Мэтт Хейг
Эти странные Рэдли

Published by arrangement with Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE and The Van Lear Agency LLC.

Copyright © 2010 by Matt Haig

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

Livebook Publishing LTD, 2026

* * *

Пятница

Не доверяйте инстинктам. Животные полагаются на инстинкты ради ежедневного выживания, но мы – не животные. Мы не львы, не акулы, не шакалы. Мы цивилизованные существа, а цивилизованность работает только при подавлении инстинктов. Так что сделайте свой вклад в развитие общества и игнорируйте темные желания внутри себя.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 54

Садовая аллея, 17

Это тихое местечко, особенно по ночам.

Настолько тихое, что легко представить, как под сенью деревьев укрылись в своих жилищах разнообразные монстры.

Действительно, в три часа ночи здесь запросто можно поверить в ложь, которую поддерживают жители Бишопторпа, – будто бы в этой деревне хорошие и спокойные люди живут своей хорошей и спокойной жизнью.

Хотя в этот час здесь слышны только звуки природы. Ухают совы, вдалеке лают собаки, а в прохладные ночи вроде нынешней в кронах платанов что-то неразборчиво шепчет ветер. Даже если встать на главной улице, справа от паба или кулинарии «Обжора», вам все равно не удастся услышать шум транспорта или увидеть дерзкие граффити, украшающие собой бывшее отделение почты (но если присмотреться, можно разглядеть остатки слова «УРОД»).

Если же вы решите среди ночи прогуляться в сторону от главной улицы, ближе к Садовой аллее, мимо отдельно стоящих старинных домов, где живут адвокаты, врачи и разные менеджеры, то обнаружите, что свет в окнах не горит, а задернутые шторы отгораживают жильцов от ночной тьмы. И так – везде, кроме дома № 17, где из верхнего окошка сочится сквозь занавески слабый свет.

И если остановиться, вдохнуть прохладный и благодатный ночной воздух, то можно сразу заметить, что дом № 17 в целом соответствует общему облику улицы. Может, он не так величественен, как ближайший к нему № 19 – с широкой подъездной дорожкой, элегантный, выстроенный в стиле Регентства, – но все же он не выбивается из общей картины.

Этот дом выглядит именно так, как и должен выглядеть семейный провинциальный особнячок – не огромный, но достаточно просторный, без неуместных или излишне вычурных элементов. Во многих смыслах это настоящий дом мечты, как могли бы сказать агенты по продаже недвижимости, и он идеально подходит для того, чтобы растить в нем детей.

Но уже через мгновение вы догадаетесь, что с ним что-то не так. Хотя «догадаетесь» – это слишком сильно сказано. Скорее всего, вы даже не осознаете, что даже природа вокруг этого здания замерла, не слышно ни пения птиц, ни других шумов. И скорее подсознательно, инстинктивно вы с удивлением присмотритесь к свету в окне, ощутив холод, который исходит явно не от ночного воздуха.

Дайте этому чувству проявиться в полной мере – и оно превратится в страх, заставляющий вас покинуть это место, ретироваться; но вы, скорее всего, этого не сделаете. Вы так и будете рассматривать симпатичный дом и припаркованный рядом с ним в меру дорогой автомобиль, думая, что перед вами – обычная собственность совершенно обычных людей, не представляющих никакой угрозы для внешнего мира.

Допустите эту мысль – и вы ошибетесь. Дом № 17 по Садовой алее – это дом семьи Рэдли, которую, несмотря на все их старания, нормальной назвать никак нельзя.

Запасная спальня

«Надо поспать», – тщетно уговаривает он себя.

Роуэн, старший из детей Рэдли, включил свет в три часа ночи в пятницу. Он не спит, несмотря на то что принял шестикратную дозу «Ночной няни».

В это время он вообще никогда не спит. Если повезет, то он снова отключится часам к четырем, а проснется в шесть или чуть позже. Два часа мучительного, беспокойного сна, полного изматывающих и не поддающихся интерпретации кошмаров, заставляют его складывать свое долговязое тело во все менее и менее удобные для сна позы. Сегодняшняя ночь как раз не задалась: он весь покрылся сыпью, из окна дует, и в школу он наверняка отправится совершенно разбитым.

Он откладывает книгу, сборник стихотворений Байрона. Слышит, как кто-то шагает по лестнице – но не в туалет, а в запасную спальню.

До него доносятся шорохи, возня, потом несколько мгновений тишины – и она выходит из комнаты. Ничего необычного не происходит. Он часто слышит, как его мать встает среди ночи и уходит в запасную спальню с какой-то тайной целью, о которой он никогда не спрашивал.

Судя по звуку, она возвращается в постель. Родители тихо и неразборчиво переговариваются за стеной.

Сон

Хелен забирается обратно в кровать, напряженная от переполняющих ее секретов. Ее супруг тоскливо вздыхает и прижимается к ней.

– Ты чего?

– Поцеловать тебя пытаюсь, – отвечает он.

– Питер, я тебя умоляю, – говорит она, закрывая глаза от головной боли. – Среди ночи!

– А в другое время суток ты не против, чтобы муж тебя поцеловал.

– Я думала, ты спишь.

– Спал. И видел сон. Такой волнительный. Даже ностальгический.

– Питер, мы детей разбудим, – отвечает она, хотя прекрасно знает, что у Роуэна еще горит свет.

– Да брось. Я просто хотел тебя поцеловать. Такой сон хороший.

– Нет. Неправда. Ты не только поцеловать хотел. Тебе надо…

– И что, ты беспокоишься за чистоту постели?

– Я просто хочу спать.

– Так зачем же ты вставала?

– В туалет, – она так привыкла к этой отговорке, что лгала, уже не задумываясь.

– Мочевой пузырь сдает?

– Спокойной ночи.

– Помнишь того библиотекаря, которого мы привели домой?

Она слышит улыбку в его вопросе.

– Боже, Питер. Это было в Лондоне. Давай не будем вспоминать Лондон.

– Но неужели в такие ночи, как сегодня, тебе не…

– Нет. Это было целую жизнь назад. Я не вспоминаю.

Внезапный приступ боли

Утром, едва проснувшись, Хелен садится на кровати и пьет воду. Она открывает упаковку ибупрофена и кладет на язык таблетку – аккуратно, словно облатку на причастии.

Она глотает, и, в ту же секунду как таблетка проваливается в горло, ее муж – он находится всего в паре метров от нее, в ванной комнате, – чувствует внезапный приступ боли.

Порезался бритвой.

Он видит, как на его влажной, покрытой пеной для бритья коже проступает кровь.

Так красиво. Такой густой красный цвет. Он стирает его, разглядывает алое пятно на пальце, и его сердце бьется быстрее. Он ближе и ближе подносит палец к губам, но не успевает облизнуть – его прерывает внезапный шум. К ванной приближаются поспешные шаги, кто-то дергает ручку двери.

– Папа, пожалуйста, впусти… скорее, – его дочь Клара барабанит в толстую деревянную дверь.

Он повинуется, Клара вихрем влетает в ванную и склоняется над унитазом.

– Клара, – говорит он дочери, в то время пока ее тошнит. – Клара, что такое?

Она откидывается назад, обратив к нему бледное, особенно на фоне школьной формы, лицо. За очками виден взгляд, полный отчаяния.

– Господи, – говорит она и снова склоняется над унитазом.

Ее опять рвет. Питер чувствует запах, видит цвет. Он вздрагивает – но не из-за самой рвоты, а из-за того, что она означает.

Через несколько секунд сбегается вся семья. Хелен приседает рядом с дочерью, гладит ее по спине, успокаивает. Их сын Роуэн появляется в дверях, не успев размазать по лицу солнцезащитный крем с SPF 60, отчего его темная челка прилипает ко лбу.

– Что с ней? – спрашивает он.

– Все нормально, – отвечает Клара, чтобы от нее поскорее отвязались. – Честно, все хорошо. Отпустило.

Последняя реплика повисает в воздухе, наполняя комнату тошнотворным душком лжи.

Действо

Клара старательно собирается в школу, делая все, что должны делать обычные нормальные дети, только вот в желудке у нее полное безобразие.

Дело в том, что в прошлую субботу Клара решила повысить свой уровень от вегетарианки до стопроцентной веганки в попытке заставить животных полюбить ее хоть немножко больше.

Например, те же утки, которые отказываются есть ее хлеб, или коты, которые не дают ей себя погладить, или лошади, которые пасутся в полях за дорогой на Тирск и каждый раз чуть ли не бесятся, когда она проходит мимо. Она даже не смогла нормально насладиться поездкой с классом в питомник фламинго, потому что едва она приближалась к озеру, как все фламинго в панике разлетались. Что уж говорить о ее золотых рыбках, Ретте и Скарлетт, чей век оказался совсем уж короток. Это были единственные питомцы, которых ей неосмотрительно позволили завести; она прекрасно помнит, как в первое же утро она с ужасом обнаружила их плавающими вверх животами, с бледной чешуей.

А теперь она достает из холодильника соевое молоко и чувствует на себе взгляд матери.

– Если бы ты попила нормального молока, тебе бы стало лучше. Значительно.

Клара гадает, что именно в формулировке «никакого мяса или продуктов животного происхождения» непонятно ее матери, но выдавливает из себя улыбку:

– Я в порядке. Не беспокойся, пожалуйста.

Они сидят все вместе в кухне – отец пьет свежий кофе, брат поглощает традиционное ассорти из мясной нарезки.

– Питер, объясни ей, что она себя гробит.

