с этой тусклой дрянью, которая оставляет нам лишь горечь и посредственность? Пусть свиньи…

[часть письма отсутствует]

Полагаю, алармист имеет в виду, что придет время, когда сила нашей национальной жизни увянет и придет в упадок, подобно тому как все предыдущие национальные жизни отслужили свой срок, увяли, пришли в упадок и ушли в прошлое. Но что в этом может удивить или встревожить нас? Конечно, у нации не больше оснований ожидать нетленности, чем у отдельного человека. И отнюдь не очевидно, что долгая жизнь, будь то человек или нация, является лучшей. [Написано на левом поле рядом с этим рукой миссис Робертс: «Это американская жизнь»] Возможно, наши притязания на славу, когда наша страница будет вписана в мировую историю, будут основываться на каком-то достижении, подобном этому: «Американцы были мощными организаторами и обладали большим талантом к практическим научным достижениям. Они добились огромных успехов в области здравоохранения и увеличили среднюю продолжительность человеческой жизни на двенадцать лет. Их города, хотя и чрезвычайно уродливые, были образцами санитарии; их нация в конце концов была погружена в воду и уничтожена под пагубной и сентиментальной политической теорией человеческого равенства».

Я не говорю, что это совершенно низменное, подлое или никчемное дело. Это будет очень большое достижение, но в нем не осталось места для поэтов. А когда умирают поэты, смерть нации обеспечена.

Что ж, я вернулся ко всему этому в полночь. Огонь в очаге догорел до теплых угольков. Ночью ревет ветер, улицы пусты, и мои «осенние листья» уже падают на крышу сухим, неопределенным дождем. В воздухе витает запах смерти…

[на этом письмо обрывается]

По воспоминаниям Уильяма Э. Харриса, который в это время был членом «Мастерской 47», Вулф представил профессору Бейкеру первые акты шести разных пьес в начале осени 1922 года, прежде чем приступил к работе над «Ниггертауном» (который в итоге стал «Добро пожаловать в наш город»). Пьеса, о которой идет речь в следующем письме, вероятно, одна из этих шести. Фрагменты пьесы, найденные среди бумаг Вулфа, касаются героя по имени Юджин Рамзсей, чья жажда знаний очень похожа на жажду самого Вулфа, и профессора по имени Уилсон или Уэлдон, который несколько напоминает Горация Уильямса.

Джорджу Пирсу Бейкеру [*]

[ Кембридж, Массачусетс]

[Сентябрь или октябрь 1922 года (?)]

Дорогой профессор Бейкер!

Прилагаю к сему первый акт пьесы (всего их три), а два других даю в кратком пересказе. Я настолько потерял в себе уверенность, настолько обуреваем сомнениями и дурными предчувствиями, что сначала хотел бы узнать Ваше мнение и только после этого продолжать.

Это моя первая попытка написать так называемую проблемную пьесу. В ней пойдет речь об общечеловеческих духовных проблемах, а не о вопросах социальных и экономических, которые меня мало интересуют. Я буду говорить о том, что вижу и понимаю, и мне будет очень жаль, если язык пьесы покажется усложненным и непонятным. Но если все вокруг нас подвержено по постоянному изменению, где же отыскать твердый, постоянный, неизменный принцип бытия? Иначе выражаясь, где отыскать Абсолют? Мы построили гигантскую механическую цивилизацию, и ее каждодневные потребности приводят к нарастающему усложнению и прогрессирующей хаотичности нашего существования. В последней главе своей замечательной книги «Воспитание Генри Адамса» Адамс, вернувшись в Нью-Йорк после длительного отсутствия, испытывает именно это ощущение, когда смотрит на причудливо-беспорядочные очертания нью-йоркских небоскребов. Цивилизация взорвана. Где в этом хаосе, торжестве механической силы и беспорядка таится тот самый объединяющий, упорядочивающий принцип, отыскать который вознамерился Адамс, нахождение которого и составляло главную цель воспитания его духовного «я»? Адамс отправляется в Вашингтон и находит там своего друга Джона Хея [Джон Мильтон Хей (1838–1905) – американский политический деятель, писатель], человека блестящих способностей, совершенно обессилевшим, не выдержавшим напряжения существования в этом чудовищном новом мире. Насколько я могу понять, для Адамса Хей воплощал собой то лучшее, что можно было бы противопоставить этой новой цивилизации. Но он уже не борец. Он уже не годится. Надо создать новый тип личности.

Но как это сделать? В первом действии моей пьесы я пытаюсь поставить эту проблему. Когда юный герой Рамсей говорит философу профессору Уилсону, что временами ему кажется он опоздал родиться на семь столетий, он выражает свое искреннее убеждение. Адамс указывал на ту пропасть, что отделяет ХІІІ век, отличавшийся единством, от плюралистического ХХ века. Обратите внимание на фигуру Рамсея. Он тоже в процессе становления, его «воспитание» это попытка уловить и понять современность в ее целостности. Он знает об ограниченности Средних веков, их сравнительном невежестве и суевериях, но он также знает и о том, какие перспективы реализации они открывали перед студентом. Рамсей мог представить себя принимающим приказ и отправляющимся в монастырь в XIII веке. Там он мог бы провести годы в своей келье, изучая драгоценную коллекцию рукописей монастыря – не так уж много, впрочем, для жизни. Он знал бы Платона и Аристотеля почти наизусть, был бы хорошо начитан в схоластической философии и, возможно, сам лично (в безопасности от любопытных глаз толстого аббата) освежался бы в минуты отдыха Гомером и драматическими произведениями.

Вряд ли кого-то так уж заинтересует история мучительных взаимоотношений Рамсея с миром книг. Именно поэтому Я говорю о них лишь мимоходом Думаю, что специфика драматического искусства требует уделить основное внимание его не менее мучительным взаимоотношениям с окружающей действительностью. Но все же, когда Рамсей рассказывает, как бродил между бесконечными, заставленными книгами библиотечными полками, словно некий неприкаянный дух в поисках недостижимого, он говорит о том, что доставляло ему острую боль. Какую бесконечную малость из того, что содержится в этих книгах, может он освоить обуреваемый жаждой знания, он и тут не в состоянии стать хозяином положения. Его приводит в ярость мысль о том, что какая-то праздная женщина, наевшаяся до отвала новейшей беллетристики, может со знанием дела говорить об этой, той или другой книге, до которой он не дошел. Рамсей страстно желает, чтобы вместо того, чтобы было слишком мало науки…

[часть письма отсутствует]

…знает, что если он потеряет это, то потеряет и себя. Затем мы видим, как его подхватывает течение. Сбивающие с толку перекрестные течения этой жизни, к которым он неистово пытается применить свою философию и для которых она оказывается неполной и неадекватной, начинают захлестывать его. Он осознает, что настолько приспособил свою философию к каждому случаю, который ее отрицает, что она потеряла свое первоначальное качество и превратилась в простого агента целесообразности, с помощью которого он пытается найти – но что?

Как я уже давно должен был пояснить, Рамсей намерен постичь жизнь через литературное творчество. Он работает в городской газете (правда, об этом в пьесе лишь упоминается). Снова и снова он пробует писать, но то, что выходит из-под его пера, огорчает его своей неполнотой и он рвет написанное. Его не удовлетворяет единичное, частное, он намерен в каждом из своих героев воплотить всеобщее, через часть изобразить целое. Сначала он внушает себе: «Сейчас я ничего писать не стану. Но через пять лет я накоплю жизненный опыт. Вот тогда-то я и смогу дать панорамное изображение нашей жизни». Но исподволь в нем растет убеждение, что через пять лет ощущение неполноты станет еще острее. Рамсея страшно раздражает точка зрения, согласно которой тому или иному писателю, например Диккенсу, удалось постичь жизнь человеческую в ее полноте. Сам он очень любит Диккенса, но ясно видит, что Диккенс, как и многие другие писатели, не отличался широтой охвата. Диккенс знает лишь одну сторону жизни, хотя, конечно, знает ее превосходно.

Возможно, в интересах самого же Рамсея научиться себя ограничивать. Здравый смысл подсказывает ему, что в данной ситуации лишь умение ограничить себя чем-то одним способно принести хорошие плоды. Но вселившийся в него демон не дает доводам разума взять верх.

Как Вы, наверное, уже догадались, в этот образ я вложил немало личного. Не следует, однако, полностью отождествлять меня с Рамсеем. Я хотел изобразить человека, страдающего не столько от отсутствия сил, сколько от их переизбытка. Такова ирония обстоятельств. Давайте сравним Кольриджа и Вордсворта. Кольридж был наделен более глубоким и многогранным талантом. Но именно в этом-то и заключалась его беда. Блистательное начало «Кристабель» и «Сказание о Старом мореходе» он написал еще юношей затем так и не получило продолжения, его беспокойный гений пробовал себя то в поэзии, то в науке, то в философии. Снова и снова выбирая новое направление, Кольридж всякий раз останавливался на полдороге. Что же касается Вордсворта, то, обладая дарованием хоть и не столь разносторонним, но ровным и целенаправленным, он на всю жизнь сохранил приверженность определенному кругу поэтических тем и делал то, что у него хорошо получалось. И не стану отрицать из них двоих Вордсворт (если судить по написанному) более крупный поэт.

Или возьмите хотя бы Леонардо, который уделял так мало времени живописи, потому что строил каналы, изучал, как летают птицы, и мечтал о полетах человека, был инженером, геологом, астрономом, физиком и так далее.

[на этом письмо обрывается]

Пьеса, о которой идет речь в следующем письме, вероятно, была одной из шести, о написании которых Вулф думал в начале осени 1922 года.

Джорджу Пирсу Бейкеру

[Кембридж, штат Массачусетс]

[осень, 1922?]

