Великий Банан

Глава

ИДЕАЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ. ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ

Каждый день в пять часов вечера юный Художник стоял на углу улицы, рядом с большим серым домом XIX века, построенном в псевдо‑романском стиле, ожидая, когда появится N. – высокая, стройная блондинка с кукольным, но властным лицом.

N. была чистым воплощением ангела, и сама мысль о ее портрете казалась Художнику кощунственной, оскорбительной, как лик Мадонны для иконоборца или изображение Мухаммеда для мусульманина. По правде сказать, Художнику, вообще, не давалась живая природа. Люди на его рисунках больше походили на манекены, а пейзажи – на картонные декорации. Но за то доходные дома, ратуши, соборы, дворцы удавались ему удивительно живо и выпукло, с какими‑то даже человеческими физиономиями. Словно это были и не строения, а мультяшные герои, хотя они и были прорисованы как архитектурные композиции Пиранези.

А что до изображения N., то она и так день и ночь, словно живая, стояла перед его глазами. Вот она со своим фосфорным цветом лица на фоне снеговых вершин, вот они вместе ведут хозяйство на лоне природы, вот их дети, много детей. Потому что предлагать женщине руку и сердце можно только для того, чтобы иметь детей. В то же время наш влюбленный рыцарь настолько идеализировал N., что запрещал своему ближайшему и единственному другу навести о ней справки. Тот не никак не мог понять, почему Художник сам не хочет заговорить с N., с его‑то бас‑баритоном и фирменной академической скороговорочкой, которая так нравится женщинам, с его‑то красноречием и даром убеждения. Одного разговора Художника с отцом его друга оказалось достаточно, чтобы того отпустили учиться на музыканта. Но этот звонарь богемной жизни только заломил руки,

– Я ведь даже не представлен ей!!!

Разумеется, Художник был такой же мещанин, как мы с вами, но столь строгое соблюдение общественных норм было частью его натуры. Это явствовало из его аккуратной одежды и правильного поведения, а также из природной учтивости, которая так нравилась его немногочисленным друзьям и их родственникам. Никто никогда не слышал, чтобы Художник использовал в речи сомнительное выражение или рассказывал двусмысленную историю.

Но, конечно, не это было главной причиной его робости. Художник просто знал, что едва его Идеал заговорит с ним, он от потрясения упадет в обморок. Да и как иначе? Как не упасть? Иной раз набрасывалась на него, причем всегда неожиданно, не объяснимая ничем радость. Идет он иной раз поутру на этюды, и вдруг сердце так и захолонет в груди, и станет на душе необыкновенно радостно. «Что за новости такие, – думает Художник, – с чего бы это? Вырвал бы, кажется, сердце из груди и раздал каждому, как птичку!». И только через несколько шагов понимал, то это он просто об N. подумал, вспомнил, что после обеда увидит ее дом и, возможно… возможно… Ну, ничего, ничего молчание, как сказал один русский классик.

Понятно, что N. ничего не знала о существовании своего тайного обожателя. (Много позже, в книге воспоминаний она призналась, что даже не подозревала о симпатии Художника).

Отец N., высокопоставленный чиновник, умер несколько лет назад, оставив вдове значительную пенсию. N. закончила дорогую школу, пела почти что профессионально, а под арию Сенты из «Летучего Голландца» в ее исполнении хотелось стреляться. В крайнем случае, застрелить кого‑нибудь на дуэли, зарезать ночью, избить, покалечить, оставить шрамы, причинить боль.

Не удивительно, что N. была окружена вниманием молодых красивых людей. Один был особенно настойчив, но Художник быстро установил, что это ее двоюродный брат. У несчастного влюбленного отлегло от сердца, и все‑таки светская жизнь N. сводила его с ума. Чтобы спасти свою богиню от неотразимых поклонников, Художник разработал детальный план ее похищения, которому, впрочем, не суждено было сбыться. На смену этому плану пришел другой, куда более дерзкий.

Как‑то, во время одного из праздников, N. участвовала в торжественном выезде и, разбрасывая в толпу цветы, случайно попала одной белой хризантемой в своего безмолвного рыцаря. Очарованный поклонник буквально засветился от счастья, как человек, получивший смертельную дозу облучения, и в своей экзальтированной манере заговорил со своим единственным другом о совместном будущем с красавицей.

Цветок Художник с тех пор постоянно носил с собой, а уезжая поступать в Академию, нисколько не сомневался, что N. спросит о нем у его друга. В этом случае тот должен был предоставить прекрасной леди следующий рапорт: «Он не болен, а уехал, чтобы стать архитектором и искусствоведом. Когда он закончит свое образование, то в течение года, разумеется, станет путешествовать за рубежом. А через четыре года вернется, чтобы просить вашей руки. Если вы согласитесь, то сразу же будет предпринято все необходимое для заключения брака».

Накануне своего отъезда Художник стоял возле дома N. и по своему обыкновению ожидал ее появления. Вдохновленный отъездом и цветком, подаренным его богиней, Художник думал, что сегодня (если бы кто‑то представил его N.), он смог бы перекинуться с ней парой слов. А, может быть, и попрощаться. Он, кончено, уже сделал все необходимые распоряжения, но мог бы, он чувствовал, что у него хватит на это смелости, передать их и лично. Почему бы и нет?

Но завтра ничего не произошло, и прошли недели, месяцы и годы, а Художник не предпринимал никаких шагов к тому, чтобы изменить положение дел, которое доставляло ему столько волнений. Было естественно, что N не шла дальше первого этапа, когда обмениваются взглядами. Самое большее, что Художник мог от нее ожидать, – это цветок, брошенный ему с шаловливой улыбкой во время беспечного праздника цветов. Кроме того, любое ее движение, выходящее за строгие рамки условностей, уничтожило бы ее образ, который этот Данте из Линца хранил в сердце. Возможно, даже эта необыкновенная робость была подсказана страхом того, что любое более близкое знакомство может уничтожит его небесную Беатриче. Ведь для него N. была не только воплощением всех женских добродетелей, но и женщиной, которая проявляла величайший интерес ко всем его обширным и разнообразным планам. Не было другого человека, кроме него самого, которому он приписывал бы столько знаний и интересов. Малейшее отклонение от этой картинки ввергло бы его в невыразимое разочарование. И, конечно, Художник был убежден, что первые же слова, которыми он обменяется с N., вызовут это самое разочарование, потому что она была, по существу, молодой счастливой девушкой, подобной тысячам других, и, безусловно, у нее были те же самые интересы. Художник боялся разочарования. Напрасно он искал бы те грандиозные мысли и представления, которыми он наградил ее в такой степени, что сделал из нее женское подобие себя самого. Только самая жесткая дистанция могла сохранить его идол в священной неприкосновенности.

Так что, несмотря на все явные противоречия, эта странная любовь Художника к N. вписывается в его характер. Любовь была той областью, в которой могло случиться непредвиденное, что могло стать опасным. Сколько людей, имеющих прекрасные замыслы, были вынуждены сойти со своего пути из‑за беспорядочных и запутанных любовных связей. Гению же необходимо было соблюдать осторожность! Инстинктивно юный Художник нашел единственно правильное отношение к своей любви к N: у него была возлюбленная и в то же самое время у нее ее не было. Обладая даром эйдетика, то есть человека воображение и память которого столь же сильны, как сама реальность, Художник жил и выстраивал всю свою жизнь так, будто N. уже принадлежит ему. Но так как он сам избегал любой личной встречи, эта девушка – хоть он и видел, что она вполне земное существо, – оставалась в мире его мечты, и на нее он мог проецировать свои желания, планы и идеи. И таким образом он не давал себе отклониться от своего собственного пути; в действительности эти странные отношения – благодаря силе любви – укрепили его собственную волю. Он представлял N. своей женой, строил дом, в котором они вместе жили, окружал его великолепным садом и обставлял его так, как на самом деле он сделал позже, но без нее. Но всякий раз, когда возникала опасность, что любимая совершенно исчезнет в царстве фантазий, он спешил к ее дому, чтобы убедиться, она действительно ходит по земле. Что они с ней – на одной земле. Художник был тверд в выборе своего пути не благодаря реальной N., а благодаря воображаемой. Так, N. была для него в двух ипостасях: одна ее часть была реальной, а другая – желанной и воображаемой. Во всяком случае, N. была самой прекрасной, самой плодотворной и самой чистой мечтой его жизни.

В сущности, N. была для него вполне земной. Не считая, конечно, лица. С ее лицом Художник не мог ничего поделать. Он все время боялся, что сияние ее лица померкнет, ведь на него каждый день смотрит столько людей!

– Все это, конечно, метафора… – заговорил Художник вдруг так, словно N. стояла перед ним на расстоянии вытянутой руки. – Метафора или притча. Я знаю про тебя много притч. Нет, не подумай, я не схожу с ума. Напротив, с каждым днем мои мысли становятся все яснее, а самую большую ясность я обретаю, думая о тебе. Сознание – как дыхание. Самый глубокий вход в жизни я сделал, увидев тебя первый раз. Эта минута – как точка отсчета. Я только жалею, что она известна мне одному. Я дойду до Парижа, я положу эту минуту в Бюро Мер и Весов как эталон смысла жизни. И главное, как его доказательство. То, что я чувствую к тебе никогда не было болезнью. Я могу быть больным от чего угодно, но только не от того, что ты есть на земле. Что мы с тобой на одной земле. Рождество я могу встретить в любое время дня и ночи – достаточно ткнуть пальцем в точку на карте Линца, где находится твой дом. Представь, что внутри тебя – твое счастье, оно греет душу, как вино, и вдруг оно выпрыгнуло и теперь бродит где‑то по свету. Но ты не теряешь его из виду, и оно продолжает греть тебя, и ты чувствуешь нить. Наверное, ты – просто мое счастье. Не пойму, зачем ему потребовалось олицетворение. Ты больше, чем невеста, чем мать, чем сестра. Ты – часть моего сознания. Когда солнце на стене первый раз освещается по‑весеннему, я вспоминаю тебя, и только после этого чувствую радость. Читаю ли я, рисую, слушаю музыку, иду по нашему городу, я время помню о тебе. Никто не может жить без того, чтобы хотя бы помнить, что в жизни есть радость. Я бы не смог жить без того, чтобы ты всегда не занимала часть объема в моей голове. Мне кажется, если тебя каким‑то невозможным образом вычеркнул из моей памяти, я превращусь в идиота. Иногда меня мучала мысль: а что, если я не имею право любить тебя? Может быть, и на любовь надо такое же право, как на все остальное. Эта мысль, как цианид. И, боюсь, это так, это в высшей степени разумно и естественно. Можно любить молча. Но это то же самое, что жить не сознавая, что живешь. Значит, любить, не осознавая – все равно что не любить вообще. Вишь, мой Бог, я больше не мог не любить тебя!