Питер выжидает. Слова жены сперва вливаются в темную алую реку его мыслей, а потом выплескиваются тяжелым вязким потоком на узкий берег отцовского долга.

– Мама права, – говорит он. – Ты себя гробишь.

Клара заливает омерзительным молоком орехово-зерновые мюсли, и ее с каждой секундой тошнит все сильнее. Она хочет попросить, чтобы выключили радио, но понимает, что так ее дурное самочувствие только сильнее будет бросаться в глаза.

Наконец на ее сторону встает Роуэн, пусть и в привычной саркастической манере:

– Это всего лишь соя, мама, – бубнит он с набитым ртом. – Не героин какой-нибудь.

– Но она должна есть мясо!

– У меня все хорошо.

– Слушай, – говорит Хелен. – Я думаю, тебе стоит остаться дома. Хочешь, я позвоню в школу?

Клара качает головой. Она обещала Еве, что придет сегодня на вечеринку к Джейми Саутерну. Так что если она хочет, чтобы ее отпустили, то придется и в школу идти. Кроме того, торчать дома и целый день слушать пропаганду мясоедения – сомнительное удовольствие.

– Честно, мне нормально. Меня уже не тошнит.

Мама и папа привычно обмениваются выразительными взглядами, значение которых остается для нее неясным.

Питер пожимает плечами. («Фишка папы в том, – сказал однажды Роуэн, – что если бы так было можно, ему было бы дважды насрать практически на все».)

Хелен сдается – как сдалась несколько дней назад, когда Клара заставила ее сунуть в тележку для покупок соевое молоко, пригрозив анорексией.

– Ладно, в школу отпущу, – наконец говорит мама. – Но пожалуйста, осторожнее.

Сорок шесть

Однажды наступает такой возраст – это может быть и пятнадцать лет, и сорок шесть – когда ты вдруг осознаешь, что привычные модели поведения не работают. Именно это сейчас происходит с Питером Рэдли, который жует кусок зернового тоста с маслом и таращится на прозрачную пластиковую коробку с остатками ветчины.

Законопослушный и рационально мыслящий взрослый, у которого есть машина, жена, дети и регулярные пожертвования в благотворительные фонды.

Прошлой ночью ему всего лишь хотелось секса. Простого, безобидного, человеческого секса. Что такое вообще этот секс? Ерунда. Объятия в движении. Бескровные шевеления плоти. Ну ладно, ладно – возможно, он хотел, чтобы секс привел к чему-то еще, но он бы сдержался. Он уже семнадцать лет сдерживается.

Ай, на хрен, думает он.

Как приятно выругаться, пусть и мысленно. Он читал как-то в Британском медицинском журнале, что есть доказательства, будто сквернословие облегчает боль.

– На хрен, – бормочет он тихо, чтобы не услышала Хелен. – На хрен, на хрен.

Реализм

– Я беспокоюсь за Клару, – говорит Хелен, подавая Питеру ланч-бокс. – Она всего неделю веганствует, а уже болеет. Вдруг это приведет к последствиям?

Он едва ее слышит. Смотрит вниз, вглядываясь в темный хаос своего портфеля.

– Сколько же тут всякого дерьма скопилось.

– Питер, я боюсь за Клару.

Питер выбрасывает в мусорку две ручки.

– И я за нее боюсь. Я очень за нее боюсь.

– Но ты же не ждешь от меня никаких предложений, правда?

Хелен качает головой.

– Только не начинай. Питер, не сейчас. Дело серьезное. Я очень надеюсь, что мы будем вести себя как взрослые люди. И мне интересно, что ты можешь предложить.

Он вздыхает:

– Я думаю, надо сказать ей правду.

– Что?

Он делает глоток спертого кухонного воздуха.

– Мне кажется, пора все рассказать детям.

– Питер, мы должны думать о безопасности. И об их личной, и вообще. Будь реалистом, пожалуйста.

Он защелкивает застежку портфеля.

– О, ну да, реализм. Не наша тема, не так ли?

Он бросает взгляд на календарь. Балерина Дега, даты, обведенные рукой Хелен. Напоминалки о собраниях книжного клуба, спектаклях, бадминтоне, уроках живописи. Бесконечный список задач. На сегодня тоже есть: Фелты – ужин – закуски от Лорны.

Питер представляет, как их симпатичная соседка сидит за столом напротив.

– Слушай, извини, – говорит он. – Что-то я разбухтелся. Железо упало, видимо. Я просто уже по горло сыт этим враньем, понимаешь?

Хелен кивает. Она понимает.

Питер смотрит на часы и встает из-за стола.

– Сегодня день выноса мусора, – говорит она. – Нужно вынести все ненужное.

Утилизация. Питер вздыхает и берет пакет с пустыми банками и бутылками. Пустые сосуды, которые ждут перерождения.

– Я просто боюсь, что чем дольше она отказывается от всего, чем должна питаться, тем выше вероятность, что в ней проснется острая…

– Да знаю я, знаю. Мы что-нибудь придумаем. Мне правда надо бежать. Опаздываю уже.

Питер открывает дверь, и они видят зловещее синее небо, с которого льется предостерегающий свет.

– У нас ибупрофен заканчивается?

– Кажется, да.

– Куплю на обратном пути. Голова раскалывается.

– У меня тоже.

Он целует ее в щеку и с нежностью гладит по руке – будто невзначай напоминая, какими они были когда-то, – а потом уходит.

Гордись тем, что ведешь себя как нормальный человек. Соблюдай режим дня, найди работу, окружай себя людьми, твердо знающими, что такое хорошо и что такое плохо.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 89

«Мир фантазий»

На карте Бишопторп похож на скелет рыбы. Главная улица – как хребет, от которого в никуда тянутся улочки поменьше и тупики. Глухомань, из которой молодежь мечтает вырваться.

По меркам деревень он относительно большой, и на главной улице довольно много магазинов.

При свете дня они выглядят как разномастное скопление заведений, никак не связанных друг с другом. Например, кулинарная лавка изысканных деликатесов соседствует с магазином одежды «Мир фантазий», который можно было бы принять за секс-шоп, если бы не наряды в витрине (в задней части которого действительно есть отдельный торговый зал с «новейшими игрушками для взрослых»).

На самом деле деревня не справляется с самообеспечением. Почтовое отделение закрылось, а паб и рыбная лавка на грани выживания. Рядом с клиникой работает аптека, есть магазин детской обуви, но он рассчитан в основном на покупателей из Йорка или Тирска. И все.

Роуэну и Кларе это место кажется каким-то полуста́нком, полунаселенным пунктом, зависящим от автобусов, интернета и прочих путей отступления. Эдаким местом, которое как будто бы воплощает собой аутентичный колорит английской деревни, но на самом деле является просто одним огромным магазином одежды, только с более специфическими нарядами.

И если прожить здесь достаточно долго, придется однажды сделать выбор. Либо ты покупаешь костюм и притворяешься, что он тебе нравится, либо принимаешь правду о своем истинном обличье.

SPF 60

На дневном свету Роуэн с ужасом замечает, насколько бледна его сестра.

– Как думаешь, что это? – спрашивает Роуэн, когда они проходят мимо засиженных мухами мусорных баков. – Я имею в виду твое состояние.

– Не знаю… – ее голос затихает, как и голоса птиц, которые будто почувствовали их приближение.

– Может, мама права, – говорит он.

Она делает паузу, будто собираясь с силами.

– Ну конечно, что еще мог сказать человек, который несколько раз в день ест мясо.

– Ну, пока ты не начала изображать из себя Ганди, скажу тебе, что подлинное веганство невозможно в принципе. Ты хоть понимаешь, сколько живых существ живет на каждой картофелине? Миллион! Каждый овощ – это мегаполис микробов, так что пока ты варишь картошку, то уничтожаешь целые города. Вдумайся. Тарелка супа – рукотворный апокалипсис.

– Это совсем… – она снова замолкает.

Роуэну стыдно. В конце концов, сестра – единственный друг, который у него есть. И только с ней он может быть самим собой.

– Клара, ты какая-то совсем белая, – мягко говорит он. – Даже по нашим меркам.

– Я просто хочу, чтобы уже все перестали это обсуждать, – говорит она, перебирая в уме факты, вычитанные на веганском форуме. Например, что некоторые веганы доживают до восьмидесяти девяти лет и при этом не болеют раком, и что некоторые голливудские звезды пышут здоровьем, вроде Алисии Сильверстоун, Лив Тайлер или слегка сонной, но все равно сияющей Зоуи Дешанель, потому что даже близко не подносят ко рту или к коже никаких животных продуктов. Но объяснять все это сейчас у нее нет сил, так что она молчит. – Меня из-за погоды мутит, – добавляет она, когда ей становится немного легче после очередного приступа тошноты.

На дворе май, лето наступает рано, так что, возможно, она права и дело в погоде. Роуэну самому дурно.

На ярком свету он чувствует себя таким нежным, словно его кожа сделана из марли, несмотря на крем с SPF 60 и все слои одежды.

Роуэн замечает, что в глазах сестры блестят слезы – может быть, от яркого солнца, а может, от отчаяния, поэтому он решает держать свои антивеганские мысли при себе.

– Возможно, – отвечает он. – Ну ничего. Честно, все наладится. Думаю, в одежде из конопли ты будешь неплохо смотреться. Как Натали Портман.

– Смешно, – откликается она.

Они проходят мимо закрытого почтового отделения, и Роуэн мрачно отмечает, что граффити по-прежнему на месте.

РОУЭН РЭДЛИ – УРОД.