Сэр:

Фигура, вокруг которой вращается эта пьеса, наведет тех, кто знает ее, на мысль о Джонатане Свифте. Но я хочу пояснить, что это не биографическая пьеса. Свифт ответственен за [нее] – это правда, но из его персонажа я сделал свою собственную пьесу. Прочитав недавно «Свифта» Лесли Стивена, я был поражен его огромной человечностью. Перед нами действительно дикий мизантроп. Он относится к людям не с благородным или терпеливым презрением Альцеста, а с ужасной ненавистью: он обрушивает на них испепеляющий огонь непревзойденного сатирического таланта. Но когда я говорю, что он ненавидел людей, я имею в виду ту твердую холодную массу, из которой состоит мир.

Потрясающая антитеза возникает, когда мы рассматриваем удивительную любовь и преданность Свифта к своим друзьям; его крайнюю скупость, которую он практикует, чтобы быть более щедрым к друзьям и иждивенцам. Подумайте о патетическом контрасте этого мрачного, горького старика, который, тем не менее, с почти женским страхом и трепетом держит письмо от больного друга нераспечатанным в течение пяти дней, потому что боится плохих новостей: или о горе, которое он скрывает под суровостью, при смерти друга, когда он говорит нам никогда не выбирать больного или слабого человека в друзья, потому что опасность и беспокойство при их потере так велики.

[на этом письмо обрывается]

Следующий короткий фрагмент, очевидно, является частью письма, которое Вулф представил профессору Бейкеру вместе с пьесой под названием «Люди». Вероятно, это одна из шести пьес, которые он начал писать осенью 1922 года.

Джорджу Пирсу Бейкеру

[Кембридж, Массачусетс]

[осень, 1922]

Дорогой профессор Бейкер:

В этой пьесе я надеюсь воплотить некоторые идеи, которые роились в моем сознании относительно вечной войны, которая ведется между индивидуумом и обществом. Вымысел, который я придумал для драматизации этих идей, достаточно очевиден, как мне кажется, уже в первой сцене. Остальную часть пьесы я набросаю вкратце так: в сцене II мы видим ярмарку и народ, который является своего рода хором в пьесе. В различных шатрах и киосках, под видом «балаганщиков» и глашатаев, я предлагаю поочередно показать…

[на этом письмо обрывается]

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж, штат Массачусетс

Пятница, 1 декабря 1922 года

Дорогая мама:

Я надеялся успеть отправить письмо ко Дню Благодарения, но оно не было закончено вовремя, поэтому я пишу тебе сегодня еще раз. Надеюсь, вы все хорошо провели праздник. Я провел его у профессора Бейкера и очень хорошо наелся индейки, клюквенного соуса и всего остального. День Благодарения – прежде всего праздник Новой Англии, как ты знаешь. Вечером мы отправились в театр. Единственное, что помешало моему полному удовольствию, – сильная простуда, от которой я только что оправился.

Я был очень рад услышать о твоем успехе с лотами Брайан-Кнолл. [лоты Брайна-Кнолл – так миссис Вулф назвала недвижимость, которую она приобрела весной того года у Уильяма Дженнингса Брайана] Возможно, хорошо, что ты не продала их все, поскольку весной рынок может быть лучше. Конечно, жаль, что так получилось с Мюрреем, но ты, похоже, полностью обеспечена. Купили ли евреи участок на Мердок-Авеню?

Я рад слышать о твоей предполагаемой поездке во Флориду, но мне жаль, что она ведет тебя в противоположном направлении. Возможно, ты смогла бы продержаться здесь некоторое время, хотя здешний климат может быть таким же неприятным, как и любой другой, который я знаю.

На днях у нас выпал первый в этом году снег, за которым последовала холодная погода. Результат – эпидемия простуды, как у меня. Я закончил пролог и первый акт своей пьесы, и они очень понравились. Сейчас я работаю над вторым актом и намерен закончить все три к Рождеству.

Надеюсь, у тебя тепло дома, много теплой одежды и достаточно еды. О. К. Х. [Олд Кентукки Хоум – пансион миссис Вулф по адресу Спрус-Стрит, 48, в Эшвилле, штат Северная Каролина] – не самое лучшее место для зимнего отдыха. Думаю, ты правильна делаешь, что держишься за него. Когда-нибудь он будет стоить гораздо больше.

Я искал свои книги и даже объехал все товарные склады здесь и в Бостоне, но они до сих пор не пришли.

Дядя Генри и тетя Лора продолжают ладить друг с другом, как два воркующих голубка. Они передают привет. Я вижу их очень часто. В последний раз, когда я был в гостях, появился Гарольд [Гарольд Уэсталл, двоюродный брат Тома, сын мистера и миссис Х. А. Уэсталл]. Это их огромный толстый сын, неженатый, он работает на почте. Боже, спаси нас! Если все особенности Элмера, [Элмер Капан Уэсталл, брат миссис Вулф, торговец пиломатериалами в Эшвилле, штат Северная Каролина] Бахуса [Бахус Уэсталл, дядя миссис Вулф по отцовской линии] и дяди Генри соединили, они бы не произвели такого эффекта.

Он был гостем на ужине и принес свой хлеб, который купил в булочной. Откуда у них такие странные представления о еде? У дяди Генри они тоже есть. Во всяком случае, они были добры ко мне. Помни об этом.

Не отдавай Эффи Вулф [Эффи Вулф, жена У. О. Вулфа-младшего, сына Уэсли Вулфа, брата отца Тома] книгу «Гарвардская классика». Я не крал его у нее, я украл его у друга, в Чапел-Хилле. Если не ошибаюсь, это томик хроник – Фруассар, Мэлори, Холиншед. Владельцем был Джон Эйкок, [студент университета Северной Каролины] – сын нашего бывшего губернатора. Что я сделал с ней, если она вообще у меня была, а я полагаю, что она у меня была, я не знаю. Передай ей, что я верну книгу, как только она вернет Мопассана, которого получила от Мейбл. Во всяком случае, если это не ее книга, она ей не нужна, если у нее есть полное собрание.

Я рад, что ты покупаешь книжную «Классику». Это прекрасные книги, они хорошо подобраны. Вчера вечером (в День Благодарения) профессор Бейкер сводил меня посмотреть «Оперу нищего» – первую музыкальную комедию, написанную в 1728 году мистером Джоном Геем из Лондона. Мы вернулись после спектакля и познакомились с труппой – розовощекими англичанками, приехавшими из Лондона. Они были очень милы и приятны, а само представление – забавным и мелодичным, намного лучше, чем наши современные музыкальные шоу.

Пожалуйста, напиши и сообщи мне, как обстоят дела и как твое здоровье. С любовью и наилучшими пожеланиями всем.

Твой сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж

Четверг, 4 января 1923 года

Дорогая мама:

Сегодня утром я получила твое письмо, я очень переживаю из-за твоей простуды. Пожалуйста, избегай повторения таких неприятностей, какие были у тебя несколько недель назад. Держись в тепле и ешь достаточно хорошей пищи. Надеюсь, ты избежишь большей части погоды, которая сейчас стоит у нас. Вчера днем начался снегопад, а сегодня утром выпало уже более фута снега. Я купил пару калош во время праздников (за 95 центов) и ношу их. Я пытаюсь найти большую пару арктических калош, которые я купил в прошлом году, но не могу найти их среди своих вещей. Не могла бы ты посмотреть, не оставил ли я их дома. Это большие тяжелые калоши с железными пряжками, они полностью закрывают обувь. Если найдешь, пришли их мне. Снег сегодня очень красивый, но я знаю, что будет ужасно, когда он растает. Во время праздников у нас выпал еще один фут снега, но этот глубже.

Спасибо за вырезку из газеты. Я виделся с мистером Кохом, когда он был здесь, мы сидели и разговаривали до двух часов ночи.

Я написал Фрэнку и Дитзи, поблагодарив их за носки, и собираюсь написать Эффи [Эффи, сестра Тома, ее муж – Фред Уордлоу Гамбрелл из Андерсона, штат Северная Каролина] прямо сейчас.

Конфеты Мейбл пришли немного помятые, но очень вкусные.

За время каникул я закончил еще одну сцену пьесы, но большую часть времени читал. В этом году я собираюсь закончить по меньшей мере три пьесы и каждый вечер молиться, чтобы хоть одна из них попала в Нью-Йорк. Если бы мне удалось добиться хотя бы небольшого успеха – три или четыре месяца – это сделало бы из меня человека. Это величайшее искусство в мире – выше живописи, скульптуры и написания романов – потому что оно так душераздирающе.

Сегодня утром секретарша профессора Бейкера, мисс Манро, подарила мне пишущую машинку «Корона». Она не согласилась ни сдать ее в аренду, ни продать, а отдала ее мне прямо в руки, и теперь я буду печатать на ней, стараясь экономить на наборе текста. Придется когда-нибудь научиться печатать, и теперь это будет лучшая возможность

В воскресенье вечером я спустился в город и посмотрел, как толпы людей встречают Новый год. Все выглядели счастливыми, было много шума и криков, но, почему-то, приход Нового года всегда навевает на меня грусть: не знаю, почему. Человек – такое смертное, бренное создание, и кажется, что это немного похоже на размахиванием перед его лицом новости о том, что у него есть еще один год до того, как он тоже станет пылью, с корнями деревьев, вплетенными в его кости.

Есть что-то печальное и пугающее в больших семьях – в последнее время я часто думаю о своем детстве: о тех часах в теплой постели зимним утром; о первом звонке колокола на Оранж-Стрит; о большом папином голосе, кричащем с подножия лестницы «вставай, мальчик», а затем о том, как я мчусь вниз по лестнице, как холодный кролик, со всей своей одеждой и бельем в руках. Когда я прохожу через холодную столовую, я слышу веселый гул большого камина, который он всегда разжигал в гостиной. Мы одевались и грелись у этого камина. Потом завтрак – овсянка, сосиски, яйца, горячий кофе, ты укладываешь в бумажный пакет пару толстых бутербродов с мясом. Потом последний рывок в школу с Беном или Фредом и долгая пробежка вверх по холму Центральной Авеню, где один из них тянул или толкал меня за собой.

