Мирослава Славина
Одинокая жизнь Веры Николаевны

Глава 1

В тусклом свете февральского утра Вера Николаевна рассматривала свое лицо в зеркале туалетного столика. Пятьдесят три года, а морщины уже прочертили свои замысловатые маршруты вокруг глаз – тех самых глаз цвета осеннего неба, которые когда-то воспевал в неуклюжих сонетах студент филологического факультета, имя которого давно стерлось из памяти, как стираются надписи на запотевшем стекле.

Она провела пальцами по холодному фарфору пудреницы, унаследованной от матери. Эта вещица, с потускневшей позолотой и едва различимым вензелем, была, пожалуй, единственным свидетелем того, что некогда в этой квартире, пропахшей книжной пылью и засушенной лавандой, существовала иллюзия счастья.

Вера Николаевна преподавала французскую литературу в университете, где коридоры пахли мелом и несбывшимися надеждами. Студенты уважали ее эрудицию, коллеги – педантичность, с которой она составляла расписание кафедральных заседаний. Никто не замечал, как она замирала, когда в разговоре случайно упоминали Париж – город, который она знала наизусть по романам Пруста, но куда так и не поехала с Сергеем Петровичем, обещавшим ей этот вояж двадцать лет назад, перед тем как исчезнуть из ее жизни с той же непринужденностью, с какой исчезает с тарелки последний кусочек торта.

Ее дни текли по расписанию, точному, как швейцарские часы: лекции, библиотека, прогулка по набережной, где она считала шаги между фонарями, чай с соседкой Маргаритой Львовной, обсуждавшей сериалы с тем же пылом, с каким средневековые схоласты обсуждали природу божественного. И книги – бесконечная вереница книг, в которых чужие страсти и чужое счастье просвечивали сквозь строки, как солнце сквозь листву.

Иногда, в особенно тихие вечера, когда за окном шелестел дождь, а в чашке остывал чай, Вера Николаевна позволяла себе думать о том, что, возможно, она прожила не свою жизнь. Что где-то, в каком-то параллельном мире, существует другая Вера, которая не побоялась уехать с тем аспирантом-искусствоведом, звавшим ее в Венецию. Или та Вера, что ответила "да" застенчивому вдовцу с двумя детьми, предложившему ей разделить его одиночество.

Но эти мысли она отгоняла, как назойливых мух, возвращаясь к статье о символизме в поэзии Бодлера, которую обещала сдать в журнал к концу месяца.

В ее гардеробе преобладали оттенки серого и коричневого – цвета, не привлекающие внимания, позволяющие слиться с фоном городских улиц. Единственным ярким пятном был шелковый шарф цвета граната, подаренный когда-то матерью. Вера Николаевна надевала его только по особым случаям, которые случались все реже.

Сегодня, однако, она достала этот шарф из ящика комода. Сегодня был день ее рождения, и она решила пойти в театр одна – посмотреть "Трех сестер". Билет лежал на столе рядом с нераспечатанной поздравительной открыткой от бывших студентов.

Вера Николаевна повязала шарф вокруг шеи, и на мгновение ей показалось, что из зеркала на нее смотрит другая женщина – та, чья жизнь могла бы быть наполнена иным содержанием, кроме тишины и запаха книжной пыли.

Но это была всего лишь игра света. Вера Николаевна поправила прическу, взяла сумочку и вышла из квартиры, аккуратно заперев дверь. В подъезде пахло жареной рыбой и чужим счастьем.

Театр встретил Веру Николаевну гулом голосов и запахом духов, смешанным с ароматом свежего кофе из буфета. Она купила программку у девушки с неестественно рыжими волосами и прошла в зал, где бархатные кресла хранили отпечатки тысяч судеб, приходивших сюда за катарсисом или просто убить вечер.

Ее место оказалось в середине ряда, между полной дамой, шуршащей конфетной оберткой, и пустующим креслом. Вера Николаевна испытала мимолетное облегчение от этой пустоты справа – маленькая роскошь одиночества в толпе.

Когда погас свет и занавес дрогнул, она почувствовала, как кто-то торопливо пробирается к соседнему месту. Мужчина средних лет, пахнущий табаком и чем-то неуловимо знакомым, извинился шепотом и сел рядом. В темноте его профиль казался вырезанным из черной бумаги – четкий, с горбинкой на носу и упрямым подбородком.