Следующее за почтой здание – «Мир фантазий». Пиратов в витринах заменили манекены в кислотных мини в стиле диско под плакатом «И восходит солнце».

Возле «Обжоры» уныние отступает: Роуэн через окно видит еще темное помещение, в котором умиротворяюще сияет витрина холодильника. Там обычно покоятся хамон и прошутто – в ожидании, когда их съедят. Но слабый запах чеснока заставляет его отвернуться.

– Ты все еще собираешься на вечеринку? – спрашивает Роуэн сестру, потирая слезящиеся глаза.

Клара пожимает плечами:

– Не знаю. Ева меня вроде как ждет. Посмотрю по самочувствию.

– Да, конечно. Иди, только если ты…

Роуэн замечает идущего впереди парня. Это Тоби Фелт, их сосед; он направляется к автобусной остановке. Из его рюкзака торчит теннисная ракетка, как стрелка в знаке, обозначающем мужской пол.

Тоби – худой, похожий на хорька – однажды, почти год назад, помочился Роуэну прямо на ногу, когда тот слишком долго стоял у писсуара, пытаясь отлить.

«Я собачка, – заявил Тоби с насмешкой в холодных глазах, направляя золотистую струю на Роуэна. – Я писаю на столбик».

– А у тебя все нормально? – спросила Клара.

– Да, все путем.

Теперь они идут мимо закусочной Миллера с неопрятной вывеской (смеющаяся над иронией судьбы рыбина, которая поедает картошку). Автобусная остановка как раз напротив. Тоби уже стоит там и болтает с Евой. А Ева, между прочим, улыбается в ответ, и Роуэн, сам того не осознавая, начинает свирепо чесать руку, отчего его сыпь разгорается в десять раз сильнее. Он слышит смех Евы, солнце беспощадно отражается от крыш, и звуки жалят его так же сильно, как и свет.

Ирландский сеттер

Питер идет по дорожке в сторону мостовой с мешком пустых бутылок и банок, когда видит Лорну Фелт, которая направляется к своему дому, № 19.

– Привет, Лорна, – говорит он. – Вы же сегодня придете?

– Ой, да, – отвечает Лорна, будто только что вспомнила о встрече. – Ужин. Нет, мы не забыли. Я принесу тайский салатик.

Лорна Фелт кажется Питеру не человеком, а ходячим набором идей. Он все время засматривается на ее сияющие рыжие волосы, ухоженную кожу, псевдобогемные одежки, и ему на ум приходит некий собирательный символ жизни. Мысль о восхищении. О соблазне.

Мысль о виновности. Об ужасе.

Она игриво улыбается. Ему видится намек на излишества.

– Мускатик, перестань. Ты чего?

Он только сейчас замечает, что с ней собака, ирландский сеттер, который, видимо, уже давно на него рычит. Собака беспомощно тянет поводок, пытаясь вырваться из ошейника.

– Сколько раз тебе говорить: Питер – совершенно приличный человек.

Совершенно приличный человек.

Он рассматривает зубы собаки, острые и доисторически дикие, и ему становится не по себе. Голова слегка кружится – либо от поднимающегося все выше солнца, либо от запаха, который доносит до него ветерок.

Что-то сладкое, едва уловимое, как бузинная нотка ее парфюма. Нечто едва подвластное его притупленным чувствам.

Но этот запах здесь, вот он, такой реальный.

Восхитительный запах ее крови.

Он как можно ближе придвигается к живой изгороди, стараясь полностью поместиться в тени. Он изо всех сил гонит от себя мысли о грядущем дне и о том, как бы пережить эту пятницу, практически не отличимую от примерно тысячи таких же предыдущих пятниц.

Пятницы больше не приносят приятного предвкушения, с тех пор, как они уехали из Лондона, отказавшись от старых привычек и жесткого, полнокровного отрыва по выходным.

Он застрял в рамках стереотипа, чуждого его натуре. Мужчина среднего возраста, представитель среднего класса с портфелем в руке, на которого в равной мере давят гравитация, мораль и все эти удручающие человеческие категории. У перекрестка с главной улицей к нему вдруг подъезжает один из его пожилых пациентов на электроколяске.

И его имя он должен помнить.

– Здравствуйте, доктор Рэдли, – с робкой улыбкой произносит старик. – Я к вам скоро наведаюсь.

Питер ведет себя так, словно он в курсе, и отходит в сторону, пропуская коляску:

– Да, конечно. Я вас жду.

Вранье. Снова гребаное вранье. Жалкие церемонные танцы человеческого бытия.

– Будьте здоровы.

– До свидания.

Уже на подходе к хирургическому отделению, возле самой ограды, перед ним на дорогу медленно выезжает мусоровоз. Он мигает левым поворотником, сворачивая на Садовую аллею.

Питер походя бросает взгляд на троих мужчин в кабине. Сидящий с краю, ближе к тротуару, внимательно смотрит ему в глаза. Питер, подстраиваясь под манеры местных, пытается улыбаться ему, но тот, несмотря на то, что они, кажется, незнакомы, в ответ одаривает его полным ненависти взглядом.

Через пару шагов Питер останавливается. Мусоровоз заезжает на Садовую аллею, и мужчина в кабине все так же продолжает смотреть на Питера, будто знает, кто он на самом деле. Питер встряхивает головой, как мокрый кот, и по узкой дорожке направляется к хирургии.

За стеклянной дверью его уже ждет Элейн, перебирая карточки пациентов. Он толкает дверь, заодно придавая импульс еще одной бессмысленной пятнице.

День видит смерть и агонию

Усталость накатывает на Роуэна нарколептическими волнами, и прямо сейчас одна из них накрывает его с головой. Прошлой ночью он спал не больше двух часов. Впрочем, как всегда. Лучше бы он сейчас был так же бодр, как в три часа пополуночи. Его веки становятся все тяжелее, и ему уже почти снится, что он сидит на месте своей сестры и беседует с Евой легко и беззаботно, как нормальный человек.

Из-за спины раздается шепот:

– Доброе утро, тормоз.

Роуэн не отвечает. Поспать не получится. И вообще, сейчас спать попросту опасно. Он трет глаза и достает томик Байрона, пытаясь сконцентрироваться на строчках. Хотя бы на одной.

День видит смерть и агонию [1].

Он перечитывает фразу снова и снова, чтобы отстраниться от всего остального. Но тут автобус останавливается и входит Харпер – второй страшнейший мучитель Роуэна. На самом деле он Стюарт, Харпер – это фамилия, но имя отвалилось еще в десятом классе, где-то на поле для регби.

День видит смерть и агонию.

Харпер протискивает свою гигантскую тушу через проход, и Роуэн слышит, как он садится с Тоби. Спустя какое-то время Роуэн чувствует, как что-то стучит по его голове. Еще пара ударов – и до него доходит, что это ракетка Тоби.

– Слышь, тормоз. Сыпь не прошла?

– Тормоз! – ржет Харпер.

К облегчению Роуэна, Клара и Ева не оборачиваются.

Тоби дышит Роуэну в затылок.

– Что читаешь, урод? Ты, снегирь красногрудый… Что читаешь, спрашиваю.

Роуэн чуть поворачивает голову.

– Меня зовут Роуэн, – произносит он, но недоговаривает.

«Меня зовут» произносится хриплым шепотом, и голос подводит в самый неподходящий момент.

– Ты ж мой цветочек! – говорит Харпер.

Роуэн пытается сосредоточиться на той же строчке.

Тоби не отстает:

– Что ты читаешь? Снегирек, я задал тебе вопрос. Что читаешь?

Роуэн покорно поднимает книгу, и Тоби мгновенно выхватывает ее из рук:

– Гейское.

Роуэн оборачивается:

– Отдай. Пожалуйста. Можно… просто вернуть мне книжку?

Тоби толкает Харпера:

– Окно.

Харпер почти колеблется и даже смущается, но все же встает и открывает узкое окошко.

– Давай, Харпер, смелее.

Роуэн не успевает заметить, как книга переходит из рук в руки, видит только, как она подстреленной птицей падает на дорогу. Чайльд-Гарольд, Манфред и Дон Жуан – все исчезают в мгновение ока.

Он бы и пошел на конфликт, но не дают слабость и усталость. К тому же Ева пока не заметила, как его унизили, и он не хотел бы обращать на это ее внимание.

– О, мой маленький снегирь, мне так жаль, но, кажется, твой сборничек гейских стишков немного пострадал! – манерно пищит Тоби.

Окружающие трусливо смеются. Клара с любопытством оборачивается. И Ева тоже. Они заметили, что остальные веселятся, но причина им неизвестна.

Роуэн закрывает глаза. Вот бы оказаться сейчас в 1812 году, в темной одинокой карете, запряженной лошадьми, а рядом чтобы сидела Ева в чепце.

Не смотри на меня, Ева, пожалуйста, не смотри на меня.

Он открывает глаза и видит, что его желание исполнено. Точнее, его половина: он все еще в двадцать первом веке, но Ева продолжает болтать с его сестрой, как будто ничего не происходит. Клара крепко держится за поручень сиденья перед собой. Ей явно нехорошо, и он надеется, что ее не стошнит прямо в автобусе, потому что, как бы ни изводили его Тоби и Харпер, ему невыносима мысль, что они могут переключиться на Клару. И тут они, словно уловив его страх, начинают обсуждать девушек.

– Ева сегодня моя, Харпс, зуб даю. Вот посмотришь, я ее укатаю.

– Да ну?

– Не бойся, и тебе перепадет. Сестренка говноеда на тебя запала. Смотри, аж задыхается.