Тем временем N. подошла к своему подъезду и обернулась. Возможно, до нее донеслись обрывки фраз ее тайного обожателя, возможно, ее привлек тембр его голоса, тембр прирожденного трибуна, легко преодолевающий и не такие расстояния на этих гулких мостовых. N. обернулась и встретилась с Художником взглядом… И в этот миг ему вдруг почудилось (и это было не мечта, не видение, это был выход в другое измерение), что он и Она, взявшись за руки, мчатся по черному бархату сквозь вечность и звезды.

«Боже! Столько счастья в один миг! – подумал окрыленный влюбленный. – Но не во сне ли это все? Неужели та, за один взгляд которой я готов был отдать всю жизнь, приблизиться к серому чудовищу в псевдо‑романском стиле почитал за райское блаженство, неужели та была сейчас так близка ко мне?»

Но, когда N., (как будто ничего не произошло!), скрылась в парадной, отчаяние Художника не имело предела.

«Я не могу это больше терпеть! Я положу этому конец!» – заявил он другу в тот же день и стал разрабатывать план самоубийства. Разумеется, N. должна была умереть вместе с ним. Для этой цели Художник облюбовал самый высокий мост в городе, с которого они с N. должны были прыгнуть вместе.

Любопытно, что столь романтичный финал этой безмолвной любви, хоть и через 40 лет, но все же был осуществлен. Рано или поздно Художник добивался всего, что наметил. Ну, или почти всего. Правда, от того прежнего влюбленного осталась смутная тень. Некогда сильный, выносливый юноша превратился в развалину: голова бессильно свисала, руки дрожали, вместо пылких речей – невнятное бормотание. А девушка была и вовсе другой – дочерью школьного учителя и портнихи. Ей не было и тридцати.

Много воды утекло с тех ностальгических лет. Была война, ранение, временная потеря зрения, разруха в стране, возрождение Художника и самой Германии. У почтамтов появились статуи голых мальчиком с горящими факелами, они символизировали Греческую весну. Даже на провинциальные городки упал отблеск величия. Так в крохотном Эйхкампе, напротив вокзала, построили самый большой в мире зал собраний – огромная крыша буквально висела в воздухе, почти без опорных колон. Строили автострады, стадионы, концертные залы. Было время и цены снижали. Рейх рос с каждым днем. Немцы не привыкли к такому размаху. Они были покорны, безоружны и, как дети, верили в чудеса. Просто им повезло услышать, какое это великое дело – быть немцем, увидеть, как Германия становится все более великой. Повсюду пели, в Германии в то время, вообще, много пели. Художник тоже интересовался всем, брался за все, как‑то его даже попросили объявить по радио концерты Бетховена. Стояло благочестивое время. Все знали, что есть провидение, вечная справедливость и господь Бог. Новый канцлер принес это знание.

– Когда я борюсь с евреями, я исполняю волю божью, – говорил этот божий избранник.

А потом снова была война.

Незадолго до конца Художник приблизил к себе своего русского адъютанта от Люфтваффе. Художник не любил военную аристократию, но этот осколок царского рода понимал его как никто. «Мы, безусловно, проиграли, – признался ему Художник той страшной весной, – но мы утащим мир за собою в Ад».

К счастью, последний проект великого прожектера – «Копьё Вотана», он же – «Меч Зигфрида» – не продвинулся дальше эскизов и расчетов.

30 апреля 1945 года, ровно в половине четвертого вечера, в подземных коридорах «Вольфсшанце» прогремел выстрел. Правая рука Художника (до последней минуты он не переставал считать себя именно Художником‑архитектором и немного писателем) лежала на колене ладонью вверх. Левая – висела вдоль тела. У его правой ноги лежал револьвер системы «Вальтер» калибра 7,65 мм, а у левой – револьвер той же системы, калибра 6,35 мм. Чуть в стороне валялась пустая ампула из‑под цианистого калия.

Художник был одет в свой серый военный китель, белая рубашка с черным галстуком, черные брюки навыпуск, черные носки и черные кожаные полуботинки. Молодая женщина в черном шелковом платье сидела рядом, поджав ноги и крепко сжав губы.

Последние слова завещания, заверенного полковником ВВС Николаусом фон Белофф, предельно ясно объясняли причины этого дикого самоубийства на пару: «Сам я и моя жена выбираем для себя смерть, предпочитая ее позору смещения с моего поста или капитуляции. Завещаем немедленно предать наши тела огню в том месте, где на протяжении двенадцати лет служения моему народу я выполнял большую часть моих повседневных обязанностей».

ДЕПУТАТ БЛЮМ

Учился как‑то в Лестехе в группе пожарников Леха Усачев с неформальным прозвищем Блюм.

«Рабфак – отчизна!» – выкрикивал он бывало, со слезой бия себя в грудь.

Человек он, вообще, был концертного склада, и кличку «Блюм» он получил, пытаясь изобразить танец (и спеть!) из Лицедеев «Blue canary di ramo in ramo» . Дня два он, как ученый медведь, перебирал ногами и гундосил: «Блюм, блюм, блюм кана‑а‑а‑а‑рики…».

И с тех пор его все звали – Блюм.

Блюм был не просто из Тульской губернии и круглый год не снимал охотничьих лыж, он был занесен в высшее учебное заведение откуда‑то прямиком из «Записок охотника» Тургенева.

Надо заметить, что подобные народные умельцы в наших вузах – не редкость. Поступает такой вчерашний дембель на рабфак или первый курс, а через год‑два, глядишь, а у него – уже свой кабинет с табличкой: зав. по какой‑то там части или член профсоюзной мафии.

Но Блюм обошёл всех. Уже на первом курсе его выдвинули в народные депутаты – представлять студенчество в законодательном собрании города Мытищ.

Разумеется, во времена, когда вся пушкинская группировка числилась в Лестехе и проживала в общаге на Леонидовке, терроризируя иногородних девиц, депутатство Блюма мало кого удивляло. Опять же Лёха был личностью популярной и, вообще, покорял своими талантами.

Он был, например, неизменно весел (вечно что‑нибудь напевал, коверкая мотив), открыт, добр, бесстрашен и мог по запаху отличить след волка от следа енота.

Но истинным его призванием, его главным талантом было чувство гротеска, присущая карнавалу (в бахтинском смысле), игровая стихия, где первую скрипку играла маска простака.

Если про Блюма когда‑нибудь снимут фильм, то его должен играть актёр уровня Евгений Леонов – не ниже!

Подходит, допустим, он – эдакий «Никита Хрущев нашего Лесхоза» – к какому‑нибудь умнику, подкованному в политике, и, почесывая затылок и, чуть смутившись, спрашивает.

– А это правда, что в правительстве все Егоры?

– Практически.

– От ведь! Так и думал!.. А кто такой ОМОН?

Или на голубом глазу просит какого‑нибудь математика уровня бог объяснить ему пределы. Тот честно начинает рассказывать начало матанализа от Адама и Евы…

– Ясно?

– Ясно.

– Ясно?

– Ясно.

– Ясно?

– Стоп, стоп, стоп! Погоди! А как пишется знак умножения?

К концу института он уже так всех обаял своей непосредственностью, а ля Фрося Бурлакова, что преподавательницы лично писали ему рефераты и курсовые.

История сохранила такой, например, диалог.

– Леша, а чего ты сам не напишешь? Ты же – умный.

– Не могу! – отвечал Блюм и таинственно вздыхал.

– Почему?

– Пью!

Как все истинные таланты, Блюи был простодушен, как дитя. В Лестехе был химик, который принимал зачеты коньяком. В годах и очень изношенный на почве русской болезни. Ходил с палочкой. Блюм вызвался все организовать. Собрал деньги, купил бутылок пятнадцать коньяка «Белый аист», привез преподу домой (жена принимала товар) и оставил список, написал себя, разумеется, первым.

Начинается зачет. Препод (с утра уже довольно‑таки готовый) изучает список, который ему заблаговременно положили на стол.

– Хочет кто‑нибудь без подготовки?

Блюм тянет руку.

– Можно я? Усачев! Всю ночь готовился!

– Усачев? Хорошо. Бери билет.

– Всю ночь готовился!

– Ну, давай, давай… – пожимая плечами, говорит препод – ему казалось, он видит Блюма впервые.

На самом деле, препод видел Блюма второй раз. Леха лично договаривался о коньяке, но препод был, во‑первых, с похмелья, а во‑вторых, Блюм так технично подловил его (чтобы не отвертелся) в туалете, прямо над писуаром, что у препода в голове все смешалось, как в доме Балконских.

В общем, не узнанный, но счастливый Блюм, тихонько напевая «Белый аист лытит…», берет билет, садится и с не общим выражением лица, морщась и потирая лоб, начинает сладострастно выводить на листке одному ему ведомые каракули и иероглифы. Через минуту уже подсаживается к преподу, кладет перед ним листок, и тут вдруг на весь институт раздается вопль.

Тепленький препод подпрыгивает, как на сковородке и заорал так, словно у него оторвался тромб и это последняя его секунда на белом свете. Многие тогда испугались, что у препода и вправду случится второй инсульт: хромал он как раз после первого.

А Блюма от такого когнитивного диссонанса в своей жизни еще не испытывал. Простой, понятный мир рушился у него на глазах.

– ЧТО ЭТО?!!!!! – вопит с виду тихий и подобревший от коньячных паров, препод, – ЧТО ЭТО ТАКОЕ?!!! Усачев?! ЧТО ЭТО?!!! А‑А‑А!!!

Блюм чуть со стола не упал.

– Да я – в списке!!!!!!!!!!!!!!

– Каком ты списке?!

– В Этом! Я его сам писал!

Препод берет листок и несколько секунд его изучает.