Три сестры на сцене мечтали о Москве с тем же отчаянием, с каким Вера Николаевна когда-то мечтала о Париже. Она знала пьесу наизусть, но сегодня слова Чехова звучали иначе, словно обращенные лично к ней. "В Москву! В Москву!" – эхом отдавалось в ее сознании, превращаясь в "В Париж! В Париж!" – мечту, похороненную под слоем лет и несбывшихся возможностей.

В антракте сосед неожиданно заговорил с ней:

– Простите, но мне кажется, мы встречались раньше.

Вера Николаевна повернулась к нему, готовая вежливо отрицать это предположение, как делала всегда, когда незнакомцы пытались завязать разговор. Но слова застыли на губах. В тусклом свете фойе она узнала эти глаза – серые, с золотистыми крапинками, как галька, омытая морем.

– Леонид? Леонид Аркадьевич?

Это был ее бывший студент, защитивший под ее руководством диплом о влиянии Бодлера на русский символизм пятнадцать лет назад. Тот самый, который однажды оставил на ее столе томик Верлена с засушенным цветком жасмина между страницами.

– Вера Николаевна! Невероятно! Я только вчера вернулся из Франции и подумал, что должен сходить в театр, прежде чем снова погрузиться в работу.

Они говорили в буфете, где Леонид настоял на бокале шампанского – "В честь встречи и вашего дня рождения". Он помнил дату, и это поразило ее больше, чем седина на его висках и морщинки в уголках глаз, делавшие его похожим на постаревшего мальчишку.

Он рассказывал о своей жизни – о работе переводчиком, о маленькой квартире в Марэ, о книге, которую пишет о французских поэтах-символистах. Вера Николаевна слушала, и ей казалось, что он говорит о той жизни, которая могла бы быть ее собственной.

– А вы? – спросил он наконец. – Все так же влюбляете студентов в Бодлера и Рембо?

Она улыбнулась, чувствуя, как краснеет – впервые за много лет.

– Все так же. Только студенты теперь другие. Им Бодлер кажется старомодным, они предпочитают постмодернистов.

– Бедные дети, – рассмеялся он. – Не знают, что пропускают.

Второе действие они смотрели иначе – словно соучастники тайного заговора. Когда их руки случайно соприкоснулись на подлокотнике, Вера Николаевна не отдернула свою, как сделала бы обычно. Тепло его пальцев казалось якорем, удерживающим ее в настоящем моменте, не позволяя уплыть в привычную отстраненность.

После спектакля он предложил проводить ее домой. Они шли по ночным улицам, где фонари создавали островки света в февральской темноте. Леонид рассказывал о Париже – не туристическом, с Эйфелевой башней и Лувром, а о том, который знают только местные: о маленьких книжных лавках, где продавцы помнят вкусы постоянных покупателей, о кафе, где подают лучший в мире горячий шоколад, о скамейке в Люксембургском саду, где хорошо читать Пруста в дождливые дни.

У подъезда ее дома они остановились. Вера Николаевна понимала, что должна попрощаться, поблагодарить за приятный вечер и вернуться в свою квартиру, к своим книгам и своему одиночеству. Так требовал сценарий ее жизни, отрепетированный годами.

Но вместо этого она услышала свой голос, произносящий:

– Хотите чаю? У меня есть настоящий жасминовый. Из Китая.

В ее квартире, среди книжных полок и старинной мебели, Леонид казался неожиданно уместным, словно недостающий элемент головоломки, который наконец нашел свое место. Он рассматривал корешки книг, узнавая старых знакомых, брал в руки фарфоровые статуэтки, восхищаясь их изяществом.

– Вы совсем не изменились, Вера Николаевна, – сказал он, принимая чашку чая. – Все такая же красивая.

Она хотела возразить, сказать о морщинах и седых волосах, которые она тщательно закрашивает каждый месяц, но промолчала. В его глазах она видела отражение той женщины, которой могла бы быть – женщины, не отказавшейся от возможности жить полной жизнью.

Они говорили до рассвета. О книгах, о Париже, о студентах, о музыке. Он рассказал о своем неудачном браке с француженкой, закончившемся три года назад, о сыне, изучающем архитектуру в Лионе. Она – о своей матери, умершей прошлой весной, о племяннице, уехавшей в Канаду, о коте, которого хотела, но так и не завела из-за аллергии.