– Чего?

– Не тупи.

– Клара?

– Да ей загореть, очки снять, и будет цаца.

Роуэн чувствует, как Тоби наклоняется к нему и шепчет прямо в ухо:

– У нас тут вопросик. Харпер интересуется твоей сестрой. Какая у нее ставка за ночь, напомни? Десяточка? Меньше?

Внутри Роуэна вскипает ярость.

Он хочет ответить, но не может. Он закрывает глаза и вдруг на него накатывает шокирующее видение. Тоби и Харпер все так же сидят на своих местах, но они оба красные, без кожи, как на рисунках в анатомическом атласе, демонстрирующих строение мышц, и только волосы торчат клоками на своих местах. Роуэн моргает, видение исчезает. И он ничего не делает, чтобы защитить сестру. Просто сидит, сглатывая отвращение к самому себе, и гадает, как на его месте поступил бы лорд Байрон.

Фотография

Это всего лишь фотография.

Застывший момент прошлого.

Предмет, который она может держать в руке, нечто из доцифровой эпохи, артефакт, который она так и не решится отсканировать на свой «Мак». На обороте карандашом написано «Париж, 1992». Будто бы это нужно было записывать. Лучше бы этого снимка не существовало вообще, лучше бы они не просили того беднягу-незнакомца их сфотографировать. Но фото существует, и она не может ни разорвать его, ни сжечь, ни даже перестать смотреть на него, как бы ни старалась.

Потому что на фото – он.

Тот, кто ее обратил.

Незабываемая ночь и его улыбка, перед которой невозможно устоять. Рядом она – с легкой усмешкой, неузнаваемо счастливая, беспечная, стоит на Монмартре в мини-юбке, с кроваво-красной помадой на губах и опасным блеском во взгляде.

– Дура ты безумная, – говорит она той, прошлой себе, а сама думает: я могла бы и сейчас так же хорошо выглядеть, если бы захотела, – или почти так же. И могла бы быть такой же счастливой.

Хоть фото и выцвело от времени и тепла своего тайника, оно до сих пор кажется зловещим в своей безмятежности.

Соберись.

Она прячет снимок обратно в сушильный шкаф. Рука касается теплого нагревателя, но она не отдергивает ее. Горячо – но ей хочется, чтобы было еще горячее. Пусть будет ожог, пусть будет боль, с помощью которой можно забыть этот восхитительный, давно утраченный вкус.

Она берет себя в руки и спускается вниз.

Стоя у окна, она смотрит через деревянную раму, как мусорщик идет по их дорожке, чтобы забрать мусорные пакеты. Но он этого не делает. По крайней мере, не спешит. Сперва он поднимает крышку мусорного бака, вытаскивает один из мешков с мусором, развязывает его и изучает содержимое.

Его напарник что-то говорит, тот захлопывает крышку бака и катит его к мусоровозу.

Бак поднимается, наклоняется, опустошается.

Мусорщик смотрит на дом. Он замечает ее, но даже не моргает. Просто смотрит в глаза.

Хелен отходит от окна и с облегчением выдыхает, когда мусоровоз, пыхтя, двигается дальше по улице.

Фауст

Урок немецкого проходит в огромном старом кабинете с высоким потолком, с которого свисают восемь ламп дневного света. Две из них моргают, не включаясь и не выключаясь полностью, от чего голове Роуэна ничуть не легче.

Он сидит, вжавшись в стул на самой галерке, и слушает, как миссис Зибен с выражением читает отрывки из «Фауста» Гёте.

– Welch Schauspiel! – восклицает она, сложив пальцы, словно восхищаясь вкусом собственноручно приготовленного блюда. – Aber ach! ein Schauspiel nur!

Она поднимает взгляд от книги и всматривается в совершенно бездумные семнадцатилетние лица.

– Schauspiel? Перевод?

Зрелище. Роуэн знает это слово, но не поднимает руку, потому что ему никогда не хватает смелости говорить перед всем классом, особенно если среди зрителей есть Ева Коупленд.

– Версии? Мнения?

Когда миссис Зибен задает вопрос, она смешно поводит носом, будто мышь почуявшая сыр. Сегодня, похоже, она останется голодной.

– Разложите существительное на части. Schau spiel. Смотреть игру. Речь идет о представлении, о зрелище. О том, что показывают на сцене. Гёте критикует лживость мира. «О, этот вид! Но только вид – увы!» [2] Гёте вообще любил ахать и охать, – с улыбкой добавляет она. – Он был такой себе Мистер Увы, – она зловеще осматривает класс и, к досаде Роуэна, встречается с ним взглядом. – А теперь давайте обратимся к нашему собственному Мистеру Увы. Роуэн, будь любезен, прочти, пожалуйста, строфу на следующей странице, точнее, на двадцать шестой, которая начинается со слов… так, посмотрим… – она улыбается, заметив что-то в тексте. – …со слов «Zwei Seelen wohnen, ach! In meiner Brust». Две души живут – обитают, если вам угодно, – ах! Две души живут в груди моей… Продолжайте, герр Ах. Чего вы ждете?

Роуэн видит, как все оборачиваются к нему. Одноклассники дружно выворачивают шеи, чтобы насладиться зрелищем подростка, остолбеневшего от перспективы публичного чтения вслух. Только Ева уткнулась в книгу, словно отстраняясь от неловкой ситуации. Она уже видела, как это бывает: когда на прошлой неделе на уроке литературы Роуэн читал монолог Отелло («П-покажи глаза, – мямлил он, склонившись над учебником. – С-смотри в ли-лицо мне…» [3]).

– Zwei Seelen, – произносит он и слышит чье-то сдавленное хихиканье.

Внезапно его голос начинает жить своей собственной жизнью и впервые за день он по-настоящему просыпается, но не в хорошем смысле. Он бодрствует с настороженностью укротителя львов или застрявшего на скале альпиниста и понимает, что балансирует на грани катастрофы.

– Ich bin der Geist, der st-stets verneint, – читает он. – Я отрицаю все, и в этом суть моя.

Несмотря на нервозность, он ощущает странную связь с текстом, будто слова принадлежат не Иоганну Вольфгангу Гёте, а ему, Роуэну Рэдли.

Я – зуд, который никогда не утихает.

Я – жажда, которую ничто не утоляет.

Я – мальчик, ничего не получивший.

Почему он такой? Что отрицает он сам? Откуда ему набраться сил, чтобы не бояться собственного голоса?

Ева перекатывает пальцами ручку и смотрит на нее так, будто она сама – прорицательница, а пишущий предмет вот-вот предскажет ей будущее. Роуэн чувствует, что ей неловко за него, и эта мысль просто уничтожает его. Он поднимает глаза на миссис Зибен, но ее приподнятые брови велят ему продолжать. Пытка еще не закончена.

– Entbehren sollst du! – читает он без малейшего намека на наличие восклицательного знака. – Entbehren sollst du!

Миссис Зибен останавливает его:

– Давай, произнеси это с чувством. В этих словах страсть! Ты ведь понимаешь их смысл, не так ли, Роуэн? Читай же. Смелее, громче.

Все снова смотрят на него. И даже Ева оборачивается на секунду или две. Они наслаждаются этим так же, как толпа фанатеет от боев быков или жестоких состязаний. Он сейчас – окровавленный бык, чьей агонией они желают насладиться в полной мере.

– Entbehren sollst du! – повторяет он уже громче, но все равно этого недостаточно.

– Entbehren sollst du! – подхватывает миссис Зибен. – Умерен будь! Это сильные слова, Роуэн. И им нужен сильный голос, – она тепло улыбается.

Что это она затеяла, думает Роуэн. Тренировку характера?

– Entbehren sollst du!

– Еще. С чувством, давай же!

– Entbehren sollst du!

– Громче!

Его сердце пускается в галоп. Придется выкрикнуть эту фразу, чтобы миссис Зибен от него наконец отстала.

Entbehren sollst du! Sollst entbehren!

Das ist der ewige Gesang.

Он делает глубокий вдох, закрывает глаза, из которых вот-вот выкатятся слезы, и слышит собственный голос – громкий, как никогда.

– Умерен будь! Лишь будь умерен! Вот песня вечная у нас.

И тут он понимает, что выпалил это на родном языке. Сдавленные смешки перерастают в гогот, одноклассники в истерике валяются на партах.

– А что смешного? – строго спрашивает Ева у Лорелеи Эндрюс.

– Почему эти Рэдли такие стремные?

– Ничего он не стремный.

– Ну, конечно же, нет. На планете уродов он бы ничем не выделялся из толпы. Но мы-то на планете Земля.

Роуэну становится еще хуже. Он смотрит на карамельный загар Лорелеи, ее злобные оленьи глазки и воображает, как она самовоспламеняется.

– Отличный перевод, Роуэн, – говорит миссис Зибен, перебивая смех класса. На ее лице добрая улыбка. – Я впечатлена. Даже не ожидала, что ты так хорошо переводишь.

Я тоже, думает Роуэн. А потом замечает движущуюся фигуру за стеклянной дверью класса. Кто-то выбегает из соседнего кабинета в коридор. Это Клара, она несется в туалет, зажав рукой рот.

За ширмой

Четырнадцатый за день пациент Питера снимает за ширмой брюки и трусы. Питер, стараясь не думать о том, что именно ему сейчас предстоит сделать исходя из своих обязанностей, натягивает латексную перчатку. Он сидит и прикидывает, чем бы таким напугать Клару, чтобы та снова стала есть мясо.

Нервный срыв?

Анемия?