– Нет тебя в СПИСКЕ!

Блюм не был суеверен, но тут впервые поверил в волшебство и черную магию. И тут он вспомнил, как однажды, на картошке под Серпуховым, на него летело цунами грузинских бандитов из Института управления им. Орджоникидзе, человек сто‑двести, а он тогда только уперся и нагнул шею.

Блюм встал, геройски встряхнул с себя наваждение, посмотрел с пристрастием на волшебный список и вдруг с облегчением выдохнул. Даже расплылся в умилении.

– Вот же, я – первый там стою!

Пару секунд оба пялятся короткий столбик фамилий на мятом листке в клетку.

– Тут какой‑то… Блюм…

И тут тридцать глоток вступились за своего народного депутата.

– Давай зачетку, Усачев. Когда писать нормально научитесь?

– Век живи – и дураком помрешь! – резюмировал Блюм и, уворачиваясь от поздравительных оплеух, побрел к выходу из аудитории.

***

Когда его видели на крайнем вечере встреч, Блюм был милицейским участковым у себя в городке. (По американскому значит, шериф).

Участковый из него получился, видимо, правильный. Блюма не раз били, и в том числе, в милиции.

ИНОГДА ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

В городке Сломанные Сучья Васю Полушкина знает каждая собака. Да и чему удивляться, одна Васина седина чего стоит!

Серебро Васиной головы заставляет вспомнить дела минувших дней: старинные русские былины, волхвов из фильма «Руслан и Людмила» и все такое волшебное прочее вроде двадцатилетней службы в солдатах.

С патриаршей Васиной сединой могут сравниться только его наколки. Скажем, если поставить на пляже рядом Анджелу Джоли и Васю – Вася посинее Анджелы будет. А какие тригонометрические фигуры Вася строит пальцами цвета чайной розы с нарисованными перстнями, не забыв при этом улыбнуться тридцатью тремя стальными зубами! Руки тут же тянутся угостить его сигаретой, а потом еще долго гоняют зажигалку по закоулкам брюк.

Говорят, Вася даже родился в тюрьме, хотя для этого большим оригиналом быть не обязательно. То есть, особо большого ума здесь не требуется. А вот прожить в тюрьме – не поле перейти. Тут без внутреннего стержня лучше и не лезть. И такой стержень появился у Васи довольно рано.

В первый же год взрослой зоны, один дядя посоветовал Васе, для того чтобы стать ему более интересным в общении, читать книги. Вася не побрезговал этим советом и начал обращаться в библиотеку. Спустя какое‑то время, захотелось ему читать книги, в которые вложен еще больший смысл, над которыми можно поразмышлять, что‑то взять себе на вооружение. И, в конце концов, даже многие взрослые стали говорить, чтобы Вася, освободившись, шел учиться и даже не думал о криминале. Он и сам уж сделал вывод, что надо сначала сделать шаг в жизни такой, чтобы выйти в люди и получить образование, а потом все остальное.

Но так, видно расположились звезды, что только через двадцать пять лет Вася осуществил свое детское призвание. Повезло ему, правда, очень с женой – Соней. Соня была родом близ Одессы и тоже видала виды: восемь лет в местах лишения свободы по необоснованному обвинению в хозяйственных правонарушениях. К тому же когда‑то давно в тюрьме у Сони родился сын. Прожил он всего месяца три или четыре, и по всей видимости, Вася Полушкин, чем‑то напоминал ей его.

Вася, и вправду, был исколот не только снаружи, но изнутри, а двадцать восемь лет тюремных университетов, только отточили его и без того блестящие ум и манеры.

Бывало, отставит ухоженный до желтого блеска ноготь, и страшным, загробным шепотом посоветует: «Попробуй коснись – и тебе не жить!»

Чего сказал – поди разбери, но пробовать не хочется. Словом, артист! Ему бы в кино сниматься, но Вася с детства мечтал о другом призвании – помогать всем оставшимся Там.

Там, где он провел 28 лет своей молодой загубленной жизни. Конечно, не бандитам, те и так везде, как сыр в масле катаются, а своему брату – каторжнику.

Сама Соня так описывает это в одной из своих публикаций: «Оба мы на собственном опыте познали все темные и страшные стороны наших тюрем и лагерей. Вдыхали смрад и духоту тюремных камер, поняли с какой легкостью и безответственностью фабрикуются обвинительные заключения и приговоры, испытали жестокое отношение к себе со стороны тюремщиков, ощутили, как постепенно отучает заключенных от всего человеческого наша «исправительно‑трудовая» система… Оба вышли на волю с потерянным здоровьем и разрушенной психикой. Поэтому таким естественным было для нас решение бороться с несправедливостью и бесчеловечностью, порождаемой ГУЛАГом…»

Соня – мозг организации, Вася – осуществляет представительские функции.

Поселились в Сломанных Сучьях, в доме, доставшемся Славе по наследству от бабки.

В дела милиции старались не лезть, не Москва. А вот осужденным помогать и за 101 километром не возбраняется. А с такой супругой и подавно.

Так что, хоть и был Вася для милиции на вес золота, а за женой жил, как за швейцарским судом в Гааге. Без зашитых карманов на улицу ни шагу. Пей – но только дома. С милицией с глазу на глаз – никаких перекуров.

Но и на старуху бывает проруха. Не уберегла Васю мужа.

Согласно протоколу, в тот злополучный вечер сотрудники полиции Самоходов и Мережко остановили нетрезвого водителя (Аннушкину В.О.) и собирались отогнать ее мерседес на штрафстоянку.

Со слов сотрудников полиции Вася оказывал препятствие их законным действиям, всячески оскорблял и хватал за форменное обмундирование сотрудников полиции, предлагая отогнать машину Аннушкиной В.О. до проведения медицинской экспертизы к его дому.

Сотрудники, опасаясь за свою честь и здоровье, пустили в ход дубинки, а потом подключили ноги, обутые в полицейские ботинки, и тогда Вася, согласно протоколу, пустил в ход свою дворовую овчарку по кличке Джим.

Пес изрядно потрепал обмундирование прапорщика Самоходова и больно укусила его за ногу.

Джима застрелили, ну, известно, наповал, а Васю погрузили в бобик с новенькой надписью «Полиция» и возили по окрестностям, прикованного наручниками к потолку, давая возможность Самоходову получить справку об укусах собаки раньше, чем Соня устроит кипеж в городке и начнет жаловаться в Гаагу.

Так Вася, после шести лет везения и вольной жизни, оказался на грани нового срока. А с учетом его яркой биографии, светило ему лет семь‑восемь, не меньше.

В половине одиннадцатого ночи Соня была в опорном пункте полиции. Правда, она не стала сразу же демонстрировать весь свой репертуар, а повела разговор осторожно, отлично понимая, что на этот раз все козыри в руках соперника по состязательному правосудию.

В полиции Соню встретили, как родную душу. Орган дознания по происшествию с собакой, созданный приказом начальника полиции, и возглавляемый зам. начальника капитаном Воловодовым, внимал Соне с добродушным снисхождением, можно сказать, с участием. Да и понятно – такой сюрприз от Васиной овчарки! Не сюрприз, а просто царский подарок.

Сидели, беседовали, можно сказать, по‑соседски, где‑то даже сочувствуя беде народных адвокатов, и в то же время, с грустью понимая, что сделать уже ничего нельзя – закон есть закон.

– Вы и меня поймите, господин капитан, – словно бы извинялся Самоходов, хозяйски поправляя бинт на ноге, – я человек, который хочет одного. Доработать спокойно смену и выпить пива безалкогольного перед телевизором. Этого, товарищ капитан…

– Господин капитан, – поправил Воловодов.

– Овсянка, сэр! – сострил Самоходов. – Этого, господин капитан, даже в конституции нет, чтобы от каждого незаконопослушного гражданина членовредительство принимать. Ежели ихний брат будет на милицию собак натравливать, то и переаттестацию проходить будет не с кем.

– Сколько волка не корми – а у коня, это самое… – философски заметил Воловодов и обратился к Мережко, назначенному дознавателем, – Санек, установи, правда собака была Полушкина, и возбуждай. Оставлять это так оставлять нельзя. У нас сотрудники не казенные, чтобы ими собак кормить. А овчарку ты правильно застрелил – она, к бабке не ходи, бешенная. Анализы у трупа, кстати, надо взять на вирус. А то Самоходов нас тут самих перекусает.

Воловодов с Мережко прыснули.

– Ироды! – ласково парировал Самоходов насмешки товарищей.

– Вы меня, конечно, извините, – не спеша и даже как‑то вальяжно взяла слово Соня, – что я вмешиваюсь в вашу беседу, – И вообще, я не очень разбираюсь, в какую собаку стреляли ваши сотрудники, но я, лично, буду на жаловаться, если вы немедленно, сейчас же, сию же секунду, не вернете мне моего мужа – Полушкина Василия Ивановича!

С этими словами Софья Семэновна положила на стол листок с напечатанным текстом, подписями и печатью.

Любомиров взял листок и начал читать вслух.

– Состав…

– Состав преступления? – переспросил Мережко.

– Состав комиссии по правам человека Московской области. Значица… Архипкин Юрий Петрович – главный врач Управления здравоохранения администрации Ленинского района. Глав врач! Беляев Александр Васильевич – инженер лаборатории вычислительной техники и автоматизации АО ИЯИ город Дубна.

– ИЯИ? – переспросил Мережко. – ИЯИ? Японцы что ли?

– ОИЯИ, – сказала Соня, стараясь не педалировать свою интеллигентность. – Это опечатка. «Объединенный институт ядерных исследований».

– Страсть господня! – перекрестился Самоходов. – Ядерных! Что же с нами теперь будет? Покусали – так теперь еще и подзорвут?

– Тебя точно, Самоходов! Что б не мучился.

– У, ироды!

– Головина Тамара Сергеевна – народная артистка Российской Федерации!

– Ух, ты! Артистка? Певица?

– Народная артистка, руководитель ансамбля «Сувенир» …

Полицейские прыснули.

– Ай, ай, ай!

– Кыскин Александр Васильевич…

– Как? Кискин?

– Какой Кискин. Анискин! Деревенский детектив?

– Кыскин Александр Васильевич! Юрист Управления социальной защиты населения Пушкинского района. Хрулев Юрий Константинович – хирург Павлово‑Посадской центральной районной больницы.