Очень грустно осознавать, что нельзя вспомнить все это, но что-то осталось в воспоминаниях; даже если бы все были живы, нельзя вернуть ушедшее время.

Иногда Бен и папа кажутся такими далекими, что хочется спросить, не сон ли это. И снова они возвращаются так ярко, как будто я видел их вчера. Каждая интонация их голоса, каждая особенность их выражения выгравированы в моем сознании – все же кажется странным, что все это могло произойти со мной, что я был частью этого. Когда-нибудь я ожидаю, что проснусь и пойму, что вся моя жизнь была сном. Думаю, мы все это чувствуем:

«Мы – такой материал, из которого делают сны, и наша маленькая жизнь окружена сном».

Мы размачиваем наш хлеб в слезах и глотаем его с горечью. Кажется невероятным, что человек, к которому я когда-то прикасался, который держал меня на коленях, который дарил мне подарки и говорил со мной тоном, отличным от всех остальных, теперь неузнаваемо истлел в земле.

Такие вещи могут происходить с другими, и мы им верим; но когда они происходят с нами, мы им не верим – никогда!

И все же каким-то образом, несмотря на все уговоры моего разума, несмотря на неумолимое и неоспоримое зрелище всеобщей смерти, я не убоюсь зла. Почти, как мне хочется сказать, я буду верить в Бога, да, несмотря на церковь и священнослужителей.

Пожалуйста, напиши мне немедленно и всячески заботься о себе. Я здоров и неустанно работаю над своей пьесой.

Твой сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж, штат Массачусетс

14 января 1923 года

Дорогая мама:

Я получил твою открытку из Майами и был очень удивлен твоим внезапным отъездом из дома, но я очень рад узнать, что ты поступила очень разумно. По крайней мере, теперь ты можешь не заболеть простудой и быть подальше от сырой погоды; беда сильной простуды, какая была у тебя в начале зимы, в том, что она упорно держится из месяца в месяц, а при переменной температуре в Эшвилле это затрудняет выздоровление.

Это самая суровая зима из всех, что нам доводилось видеть. На днях я прочитал, что в Новой Англии этой зимой было двадцать четыре снегопада. За последнее время у нас было два снегопада, каждый более чем на фут (30 сантиметров). В одно время, когда на земле было восемнадцать дюймов, (45 сантиметров) начался сильный дождь, который продолжался достаточно долго, чтобы превратить этот снег в мокрую кашицу; затем снег замерз и был покрыт еще одним футом снега.

Сегодня прекрасный день, небо голубое, но я очень сомневаюсь, что мы увидим нашу Мать-Землю до весны.

Сегодня утром пришла открытка от Мейбл; она пишет, что вернется в феврале, но я искренне надеюсь, что ты будешь во Флориде до конца зимы, то есть до 15 марта. Польза для твоего здоровья и общего благополучия будет безграничной. Трудность, которую приходится преодолевать людям, много работающим, заключается в том, чтобы научиться отдыхать; невообразимые и безымянные страхи, что все идет не так, как надо, угнетают их; они спешат домой и, конечно же, обнаруживают, что дела обстоят точно так же, как они их оставили. Я уверен, что ты найдешь Эшвилл, участки в Гроув-Парке и О. К. Х. (Олд Кентукки Хоум – пансионат матери Вулфа) на своих же местах, вернешься ли ты сейчас или подождешь до середины марта. Я не думаю, что твое присутствие дома повысит цены на недвижимость в Эшвилле; конечно, приятнее будет подождать и вернуться, чтобы обнаружить, что твоя собственность удвоилась в цене.

Я получил книги; экспресс-доставка стоила 6 долларов и 8 центов, но я знаю, что это был единственный доступный способ их пересылки. Я очень рад, что получил их; я чувствую себя уверенно и комфортно, когда они у меня. Я люблю книги, думаю, даже больше, чем девушек. Ибо я устаю от девушек; я покидаю их одну за другой, чтобы никогда не возвращаться; но я никогда не покидаю свои книги, они – джинны и волшебники, готовые в любой момент исполнить мою просьбу. Кстати, я не встречался ни с одной девушкой с Нового года и за месяц до него.

Я постоянно читаю и пишу: в среду (послезавтра) я прочту классу свою пьесу полностью и тогда сообщу тебе их мнение. Я не пощадил ни себя, ни того, о чем писал: в некотором смысле я чувствую, что драматически выразил современный Юг: каковы будут достоинства пьесы [«Горы»], я не берусь сказать. Пожалуйста, поскорее отправь мне письмо, я надеюсь, что ты не будешь поспешно и необдуманно возвращаться домой.

Я здоров и немного прибавил в весе. Пожалуйста, следи за своим здоровьем и прими все возможные меры, чтобы обеспечить себе комфорт.

С любовью твой сын,

Том

Следующее письмо Вулфа к его кузине Элейн Уэсталл Гулд, дочери Генри А. Уэсталла, очевидно, было вызвано критикой «Добро пожаловать в наш город», которую она сделала по просьбе Вулфа.

Элейн Уэсталл Гоулд

[21 Троубридж Стрит]

[Кембридж, Массачусетс]

[14 января (?) 1923 года]

Моя дорогая Элейн:

Твое письмо было прочитано с большим интересом, и я возвращаю свою благодарность за многие ценные материалы, которые ты сделала. Я не думаю, как ты предполагаешь, что между нами есть какое-то фундаментальное различие в том, что такое пьеса; скорее, я думаю, есть недопонимание того, какую пьесу я написал, и того, о чем эта пьеса в первую очередь. Я не сомневаюсь, что, когда я перейду к критике, я столкнусь с теми же трудностями с другими людьми, и я знаю, что это трудность, с которой нужно считаться, поскольку я не могу надеяться на то, что смогу охватить широкую аудиторию, обладающую достаточным интеллектом.

Прежде всего, я хочу подчеркнуть, что пьеса не посвящена какой-либо проблеме – и уж тем более проблеме негров. Я ничего не пытаюсь решить, ничего не хочу доказать – мне не нужны решения.

Моя пьеса призвана дать представление об определенной части жизни, определенной цивилизации, определенном обществе. Меня не устраивает ничего, кроме целостной картины, меня не волнует ничего другого. Расовый аспект картины поначалу намеренно рассеян среди других элементов, он постепенно выходит на поверхность, пока в конце не заслоняет собой всю картину. Нет нужды уверять вас, жителей Юга, что роль, которую играет этот персонаж, не является непропорциональной. Это не так.

И вот тут, как мне кажется, ты зацепилась, решив, что я написал две пьесы вместо одной. Конечно, людям, воспитанным на театре последних двадцати лет, порой трудно приспособиться к более свободной и экспрессивной структуре такой пьесы, какую написал я. Разум привык к старым формам, к трех-, четырех- и пяти актным формам, и адаптируется с трудом.

[на этом письмо обрывается]

Пьеса «Добро пожаловать в наш город» была выбрана для постановки «47-ой Студии» и действительно была поставлена 11 и 12 мая 1923 года. Вулф, очевидно, написал следующее письмо профессору Бейкеру, когда было объявлено о выборе пьесы.

Джорджу Пирсу Бейкеру

[Кембридж, штат Массачусетс]

Воскресный вечер

[январь или февраль 1923 года]

Прилагаю список людей и декораций, необходимых для моей пьесы. Как я уже сказал, я думаю, что ее можно сделать с двумя дюжинами человек, возможно, с меньшим числом.

Я предоставляю вам пьесу в моих страшных каракулях и без всякой правки. Я чувствую, что многие сцены могут быть усилены введением более сатирического материала, большая часть которого написана мной.

Любой человек, я думаю, с сомнением относится к вопросу о пересмотре пьесы. Зачастую это не что иное, как выкладывание плитки по принципу «попади или не попади». Я знаю только одно правило и думаю, что оно охватывает все дело. Пересматривать с единственной целью – написать лучшую пьесу. Это означает, по возможности, сделать каждую сцену лучше, короче, прямее и экономнее в использовании людей. В том, что я смогу сделать это вовремя, у меня нет ни малейших сомнений: в том, что это удастся сделать за двадцать четыре часа, или два дня, или полнедели, я не так уверен.

Я думаю, что таким образом я излагаю свою позицию с учетом этого возможного дополнения: мне было бы жаль думать, что пристальное внимание к уместности, непосредственной связи каждой сцены и инцидента с главной проблемой – проблемой негров – скроет от вас тот факт, что я знал, что хотел сделать, от начала и до конца. С каким успехом я это сделал, я не могу даже предположить. Но запомните, пожалуйста, следующее: пьеса о негре, пьеса, в которой каждая сцена непосредственно связана с негром, пьеса, в которой негр постоянно находится перед вами, может быть, и была бы лучшей пьесой, но это была бы не та пьеса, которую я начал писать. Я хотел бы, чтобы вы помнили об этом, когда будете читать предложенную сцену (VIII) – кубистическую, постимпрессионистскую сцену политика. Она нуждается в пересмотре, но мне бы не хотелось ее потерять. Это часть картины, часть общего целого.

Я написал эту пьесу с тридцатью с лишним названными персонажами, потому что она того требовала, а не потому, что не знал, как сэкономить краски. Когда-нибудь я напишу пьесу с пятьюдесятью, восьмьюдесятью, сотней людей – целый город, целая раса, целая эпоха – для облегчения и успокоения моей души. Возможно, никто не захочет ее ставить, но это будет интересная пьеса.