Когда за окном начало светать, Леонид посмотрел на часы и виновато улыбнулся:

– Мне пора. Я остановился у сестры, она будет беспокоиться.

У двери он неожиданно взял ее руку и поднес к губам – жест из другой эпохи, странно уместный в этой квартире, наполненной призраками прошлого.

– Я в Москве на месяц. Можно мне увидеть вас снова?

Вера Николаевна кивнула, не доверяя своему голосу. Когда дверь за ним закрылась, она прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Сердце билось часто, как у молодой девушки после первого свидания.

В зеркале прихожей отражалась женщина с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами, в гранатовом шарфе, сбившемся на сторону. Женщина, совсем не похожая на ту Веру Николаевну, которая утром смотрела на свое отражение с тихой резиньяцией.

Она медленно сняла шарф и провела пальцами по шее, где еще сохранилось тепло от его прикосновения. Впервые за долгие годы Вера Николаевна подумала о завтрашнем дне не как о неизбежном продолжении вчерашнего, а как о странице, на которой еще ничего не написано.

Следующие дни для Веры Николаевны окрасились в цвета, которых не было в ее жизни уже много лет. Она ловила себя на том, что напевает, готовя утренний кофе, что дольше обычного стоит перед зеркалом, подбирая одежду, что замечает оттенки неба и запахи приближающейся весны.

Они встретились с Леонидом через два дня – в маленьком кафе недалеко от университета, где Вера Николаевна никогда прежде не бывала, опасаясь столкнуться со студентами или коллегами. Теперь эта осторожность казалась ей нелепой. Что страшного в том, что ее увидят пьющей кофе с мужчиной? Разве не имеет она права на этот простой человеческий жест – сидеть напротив кого-то, кто смотрит на нее с интересом?

Леонид принес ей книгу – редкое издание писем Флобера, которое нашел в букинистическом магазине.

– Я подумал о вас, когда увидел ее, – сказал он, и в этих простых словах Вера Николаевна услышала то, что так долго отсутствовало в ее жизни: признание ее существования в мыслях другого человека.

Они гуляли по городу, как туристы, открывая места, которые Вера Николаевна, прожившая здесь всю жизнь, никогда не замечала: маленькую часовню, спрятанную во дворе старинного особняка; антикварную лавку, где продавались механические музыкальные шкатулки; кондитерскую с витражными окнами, где пекли пирожные по рецептам начала прошлого века.

В субботу он пригласил ее в консерваторию на концерт французской музыки. Вера Николаевна надела темно-синее платье, которое годами висело в шкафу, ожидая особого случая, и гранатовый шарф, ставший теперь чем-то вроде талисмана.

– Вы прекрасны, – сказал Леонид, когда увидел ее, и в его глазах было такое искреннее восхищение, что Вера Николаевна поверила ему, хотя зеркало говорило ей о морщинках и седых корнях волос.

После концерта они ужинали в ресторане с видом на реку. Леонид рассказывал о своих путешествиях, о маленьких городках Прованса, о рыбацких деревушках Бретани, о горных тропах Пиренеев. Он говорил так, словно приглашал ее в эти места, словно они могли вместе увидеть лавандовые поля и средиземноморские закаты.

– Почему вы никогда не приехали в Париж? – спросил он вдруг. – Вы так любите французскую литературу, так хорошо знаете язык.

Вера Николаевна опустила глаза. Как объяснить ему, что жизнь состоит из маленьких отказов, которые со временем превращаются в большие непреодолимые стены? Как рассказать о матери, требовавшей постоянного присутствия, о страхе перед неизвестностью, о привычке откладывать счастье на потом, пока это "потом" не превратилось в "никогда"?

– Всегда находились причины остаться, – сказала она наконец. – А потом я привыкла к мысли, что некоторые места лучше знать по книгам. Реальность часто разочаровывает.

– Но иногда она превосходит ожидания, – возразил Леонид, накрывая ее руку своей. – Иногда нужно рискнуть, чтобы узнать.

В его прикосновении не было требовательности, только тепло и обещание. Вера Николаевна не отняла руки.

Когда он провожал ее домой, начался снег – крупные хлопья кружились в свете фонарей, превращая обычную московскую улицу в сказочную декорацию. Они шли медленно, и снежинки таяли на их волосах и одежде.

У подъезда Леонид остановился и посмотрел на нее так, словно хотел запомнить каждую черту ее лица.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.