– К такому попади с простудой – оттяпает ногу по самое… вам по пояс будет… Слышь, Самоходов. Мы тебя к нему отправим на уколы.

Полицейские опять прыснули. Не смеялся один Самоходов.

– Просто не состав, а один другого чище!

– Да они там все, как на подбор. Полушкин Василий Иванович – исполнительный директор Общества попечителей пенитенциарных учреждений г. Серпухова.

– Ну, Ваську мы знаем, как облупленного.

– Хорошо знаем с плохой стороны, – уточнил капитан.

– Неубивайко Софья Семеновна – руководитель группы прав заключенных Общества попечителей пенитенциарных учреждений г. Серпухова, собственной персоной.

– Что же Вы, Софья Семеновна, руководитель, а собак на полицию натравливаете?

– Это мы еще разберемся, кто на кого натравливал, – ловко сдержала удар Соня.

– Жаловаться вы хорошо научились! Знаем! – сказал Воловодов. – Так может вам теперь еще и собак на милицию натравливать положено?

Сотрудники опять прыснули. Настроение, после пережитого стресса, было приподнятое.

– Я не знаю, кто натравил овчарку на вашего сотрудника, – спокойно сказала Соня, – а наша собака, вообще‑то, не кусается.

– Не кусается? – Самоходов дрожащими руками достал из папки справку, аккуратно упакованную в прозрачный файл, и потряс ею. – Вот тут, вот тут… это документ.

– Вон какой худящий, – подтвердил Мережко со зверским блеском в глазах. – Она же, сука, пополам его могла!

– Жаловаться вы хорошо научились! А вот как на живого человека овчарку натравливать…

– Граждане! Святые товарищи‑господа! Я что‑то никак не пойму, про какую овчарку речь зашла, ась? – заголосила Соню – Наша собачка по породе – чистокровная дворняга. И, вообще, как я уже отметила выше, она не кусается.

– Да по нам хоть крокодил, – сказал капитан. – Ваш зверь? Ваш. Вот и не морочьте голову дознанию.

– Овчарку они к нам прописали! Да, мой муж полжизни провел в лагерях! – не сдержавшись, похвасталась Соня. – Да чтобы мой Васька с овчаркой под одной крышей жил? Да он с ней на одном поле не сядет на корточках!

– Ну, на все правильно! Давайте, конечно! – сказал Самоходов. – Натравливайте собаку на живого человека. А, что у меня эта нога, может быть, шоферская…

– Коля, руководство тебя отметит, – пообещал капитан. – Продолжай, Мережко. Как именно ранее судимый Полушкин склонял собаку к нападению на сотрудника Самоходова?

– Известно, как собак склоняют. Натравил.

– Интересное кино! – перебила Соня. – И каким таким Макаревичем он ее натравливал? Может быть, слово какое секретное назвал?

– Вы гражданка не ёрничайте, а то мы вас саму арестуем. Вон лоб какой здоровый, сам ответит. Ну, Мережко? Как подозреваемый натравливал собаку?

– Он, сволочь, сказал ей: «Фас!», товарищ капитан, тьфу, господин капитан!

– Так и сказал «фас»? – Соня даже присела от удовольствия.

– Как крикнет «фас!», так она – прямо через забор и будь такова…

– Ага! Значит, мой муж сказал «фас»? Я ничего не путаю?

– Вопросы здесь задаю я! – сказал капитан.

Но Соня только торжествующе оглядела своих оппонентов.

– А я и не претендую на ваши святые обязанности, господин капитан, я только прошу внести в протокол, наша собака не знает слова «фас»! Ни «фас», ни в профиль, никаких других команд. Два года бились хоть кол на голове чеши этой дворняге!

– Это следствию одиново, – сказал капитан, – Ваш зверь? Ваш! Понимать он не понимает, а сотрудника вот покусал. Давай дальше, Мережко.

– Нет, погодь! – перебила опять Соня. – вот я скажу ей «фас», и пущай суд присяжных констатирует, шелохнется она хоть на сантиметр аль нет!

– Что это значит, ты ей скажите? – не понял капитан, то волнения переходя на «ты».

Полицейские нервно переглянулись.

– А вот так и скажу! Я просто сейчас же требую следственного эксперимента. Да мой Джим по‑русски ни единой команды не знает, не то, что по‑французски.

– Ты, мать, того, что ль? Или тоже взбесилась? Собака‑то – того! – сказал Мережко. – Как теперь проверишь, шпрехает она по‑французский или нет?

– Да! – сказал капитан. – Вы, гражданка Овечкина‑Полушкина, успокойтесь и не порите полную чушь.

– Жаловаться вы научились, а как натравливать… – сказал Самоходов. – Я этой ногой теперь год, может быть, шоферить не смогу.

– Да, если бы не издохла – можно было бы проверить. А теперь что? – сказал капитан уже явно скучая и обращаясь к Мережко. – Сань, возбуждай. Все ясно. Лучше хлеба все равно не придумаешь.

– Так. Вы все сказали? – торжеству хозяйки Джима не было предела. – Очень замечательно и хорошо! Теперь позвольте мне слово взять? Я не знаю, кто там у вас в морге отдыхает, какая такая замученная собачка, а наша собачка жива, здорова.

Полицейские снова переглянулись. Наступила, что называется, немая сцена.

– То есть, что значит «жива, здорова»?

– А в кого ж я стрелял? – сказал Мережко.

– Труп где? – спросил капитан, повышая голос уже на своих сотрудников.

– Дак мы, это, – сказал Мережко. – Тамося.

– Что значит, тамося?! – взвился капитан.

– На месте преступления.

– Идиоты, если вещдок пропадет, сами у меня на Полярный Урал зимовать отправитесь.

– Вы извините, конечно, что я опять вмешиваюсь в вашу беседу, – заголосила старушечьи голосом Соня. – Я тут не совсем понимаю, в какую собачку стреляли ваши сотрудники, а наш Джим бегает по двору и ни о какой такой охоте даже не догадывается. А если вы считаете, что это в мою собаку стреляли, то в каком же состоянии были ваши подчиненные, если они с двух шагов мимо живой цели промахиваются?

– А кто промахивался? – обиделся Мережко. – Я в нее всю обойму вкатил.

– А я говорю, я не знаю, – сказала Соня, – может, в чью‑нибудь собаку ваши снайперы всадили целую обойму, а наша собачка не при делах. То бишь жива, здорова, чего и вам желаем.

– Что значит, жива, здорова? – обиделся Самоходов.

– Объясняю для непонятливых последний раз, – сказал Соня, теряя для виду терпение. – Жива – это значит жива. Я не знаю, может быть, чья‑то овчарочка‑то и сдохла, а наша собака, вы меня извините, конечно, жива, здорова, можете пощупать ей пульс.

Поехали смотреть собачку.

Всю дорогу полицейские рассеянно молчали и с опаской подглядывали на капитана.

– А это точно собака ваша живая? – только и спросил один раз Воловодв. – Вы ничего не путаете?

– Вы извините, конечно, – сказала Соня. – Но вы просто глупости какие‑то говорите.

Приехали домой к Васе и Соне.

Была уже ночь. Уличных фонари, разумеется, были разбиты. Полицейские достали оружие и тут же поняли, что сделали это не напрасно. По двору, как тень, носилась огромная черная дворняга, которая, казалось, нарочно старалась слиться с темнотой. В верхушках деревьев завывал ветер.

– Проходьте! – сказала Соня, – Звиняйте, Васька месяц свет починить отказывается.

Но полицейские предпочли остаться на улице.

– Чем дальше в лес – тем рубашка ближе к телу, – пояснил дислокацию капитан и передернул затвор. – Да и ордера у нас нету.

Джим, обеспокоенным отсутствием хозяев, сам выбежал на улицу, заслышав голос Сони и каких‑то скучных гостей.

– Вот, – сказала Соня, проводя очную ставку, – будьте, как говорится, знакомы, наш Джим. Джим! Иди сюда, мой хороший.

Джим подбежал и радуясь, как сумасшедший, заскулил и завилял хвостом.

– Молодой еще, дурак, – сказала хозяйка и потрепала пса по густой шерсти. – Так что будьте любезны, верните моего мужа сюда, пока я пешком до Страстбурга не дошла.

– Шутка дня, – сказал капитан и обратился к сотрудникам. – Ну, снайперы? Какие будут версии?

– Смотри, – сказал Мережко Вислову, – она?

– Черт ее знает, может и она… Бегает…

– Так та или не та?

– Та вроде овчарка была.

– Пес ее разберет. Я в нее всю обойму расстрелял.

– Нет, та вроде больше была. А она точно живая?

– Что вы сказали, извините? – переспросила Соня, хлопая глазами.

– Собака ваша точно живая, Вас спрашивают? – сказал капитан.

– Нет! Не живая. А что?

– То есть как это не живая?

– А так! Она у меня – на батарейках «энеджайзер» работает.

– Вы, гражданочка, не грубите милиции, – сказал капитан. – То есть полиции.

– Это я грублю? Господа полицаи, да я сейчас дар речи вообще потеряю. Перед вами в полный рост стоит собачка, а вы у меня спрашиваете, живая она али мертвая?

Джим улыбался и вилял хвостом, понимая, что говорят о нем.

– Точно, живая, – подтвердил Самоходов.

– Так та или не та? – спросил капитан.

– А черт ее знает! Темно было.

– Может, и эту пристрелим? – предложил Мережко.

– Вы извините, конечно, что я вмешиваюсь в вашу беседу, – чуть ли не пропела Соня, – но только, кто ж это, мне антересно, вам позволит стрелять в мою собачку, да еще же у меня дома?

– А в кого же я тогда стрелял? – сказал Мережко.

– А вот и разберитесь!

– А вот и разберемся! – сказал капитан.

– Да, пожалуйста, вы уж там разберитесь, кого убили ваши люди, может, это и не собака была, может пьяный какой сотрудника вашего же и покусал, – сказала Соня, – а моя собачка – жива, здорова, чего и вам желаю.

Так и ушли не с чем. Хотели, на всякий случай, Соню тоже забрать до выяснения, но потом плюнули. Не захотели связываться с Москвой. И тем более, со Страсбургом.