А в следующей, которую я напишу, будет восемь, десять, но точно не больше дюжины.

Если вам понадобится расшифровщик для моей рукописи – а я подозреваю, что так и будет, – позвоните мне. Я буду к вашим услугам, когда вы захотите.

Джулии Элизабет Вулф

Троубридж Стрит, 21

[Кембридж, штат Массачусетс]

[31 марта 1923]

Дорогая мама:

Мне очень, очень жаль, что я так долго не отвечал на твое письмо, которое ты отправила мне из Спартанбурга, направляясь в Майами. Я отправляю это письмо в Эшвилл, полагая, что к тому времени, как оно дойдет до дома, ты, вероятно, уже вернешься. Надеюсь, деловые операции с недвижимостью во Флориде оказались выгодными. Я не сомневаюсь в твоих больших финансовых способностях; иногда я удивляюсь, почему ты так этому меня и не научила. Думаю, если бы у меня были собственные деньги, которые я хотел бы вложить, я бы предпочел предоставить их тебе, а не заниматься ими самому. Я дважды начинал писать письмо, но так и не закончил. Моя пьеса пройдет здесь 15 мая, и я ужасно тороплюсь. Это самая амбициозная вещь – во всяком случае, по размеру, – которую «Мастерская» когда-либо пыталась ставить: в ней десять сцен, более тридцати человек и семь смен декораций.

Мама, помолись за меня. Профессор Бейкер приглашает Ричарда Херндона, нью-йоркского продюсера, чтобы тот посмотрел спектакль, когда он будет идти. Конечно, это означает не что иное, как то, что он достаточно заинтересован, чтобы приехать и посмотреть ее с целью постановки в Нью-Йорке.

Как я уже говорил, мистер Херндон – человек, который каждый год вручает приз за лучшую пьесу, написанную в «Мастерской». Приз небольшой, 500 долларов, но с ним связан контракт на нью-йоркскую постановку в течение шести месяцев.

Прошлогодняя пьеса-лауреат, комедия под названием «Ты и я», была поставлена в театре Белмонт шесть недель назад и стала хитом. На прошлой неделе Херндон сказал Бейкеру в Нью-Йорке, что пьеса должна идти до жаркой погоды, то есть до сентября или позже. Для автора Филипа Барри это означает более 30 недель, а его гонорар в настоящее время составляет около 700 долларов в неделю. Согласно контракту, права на экранизацию делятся поровну между продюсером и автором: в среднем они составляют около 15 000 долларов, так что молодой Барри – он на три или четыре года старше меня – может сколотить кругленькое состояние. Конечно, я собираюсь выставить на конкурс свою пьесу, над которой сейчас работаю. Бейкер видел первый акт второй пьесы и говорит, что в ней есть «эпический размах». Две пьесы – это максимум, что можно представить на конкурс. Я стараюсь не возлагать на них слишком больших надежд, но не могу отделаться от ощущения, что у меня более чем хорошие шансы.

Я не буду больше говорить о своей пьесе. Я только знаю, что это лучшее, что я когда-либо делал, и что я как художник [страница оборвана]. В этой стране никто не пишет пьес, которые я хочу написать! Я чувствую, как во мне поднимается поток, я не могу, при всем смирении, не чувствовать, что вещь обязательно придет, и придет стремительно, когда настанет время.

Я раб этой пьесы; мои мысли заняты ею днем и ночью. Я обнаружил, что стал подслушивающим, прислушиваюсь к каждому разговору, запоминаю каждое слово, которое слышу от людей, и то, как они его произносят. Я изучаю каждое движение, каждый жест, каждое выражение лица, пытаясь понять, что это значит с драматической точки зрения. Невозможно быть драматическим актером и джентльменом, я давно отказался от этого. Ну, джентльменов много, а драматургов очень мало.

Мама, во имя Господа, храни папины письма, которые он писал мне, всей своей жизнью. Собери их все вместе и следи за ними, как ястреб. Не знаю, зачем я их сохранил, но сейчас я благодарю свои судьбу за то, что сделал это. Таких людей, как папа, никогда не было. Я хочу сказать, что в целом он самый уникальный человек, которого я когда-либо знал. Я убежден, что сегодня в Америке нет никого, похожего на него. Когда я нахожусь на улицах этого города, среди толпы, я пытаюсь проникнуть во «внутренности» каждого, кого вижу, прислушиваюсь ко всему, что слышу, вникаю в их манеру говорить и смотреть, и, знаешь, удивительное дело, насколько похожи, [страница оборвана] обыденны и не [страница оборвана] большинство людей. Учитывая то, что я знаю о них сейчас, я убежден, что если бы я никогда не знал своего отца и если бы однажды на Вашингтон-Стрит в Бостоне я прошел мимо него, в то время как он, разговаривал с кем-то, жестикулируя своими большими руками, обличая демократическую партию, то и дело смачивая языком большой палец, – я бы сказал, если бы я увидел этого человека, полностью поглощенного своим разговором, не видя никого по обе стороны от него, я бы повернулся [страница оборвана] и попытался узнать [страница оборвана] о нем. Так что, ради [страница оборвана], сохрани эти письма и добавь к ним все свои собственные, которые у тебя есть. Отец направляется прямиком не в одну из моих пьес, а в целую серию [пьес]. Он драматизировал свои эмоции в большей степени, чем кто-либо, кого я когда-либо знал, – вспомни его выражение «милосердный Бог», его привычку разговаривать с самим собой с воображаемым слушателем. Храни эти письма. Они написаны в его точном разговорном тоне: мне не придется создавать язык в своем воображении – я верю, что смогу воссоздать персонаж, который своей реальностью будет поражать сердца людей.

Здесь я должен прерваться. Я только что оправился от сильной простуды – второй за эту проклятую, треклятую зиму. Март пришел, как лев; он уходит, как саблезубый тигр. День или два назад были побиты все прошлые и нынешние рекорды погоды на северо-востоке страны за этот сезон, когда температура опустилась до 2°. В Мэне было до -12° (-24° по Цельсию). Сегодня все еще холодно, но гораздо лучше, дует сильный ветер. Я уже почти не болею, если не считать небольшого кашля.

Здоровья, процветания и успеха всем, помогите мне в ваших мыслях.

Ничего не говори о новой пьесе: будет время поговорить, если что-то получится. До постановки осталось шесть недель; они будут самыми напряженными в моей жизни, и, возможно, этим летом я приеду [домой] ненадолго, но – приятный пожилой джентльмен с длинными бакенбардами – до сих пор был добр ко мне.

Еще раз любви и процветания всем вам.

Твой сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Кембридж, штат Массачусетс]

Троубридж, 21

31 марта 1923 года, 2 часа дня

P.S. Я занят пересмотром и сокращением моей первой пьесы: той, которая будет поставлена. У сценографов уже есть описания семи декораций. На этой неделе Бейкер объявляет конкурс декораций. Он начнет репетиции 22 апреля, и с тех пор – рабство, рабство, рабство!

Мейбл Вулф Уитон

[Кембридж, Массачусетс]

[апрель или май, 1923?]

Дорогая сестра Мейбл:

Я глубоко сожалею, что так долго не писал тебе, и особенно хочу поблагодарить тебя за прекрасный подарок на Рождество. Я знаю, что сейчас не самое подходящее время для благодарности, но лучше поздно, чем никогда, и я хочу, чтобы ты знала, что я ношу его каждый день и он отлично служит. Я знаю, что ты устала, и понимаю твое положение. Я не думаю, что мы когда-нибудь забудем то, что ты сделала [ее преданность отцу до самой его смерти] – я уверен, что не забуду, и если в этом есть хоть какое-то слабое утешение, возможно, когда-нибудь я напишу пьесу о своей семье [среди бумаг Вулфа есть фрагменты такой пьесы, в ней использованы некоторые материалы, которые в итоге появились в «Взгляни на дом свой, Ангел». В ней мы увидим, что не все мы герои и не все мы злодеи, но что все мы вполне человечные люди, у которых больше достоинств, чем недостатков, и которые способны (ты, в частности) на поступки, заставляющие сердце биться чуть быстрее.

Семья – странная и удивительная вещь, и человек никогда не видит в ней тайну и красоту, пока не побудет в ней. Когда человек присутствует в ней, большие ценности иногда заслоняются мелкими трениями повседневных событий. Например, я иногда задаюсь вопросом, смогут ли два таких разных человека, как мы с Фредом, жить вместе в полной гармонии? Щедрость Фреда и его многочисленные акты доброты по отношению к младшему брату часто вспоминаются с глубоким чувством, но если когда-нибудь мы прожили вместе хотя бы неделю без раздражений, я не могу этого припомнить. Я готов сделать для него все, что в моих силах; он готов сделать для меня то же самое и даже больше, но, по правде говоря, когда мы собираемся вместе, мы склонны раздражать друг друга. Раз или два – помоги нам Бог – мы были на грани ссоры. Это было бы катастрофой…

Мейбл: не думай, что я переоцениваю себя или имею ложное представление о своих способностях. У меня нет никаких иллюзий на этот счет, и ты можешь быть уверена, что если я когда-нибудь сделаю что-нибудь, достойное названия «Гений», я не буду слишком скромным, чтобы признать это. Два или три раза за мою короткую жизнь у меня были вспышки, которые заставляли меня на мгновение думать, что во мне есть искра – очень маленькая – Прометеевского огня, но в настоящее время ты можешь покрыть все это и даже больше, если скажешь: Я верю, что у меня есть талант. Единственная большая надежда, которая у меня сейчас есть, – это то, что профессор Бейкер уверен в моих способностях больше, чем я сам. Это предложение плохо сформулировано. Я имею в виду, что тот факт, что он верит в меня, дает мне надежду. Но если ты когда-нибудь думала, что я склонен к надутому самомнению, прошу тебя пересмотреть это мнение, потому что я знаю, что если бы ты могла быть со мной иногда в этом году, то по доброте душевной не преминула бы сказать мне, что я не так уж плох, как мне кажется.