На самом деле проблем, которые вызывают дефицит железа и витаминов группы В, довольно много. Но теперь добавился риск, которого удавалось избегать, пока дети были маленькими, – услышать второе мнение от кого-то вроде школьной медсестры, которой Роуэн додумался показать свою сыпь, а она возьми и засомневайся, что это фотодерматит. Оно до сих пор того стоит? Всей этой бесконечной лжи? Самое гнилое – что его дети думают, будто ему все до фени, а на самом деле ему просто не позволено проявлять заботу так, как ему хотелось бы.

– На хрен, – произносит он одними губами. – На хрен все это.

Разумеется, врачебный стаж Питера позволяет ему понимать, что самовнушение – само по себе хорошее лекарство. Он много чего читал об эффекте плацебо и фокусах убеждения. И об исследованиях, которые показывают, что зеленые таблетки оксазепама лучше помогают при тревожности, а желтые – при депрессии.

Так что иногда он оправдывает свою ложь теми же средствами. Перекрашивает правду, как таблетку.

Но чем дальше, тем сложнее это дается.

Он сидит и ждет, пока старик разденется, и привычно смотрит на приклеенный к стене плакат.

Огромная капля крови в форме слезы.

Сверху надпись жирным шрифтом:

СТАНЬ ГЕРОЕМ ПРЯМО СЕГОДНЯ. СДАЙ КРОВЬ.

Тикают часы.

Из-за ширмы доносится шуршание одежды, старик смущенно покашливает:

– Я тут… я… можете…

Питер заходит за ширму, делает то, что должен.

– Не вижу ничего криминального, мистер Бамбер. Я назначу вам мазь.

Старик натягивает трусы и брюки и, кажется, вот-вот расплачется. Питер снимает перчатку, аккуратно кладет ее в мусорный контейнер, специально поставленный в кабинете. Крышка хлопает.

– Хорошо, – говорит мистер Бамбер. – Ну и хорошо.

Питер рассматривает лицо старика. Пигментные пятна, морщины, всклокоченные волосы, мутноватые глаза. На секунду Питера захлестывает такое омерзение к собственному будущему, что слова застревают в горле.

Он отворачивается и рассматривает другой плакат. Его, видимо, повесила Элейн. На плакате – комар и предупреждение об опасности малярии.

ДОСТАТОЧНО ОДНОГО УКУСА.

Ему хочется рыдать.

Что-то злое

Ладони Клары липкие от пота.

Ей кажется, что внутри поселилось что-то ужасное. Какая-то отрава, которую необходимо исторгнуть из тела. В ней что-то живет. Что-то злое одолевает ее.

В туалет входят другие девушки, дергают дверь ее кабинки. Клара замирает, пытается дышать, преодолевая тошноту, но стремительные рвотные позывы удержать невозможно.

Что со мной?

Ее снова тошнит, и она слышит голоса за дверью.

– Ну все, мисс Булимия, твой обед уже, наверное, весь вышел, – пауза. Потом продолжение: – Фу, какая вонища.

Она узнает голос Лорелеи Эндрюс.

В дверь кабинки тихонько стучат. Потом снова слышится голос Лорелеи, уже спокойнее:

– Эй, у тебя там все в порядке?

Клара молчит, потом отвечает:

– Да.

– Клара? Это ты?

Клара молчит. Лорелея и кто-то еще с ней хихикают.

Клара ждет, когда они уйдут, потом смывает рвоту. В коридоре у кафельной стены стоит Роуэн. Она рада его видеть. На самом деле он единственный, кого она могла бы сейчас вытерпеть.

– Я видел, как ты бежала. Все в порядке?

Ровно в этот момент мимо идет Тоби Фелт. Он тычет Роуэну ракеткой в спину:

– Я знаю, что тебе никто не дает, тормоз, но она твоя сестра! Так же нельзя!

Роуэну нечего сказать – во всяком случае, ничего такого, что он рискнул бы произнести вслух.

– Какой же идиот, – бормочет Клара. – Не представляю, что Ева в нем нашла.

Клара видит, как расстраивается брат, и начинает жалеть, что вообще открыла рот.

– Ты вроде говорила, что он ей не нравится, – замечает он.

– Я так думала. Мне казалось, что у нее адекватно функционирующий мозг и она не станет ему симпатизировать. Но, похоже, я ошиблась.

Роуэн пытается изобразить равнодушие.

– Да мне, в общем, плевать. Мало ли кто ей нравится. В этом и фишка демократии.

Звенит звонок.

– Тебе лучше ее забыть, – советует Клара. – Хочешь – я вообще перестану с ней дружить.

Роуэн вздыхает:

– Глупости. Мне же не семь лет. Я думал, что она вроде как ничего, но не более того. Фигня.

Откуда ни возьмись появляется Ева.

– Что «вроде как ничего»?

– Ничего, – отвечает Клара, зная, что ее брату не хватит нервов на беседу.

– «Ничего» значит «ничего». Какой глубокомысленный нигилизм.

– А у нас вообще семья нигилистов, – говорит Клара.

Логично, что если вы воздерживаетесь от чего-либо всю жизнь, то не знаете, от чего именно отказываетесь и что теряете. Но жажда все равно живет в вас, глубоко внутри, и она определяет сущее.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 120

Тайский зеленый салат с маринованной курицей и соусом из чили и лайма

– Красивые бусы, – выжимает из себя Питер, пытаясь скрыть неловкость, потому что слишком долго разглядывал шею Лорны.

К счастью, Лорна всего лишь благодарно улыбается, трогая простые белые бусины.

– Это мне Марк давным-давно подарил. Купил на рынке в Сент-Люсии. Мы там провели медовый месяц.

Марк реагирует удивленно – как будто вообще только сейчас заметил, что на его жене надето какое-то украшение.

– Я купил? Не припоминаю.

Лора расстраивается.

– Да, – мрачно отвечает она. – Ты купил.

Питер пытается на что-нибудь отвлечься. Он смотрит, как его жена снимает пищевую пленку с салатницы Лорны, потом – как Марк потягивает совиньон из бокала с таким придирчивым видом, что можно подумать, будто он вырос на винодельнях в долине Луары.

– А Тоби тоже на вечеринке? – спрашивает Хелен. – Клара вот поехала, хотя не очень хорошо себя чувствует.

Питер припоминает, что Клара подходила к нему час назад, когда он проверял почту. Она спросила, можно ли уйти, он рассеянно согласился, а потом Хелен недовольно на него зыркнула, когда он ушел вниз, оставив ее на кухне готовить жаркое. Может, она нарочно его поддевает. А может, она и права – ему не стоило разрешать дочери уходить. Но он – не Хелен. Он порой тупит.

– Понятия не имею, – отозвался Марк. – Уехал?

Лорна кивает, будто ей неловко обсуждать пасынка:

– Вроде бы да. Он не так чтобы отчитывается о своих перемещениях, – она указывает на салат, который Хелен уже поставила на стол. – Так вот. Это зеленый тайский салат с маринованной курицей и заправкой из чили и лайма.

Питер выслушивает это совершенно спокойно. И потом видит, как Хелен уже набрала полный рот еды и спокойно жует, так что никаких проблем быть не должно.

Он подцепляет на вилку кусок курицы с кресс-салатом и кладет в рот. И тут же начинает давиться.

– О боже, – говорит он.

Хелен не успела его предупредить. Она кое-как проглотила салат и теперь старательно гоняет во рту белое вино, чтобы смыть с языка его вкус.

Лорна в панике:

– Что не так? Что? Очень острый?

Он не распознал запах. Видимо, чили и остальные ингредиенты его забили, но теперь едкий и гнилой вкус так впивается в его язык, что он давится, не успев даже проглотить кусочек. Он встает и отворачивается, зажимая рот рукой.

– Боже, Лорна, – раздраженно и сурово обращается к жене Марк. – Что ты с ним сделала?

– Чеснок! – Питер давится салатом и слезами, как будто проклиная непобедимого врага. – Чеснок! Сколько его здесь? – он скребет пальцами язык, будто пытаясь выцарапать из него ненавистный вкус.

Потом он вспоминает, что на столе есть вино. Хватает бокал и пьет, пьет, глядя сквозь застилающие взгляд слезы на Лорну, которая с тоской смотрит на остатки коварной закуски в своей тарелке.

– Чуть-чуть в заправке, чуть-чуть в маринаде. Прости, пожалуйста. Я же не знала, что ты…

Хелен, как всегда, быстро приходит на помощь:

– У Питера аллергия на чеснок. Но это не смертельно. И на лук-шалот та же реакция.

– Ой, – Лорна искренне недоумевает. – Надо же, как странно. Это же такие полезные антиоксиданты.

Питер хватает салфетку и кашляет в белую ткань. Остатки вина он гоняет во рту, как ополаскиватель для зубов, потом кое-как глотает.

– Извините, – говорит он и ставит пустой бокал на стол. – Ей-богу, извините.

Жена смотрит на него одновременно с сочувствием и неодобрением, потом кладет в рот кусочек зелени, на который не попала заправка.

Коупленд

– Куда-нибудь поедете в этом году? – спрашивает Хелен гостей.

Марк кивает:

– Наверное. Может, на Сардинию.

– На Изумрудное побережье, – добавляет Лорна, поглядывая на Питера и медленно водя пальцем по краю своего бокала.

– О, Сардиния! – с неожиданной радостью отзывается Хелен. – На Сардинии красиво. Мы туда как-то слетали на одну ночку, помнишь, Питер?

Гости явно озадачены.