– Мой мужик, конечно, лапоть, – говорила через минуту соседке Соня. – Если бы не я – с его прошлым сел бы еще на пять лет. И не посмотрели бы, что Исполнительный директор Общества попечителей пенитенциарных учреждений. Как он без меня, вообще, жил бы – я просто ума не приложу.

– Выпустят Ваську‑то?

– А что они сделают – собака‑то жива. Джим, конечно, наш не чистокровный. Команд не знает. Но, если Ваську бьют, беги, пока ноги‑руки целы. Хорошо, наша полиция стрелять не умеет. Шесть пуль в него выпустили, одна – на вылет, только шерсть чуть задела, другая застряла где‑то в кишках. Остальные – мимо. Джим, конечно, мастерски схилял. Артист! Но только никому не рассказывай об этом, ладно?

Соседка, конечно, всем рассказала. Но это было неважно. Полицию все равно не обманешь. Просто она не всегда успевает собрать необходимые доказательства, да и, вообще, привыкли больше на интуицию полагаться.

За теперь, как увидят синюю Васину «восьмерку» – обязательно остановят, спросят документы, аптечку, запаску, и не преминут съязвить:

– Хорошо же вы, гражданин, Полушкин собак на полицию научились натравливать.

ПОЭТ

– Мост новый отгрохали, а перед мостом в двух местах повозка подскакивает.

– Согласен.

– И это я еще не быстро ехал. А некоторые будут взлетать на мост.

– Ясно.

– Ямок быть не должно.

– Согласен.

– И это я еще не быстро ехал.

– Согласен.

– А некоторые будут просто взлетать…

– Ясно.

– Хорошо. Какие‑то еще просьбы, вопросы?

– Честно говоря, давно накопились, и пользуясь случаем…

– Давай, покороче, сегодня пятница.

– Согласен! Итак, первое – это Закон.

– Вот именно, и поэтому, прежде всего, надо ориентироваться на закон. И не просто ориентироваться, а исключительно соблюдать. И ямок, кстати, тоже быть не должно.

– Мы не строители, мы – святого звания.

– Ну так, тем более! Тем более заканчивать надо!

– Это последний долгострой.

– И две ямы там перед въездом. Их не должно быть.

– На два месяца раньше срока заканчиваем!

– Очень хорошо. И с задержанным уже как‑то разберитесь…

– Он не задержанный, Он – преступник.

– Так тем более! Тем более! Почему сразу – ко мне? Скольких вы уже примерили на это преступление, и все это бесследно вам с рук сходило, а тут поднаперла общественность, женщины какие‑то, вы этого, конечно, не ожидали, и твой тесть сразу же подсылает ко мне своего зятька! Нет, я ничего плохого не хочу сказать о тебе лично, отвоем тесте, о всей вашей системе в целом. Но и вы меня поймите. В столице уже пересказывают его побасенки, которые он сам рассказывает их этой своей скороговорочной, пересыпанной смешком, на все лады и обязательно в лицах.

– Нет, там есть мысли какие‑то негромкие, но если бы это было сказано священником, никто бы внимания не обратил, а тут они все раскричались, что, мол, Он разрушает этот сложившийся стереотип… Создает новые формы…

– А, по‑моему, Он просто – поэт! Певец товарищества, певец армейского братства! Вот Здоровяк – лидер! А Этот – всегда в связке, всегда в цепочке. Кстати, приснилось тут моей благоверной, что стоит Он, значит, в лодке и улыбается. Дескать, мол, здравствуйте, товарищи участники! Мы тут свои все люди, давайте поболтаем немного, ребята, превратим воду в винцо!

– Очевидно, Он пытается предстать в образе Сократа наших дней с намеком на чувство простоты. Однако, намек это исчезает, едва взгляд останавливается на Его цельнотканом хитоне, от которого так и веет снобизмом.

– У парня, конечно, угрожающее самомнение при его происхождении. Ему бы засесть за книги, я бы составил Ему протекцию в метрополии.

– Думаю, свой нынешний статус Он вовсе не воспринимает как вынужденную меру. Не то чтобы Он не понимает, что для него это топтание на месте, но это здесь Он ходил по озерным волнам, аки по суху, но Он не комфортно ощущал бы себя в той, вашей «воде».

– Ну, я же Ему так и сказал! Так и сказал! Ну, вот чего Ты, говорю, сцепился с этими яйцеголовыми? Вон дело уже дошло до уголовного преследования!

– Это только лишний раз подтверждает в этом плотнике неумение совмещать свое «это» и свое «то».

– Свое «это» и свое «то»?

– Да, думаю, что тут можно вести речь о сознательной маргинализации собственного социального статуса. На творческом уровне для Него это был выход во вторую культуру, а по жизни – во вторую бытийность.

– А по мне так Он просто – душа. Душа кампании на привале.

– Только не в нашем кругу!

– На его месте я бы тоже сузил круг общения.

– И поэтому ты Его так защищаешь?

– Да никого я не защищаю!

– Нет! Давай все‑таки спокойно во всем разберемся. Ну вот он что? Действительно, великий философ? Выдающийся оратор? Какой‑то там из ряда вон выходящий, какой‑то непревзойденный богослов? Да Он средний философ, очень средний оратор! Он – очень средний, очень торопливый богослов. Я раз сто побеждал Его в споре! Да Его нет!

– Нет?

– Нет, губернатор! Из одного города в другой, потом в третий, на Пасху в столицу, и опять все сначала.

– Ну, а тебе, о чем говорю? Я, о чем говорю? Свидетели установлены. Почему сразу ко мне?

– Нет, ты что, серьезно, не понимаешь, что у тебя в провинции происходит под самым твоим носом?

– Черт возьми, сынок, ты хоть представляешь, с кем разговариваешь? Да я эксперт по этому вопросу!

– Так потому мы и пришли к тебе, губернатор.

– Так, минуточку, минуточку! А почему мне об этом никто не докладывал? Почему я все должен из вас клещами тянуть?

– Нет, ты что, серьезно – вот это вот сейчас? Или юродствуешь?

– Я юродствую?! Да знаешь, сколько времени у меня уходит на все эти урегулирования? Не только по этому делу, по большинству? Ничего не объяснил, а начинаешь наводить тень на плетень…

– Да это ты мне уже битый час твердишь про какого‑то поэта, а я пытаюсь донести до тебя о том, что нам с тобой нужно выступать в тандеме.

– Нет, а я разве что‑нибудь говорю?

– Ты не говоришь? Да ты собираешься Его спасти!

– Да никого я не собираюсь спасать!

– Но ты утверждаешь о том, что он не виновен!

– Нет, утверждать не могу: виновен, не виновен…

– Я просто я пытаюсь донести до тебя, что нам с тобой нужно выступать в тандеме, пока нам обоим не засунули раскаленное копье в задницу.

– Нет! А я что говорю: «Не раскрывайте это преступление, не опрашивайте свидетелей, не привлекайте виновных»? Я об этом не говорю. Я говорю о том, чтобы все это было сделано законным образом, и чтобы никто при этом не пострадал. Этот ли бродяга, любой другой, третий, пятый, десятый!.. Ведь это же не на паперть бесплатно сел! Преступление очень серьезное вы ему вменили. За это полагается и срок большой, и более жестокое наказание… Нет! Нужно опрашивать свидетелей, собирать новую доказательную базу, проводить объективное расследование. И претора такая объективность есть, и в других провинциях, я думаю, такая объективность будет. Кстати! А претор здесь?

– Да, мы сами – священники, мы школы специальные заканчивали…

– Так применяйте же свои навыки, старания, умения, коли вы сан имеете, опыт нарабатывали. Сидите часами, как некоторые раньше сидели, раскрывали преступления. Я же с ним сидел, я же убедил Его о том, что для него же будет лучше.

– Да мы Его так убеждали…

– Значит, не достаточно! Значит, наверное, надо как‑то по‑другому относиться к работе с задержанным. А как же Сам? Как же Сам – дни и ночи проводит в дознании!

– Мы работали… Мы ж с ним работали!

– Так ведь надо искренний интерес проявлять! Искренний! Я же проявил! Я же убедил Его в том, что для него самого будет лучше все рассказать.

– Но я надеюсь, ты не собираешься Его отпускать?

– Нет, наказать надо! Обязательно надо наказать. Но ведь есть же, в конце концов, и такая мера как штраф, опять же, – телесные наказания. Выпороть этого вашего царя, да и поделом ему!

– Он – не царь.

– Тем более! Выпороть – да и дело с концом! У нас сегодня что – пятница? Офицер, бандита – ко мне!

– Какого еще бандита?

– Да! Вот бандит так бандит! Хотите, казню Его для вас?

– Не хотим.

– Да, да, я казню его!

– Но нельзя же так наобум.

– Нельзя, по‑твоему?

– Право слово, это лишнее, всадник.

– Лишнее? Вы же хотите бандита.

– Да, мы хотим бандита, но такого бандита, который в контексте.

– Каком еще контексте?

– А в таком контексте, каком надо контексте. Мало никому не покажется, в каком контексте!

– Так ты сейчас, что имел в виду? Это то, о чем я думаю?

– А я разве не сказал? Странно… Мне казалось…

– Что тебе казалось?

– Нет, серьезно? Мне казалось, я говорил… Говорил, что Сам…

– Что Сам?!

– Да! Что Сам – в курсе. Нет, я что, правда, не говорил?

– Ты это серьезно? Нет! Ты серьезно? Сам – в курсе?

– Ты в порядке, копьеносец?

– Черт возьми, святой отец, да это первая хорошая весть за весь день!

– У тебя все‑таки какой‑то расстроенный вид.

– У меня не расстроенный вид.

– Вот и правильно! Ты правильно поступил!

– Что ты сказал?

– Говорю, я за тебя беспокоился, а ты правильно поступил.

– Пойди, поучи жену щи варить! Я еще никак не поступил.

– Нет, нет, ты правильно, правильно поступил. Твои враги уже на стену лезут. Они всем говорили, что ты лицо заинтересованное.

– Я не заинтересованное лицо.

– Разве ты не собирался Его спасти?

– Собирался, но я не заинтересованное лицо.

– Тогда какая разница?

– Не знаю, но разница гигантская.

– Я ее не вижу.

– А я вижу! Вот черт! Надо было все‑таки отправить Его к претору.