[на этом письмо обрывается]

Казалось бы, невозможно правильно датировать следующее письмо или предположить, кому оно было адресовано. Однако разложившееся состояние бумаги, на которой оно написано, общий вычурный стиль и обращение «к каждому пьяному второкурснику, к каждому тощему продавцу огурцов» указывают на то, что оно было написано во время учебы Вулфа в Гарварде, вероятно, в 1923 году.

Незнакомой девушке

[Кембридж, Массачусетс?]

[1923?]

Моя дорогая:

Когда я впервые увидел тебя и услышал, как ты говоришь, я полюбил твой голос. Он был низким, хриплым и странно нежным. В нем были маленькие нотки и оттенки. В твоей осанке было что-то непоколебимое и прекрасное; я обратил внимание на твою грудь, когда ты шла, – она была упругой и выдавалась вперед.

Я услышал твою речь во второй раз и попросил другую девушку, Маргарет, позвать тебя для меня. Я подумал о Корделии, дочери короля Лира. Мне кажется, я всегда любил ее. Когда она умерла, старый безумный король [склонился] над ней и сказал: «Ее голос был всегда мягким и низким – превосходная вещь в женщине».

Это, моя дорогая, великая поэзия – простая, чувственная, страстная, пронзительная и прекрасная. И твой голос был таким же, подумал я. Вернее, так думала та причудливая лживая романтическая часть меня – та часть, которая всегда мне лжет. Другая – настоящая, жесткая, практичная часть – говорила: «Сигареты и выпивка».

Но, несмотря ни на что, я встретил тебя. Ты пришла ко мне в комнату и сказала: «Ну, где же спиртное? Ты первый южанин, которого я вижу» – и так далее. Я заболел от ужаса, страха и стыда. Я так часто слышал это раньше и почему-то чувствовал, что потерял тебя. Чтобы завершить это, тебе достаточно было сказать: «Моя компания в обмен на твою выпивку. Договорились?»

Это был удар, оскорбление моего интеллекта, но я не возражал. Я знал, что ты говорила это каждому пьяному второкурснику, каждому тощему продавцу огурцов, которого ты знала, – но я не возражал против классификации. Дело было в том, что я что-то потерял, и я не мог этого вернуть.

Так что я взял выпивку, а ты сидела на кровати со своей жесткой, мудрой, знающей манерой поведения, демонстрируя все позорные и унизительные символы, которыми этот грубый слепой мир пометил тебя – то, что глупые и порочные люди называют «житейской мудростью». Именно тогда я начал любить тебя, моя дорогая. Тебя это удивляет, не правда ли? У тебя прекрасные глаза, и они смотрели на меня время от времени – казалось, с испуганным вопросом. Мне казалось, что я вижу ребенка, которого мир поставил в тупик: вся обычная твердость, грубость и легкомыслие «землекопа» были защитной оболочкой.

А ты тем временем выполняла свою функцию «вечеринки жизни». С внезапным отвращением я подумал, сколько раз ты была этой «вечеринкой». Ты рассказывала свои грязные истории, я – свои. Только ты рассказывал свои красиво. И я не возражал. Я хотел поцеловать тебя. Это было действительно потрясающе. Мне никогда не нравились женщины с грязным ртом, даже если это была уличная проститутка, но в тебе я этого не замечал. Нечистоты капали из твоего рта, как мед.

Странно, но я не испытываю стыда, потому что, думаю, ты будешь нежной и грустной и не станешь хвастаться своим завоеванием. Я предлагаю себя на день, неделю или месяц. Я устану и забуду тебя; ты станешь еще одним прекрасным призраком – и я не попрошу у тебя даже фотографии, подвязки, платка, кусочка надушенного кружева на память. Я никогда не прошу.

Я буду целовать твои губы – твой прекрасный рот, твою прекрасную, испачканную красоту, запятнанную столькими грязными и пьяными поцелуями. Я буду лить золотые песни – то, что мое обезумевшее сердце создало и сделало прекрасным – в те уши, которые слышали все безвкусные баллады в стране от бесчисленных пьяных второкурсников. Только, дорогая моя, когда придет время, ты забудешь мои стихи и вспомнишь грубые баллады.

Жизнь оставила на тебе следы своих грязных пальцев; тебя изрядно потрепали – и все же в этом есть своя жалость и своя прелесть…

[часть письма отсутствует]

…люблю тебя, и – в конце концов – я верну тебя в порочное склизкое море, из которого ты вышла.

Полюби меня на время, моя дорогая. Обними меня и скажи мне:

«Ты прекрасен, ты хорош, ты велик, ты красив. Ты мой бог, и я люблю тебя» – и, ей-богу, так и будет.

Это – X – Поцелуй, моя дорогая.

(Если ты не уничтожишь это письмо, тебя расстреляют на рассвете)

Джулии Элизабет Вулф

Май 1923 года

Дорогая мама:

Прости, что так долго не писал тебе, но вот уже три месяца я занят своей пьесой [Пьеса под названием «Добро пожаловать в наш город», которая едва не провалилась в Нью-Йорке после успешного показа в Гарвардском театре «47-ой Студии»] и ее последствиями. На прошлой неделе я ездил в Нью-Гемпшир с профессором Бейкером после спектакля. Мы хорошо провели время в его доме на Серебряном озере, и я получил день отдыха. Он хочет, чтобы я поехал туда 1 июня и закончил писать свою новую пьесу, но я думаю, что пробуду здесь до 15 июня, так как мне нужна библиотека. Профессор Бейкер хочет, чтобы я отправил свою пьесу в Гильдию театральных деятелей Нью-Йорка.

Он сказал, что, по его мнению, у нее гораздо больше шансов на успех, чем у «Счётной машины» – такой же пьесы, которая вышла в Нью-Йорке на прошлой неделе после трехмесячного прогона. [«Счётная машина» – пьеса Элмера Райса] Конечно, если бы мне удалось продержаться всего три месяца, я бы заработал от восьми до десяти тысяч долларов и был бы на ногах. Если бы я мог это сделать, то осенью отправился бы в Германию, где я мог бы жить на четверть тех денег, которые нужны для жизни в нашей стране.

На днях я встретил человека, который жил в прошлом году в Мюнхене и купил там дом за 50 долларов. Он жил на паях с землей, имел двухкомнатную квартиру, за которую платил 1 доллар в месяц, и, хотя жил по-княжески, тратил всего 7 долларов 50 центов в неделю.

Конечно, немецкая марка разлетелась на куски – сейчас за доллар дают более 50 000.

Это ужасно для немцев – бедные люди, но удача для нас. Сегодня утром я разговаривал с профессором Лангфельдом с факультета психологии, который собирается приехать в Берлин этим летом, там он живёт уже семь лет. Он очень любит немцев, считает, что они во всех отношениях превосходят французов и являются расой, которую невозможно подавить. Ужасные вещи войны он называет пруссачеством – делом рук нескольких автократов, но люди добры, умны, артистичны и дружелюбны – великая раса.

Конечно, некоторые из самых интересных вещей в театре делаются в Германии – там, где наши рабочие и средний класс собираются посмотреть, как Билл Харт застрелит 17 плохих мужчин, или как Чарли Чаплин бросит пирог с заварным кремом, или как Норма Талмадж сыграет в «Страстях», немцы, у которых не хватает денег на еду, копят свои гроши, чтобы увидеть «Фауста» или оперы Вагнера. Если я продам хоть одну из своих пьес, я уеду туда. Профессор Бейкер сегодня в Нью-Йорке. Он собирается обратиться в Театральную гильдию от моего имени. Он прекрасный друг и верит в меня. Теперь я это знаю: я неизбежен. Я искренне верю, что единственное, что может остановить меня сейчас, – это безумие, болезнь или смерть. Пьесы, которые я собираюсь написать, возможно, не подойдут для нежных животиков старых служанок, милых молодых девушек или баптистских священников, но они будут правдивыми, честными и мужественными, а остальное не имеет значения. Если моя пьеса будет принята, будь готова к тому, что на мою голову посыплются проклятия. Я наступаю на пятки направо и налево – я пощадил Бостон с его черномазыми сентименталистами не больше, чем Юг, который я люблю, но который я, тем не менее, ругаю. Мне неинтересно писать то, что наши пузатые члены «Ротари» и «Кивани» называют «хорошим шоу», – я хочу знать жизнь, понимать ее и интерпретировать без страха и оглядки. Это, как мне кажется, мужская работа, достойная мужчины. Ведь жизнь не состоит из приторной, липкой, тошнотворной сентиментальности Эдгара А. Геста, [Эдгар Альберт Гест (1881–1959) – американский поэт британского происхождения, который стал известен как народный поэт. В его стихах часто был вдохновенный и оптимистичный взгляд на повседневную жизнь] она не состоит из бесчестного оптимизма, Бог не всегда находится в своем раю, в мире не всегда все хорошо. Не все плохо, но и не все хорошо, не все уродливо, но и не все красиво, это жизнь, жизнь, жизнь – единственное, что имеет значение. Это дикость, жестокость, доброта, благородство, страсть, эгоизм, великодушие, глупость, уродство, красота, боль, радость, – все это и даже больше, и все это я хочу узнать и, ей-богу, узнаю, хотя меня за это распнут. Я пойду на край земли, чтобы найти ее, чтобы понять ее, я буду знать эту страну, когда закончу, как свою ладонь, и я изложу ее на бумаге, и сделаю ее правдивой и прекрасной.