– На одну ночку? – чуть ли не с подозрением спрашивает Марк. – Вы что, провели там всего одну ночь?

Хелен осознает свою ошибку.

– В смысле, перелет был ночной, – говорит она, и муж приподнимает брови, с любопытством наблюдая, как она будет выкручиваться на этот раз. – Такая красота! Ночь, аэропорт Кальяри, все эти посадочные огни… Мы там неделю провели. Ну то есть, мы, конечно, не любим надолго застревать в одном месте, но чтоб за сутки туда-обратно – это даже для нас чересчур!

Она несколько натянуто смеется, потом встает, чтобы принести следующее блюдо – жаркое без чеснока, обещая себе больше не допускать всяких дурацких оплошностей.

Лучше поговорить о книге, которую я читаю, решает Хелен. Безопасная тема. В конце концов, в Китай к старине Мао у нас ни разу не было бурных ночных перелетов.

Но ей даже не приходится беспокоиться о поиске темы для беседы, потому что оставшуюся часть ужина Марк уныло гундосит на тему собственности.

– Купил чуть ли не по демпинговой цене, сделка просто блеск, – говорит он о недавно приобретенном жилье в Лоуфилде. Затем наклоняется над столом, словно собирается поведать тайны Святого Грааля. – Подвох жилья под сдачу в том, что объект ты можешь выбирать, а вот жильцов – не всегда.

– Точно, – говорит Хелен, понимая, что Марку нужно подтверждение его правоты.

– Первый и последний парень, который был готов снять квартиру, оказался ходячей катастрофой. Просто катастрофой.

Питер слушает вполуха. Он жует свинину и старательно гонит из головы мысли о Лорне. Он старается не встречаться с ней взглядом и сосредоточиться на своей тарелке, овощах и буром соусе.

– Прямо катастрофой? – переспрашивает Хелен, виртуозно делая вид, что слушает с интересом.

Марк важно кивает:

– Джаред Коупленд. Знаете его?

Коупленд. Хелен задумывается. Имя определенно знакомое.

– У него еще дочь, – добавляет Марк. – Блондинка. Кажется, Ева.

– Ах да! Клара с ней дружит. Я ее всего раз видела, но она мне понравилась. Славная девочка.

– А вот папочка ее странноватый. Алкоголик, как я понимаю. В полиции раньше работал. Чуть ли не в уголовном розыске. Но с виду и не скажешь. Короче, он остался без работы и перебрался из Манчестера сюда. Бредовое решение, но он хочет снять у меня жилье – что ж, я не возражаю. Проблема только в том, что у него нет денег. То есть он внес залог – и все. Два месяца уже там живет, и я от него ни шиша не получил.

– Боже мой, вот бедняга, – с неподдельным сочувствием говорит Хелен. – Наверняка у него что-то произошло.

– И я это говорю, – вступает Лорна.

Марк закатывает глаза.

– У меня не благотворительная ночлежка. Я ему сказал: не принесет деньги в течение недели – лавочка закроется. Я занимаюсь бизнесом, а бизнес не терпит сантиментов, Хелен. Короче, он сказал, что устроился на работу и чтобы я не волновался, – Марк так самодовольно ухмыляется, что Хелен начала сомневаться, с чего она вообще решила пригласить этих Фелтов. – Он мусорщик. Из Скотленд-Ярда в мусоровоз, представляешь? Вот уж у кого не стоит просить советов насчет карьеры.

Хелен вспоминает, как утром мусорщик рылся в ее контейнере.

Хотя ее муж не следит за нитью разговора. Он вообще пропустил пассаж о мусорщике мимо ушей, потому что кто-то трогает его за ногу. Тут до него доходит, что это Лорна, и сердце выскакивает из груди. Это же ее нога. Видимо, это она случайно, думает он. Но нога по-прежнему здесь и все так же касается его – мало того, даже поглаживает и нежно прижимается.

Он смотрит ей в глаза.

Она жеманно улыбается. Его нога остается на своем месте, пока он обдумывает лежащие между ними барьеры.

Туфля, носок, кожа.

Долг, брак, здравомыслие.

Он закрывает глаза и пытается удержать свои фантазии в рамках сексуального контекста. Нормального. Человеческого. Но это непросто.

Он медленно убирает ногу под свой стул, а она опускает взгляд в пустую тарелку. Улыбка, однако, не сходит с ее лица.

– Бизнес, – повторяет Марк, явно наслаждаясь самими этим словом. – Да и год был затратным. Кое-что в доме затеяли.

– А что именно? – спрашивает Хелен.

Марк прочищает горло, будто собирается сделать заявление общенациональной важности:

– Планируем расширяться. Надстраиваться. Пятую спальню хотим. Питер, я к тебе загляну при случае, покажу проект, прежде чем получать разрешение. Боюсь, мы можем слегка затенить ваш сад.

– Не вижу проблемы, – говорит Питер, внезапно почувствовав себя живым и опасным. – Я бы сказал, что в нашем случае тень – это плюс.

Хелен изо всех сил пинает мужа ногой под столом.

– Ну что, – говорит она, собирая тарелки. – Кому десерт?

Тарантул

На улице холодно, даже у огня, но всем, кажется, наплевать.

Люди танцуют, пьют, сворачивают косяки.

Клара сидит на земле, вглядываясь в импровизированный костер в нескольких метрах от нее, вздрагивая каждый раз, когда всплески жара и света пронзают ночь. Даже если бы она была не больна, она все равно чувствовала бы себя плохо в течение последнего часа – ну или сколько там уже Тоби Фелт трется возле Евы, пичкая ее дешевой водкой и еще более дешевыми подкатами. И все это почему-то срабатывает: они уже целуются, и шевелящаяся рука Тоби на затылке ее подруги кажется пятилапым тарантулом.

Но еще хуже Кларе из-за Харпера. Последние минут десять он постоянно оборачивается к ней, пожирая пьяными голодными глазами, от чего ей совсем дурно.

У нее что-то ухает в животе, словно земля резко уходит из-под ног.

Надо сваливать.

Она пытается встать, но тут Ева отклеивается от Тоби и обращается к подруге.

– Господи, Клара, ты что-то совсем бледная, – с тревогой, хоть и пьяной, говорит Ева. – Поехали домой? Можем вернуться на одном такси. Я сейчас вызову.

Клара видит, как за спиной у Евы Тоби что-то внушает Харперу, ей даже почти интересно, о чем они говорят.

– Не надо, все нормально, – Кларе удается перекричать мощные музыкальные басы. – Я сейчас маму наберу. Она за мной приедет.

– Хочешь, я ей позвоню?

Тоби тянет Еву за рубашку.

– Не надо, – отвечает Клара.

– Точно? – переспрашивает Ева, пьяно заглядывая ей в глаза.

Клара кивает. Ей не до болтовни. Продолжит разговаривать – снова стошнит. Она делает глубокий вдох, пытаясь вдохнуть как можно больше свежего ночного воздуха, но толку ноль.

И как только Ева и Тоби снова начинают целоваться, тошнота накатывает с удвоенной силой, а к ней присоединяется острая, выворачивающая боль.

Это очень плохо.

Клара закрывает глаза, выискивает в самой темной глубине своего нутра остатки сил, встает с земли и уходит прочь от этих танцующих счастливчиков и целующихся парочек.

Сигнал

Спустя пару минут Клара спускается к калитке участка и направляется в соседнее поле. Она хочет позвонить маме, но телефон не ловит сеть, так что приходится идти пешком. Она идет не прямиком к дороге – чтобы не бросаться в глаза остальным тусовщикам, – а через лужайку, выбрав наименее открытый путь отступления.

Она опять достает телефон. Значок антенны по-прежнему перечеркнут.

На земле спят коровы. В темноте их безголовые силуэты напоминают спины бороздящих океан китов. Только когда она подходит почти вплотную, они приобретают привычные очертания; животные испуганно просыпаются и в панике разбредаются. Она продолжает идти, направляясь по косой к лежащей впереди трассе, а оставшиеся позади звуки вечеринки затихают вместе с музыкой, растворяясь в ночном воздухе.

Никогда в жизни Кларе не бывало так плохо. Раньше у нее случались и глазные инфекции, и регулярные мигрени, и приступы диареи – ей есть с чем сравнить. Как бы хотелось сейчас лежать в постели, свернувшись калачиком под теплым пледом, и тихонько плакать от жалости к себе.

Возвращается эта изматывающая тошнота, от которой хочется вывернуться наизнанку и вырваться из собственного тела.

Надо остановиться.

Остановиться и проблеваться.

Вдруг она слышит шум. Тяжелое дыхание.

Кажется, костер остался в паре километров позади – вон он, мерцает далеким огоньком за колючей живой изгородью, отделяющей площадку от поля.

Она замечает нечто огромное, несущееся в темноте.

– Эй, – запыхавшись, зовет оно. Точнее, он. – Клара.

Это Харпер. Ее так мутит, что нет сил даже волноваться, зачем он за ней идет. Ей так дурно, что она не обратила внимания на его похотливые взгляды и не могла предположить, что он может за ней последовать. Может, она что-то забыла на вечеринке, и он догнал ее, чтобы это отдать.

– Чего тебе? – спрашивает она и выпрямляется.

Он подходит ближе. Широко улыбается и молчит. Становится ясно, что он напился вдрабадан. Но она-то – нет. Харпер, конечно, хулиган и дубина, и она всегда считала его человеком, не способным думать своей головой. А поскольку Тоби нет поблизости и он не может подзуживать Харпера, то она выкрутится.

– Ты красивая, – говорит он, покачиваясь, словно подпиленное у корня дерево.