– Это ничего не решило бы: слишком много Он наболтал.

– Нет. Надо было все‑таки отправить Его к претору.

– Да, все равно! Слишком много наболтал этот твой поэт. Ты был прав, в этом вся беда.

В МУЗЕЕ ГУЛАГА

Был как‑то на одном странном вечере в Музее ГУЛАГа. Накануне дефолта 1998 года, вообще, много странных вещей происходило. Самые разные слои общества как‑то разомлели до неприличности и не брезговали даже встречаться.

И вот состоялась историческая встреча всяких бывших, громких диссидентов, брежневских политзаключенных, подзащитных самого Сахарова, народных адвокатов и прочих подрасстрельных персонажей и НКО – с одной стороны, и начальством из самых разных органов – с противоположной.

Встречались, как уже сказал, в музее ГУЛАГа. Поэтому одни как бы принимали, а другие – вроде как в гости зашли.

В общем, встретились, перетерли про общие и взаимные интересы. Про юридическую и материальную помощь. В первую очередь, конечно, оступившимся и невиновным или по превышению. Невиновных, кстати, и по превышению никакое начальство не отрицало. И те, и другие сошлись на цифре 30%.

Особенно, тюремное начальство кивало: «Что да, то да! Процентов где‑то 28‑32 – не наша клиентура» . И, мол, хватит их нам сюда запрессовывать, хватит.

Вообще, к ликованию правозащитников, никаких особых антагонизмов обнаружено не было. Ну, разве что по злоупотреблениям и превышению власти на стадии следствия.

Одни кричали: «Есть такая практика!» Другие уперлись – нету, и все тут. Ваше слово против нашего. И, вообще, какое это имеет отношение к процессуальному и пеницитарному кодексам?

К процессуальному и пеницитарному кодексам претензии имеются? Нет? Нет! А скоро они еще лучше станут! Так что расходитесь, господа‑граждане, и не мешайте работать. А то уже многие судьи даже стали возмущаться. Все обвиняемые поголовно жалуются на превышение во время следствия. А если ко всем применяется, что же теперь – все невиновные?

Тем не менее, сошлись на том, что человек – это такая скотина, дай ему власть и плоскогубцы, он будет пытать.

И так же как‑то незаметно сошлись на том, что наши тюрьмы и лагеря до сих пор находятся в ужасающем состоянии, оставленном нам в наследство.

Словом, пытались найти какие‑то параллельные линии и точки пересечения. Вроде бы все заинтересованы, и чего собачиться? Мы воспитываем, вы нам помогаете. Об чем речь граждане? С чужими, де, людьми море водки выпили, а со своими, можно сказать коллегами‑юристами, общего языка не найдем!

Тему языка тоже, кстати, затронули. Языка, гласности, общей атмосферы в стране. У нас есть «Взгляд», у нас есть Листьева. Листьева, правда, убили, но за то у нас есть «Куклы». Бодро так поговорили и перспективно.

– Пора! Давно пора, – вздыхали эмоциональные дамы за пятьдесят, пересаживаясь с места на место.

Заехал на огонек сам Явлинский, признался, не смотря на генеральские чины в зале, что, де, сам он, в сущности, и есть самый большой правозащитник. Привел доводы.

И вот сидит значит, и слушает все это один большой чин, а рядом с ним сидит один известный милицейский писатель‑публицист. А может, и не милицейский. Есть еще другой, точно такой же писатель, но не милицейский. По‑моему, вообще, братья. Но не однофамильцы, точно. Впрочем, не уверен. Брат Чубайса, журналист и правозащитник, точно был, а братья ли эти писатели, врать не буду. Может, и однофамильцы.

И вот один из братьев или однофамильцев «силой» затащил своего шефа на эту экспериментальную встречу.

Большой чин, хоть и поддался уговорам своего подчиненного писателя, но всем своим видом показывал, что он здесь по ошибке. Допустимо даже сказать – под конвоем водворен. В общем, ерзал на стуле, как подросток на дискотеке, у которого, к тому же, еще и ветрянка. И так же нехотя отрывал подбородок от груди и постреливал глазами по сторонам. Но, тем не менее, сидел, впитывал. Хотя и бурчал что‑то время от времени в адрес писателя.

А этот писатель, не помню его звания, московской скороговорочкой (не теряя при этом выправки) нашептывает шефу снизу‑вверх под каким‑то определенным субординацией углом к ушной раковине, что мол, Вы погодите, вашство, это, в принципе, ничего люди, они, но, так себе, но они ничего, они кое‑что даже дельное балакают…

А чин этот, колоритнейшая, надо сказать, личность. Сопел, он, значит, сопел, краснел, краснел, потел, потел, а потом, как привстанет, да как гаркнет, но не на весь зал, а вполголоса, на дальних рядах, конечно, не слышно было.

– Да ты куда МЕНЯ привел?! Ты чего не видишь – здесь одни евреи!

Но люди‑то кругом, извините, Чехова читали. Так что ничего не заметили.

Кончили и вовсе фуршетом с песнями, потому что бард Дулов с гитарой приходил.

Милиционеры некоторые тоже остались на фуршет. Милицейский писатель в первых рядах. Даже пел со всеми хором: «Ну, пожалуйста, пожалуйста, в самолет меня возьми…»

КАПРЕМОНТ

– Добрый день!

– Добрый день! Хотите к нам подъехать?

– Да, вот думал…

– Сейчас хотите подъехать?

– Через час, полчаса.

– Выбрали уже кого‑нибудь?

– Да, мне все понравились.

– Девушки у нас хорошие! (Перечисляет номенклатуру услуг). Девочки очень хорошие.

– Да, хорошие. Вижу.

– Вот Кристина – сейчас свободна. Очень хорошая девушка.

– Кристина? Да, вижу. Хорошая.

– Не пожалеете! Очень хорошая девушка. У нас все девушки хорошие. (Перечисляет номенклатуру услуг). На сколько времени планируете? Часа на два?

– На один. У меня – обед.

– А, ясно. Очень хорошо. Значит, через час полчаса мы вас ждем.

– М‑м‑да…

– Хотели бы еще что‑то уточнить?

– Да.

– Какие‑то особые предпочтения?

– Странный, понимаю, вопрос…

– Нет, нет. У нас каких‑то особых ограничений нет. (Перечисляет номенклатуру услуг).

– Это замечательно! Замечательно! А, скажите… У вас с горячей водой как?

– Водой? Вода – горячая.

– То есть она есть?

– Что? Вода?

– Горячая вода.

– Конечно! Вода? Разумеется, есть вода.

– Горячая?

– Разумеется! И горячая и холодная!

– Разумеется! И горячая, и холодная! Какая музыка грохочет в каждом слове! Каким свежим анапестом…

– Так мы вас ждем?

– Да, да, я скоро выезжаю. Вот сейчас и выезжаю. Значит, говорите, вода есть. И горячая, и холодная.

– Все есть. Да. Приезжайте.

– Не обещают отключить Нет?

– Нет, ну что вы, у нас вода всегда есть.

– Точно? И в августе?

– Ну, конечно! У нас все условия. (Перечисляет номенклатуру услуг).

– Это просто праздник какой‑то! А то с утра из тазика, вечером – из тазика, а весь день – таргетирование, модернизация, инновации, цифровизация, реновация… А может быть – модернизация реновации или цифровизация инноваций. Или таргетирование модернизации инноваций?

– Значит, мы вас ждем. Как ехать, знаете?

– Да, да, я тут в тактической близости. Я у вас уже был прошлым августом.

ИЗ ЖИЗНИ ИДЕЙ – SPIRITUS КЛАБ

Бар «От заката до рассвета». За столом – Достоевский, Ницше (в платье своей сестры Александры Фёрст Ницше), обгорелое тело Ефрейтора – он же Фредди Крюгер.

ЕФРЕЙТОР. Чаовэк! Один кофе и один булька. (Достоевскому) Наш золдатен говорить: ты есть швайн, ты жить плёхо, ты есть дикарь, ми делать культуришь в твоем доме, давайт сноубордирен унд лыжен, если ты будешь исполнять наш ордунг, то ты будешь иметь белый булька и балалайка, если нет, ты есть платить штраф.

ДОСТОЕВСКИЙ. Хитры вы, конечно, суки терракотовые, с подходцами вашими… Но ничего, Бог не фраер…

НИЦШЕ. Бог, Федя? Где Бог? Мы убили его! Все мы, вы и я. Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами – кто смоет с нас эту кровь? Какой водой сможем мы очиститься? Какие искупительные празднества, какие священные игры нужно будет придумать? (поднимает фужер) Слава Дионисию! (пьет) Эх! Лучшее лекарство от всех болезней!

ДОСТОЕВСКИЙ. Да, лекарство… и рулетка лекарство, и страдания лекарство… иногда, я вам скажу… и война – лекарство! Да, я вам так скажу: не в одном мире только спасение. (встает) И не верьте, господа, когда в войну все, встречаясь, говорят друг другу: «Вот несчастье, вот дожили!» Это лишь одно приличие. (трясет указательным перстом)

НИЦШЕ. (падает на колени перед Достоевским) Учитель! Перед именем твоим…

ДОСТОЕВСКИЙ. Что вы, что вы, голубчик, какой из меня учитель… Знаете, голубчик, ужасно трудно признаваться в иных идеях: скажут – ретроград, зверь из бездны, осудят.

Входит Хемингуэй. Он в кепке, надвинутой на глаза, в пиджаке с оторванным рукавом и чучелом собаки под мышкой.

ЕФРЕЙТОР. Фигасе!

ХЕМИНГУЭЙ. Фрэди, хай! Какие люди! И без петли на шее!

ЕФРЕЙТОР. В Бабруйск, жывотное!

Ницше, поправляя платье, быстро садится на свое место.

ДОСТОЕВСКИЙ. А я, государь, думал, вы, как и давеча, пьяненькой‑с лежите…

ХЕМИНГУЭЙ. (садится и сажает собачку на стол) Да ладно вам юродствовать, Достоевский, лучше дайте выпить человеку. Ба! И девочка‑скандал с вами! Возвращение блудной дочери? Леди и джентльмены, хотите купить что‑нибудь? Чучело собачки?

ЕФРЕЙТОР. Мой нет сил смотреть на сей!