Я буду наступать на пятки, я без колебаний скажу, что я думаю о тех людях, которые кричат «Прогресс, прогресс, прогресс» – когда они имеют в виду больше автомобилей «Форд», больше клубов «Ротари», больше баптистских дамских социальных союзов. Я скажу, что «Большой Эшвилл» не обязательно означает «100 000 жителей к 1930 году», что мы не обязательно в четыре раза цивилизованнее наших дедов, потому что мы в четыре раза быстрее ездим на автомобилях, потому что наши здания в четыре раза выше. Я постараюсь вбить в их маленькие запылившиеся умы, что сытый живот, хороший автомобиль, асфальтированные улицы и прочее не делают их ни на йоту лучше или прекраснее, – что в этом мире есть красота, красота даже в этой пустыне уродства и провинциальности, которой в настоящее время является наша страна, красота и дух, которые сделают нас людьми, а не дешевыми рекламщиками и крикливыми памфлетистами из торгового совета. Я постараюсь внушить их крошечному разуму, что не нужно быть «высокоумным», «странным» или «непрактичным», чтобы знать эти вещи, любить их и понимать, что они – наше общее наследие, которым мы все можем обладать и сделать частью себя. Во имя Бога, давайте научимся быть людьми, а не обезьянами.

Когда я говорю о красоте, я не имею в виду киношный крупный план, где Сьюзи и Джонни встречаются в конце и целуются, а все дамы, жующие жвачку, уходят домой, думая, что муж не такой хороший любовник, как Валентино. [Рудольф Валентино (1895–1926)] Это дешево и вульгарно. Я имею в виду все прекрасное, благородное и истинное. Оно не обязательно должно быть сладким, оно может быть горьким, оно не должно быть радостным, оно может быть грустным.

Когда приходит весна, я думаю о прохладном, узком заднем дворе в Северной Каролине с зеленой, влажной землей и цветущими вишневыми деревьями. Я думаю о маленьком худеньком мальчике на вершине одного из этих деревьев, с благоухающими цветами вокруг него, который смотрит на мир задних дворов и строит свои замки в Испании. Это красота, это романтика. Я думаю о старике [имеется в виду отец Тома, о болезни и смерти которого рассказывается в романе «О времени и о реке»], охваченном страшной болезнью, который думал, что боится умереть, но умер, как воин в эпической поэме. Это и есть красота. Я думаю о мальчике [имеется в виду брат Тома – Бен, чья смерть от пневмонии описана в романе «Взгляни на дом свой, Ангел»] двадцати шести лет, который вырывает свою жизнь и задыхается, пытаясь ее вернуть, я думаю об испуганном взгляде в его глазах и о том, как он хватает меня за руки и кричит «Зачем ты пришел домой?» Я думаю о лжи, которая дрожит у меня в горле. Я думаю о женщине, которая сидит с белым, словно высеченным из мрамора, лицом, и пальцы которой не могут разжать его руку. И восемнадцатилетний мальчик впервые видит и узнает, что умирает не просто сын, что хоронят часть матери – жизнь в смерти, что отнимают то, что она выхаживала и любила, то, что было в ее крови, в ее жизни. Это ужасно, но это прекрасно. Я думаю о преданности хрупкой женщины отцу, думаю о лугах с маргаритками по дороге на Крагги-Маунтин, о березовых лесах Нью-Гемпшира, о реке Миссисипи в Мемфисе – обо всем этом, в чем я принимал участие, и знаю, что нет ничего такого обыденного, такого скучного, что не было бы тронуто благородством и достоинством. Я намерен выплеснуть свою душу на бумагу и выразить все это. Вот что значит для меня моя жизнь. Я во власти этой вещи, и я сделаю ее или умру. Я никогда не забываю; я никогда не забывал. Я пытаюсь осознать всю свою жизнь с тех пор, как младенец в корзинке осознал теплый солнечный свет на крыльце и увидел, как его сестра поднимается по холму в школу для девочек (первое, что я помню). Постепенно из мира младенческой темноты все приобретает очертания, большие страшные лица становятся знакомыми, – я узнаю отца по щетинистым усам. Затем книги о животных и стихи «Матушки Гусыни», которые я заучиваю еще до того, как научился читать, и каждый вечер декламирую на радость восхищенным соседям, держа книгу вверх ногами. Я начинаю осознавать себя Санта-Клаусом и посылать каракули в дымоход. Затем Сент-Луис. [Из-за открытия Всемирной выставки в Сент-Луисе в 1904 году миссис Вулф забрала туда всех своих детей и открыла на пересечении улиц Фэрмаунт и Академия дом для постояльцев под названием «Каролина Хаус»] Лестница на станции железной дороги Цинциннати – по ней надо подняться, – Всемирная ярмарка, колесо обозрения, Гровер в гостинице «Инсайд», сады Делмара, где мне дали попробовать пиво, которое я выплюнул, поездка на экскурсионном автобусе по территории ярмарки с Эффи – дождь, дождь, дождь – водопады дождя – поездка по живописной железной дороге – испуг от темноты и отвратительных лиц – поедание персика на заднем дворе – я проглотил муху и заболел, а один из моих братьев смеялся надо мной. Два маленьких мальчика, которые катаются на трехколесных велосипедах вверх и вниз по улице – они одеты в белое и выглядят одинаково – их отец ранен или убит при аварии лифта (не так ли?) – я «совершаю хулиганство» сходив в туалет на узкой ступеньке у бокового двора, полицейский видит меня и доносит тебе – запах чая в Ост-Индском доме – я никогда этого не забуду – Гровер [Гровер, близнец Бена, заболел тифом и умер 16 ноября 1904 года, события этого лета описаны в книге «Взгляни на дом свой, Ангел» а смерть Гровера легла в основу рассказа «Потерянный мальчик», опубликованного в книге «Там, за холмами» в 1941 году], болезнь и смерть… В полночь меня будит Мейбл и говорит: «Гровер на холодной плите». Я не знаю, что такое «холодная плита», но мне любопытно посмотреть. Я не знаю, что такое смерть, но у меня смутное, испуганное ощущение, что случилось что-то ужасное… Потом она берет меня на руки и несет в холл… Разочарование в холодильной камере – это всего лишь стол, коричневая родинка на шее, поездка домой, посетители в гостиной с соболезнованиями… Нора Израэль [соседка и мать одного из друзей детства Тома] была там… Потом все становится довольно ясно, и я могу проследить все шаг за шагом.

Вот почему я думаю, что стану художником. То, что действительно имело значение, проникало в душу и оставляло свой след. Иногда это всего лишь слово, иногда необычная улыбка, иногда смерть, иногда запах одуванчиков весной, а иногда – любовь. У большинства людей ума не больше, чем у грубиянов: они живут изо дня в день. Я побываю везде и увижу все. Я встречу всех людей, которых смогу. Я буду обо всем, испытывать все эмоции, на которые способен, и писать, писать, писать.

Я не буду говорить, хороша или плоха моя пьеса. Некоторые люди в тихой аудитории «47-ой Студии» были шокированы, большинство – воодушевлены, и многие сказали, что это лучшая пьеса, написанная здесь. Хорошо это или плохо, победа или поражение.

[письмо обрывается на этом месте]

Джулии Элизабет Вулф

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

9 июня 1923 года

Дорогая мама:

Пишу тебе в спешке из Плезантвилля, штат Нью-Йорк, в 25 милях от Сити (Нью-Йорка). Я нахожусь здесь с Джорджем Уоллесом, аспирантом Гарварда, который привез меня сюда вчера из Бостона. В среду у меня был единственный экзамен, смертельно устав от него и спектакля, я принял его приглашение. Мы остановились в доме друга Джорджа, Хэла Дабла, здесь, в Плезантвилле, в прекрасном округе Вестчестер. Джордж купил здесь дом: он намерен жить здесь и писать. Он женат, у него два сына. Дабл, управляющий рекламным агентством в Нью-Йорке, женат, у него трое прекрасных детей. Моя поездка обойдется мне недорого – в общей сложности я пробуду здесь три дня. Затем мы вернемся в Кембридж, где я пишу вторую пьесу и дорабатываю первую. Прилагаю без лишних комментариев письмо от Нью-Йоркской театральной гильдии. Они – величайшие продюсеры пьес в Америке, если моя пьеса будет поставлена, я предпочту, чтобы это сделали они, а не кто-либо другой. Прежде чем отправить ее им, я должен сократить ее до обычных двух с половиной часов. Пожалуйста, никому ничего не говори об этом. Это означает лишь то, что пьеса была им рекомендована, и они заинтересовались ею. Если я не продам эту [пьесу], то продам ту, над которой работаю сейчас.

Однако Бейкер считает, что я продам ее. Он говорит, что это лучшая пьеса, чем та, которую они ставили раньше, и она должна иметь больший успех у публики. Последней их пьесой была «Счётная машина». Сейчас они ставят «Ученика дьявола» Бернарда Шоу.

Профессор Бейкер считает, если бы я сменил свое имя на немецкое или русское, Гильдия взяла бы пьесу моментально. Большинство их пьес приходят из Европы. Пожалуйста, надейся и молись за меня. В моем саквояже лежит письмо на двадцати страницах, которое я написал тебе перед отъездом из Кембриджа в пылу волнения и энтузиазма. Я не буду его отправлять: это письмо более спокойное и сдержанное. Однако я знаю следующее – никто в этой стране не пишет пьес, подобных моей. Хорошие они или плохие, но они мои. Пьеса, о которой идет речь в письме, может иметь успех, а может и не иметь, но это единственная честная, искренняя пьеса, которая когда-либо была написана о Юге. Я знаю, потому что читал все остальные.