Его низкий гнусавый голос наваливается на нее, добавляя дурноты.

– Нет. Неправда. Я…

– Я думал, может, нам пройтись.

– Что?

– Ну там… Просто походить.

Она озадачена. Интересно, что Тоби ему насоветовал.

– Я и так иду.

Он улыбается:

– Да расслабься. Я в курсе, что ты на меня глаз положила.

А вот с этим разобраться будет сложнее. Сейчас у нее нет обычного арсенала вежливых отмазок, чтобы отвязаться от этого болвана. Поэтому ей ничего не остается, как просто идти вперед.

Но каким-то образом Харпер перерезает ей путь и встает, улыбаясь, впереди, как будто они вместе затеяли что-то веселое. За такой улыбкой запросто может последовать грубость или жестокость. Она шагает вперед, а он пятится перед ней, хотя в данную минуту ей просто нужно, чтобы рядом никого не было. Никого, кроме мамы и папы.

А он при этом выглядит по-настоящему опасно. На пьяном лице проступил весь таящийся в нем потенциал зла. Клара вдруг ощущает, как чувствуют себя лабораторные крысы и кролики, когда внезапно осознают, что ученые пришли не за ушком их почесать.

– Пожалуйста, – выдавливает она, – отстань.

Он хмурится, как будто она специально хочет его обидеть.

– Но я же знаю, что ты на меня запала. Хватит прикидываться.

Прикидываться.

Это слово сворачивается в ее сознании, превращаясь в бессмысленные звуки. Она буквально всем телом ощущает, как Земля вращается вокруг своей оси.

Она пытается сконцентрироваться.

В конце поля – пустая дорога.

Дорога на Бишопторп.

Дорога к родителям.

К дому.

Прочь от этого придурка.

Надо позвонить домой. Надо позвонить. Надо, надо, надо…

– Черт!

Ее рвет ему на кроссовки.

– Новые кроссы! – вопит он.

Клара с некоторым облегчением утирает рот.

– Прости, – говорит она.

До нее вдруг доходит вся уязвимость ее положения – и вечеринка далеко, и дорога неблизко. Она решительно обходит его и торопится по скользкой земле в сторону трассы. Но он не отстает.

– Ничего, нормально. Я тебя прощаю.

Она игнорирует его реплику, достает телефон, начинает набирать домашний номер, но поскольку сильно нервничает, то жмет куда попало и вместо списка контактов открывает настройки.

Он догоняет.

– Я сказал, все нормально, – его тон изменился.

Теперь голос звучит агрессивно, хотя он даже пытается приправить реплику смешком.

– Я заболела. Отстань от меня.

Клара открывает список контактов. На экране обнадеживающе высвечивается домашний номер. Она нажимает «вызов».

– Пошли, сейчас полегчает. Да ладно, ну я же тебе нравлюсь.

Она прикладывает телефон к уху. Раздаются гудки. С каждым звуком Клара молча молится, чтобы родители скорее взяли трубку. Но через три или четыре гудка телефон вдруг вылетает из руки. Харпер грубо отобрал его и выключает.

А вот это уже серьезно. Несмотря на отвратительное самочувствие, она чувствует, что шутка перестает быть шуткой. Она – девочка, а он – пацан вдвое больше ее, и сделать он может все что угодно. В трех километрах отсюда, думает она, ее мама и папа любезно беседуют за ужином с Фелтами. Никогда еще расстояние в три километра не казалось таким огромным.

– Что ты делаешь?

Телефон исчезает в его кармане.

– Телефончик забрал. Сраный «самсунг».

Да он же дитя, понимает она. Трехлетка, раздутый до монструозных габаритов.

– Отдай, пожалуйста, мне надо позвонить маме.

– Подойди и возьми.

– Я прошу тебя, отдай.

Он приближается. Обнимает ее. Она пытается сопротивляться, но он сильнее, хватка становится крепче. От него несет выпивкой.

– Я знаю, что ты на меня запала, – повторяет он. – Ева сказала Тоби, что ты на меня запала.

Сердце Клары в панике пускается галопом.

– Пожалуйста, – в последний раз просит она.

– Да какого же хрена, а? Ты на меня нарыгала! Такая же прибабахнутая, как твой брат.

Он пытается поцеловать ее. Она отворачивается.

Его голос камнем давит на нее.

– Слышь, ты типа для меня слишком хороша? Нет уж, мне в самый раз.

Она визжит и зовет на помощь, а он крепко держит, вцепившись в ее тело, которого так жаждет.

– Спасите! – вопит она, оборачиваясь в ту сторону, откуда пришла.

Ее крик слышат только коровы, они глядят на нее со страхом, который передается и ей. Харпер тоже паникует: в его улыбке сквозит отчаяние, а в глазах – испуг. Не придумав ничего лучше, он зажимает ей рот ладонью. Смотрит в сторону трассы. Машин нет. Кругом ни души. Она кричит ему в ладонь, но выходит только сдавленный писк. Он зажимает ей рот все крепче, до боли в челюсти.

Потом бьет по ногам, под колени; она валится на землю.

– Ты ничем не лучше меня, – говорит он, не переставая стискивать ее губы. – Я тебе докажу, – он наваливается на нее всем своим весом и нащупывает пуговицу на ее джинсах.

И в этот миг ее страх сгущается в ярость. Она пихает его, вцепляется ему в волосы и изо всех сил кусает за ладонь.

Вкус крови. Она вгрызается сильнее.

– Ай! Ах ты сука! А-а-а-а!!!

Внезапно что-то меняется.

В голове наступает ясность.

Страх мгновенно уходит.

А с ним – и боль.

И слабость.

Остается только кровь, восхитительный вкус человеческой крови.

И жажда, которой она никогда прежде не осознавала, вдруг утоляется, принося облегчение, которое испытывает пересохшая пустыня при первых каплях дождя. Она полностью отдается этому вкусу, не слыша крика, с которым Харпер отдергивает руку. На его ладони – что-то темное и блестящее. Это – распахнутая зияющая рана в том месте, где должны быть мышцы кисти, а сквозь нее местами проглядывает кость. Он в полном ужасе смотрит на Клару, и она не спрашивает почему. У нее вообще нет никаких вопросов.

Ее с головой накрывает чистая, неуправляемая ярость, и Клара с неожиданной силой бросается на Харпера, валит его на землю и с упоением возвращается к тому самому вкусу.

Его сдавленный вопль затихает, а с ним – и невыразимая боль, которой она щедро одарила его, и теперь она остается наедине с этим мощным чувством наслаждения его кровью. Она вливается в эту слабенькую девушку, какой она себя считала до этого, и из глубин ее существа на поверхность всплывает некто новый – могущественный и настоящий.

В этот миг она сильнее тысячи воинов. Из мира уходит страх, а из ее тела – боль и тошнота.

Она замирает в этом моменте. Она чувствует полноту настоящего, свободного от прошлого и будущего, и продолжает насыщаться, а над ней раскидывается уютное темное и беззвездное небо.

Кровь, кровь

Хелен встает к телефону, но не успевает даже выйти из комнаты, как он замолкает. Странно, думает она с внезапно нарастающим ощущением, будто что-то не так. Она возвращается к гостям и видит, как Марк Фелт отправляет в рот огромный кусок летнего пудинга [4].

– Вкуснотища, Хелен. Дай Лорне рецепт, пожалуйста.

Лорна зыркает на мужа, перехватив этот камень в свой огород. Она открывает было рот, потом закрывает, потом опять открывает, но так ничего и не говорит.

– По-моему, – дипломатично отвечает Хелен, – я переборщила со смородиной. Лучше бы купила уже готовый пирог.

С верхнего этажа, из комнаты Роуэна, едва слышно доносится музыка, суицидальный мотив поверх гитарных риффов – та самая песня, которую Питер и Хелен в последний раз слышали много лет назад, еще в Лондоне, на самом первом свидании. Хелен почти разобрала слова – «Хочу тонуть в тебе, в сладкой твоей крови» – и невольно улыбается, вспомнив, как здорово провела ту ночь.

– Вообще-то ты мне нужен, – говорит Лорна Питеру, мурлыкая, как трущаяся о батарею кошка.

– Да? – удивляется он.

Лорна не сводит с него глаз.

– В профессиональном смысле. Я даже собиралась записаться к тебе на прием.

– На прием к старомодному традиционному врачу? – переспрашивает Питер. – Не слишком ли простовато для рефлексотерапевта?

Лорна улыбается:

– Ну надо же услышать все мнения, правда?

– Да, полагаю, ты…

Питера перебивает телефонный звонок.

– Опять? – восклицает Хелен, отодвигает стул и выходит из комнаты.

Возле телефона стоят часы, Хелен бросает на них быстрый взгляд. Пять минут одиннадцатого.

Она снимает трубку и слышит прерывистое дыхание дочери. Та будто запыхалась от быстрого бега.

– Клара?

Клара отвечает не сразу. Сперва неразборчиво мямлит, будто учится разговаривать заново.

– Клара, что случилось?

Потом речь Клары становится внятной, и Хелен чувствует, как рушится мир.

– Это кровь виновата. Я не могла остановиться. Это все кровь, кровь.

Тихо

Роуэн весь вечер просидел у себя в комнате, сочиняя стихотворение для Евы, но безрезультатно.

Он замечает, что в доме стало как-то слишком тихо. Вежливые и напряженные голоса родителей и гостей больше не слышны. Вместо них раздается другой звук.

Это шум двигателя во дворе. Он выглядывает из-за занавесок и успевает заметить машину, быстро выезжающую из их дома прочь по Садовой аллее.