ХЕМИНГУЭЙ. Ефрейтор, ахтунг! Когда ты купишь ее, ты в ней души не будешь чаять. Простой обмен ценностями. Ты даешь коронку какого‑нибудь узника Дахау, тебе дают чучело собачки.

ЕФРЕЙТОР. Сей нихт понимайт!

ХЕМИНГУЭЙ. Можешь расплатиться выпивкой. Нет? Ладно. Пусть будет, по‑твоему. Дорога в Дахау вымощена не купленными чучелами собачек. Не моя вина.

ЕФРЕЙТОР. Смишно! Валялсо пацтулом.

ДОСТОЕВСКИЙ. Я угощаю. (официанту) Голубчик!

Официант достает из кармана бутылку водки.

ЕФРЕЙТОР. А мой кофе з булька? Ацка сила, пицот минут!

ОФИЦИАНТ. Варится. Могу пока предложить мясо с кровью.

ЕФРЕЙТОР. Фью!

ХЕМИНГУЭЙ. Он растения ненавидит сильней, чем зверей.

ДОСТОЕВСКИЙ. А вам с чего это вдруг полюбились собаки?

ХЕМИНГУЭЙ. Всегда любил собак. Всегда был большим любителем чучел.

ДОСТОЕВСКИЙ. (умильно глядя на собачку). Это она ваш рукав погрызла? Цуцик такой! (Перестает наливать.) И вы (встает) …

ХЕМИНГУЭЙ. О боже! Дадут человеку выпить или нет? (забирает бутылку) У вас, Достоевский, больное воображение. А чучело я у Дуримара забрал. Этого, как его, собаку, забыл…

ДОСТОЕВСКИЙ. Сирина? Набокова?

ХЕМИНГУЭЙ. Второго – Набокова! Говорят, тоже пишет. Ничего не читал.

ЕФРЕЙТОР. Патамушта стихи.

ХЕМИНГУЭЙ. Правильно, ефрейтор!

ДОСТОЕВСКИЙ. Спасибо, брат! (пожимает руку Хемингуэю и заглядывает в глаза со значением)

ХЕМИНГУЭЙ. Предложил мне оставить от фамилии аббревиатуру из трех букв. Думает, я, как ефрейтор, до сих пор не наблатыкался.

ДОСТОЕВСКИЙ. Аристократ! Потому и хам‑м‑м!

ХЕМИНГУЭЙ. Я хотел его пристрелить, но вспомнил, что это запрещено законом. Тогда я два раза ударил его в челюсть со всего размаху. К счастью… (протягивая стакан).

ДОСТОЕВСКИЙ. Общак! (наливает)

ХЕМИНГУЭЙ. Дальше не помню.

ДОСТОЕВСКИЙ. Да вы и вправду довольно‑таки готовы.

ХЕМИНГУЭЙ. Несомненно, люблю выпить. Не мешало бы и вам, Федор Николаевич, попробовать. Ну и знакомые у вас! Что у вас с ними общего?

НИЦШЕ. Достоевский – единственный психолог, у которого я мог кое‑чему научиться. Знакомство с ним я причисляю к прекраснейшим удачам моей жизни.

ХЕМИНГУЭЙ. Это что, ваша знакомая? Мне обязательно с ней разговаривать?

Ницше отворачивается.

ДОСТОЕВСКИЙ. Не пейте больше, голубчик, прошу вас.

ХЕМИНГУЭЙ. Да ладно, шучу я. Вы оба такие милые. (хлопает Ницше по плечу) Так, значит, бэби, это Достоевский сбил вас с панталыка?

ДОСТОЕВСКИЙ. Ну, государь, тут другое, тут инстинкт. Все чувствуют, что делается шаг к чему‑то совсем уже новому, к чему‑то преломляющему прежнее надвое…

ХЕМИНГУЭЙ. А по мне так все это – дерьмо! Ну, за мир! За всех собачек, по которым мы промазали… Ваше здоровье! Эх, хорошо! Вот лучшее лекарство от всех болезней!

ДОСТОЕВСКИЙ. (поднимается) Совершенно напротив, совершенно обратно. Все великое, великодушное гибнет в периоды долгого мира, а вместо него являются цинизм, равнодушие, скука. В долгий мир социальный перевес всегда переходит на сторону всего, что есть дурного и грубого в человечестве, – главное, к богатству и капиталу.

ЕФРЕЙТОР. (встает) Для достижений сей цель эффрей выбираль любой средстфф!

ХЕМИНГУЭЙ. Миленькие у вас приятели, Достоевский… Особенно, паленый.

ДОСТОЕВСКИЙ. Они как все. Они только так себе. А так они – как все. Я и не с такими пайку делил… Да, вы в окраинах наших спросите коренное население: что двигает евреем и что двигало им столько веков?

ЕФРЕЙТОР. Фсе, што заставлять стремить золдатен к высший идеаль, стремится Kultur, префращается для эффрей средств удофлетворять свой алчность к деньг и булька.

ДОСТОЕВСКИЙ. Ну, это вы уже хватили, государь… И я, кажется, просил…

ЕФРЕЙТОР. Ви эффрейский вопрос есть поставлять… я есть оконшательно решайт…

ДОСТОЕВСКИЙ. Да я, сударь, написал это в шутку. Поднять такой величины вопрос не в моих размерах.

ЕФРЕЙТОР. О я, я! Никогда еще не быль совершен дело больше великий, и фсе, кто есть рождаться после, принадлежайт к истории фысшей, чем есть исторья!!!

ДОСТОЕВСКИЙ. (затыкая уши) Да не хочу я слышать эту вашу белиберду… Я давеча вам уже говорил… В сердце моем ненависти к евреям не было никогда! Слышите?! С себя это обвинение снимаю раз и навсегда, с тем чтоб уж потом об этом и не упоминать.

ХЕМИНГУЭЙ. Достоевский! Тебе уже говорили, что ты хороший малый?

ДОСТОЕВСКИЙ. Вовсе я не хороший! Вы презирать меня должны, руки не подавать своей старикашке грешному! Не исполнил ни одной из клятв своих! Ангелов, ангелов не пожалел… Жизнь, совесть, честь, любовь – все святое бросил в крутящееся пекло, перемешал с франками, талерами, слитками золота, тысячами, сотнями тысяч, может быть и с… миллионами… черт его ведает…

ХЕМИНГУЭЙ. Послушайте! Ерунда все это. Вы очень хороший, и никто на меня не действовал так, как вы. Знаете, из‑за чего началась война? Гитлер был влюблен в Сталина. Так же как Маннергейм. Рузвельт открыл второй фронт просто на пари. Все это – половой вопрос. Проект «Манхэттен» подстроен Лигой «сухого закона» . Леди Тэтчер и Горби – проститутки обе в душе! Продолжать?

ДОСТОЕВСКИЙ. Валяйте.

ХЕМИНГУЭЙ. Больше ничего не знаю. Остальное доскажу, когда принесут еще выпить.

НИЦШЕ. Ну вы и чучело! (Официанту) Чаовэк!

ЕФРЕЙТОР. Я тоже есть говорить: фу‑фу погром, оружие золдатен разум есть, цель золдаден – оконшательно решать эффрейский фопрос!

ДОСТОЕВСКИЙ. А я тебе, братец, на это скажу так: стать настоящим немцем, стать вполне немцем, может быть, и значит только стать братом всех людей…

ХЕМИНГУЭЙ. Кого вы пытаетесь переубедить? Этого чемпиона по геноциду?

ДОСТОЕВСКИЙ. Хемушка, я же просил: XIX век – пожалуйста, ХХI век – пожалуйста. O XX веке слышать ничего не хочу! (Хватается за голову) Совесть моя нечиста… Сбылись самые ужасные из пророчеств моих… А этот бесноватый дае меня удивил… (Сползает со стула.)

ЕФРЕЙТОР. Сей опять биться голова пол!

ХЕМИНГУЭЙ. Молчу, молчу… Я только хотел сказать, что маньяка… ну, хорошо, хорошо, бандита… ладно, этого набедокурившего политика ранга Наполеона… ладно, ладно, выдающегося менеджера можно переубедить только одним способом – крепко побив.

ЕФРЕЙТОР. Золдатен – побивать, золдатен – все равно заставлять исполнять ордунг. Деля Россия есть большой труба.

ХЕМИНГУЭЙ. Да, ефрейтор, вы можете пройти по России железной лавиной Ауди, Мерседес, ВМВ, но народ вам не покорить никогда.

ДОСТОЕВСКИЙ. Вот и у вас, государь, ручонки чешутся…

ХЕМИНГУЭЙ. Да потому что они у меня по локоть в крови! (Собачке) Не бойся, vieux*. Я тебя не трону. Бойся свиней, которые затевают войну и думают только об экономической конкуренции. Зато те, кто сражается на войне, – самые замечательные люди, старина, и чем ближе к передовой, тем более замечательных людей там встречаешь.

ДОСТОЕВСКИЙ. Как это верно, голубчик, как верно! Сибирь и каторга! Я только там, голубчик, Христа понял… русского человека понял… Ах, если бы вас на каторгу!

Достоевский наливает Хемингуэю и себе. Ницше показывает, что у него есть.

ХЕМИНГУЭЙ. Вот теперь вы молодец! Вам бы еще пару контузий, vieux. (Показывает нашивки за ранения)

НИЦШЕ. Созрел тост! (Встает)

ЕФРЕЙТОР. Хэлё, русланд мафия! Кофе, шнелле!

НИЦШЕ. Во время кампании 1865 года я… я был под Садовой… Как изменилась моя душа! (Рвет с себя платье, от которого, впрочем, остается кружевной воротничок) Я стал мужем среди мужей, немцем, гордым своей родиной. Только война способна преобразить человечество, только она может поселить в нем стремление к героическому и высокому. Лирические поэты и мудрецы, непонятные и отвергнутые в годы мира, побеждают и привлекают людей в годы войны: люди нуждаются в них и сознаются в этой нужде. Необходимость идти за вождем заставляет их прислушиваться к голосу гения. Ну, за все, что нас не убивает! Слава Дионисию!

ЕФРЕЙТОР. Кросафчег! Я плакаль, господа… Lieber, Lieber Фридрих!.. Я получаль железный крест мой бедная юношть… Перед лисцом сей великий тшель никакие жертфы не есть слишком польшой.