После возвращения я буду работать в Кембридже до конца этого месяца. Затем я попытаюсь продать две свои пьесы в Нью-Йорке, отправив первую в Гильдию, как и просили. Пожалуйста, ничего не говори, но надейся, что я все же прорвусь. Я думаю, что это неизбежно. Я верю, что теперь меня ничто не остановит, кроме безумия, болезни или смерти. Это человеческие риски. Я нахожусь в полном расцвете сил, и талант внутри меня растет, не поддаваясь контролю. Я еще не знаю, на что я способен, но, клянусь Богом, я гений, и я все равно заставлю крыс и паразитов, которые ждут доказательств, принять этот неизбежный факт. Что ж, они его получат, и пусть они им подавятся.

Пусть кто угодно называет это тщеславием: я сделаю это или умру. Все остальное для меня сейчас не имеет значения; мир – моя устрица, я открою и познаю его целиком.

Я устал и перетрудился, но эта поездка привела меня в порядок. Сохрани это письмо для себя: в нем содержится то, что касается тебя и меня в первую очередь, дай мне возможность получить от тебя весточку, когда ты будешь в состоянии написать.

Если я продам свою пьесу, то поеду в Германию и на континент на десять месяцев. Когда я вернусь, я буду тренировать свои большие пушки. Со всей моей любовью и привязанностью, я

Твой верный сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Плезантвиль, штат Нью-Йорк]

[Из открытки, вложенной в письмо]

Я написал это письмо вчера вечером в Плезантвилле и, боюсь, был немного вдохновлен домашним вином Хэла Дабла. Однако я перечитал его и думаю, что в целом оно останется в силе. Я серьезно отношусь к пьесам. Одна из них, я чувствую, я знаю, будет продана. Посылаю тебе это письмо из Нью-Йорка. Я приехал сегодня утром и провел весь день в музее Метрополитен. Он великолепен, чудесен, прекрасен. Три дня обошлись мне менее чем в восемь долларов, включая еду, и это в Кембридже. Так что это была неплохая поездка. Через неделю после спектакля Бейкер пригласил меня на один день в Нью-Гемпшир. За исключением этого, я весь год оставался в Кембридже. Сегодня вечером я возвращаюсь в Плезантвиль с Джорджем. Завтра – воскресенье мы проведем там, а в понедельник поедем обратно в Бостон. Посылаю это письмо специальной почтой, чтобы оно дошло быстрее.

Люблю вас всех,

Том

Приведенное ниже письмо было найдено в бумагах самого Вулфа и, очевидно, адресовано Мерлину Макф. Тейлору, который был аспирантом в Гарварде с 1921 по 1923 год и членом «Английского 47» в 1921-1922 годах. Последние два абзаца письма написаны на отдельном листе бумаги и могут быть частью письма Тейлору или частью письма кому-то другому.

Возможно, Мерлину Макф. Тейлору

[Кембридж, штат Массачусетс]

[июль, 1923?]

Мой дорогой Мерлин:

Твое письмо пришло сегодня утром, чтобы оживить мой слабый дух из-за красного ада прекрасного кембриджского дня. Я черпал силы из вестей о твоей плодотворной деятельности. Знай, что и я не бездействовал. Я исписал невероятное количество бумаги, всё лежит здесь, на полу, – но пока нет ничего, похожего на пьесу. Это не значит, что вещь [«The House» – «Дом» (позднее «Mannerhouse»)] не будет драматизирована – я думаю, что будет, – я просто атаковал большинство сочных мест и оставил в стороне конъюнктурные «если», «и», «но».

Летняя школа прибыла в вихре подъюбников и подштанников сиреневого цвета. Некоторые из прибывших имеют неплохую внешность – остальные преподают в школе. Есть несколько пожилых женщин…

Я очень много читаю. Библиотека Вайденера смялась под моим жестоким натиском. Десять, двенадцать, пятнадцать книг в день – это ничто. И время от времени я пишу. Пока тебя нет, я вижусь с немногими знакомыми. Райсбек [Кеннет Райсбек был ассистентом профессора Бейкера в «47-ой Студии» и близким другом Вулфа] бывает здесь со своей собакой – или наоборот, – но я редко его вижу. Профессор Бейкер читает рукописи в дебрях Нью-Гемпшира: остальные члены команды отсутствуют…

… Я думаю, что моя пьеса «Дом» произведет «фурор», потому что она основана на искренней вере в сущностное неравенство вещей и людей, на искренней вере в людей и хозяев, а не в людей и людей, на искренней вере в необходимость той или иной формы человеческого рабства – да, я имею это в виду – и, кроме того, она посвящена одному периоду нашей истории, который верил в эти вещи, боролся за них и был уничтожен из-за своей веры в них. Это я и прорабатываю в своей новой пьесе. Я нахожу это очень интересным.

Сегодня утром я читал «Амуры» Овидия. Это прекрасная латынь и прекрасная поэзия, хотя в целом она посвящена двум темам: «Как я получу это» и «Как прекрасно было, когда ты позволил мне это получить». Если бы наши современные романтики были так же честны, я бы не стал их пинать. Овидий никогда бы не написал стих к Деве Марии как косвенное обращение к…

[фрагмент обрывается на этом месте]

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Портленд, штат Мэн

4 августа 1923 года

Дорогая мама:

Я еду навестить моего друга Генри Карлтона в Мэдисон, штат Нью-Гемпшир, примерно в трех милях от дома профессора Бейкера. Я закончил два акта новой пьесы и пересмотрел другую, которую на этой неделе посылаю в Театральную гильдию, как они просили.

Я напишу тебе из Мэдисона.

Том

Осенью 1923 года Вулф не стал снова поступать в «47-ю Студию». Вместо этого он отправился в Нью-Йорк в конце августа, чтобы представить пьесу «Добро пожаловать в наш город» Театральной гильдии, которую попросили пересмотреть по рекомендации профессора Бейкера. В ожидании решения Гильдии он съездил в Эшвилл, а затем вернулся в Нью-Йорк, где в течение шести недель занимался сбором пожертвований от выпускников Университета Северной Каролины на строительство Мемориального здания Грэма. Следующее письмо Джорджу Уоллесу, бывшему члену «47-ой Студии», было написано, когда Вулф только приехал в Нью-Йорк и был в гостях у друга Уоллеса, Гарольда Дабла из рекламного агентства «Холланд».

Джорджу Уоллесу

[Плезантвиль, штат Нью-Йорк]

[август, 1923]

Мой дорогой Джордж:

Как и обещал, пишу тебе более подробно. Ты видишь, что я иногда держу свое слово. Я ночую у Даблов. Я позвонил им, и миссис Д. пригласила меня. Я пришел. Вот так я обращаюсь с вашими друзьями. Миссис Дабл просила меня остаться подольше, но я отказался по разным причинам. Главная из них заключается в том, что я считаю неуместным принимать приглашение этих добрых и гостеприимных людей, которые узнали меня исключительно от тебя, да и то случайно. Менее серьезные причины связаны с печатанием моей пьесы, которое ведется в типографии «Ремингтон» на нижнем Бродвее и требует сейчас моего ежедневного внимания. Я рассчитываю отдать ее в Гильдию к концу недели, но когда я получу от них весточку, знает только Бог в своей бесконечной мудрости. Мой дорогой старый друг, добавь несколько строк к своим молитвам обо мне и моей пьесе. И жги свечи, мальчик, жги свечи.

Еще одно соображение против того, чтобы я оставался здесь, заключается в том, что это будет стоить два доллара в день, плюс время. До сегодняшнего утра я был в гостях у Тейлора [Мерлин Тейлор] в Маунтин-Лейкс, но вчера вечером прошел слух, что его родственники должны приехать сегодня. Так что, как видите, меня постоянно перебрасывают. Теперь я постараюсь выкроить время, пока буду здесь, но где, не могу сказать. Если вы все еще думаете обо мне достаточно, чтобы писать, адресуйте свое письмо в рекламное агентство «Холланд». Хэл присмотрит за ним.

Джордж, если ты приедешь до моего отъезда, пожалуйста, дай мне возможность увидеть хоть что-то от тебя. Я чувствую себя мальчиком-героем Горацио Алджера: один в городе, где нет ямы, и все в таком духе, знаете ли. Я легкомыслен, но, мой дорогой старый Джордж, я представляю собой мальчика-героя не только в одном смысле. Видит Бог, я достаточно беден, и мое состояние в настоящее время завязано в носовом платке, в виде пьесы в десяти сценах – очень плохо напечатанной. К сожалению, у меня нет той склонности к зарабатыванию денег, которой, похоже, обладали все мальчики-герои Горацио. Джордж, если кто-нибудь когда-нибудь скажет тебе, что «деньги не имеют значения», приложите к его правому уху свинцовую трубку с моим самым добрым пожеланием. Бедность – это ужасная, в конечном счете унизительная вещь, и редко когда из нее получается что-то хорошее. Мы поднимаемся, старина, вопреки невзгодам, а не благодаря им. Неотапливаемая мансарда – не такое благоприятное место для художника, как хорошо прогретый кабинет, сыр и крекеры – не та пища, которой питается великая поэзия, и те, кто говорит, что это так, – глупцы и сентименталисты. Война! Война! Война насмерть за бессмыслицу! Конечно, великие поэты жили на чердаках; великие стихи писались на сыре и крекерах, но отстаивать это как истинную художественную среду – то же самое, что утверждать, что Мордекай Браун, имея всего три пальца, был великим бейсболистом, и что всем бейсболистам следует немедленно отрезать два пальца.