ДОСТОЕВСКИЙ. В долгий мир и наука глохнет. (Пьет)

ЕФРЕЙТОР. Я есть говорить о мир, имея такшический цел. Дыск пацифишн запылэн со страшной сылой!

ХЕМИНГУЭЙ. Как наш ангел мира‑то заговорил!

ЕФРЕЙТОР. Болше и болше насилия есть! Эй, бабка, кура, млеко, яйки, партизанен!! Satan, Satan, Sieg Heil! Sieg Heil! Satan, Satan! Оi oi oi Satan, Satan! Nicht Kapituliren, Sieg Heil!

НИЦШЕ. Завел свой хип‑хоп!

ДОСТОЕВСКИЙ. Это у него – всегда так неожиданно начинается.

ХЕМИНГУЭЙ. Какая гадость! Какая гадость… эта ваша философия, девчонки… (Закручивает содержимое по часовой стрелке и вливает в горло) Вот что, ефрейтор… А собачку я тебе не дам!.. (Отнимает собачку) Не верю я в твое вегетарианство!

ЕФРЕЙТОР. Твой пьян!

ХЕМИНГУЭЙ. (собачке) Да, я пьян, vieux. Я здорово пьян. Черт, ну и накачался же я! Я плохо разбираюсь в науке о питании, да и не люблю ее. Но что такое фашизм, я знаю, старина. Фашизм – ложь, у него нет будущего, и когда он уйдет в прошлое, у него не будет истории, кроме кровавой истории убийств.

ДОСТОЕВСКИЙ. Я же, кажется, просил…

ХЕМИНГУЭЙ. Я только пытаюсь донести до собачки простую мысль о том, что те, кто наживается на войне и способствует ее разжиганию, должны быть расстреляны в первый же день военных действий доверенными представителями честных граждан своей страны, которых они посылают сражаться.

ДОСТОЕВСКИЙ. Меня один раз тоже чуть не расстреляли…

ХЕМИНГУЭЙ. Один раз не считается.

ЕФРЕЙТОР. (строго взглянув на Ницше и гладя по руке Достоевского) Мироффой эффрейство и его приспешник есть благодарин.

ХЕМИНГУЭЙ. Да, кстати, если найдутся доказательства, что я сам каким‑либо образом повинен в начавшейся бойне, – пусть и меня, как это ни печально, расстреляет тот же стрелковый взвод, а потом пусть меня похоронят в целлофане или без, или просто бросят мое голое тело на склоне горы.

ЕФРЕЙТОР. Карашо сей казаль!

ДОСТОЕВСКИЙ. Ну, это уже, извините, Толстой какой‑то…

НИЦШЕ. Не к ночи будь помянут…

ХЕМИНГУЭЙ. Толстой был храбрый артиллерийский офицер. А что вы, Федор Иванович, знаете об этом непрекращающемся, наглом, смертоубийственном, грязном преступлении без наказания, которое представляет собой война? Когда миллионы таких вот, в серых мундирах, налетают на сонные города, как саранча…

Достоевский бледнеет.

ЕФРЕЙТОР. Он плиохо будейт!

Тут все оборачиваются и видят истинную причину припадка Достоевского: входит НАБОКОВ.

НАБОКОВ. Кто налетит, вы сказали?

ХЕМИНГУЭЙ. (выходя из‑за стола) Кузнечик. То, что мы в Америке называем кузнечиком, – это та же саранча.

Хемингуэй подходит к Набокову и наносит ему в челюсть сначала хук слева, а потом хук справа.

НАБОКОВ. (устояв на ногах) Любопытно, коллега! (Бьет Хемингуэя кулаком в грудь, а потом чуть ниже глаза)

ХЕМИНГУЭЙ. (потирая глаз) Настоящий кузнечик маленький, зеленый и довольно слабенький. Его не надо путать с саранчой или цикадой, которая издает характерный непрерывный звук, сейчас только я не могу вспомнить какой.

НАБОКОВ. Постарайтесь, пожалуйста…

ХЕМИНГУЭЙ. (обходя Набокова по кругу) Стараюсь вспомнить и не могу. Мне уже кажется, что я его слышу, а потом он ускользает. Вы меня извините, джентльмены, но я прерву наш разговор.

Хемингуэй наносит Набокову длинный боковой удар левой.

Набоков хватается за его пиджак и отрывает второй рукав, а Хемингуэй бьет его два раза по уху левой и потом, оттолкнув от себя, наносит прямой удар правой.

Набоков садится на пол.

ЕФРЕЙТОР. Зочем твой травите пейсателя?

ДОСТОЕВСКИЙ. А теперь заплачьте и обнимитесь.

ХЕМИНГУЭЙ. Я не плакал, когда оконная рама упала мне на голову, не плакал, когда Бэмпи ткнул меня пальцем в глаз…

ДОСТОЕВСКИЙ. Видно, что вы были серьезно ранены.

ХЕМИНГУЭЙ. В разные места. Если вас интересуют шрамы, я могу показать очень интересные, но я предпочитаю продолжить о кузнечике. То есть о том, что мы у нас в Мичигане называем кузнечиками, а на самом деле это саранча. Это насекомое одно время занимало большое место в моей жизни. (Набокову) Возможно, вам это тоже будет интересно…

Набоков отрицательно качает головой.

ХЕМИНГУЭЙ. Что‑нибудь имеете против меня и моего друга?

НАБОКОВ. Против тебя нет. Всемирно известный американский писатель и прогрессивный общественный деятель, лауреат Нобелевской премии.

ХЕМИНГУЭЙ. А моего друга?

НАБОКОВ. Великий правдоискатель! Гениальный исследователь больной человеческой души…

ХЕМИНГУЭЙ. Давно бы так… Вы уж простите меня, старина… Это начинается всегда так неожиданно…

Набоков кивает.

ЕФРЕЙТОР. Я тоже есть получать контузия Первый мировой, но я не биль дикарь! Сей быль зутулый штудент. Я есть уважать культуришь! (Тыкает себя пальцем в грудь).

ДОСТОЕВСКИЙ. (Хемингуэю) Давно это у вас?

ХЕМИНГУЭЙ. С той ночи под Сомой, когда меня оглушило взрывом…

ДОСТОЕВСКИЙ. Каторга лучше.

ХЕМИНГУЭЙ. Куда лучше, старина. Когда человек едет на фронт искать правду, он может вместо нее найти смерть.

ДОСТОЕВСКИЙ. Нет, я жизнь люблю! Слишком уж жизнь полюбил, так слишком, что и мерзко. Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что… Тут не ум, не логика, тут нутром, тут чревом любишь… Понимаешь ли ты что‑нибудь в моей ахинее, Хэмушка, аль нет?

ХЕМИНГУЭЙ. Слишком понимаю, Федор Михалыч, нутром и чревом хочется любить, прекрасно ты это сказал… Но зато, когда на войну едут двенадцать, а возвращаются только двое, правда, которую они привезут с собой, будет действительно правдой, а не искаженными слухами, которые мы выдаем за историю.

Набоков встает, потирая челюсть, прислушивается к разговору, зевает, потом, заглянув под стол и тихонько свистнув, медленно уходит, унося с собой рукав Хемингуэя.

НИЦШЕ. Необходима новая совесть, чтобы расслышать истины, прежде молчавшие.

ЕФРЕЙТОР. Совешть выдумка эффрей есть!

НИЦШЕ. А я думаю, что немцы вошли в ряд одаренных наций лишь благодаря сильной примеси славянской и еврейской крови.

ЕФРЕЙТОР. (садится) Саша не слишать сей! Зер гуд!

НИЦШЕ. Сестра всегда была шовинисткой. Она и меня не переставала мучить и преследовать… (Отрывает кружевной воротничок.)

ЕФРЕЙТОР. О сестре! Майне Гот! Бедный, бедный Фридрих. Крыша совсем есть съезжать!

НИЦШЕ. Проклятое антисемитство стало причиной того, что Саша так и не вышла за меня.

ХЕМИНГУЭЙ. Черти… Голова у меня от вас раскалывается.

НИЦШЕ. Беги, мой милый Хем, в свою финку Вирджинию: я уже вижу тебя искусанным ядовитыми кузнечиками. Ты жил слишком близко к маленьким жалким насекомым. Они – бесчисленны, и не твое назначение быть сеткой для саранчи…

ХЕМИНГУЭЙ. И то верно! Решено! Едем на Кубу… И Фредди возьмем. Достоевский про Карамазовых что‑нибудь еще, это… (Делает боксерский жест.)

ДОСТОЕВСКИЙ. Ничего, ничего, голубчик! Съешьте супцу… Карамазовы… эта книга… Она так много для меня значит…

ХЕМИНГУЭЙ. Вы в ней совсем другой…

ДОСТОЕВСКИЙ. Так это же роман провинциальный, а мысли военные – все больше городские, журнальные мысли, да и не мои это вовсе мысли…

НИЦШЕ. Чьи же?..

ДОСТОЕВСКИЙ. Все дело в том… Есть у меня один знакомый парадоксалист. Я его давно знаю. Это человек совершенно никому не известный и характер странный: он мечтатель. Он защищал войну вообще и, может быть, единственно из игры в парадоксы. Я, конечно, с ним не спорил… С мечтателями спорить нельзя.

ЕФРЕЙТОР. Славянишь швайн не есть хранить верность свой убеждения! Я есть быть предан.

ДОСТОЕВСКИЙ. Недостаточно, сударь, определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения? Проверка же их одна – Христос…

ЕФРЕЙТОР. Бог сей видит и сей знает!

НИЦШЕ. Я тоже боюсь, что за наши чудесные национальные победы мы должны будем заплатить такой ценой, на которую я никогда не соглашусь. Культура не сравнима ни с чем, даже с самыми героическими военными подвигами, с самым высоким национальным подъемом.

ЕФРЕЙТОР. Я есть предан. Я был нешаслив ишо во чрева моей матрри.

ХЕМИНГУЭЙ. Слышь, нибелунг! Может, чучело собачки тебя утешит?

Хемингуэй отдает собачку, и сразу же часы бьют полночь.

С двенадцатым ударом подходит официант, за ним – другие официанты, метрдотель, бармен, музыканты и стриптизерши.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.