Но хватит об этом. Сейчас у меня есть одно чудовище – это деньги. У меня есть один идол-коммерсант, и кто бы ни говорил со мной об «искусстве» и «жертвенности» (слова, постоянно звучащие в устах жалких людишек, которые не знают ни того, ни другого), – когда они говорят так, я говорю: «я упаду на них и буду бить их по бедрам и ляжкам. Я никогда не буду уважать свои мозги, пока не соберу с них несколько золотых монет». Возможно, это постыдное признание, но оно отражает истинное состояние моих чувств…

До свидания. Надеюсь, мы еще увидимся, а если нет, то вы и дальше будете находить меня…

Кеннету Райсбеку

[Кембридж, Массачусетс]

[начало августа, 1923]

Мой дорогой Кеннет:

Вчера я болтался у твоего подъезда, как второй мальчик Лэдди. Я сделал все, кроме залива луны. Из твоего письма я заключил, что ты уехал в четверг около полуночи. Я зашел к тебе в час дня и решил, что ты уже в постели. Твое письмо стало для меня потрясением – потрясением, которое подстегнуло меня к лихорадочной деятельности. Я собираю вещи! Это последняя и самая тяжелая беда на сегодняшний день. Я еду к Карлтону [Генри Фиск Карлтон был членом «47 Студии» с 1920 по 1922 год и пригласил Вулфа посетить его в Мэдисоне, штат Нью-Гемпшир] на три или четыре дня – хотя Бог знает зачем. Возможно, для того, чтобы увидеть королевства моего мира с высочайшей горы, – если бы я только мог! С тех пор как ты уехал, несчастья сыплются как дождь. Прошлой ночью меня поймали в Гарвардском дворе с девушкой… я делал все, что мог. Полицейский был толстый и насупленный.

«Мистер, – сказал он, тяжело дыша, – это надо прекратить».

Я вскочил на ноги и спросил, что он имеет в виду, потому что не мог придумать ничего лучшего.

«Вы обнимались с этой девушкой, она сидела у вас на коленях. В университете это запрещено».

«Вы, пожалуйста, ограничьтесь своими замечаниями в мой адрес и в адрес Гарвардского университета», – сказал я, как можно более возвышенно.

«Простите», – сказал он, – таков мой приказ. Я просто выполняю свой долг». Тут он откинул лацкан пальто и показал значок размером с небольшую кастрюлю: «Это мои полномочия». Убедившись, что все официально, я вышел.

Я вернулся ко всему этому в полночь воскресенья. Завтра я уезжаю отсюда в шесть часов вечера – на пароходе в Портленд, штат Мичиган, – если только смогу оторваться от этой девчонки. И снова я в тяжких испытаниях, и быстро приближаюсь к разлому, физическому и душевному. Что же мне делать?… Как я могу держаться за кого-либо при нынешнем положении моих дел? Это безумие, безумие, безумие. Говорю тебе, выхода нет! И я, который боится и живет в абсолютном ужасе перед этим, больше всего нуждаюсь в том, чтобы кто-то обеспечил мне чисто физические потребности – обеспечил меня приличиями, штопанными саквояжами, белым бельем, чистыми простынями, отглаженными брюками и всеми прочими мелочами, от которых я могу опуститься!

Повсюду за границей существует могущественный заговор – тем более ужасный, что он молчит и прикрывается святыми словами, – который медленно и неумолимо втискивает нас в [души] домохозяек и чистых молодых людей. Любое предположение о том, что мужчина может вступить в физическое общение с женщиной, не умилостивив предварительно священника и Святого Духа, встречает инвективу, ненависть и неумолимое сопротивление.

Кстати, вчера вечером я видел Фрица Дэя и его жену в «Джорджиан». Они по-прежнему живут счастливо, и Кэти (?), очевидно, слышала пьесу, потому что сказала мне, что она «ужасно хороша» – возможно, потому, что мои глаза выглядели странно, когда я узнал об этом. Нет! Дело не в ней! Фриц говорил об искусстве, а я, в последнее время, о коммерции. Но Фриц слишком долго прислушивался к шелесту ангельских крыльев: Я видел, что он считает этот разговор пошлым.

Они собираются на несколько дней к Бейкерам, чтобы поиграть с белками. Несомненно, я увижу их и услышу пьесу [Пьеса Дэя «Море»], которая теперь сократилась до восьмидесяти страниц. Я собираюсь прислать свою пьесу [«Добро пожаловать в наш город»] из Нью-Гемпшира Остается надеяться на лучшее. Возможно, если я смогу уехать на несколько дней в лес, где будет спокойно, я смогу многое пересмотреть пьесу. Я никогда не должен был встретить эту девушку! И как ты думаешь, кто меня познакомил? Брюстер. [У. Р. Брюстер, который в это время был учеником «47-ой Студии»]

Джулии Элизабет Вулф

Нью-Йорк

31 августа 1923 года

Дорогая мама:

Пишу тебе из агентства пишущих машинок «Ремингтон» на Нижнем Бродвее, что в Нью-Йорке. Мне пришлось заново напечатать свою пьесу, так как старая копия, которая была у меня, была очень плохой, и я много переписывал её карандашом. Я занят этим и отдам пьесу в Театральную гильдию завтра или в понедельник – в понедельник, я думаю. Завтра праздник – День труда. После этого я пойду в доки и попытаюсь найти работу на океанском судне, предпочтительно в Англии, на время, пока не получу известий о пьесе. С каждым днем я все больше осознаю свой долг перед тобой, и это не дает мне покоя. В настоящее время я могу смириться с потерей всего, кроме твоей веры в меня. Я попросил профессора Бейкера написать тебе обо мне и надеюсь, что он это сделал. Я хотел, чтобы это было сделано, потому что он не склонен к энтузиазму, я знаю, что он даст тебе правдивый, честный отчет. Все, что у меня есть, я поставил на эту пьесу, конечно, если учесть, сколько людей пишут пьесы, это кажется малым шансом. Я не смею думать о провале. То, чего я хочу, то, что меня удовлетворит, кажется таким незначительным. Если бы моя пьеса не была замечательной – если бы она была поставлена и шла всего шесть или восемь недель – этого было бы достаточно, чтобы я начал работать.

Я не могу оправдаться, что до этого не продал ни одной пьесы, но я выношу это на твое рассмотрение. Молодой человек в любой другой профессии получал бы жалованье, добился бы какого-то материального вознаграждения до этого – мое сердце разбивается снова и снова, но после успеха вознаграждение обычно быстрое и большое.

Этот великий город гремит вокруг меня нескончаемым праздником блеска, лоска, фальши и вульгарного богатства. Женщины – дешевые, вульгарные женщины, простецкие жены производителей мыла, ростовщиков, мошенников, политиков, свинопасов и Бог знает кого еще – кладут тысячи себе в сумки, а художники, поэты, люди с умом, чувствительные к красоте и благородству, тщетно жаждут заполучить несколько замечательных книг, выставленных в витринах. Временами кажется, что эта толкающаяся, набирающая обороты, торгующая, производящая, покупающая и продающая американская цивилизация не успокоится, пока не уничтожит своих художников – и тогда Бог ей в помощь, ибо без них ни одно общество не выживет. Все, что осталось от Греции, – это несколько великих поэм, несколько великих книг, несколько великих произведений архитектуры и скульптуры. Все, что осталось от Египта, – это несколько величественных храмов, полузатонувших в пустыне. Это вечные и непреходящие вещи. Что останется от цивилизации, которая почитает человека выше всех поэтов, потому что он может сделать дешевый автомобиль по 500 долларов за штуку? Возможно, Богу, как это иногда случается, наскучат эти маленькие глупые люди, их маленькие глупые небоскребы, фабрики машин, и он сотрет их из простого милосердия.

Конечно, когда начнешь разговаривать с людьми из Греции и Египта, они будут подмигивать друг другу, хихикать за спиной и подталкивать друг друга. Они даже назовут американца «непрактичным» – самое страшное проклятие. И все же я не знаю ничего более практичного, чем извлечение пользы из того, чему нас учит прошлое, а учит оно нас одному: если человек живет только ради хлеба, его общественный строй обречен. Если бы люди знали больше истории, они, возможно, были бы потрясены, узнав, насколько во многих отношениях Рим в период своего упадка был похож на Америку. Та же вульгарная демонстрация богатства, та же вульгарная расточительность, то же поклонение дешевым, низким, тривиальным вещам. Великих поэтов прежних времен уже не было – их сменили чудаки и дегенераты, великие правители были мертвы – вместо них был плохой Нерон, но Рим продержался несколько сотен лет, и римляне считали, что Рим вечен. Ничто не могло его разрушить. Сегодня мы чувствуем то же самое, я думаю, а ведь мы продержались едва ли 150 лет. Не знаю, можешь ли ты наблюдать это у себя дома – возможно, и нет, ведь Юг все еще консервативен и по большей части не разбавлен; но признаки беспорядков здесь ужасают. Во-первых, наша конституция закрепила самую пагубную политическую теорию из когда-либо придуманных – а именно, что люди созданы равными. Я взываю к твоему суждению, к твоему здравому смыслу – видела ли ты когда-нибудь двух людей, которые были бы равны в каком-либо отношении? В интеллекте, в физической силе, в воображении, в мужестве, в рассудительности, в любом из тех качеств, которые помогают нам в этом бушующем мире? Более того, мы, южане, как никто другой, признаем ложность этой доктрины на практике, во всяком случае, на практике же лицемерно ее защищаем. Признаем ли мы равенство негров? Даем ли мы им право голоса? И все же никто не может лучше провозгласить равенство, чем один из наших конгрессменов-шарлатанов на пне. Нас тошнит от этого. Тем не менее, ежегодно мы привозим в эту страну сотни тысяч представителей низших рас, латиноамериканцев, неразвитых физически, умственно отсталых людей. Из них мы выращиваем завтрашних американцев – «надежду мира». Невозможно смотреть на них без замирания сердца. Разве может из этого получиться что-то хорошее? Я не пессимист, но зачем пытаться уклониться от фактов? Мы – настоящие муравьи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.