Странно.

Его родители никогда не ездят на большой скорости. Уж не угон ли это. Он надевает футболку, снятую ради мучительных попыток отжаться хотя бы три раза, и спускается вниз.

Бела Лугоши [5]

Хелен выезжает на трассу, мимо в темноте проносятся деревья. Она сама села за руль, понимая, что Питер осатанеет, когда узнает о случившемся, но даже усадив его на пассажирское сиденье, она решила ничего не сообщать, пока они не выедут из деревни. Вдали от домов и улиц, ставших их новой реальностью, будет как-то легче. И вот она говорит ему, что случилось неизбежное, муж орет на нее, а она пытается собраться и смотреть на пустую дорогу, по которой едет.

– Вот дерьмо, Хелен! – психует он. – Она уже в курсе?

– Нет.

– Тогда что, по ее мнению, произошло?

Она делает глубокий вдох и пытается спокойно все объяснить.

– Мальчик пытался ее обидеть, и она на него напала. Укусила. Почувствовала кровь. Распробовала. И потеряла над собой контроль.

– А она не сказала, что…

– Нет.

Питер произносит ровно то, что она ожидает услышать, причем прекрасно понимая, что ей придется согласиться:

– Мы обязаны ей сказать. Им обоим. Они должны знать.

– Я понимаю.

Питер качает головой и свирепо смотрит на жену, но она старается не замечать его взгляда. Она сосредоточена на дороге, чтобы не пропустить поворот. Но его голос она прекрасно слышит, потому что он орет прямо ей в ухо.

– Семнадцать лет! Теперь ты наконец понимаешь, что надо было им рассказать. Отлично. Прекрасно! – Питер достает из кармана телефон и набирает номер.

Он глубоко вдыхает, готовясь к разговору, но замирает. Автоответчик.

– Это я, – дождавшись сигнала, говорит он. – Я знаю, мы давно не общались, – о нет. Не может быть. – Но нам, похоже, нужна помощь. У Клары случилась беда, и сами мы не разрулим, – так и есть. Он звонит брату. – Пожалуйста, при первой же возможности…

Хелен отвлекается от дороги и отпускает руль, пытаясь выхватить у Питера телефон. Они чуть не вылетают с трассы.

– Какого черта? – Хелен нажимает «отбой». – Ты обещал никогда ему не звонить!

– Кому?

– Ты звонил Уиллу.

– Хелен, там труп. Мы не справимся с этим сами.

– Я взяла лопату, – отвечает она, понимая, как нелепо это звучит. – Без твоего братца обойдемся.

Несколько секунд они молчат, пока не доезжают до поворота.

Уилл! Он позвонил Уиллу!

А самое противное – она знает, что Питер считает это правильным. Дорога сужается, и деревья склоняются к ним, как гости в безумных шляпах на полуночной свадьбе.

Или на похоронах.

– Он бы мигом унес тело, – говорит Питер спустя пару минут. – Через десять минут приехал бы. И все решил.

Хелен отчаянно сжимает руль.

– Ты же обещал, – напоминает она.

– Я помню, – кивает Питер. – Мы много чего обещали. Но это было до того, как в нашу дочь вселился Бела Лугоши на какой-то вечеринке у черта на рогах. Я вообще не понимаю, как ты ее отпустила.

– Она у тебя спрашивала, но разве ты слушал?

Питер продолжает развивать мысль:

– Он еще практикует. Он в Манчестере. Писал мне в прошлое Рождество.

Хелен передергивает:

– Писал? Ты мне не говорил.

– Интересно почему? – ехидничает он.

Хелен сбавляет скорость. Клара не очень внятно объяснила, куда ехать, мягко говоря.

– Она может быть где угодно на этой дороге, – говорит Хелен.

Питер указывает куда-то пальцем:

– Смотри.

Вдалеке виден костер и фигуры людей. Клара не могла уйти очень далеко. Лишь бы только никто не додумался пойти искать ее или того парня.

– Если ты запрещаешь просить его о помощи, то я все сделаю сам, – говорит Питер. – Слетаю и уберу тело.

Хелен обрывает его:

– Не смеши меня. Ты не сможешь. Уже не получится. Семнадцать лет прошло.

– Смогу, если глотну крови. Мне много не надо.

Хелен ошарашенно смотрит на мужа.

– Я только ради Клары, – он не сводит глаз с обочины. – Ты же помнишь, как это бывает. И что происходит. Ей светит не тюрьма. Ее просто…

– Нет, – твердо говорит Хелен. – Нет. Мы сами уберем тело. И похороним. Доберемся до пустоши и похороним. По-человечески.

– По-человечески! – чуть ли не смеется он. – О боже!

– Питер, мы должны быть сильными. Попробуешь кровь – и все рассыплется.

Он задумывается.

– Ладно. Хорошо. Ты права. Только для начала можно мне задать один вопрос, кое-что уточнить?

– Что? – спрашивает она.

Даже в такую ночь – особенно в такую ночь – Хелен не может не насторожиться.

– Я хочу знать… любишь ли ты меня.

Хелен ушам своим не верит – так нелепо это звучит в их ситуации.

– Питер, это неподходящий…

– Хелен, мне надо знать.

Она не отвечает. Странно. Так легко врать о том, что есть, и так сложно – о том, чего нет.

– Питер, я не готова сейчас играть в игры с твоим эгоизмом.

Муж молча проглатывает реплику, считая ее ответом. И вдруг впереди видит что-то – вернее, кого-то. Некто шуршит в кустах.

– Это она.

Клара выходит на свет, и реальность безжалостно обрушивается на них. Чистые вещи, в которых она ушла из дома, насквозь пропитаны кровью. Свитер, жакет – все блестит от крови, как и ее очки, и лицо. Она щурится в свете фар.

– Боже мой, Клара, – говорит Хелен.

– Хелен, фары. Прямо в глаза же.

Она выключает свет и чуть сдает назад, дочь стоит на месте, медленно опуская руку. Секунда – и Хелен выскакивает из машины, вглядываясь в темноту в попытке разглядеть труп. Холодно. Сырой ветер с моря беспрепятственно дует через все поле. Порывы развевают волосы Клары во все стороны, отчего ее лицо кажется совсем детским.

Я ее убила, думает Хелен, заметив одеревеневшее лицо дочери, которое больше, чем кровь, придает ужас ее облику. Я убила всю нашу семью.

Темные поля

Парень лежит на земле у ног Питера. Состояние тела не вызывает сомнений в том, что он мертв. Руки за головой, словно защищался. Она выгрызла его горло, грудь и даже часть живота. Разорванная глянцевая плоть кажется почти черной, органы обозначены более темными пятнами. Кишки вывалены наружу, словно расползающиеся из ямы угри.

Даже в прежние времена, после самых отвязных попоек, мало кто оставлял трупы в таком ужасном состоянии. Но кое в чем он должен себе признаться: увиденное шокирует его не настолько сильно, как должно бы. Он прекрасно знает: начав, Клара ни за что не смогла бы остановиться, и вина за случившееся лежит исключительно на них, так извративших ее природу. Но сам вид крови завораживает и действует на него как древнейшие из гипнотических техник.

Сладкая, сладкая кровь…

Он берет себя в руки и вспоминает, что должен сделать. Его задача – оттащить тело в машину, как велела Хелен. Точно, вот что нужно. Он встает на колени, подхватывает тело юноши под спину и пытается сдвинуть его с места. Ничего не выходит. Он слишком слаб. А пацан сложен как взрослый мужик. Причем весьма крупный мужик, качок и регбист.

Нет, один он не справится. Он бросает взгляд на Хелен. Она укутывает Клару в одеяло и крепко прижимает к себе. Руки Клары безвольно свисают по бокам. Надо перетащить тело, замести следы. Обещают дождь. Допустим, пойдет полноценный ливень, который смоет следы. А как насчет ДНК? В восьмидесятых об этом волноваться не приходилось. Вот Уилл бы точно нашел решение. Почему Хелен так на него взъелась? Что они не поделили?

Питер берет труп за лодыжки и тащит по земле. Слишком тяжело. Слишком медленно.

Он останавливается, чтобы отдышаться, и смотрит на свои руки, покрытые кровью. Он клялся Хелен, что не станет даже задумываться о том, о чем задумывается прямо сейчас. Кровь блестит, переливаясь черным и багровым. Где-то за лесополосой вдоль дороги мелькает свет. В их сторону медленно едет автомобиль – словно водитель что-то выслеживает.

– Питер! – кричит Хелен. – Сюда едут!

Она торопливо ведет Клару к машине и снова зовет его:

– Питер! Оставь тело!

Труп парня теперь лежит ближе к дороге, и потому его легко можно будет заметить в свете фар – вроде бы противотуманных. Питер отчаянно, изо всех сил дергает тело, игнорируя стреляющую боль в спине. Выхода нет. Счет идет даже не на минуты, а на секунды.

– Нет, – говорит он.

Питер снова рассматривает свои окровавленные руки, пока к нему не подбегает Хелен.

– Увози Клару. Я со всем разберусь. Я смогу.

– Нет, Питер…

– Домой. Быстро. Да бога ради, Хелен, уезжайте!

Она даже не кивает. Она молча садится в машину и трогается с места.

Глядя на приближающийся свет противотуманок, Питер облизывает руку, ощущая вкус, который не ощущал уже семнадцать лет. И происходит то, что должно произойти. Сила наполняет его тело, изгоняя все хвори и боли. Он буквально ощущает, как отчетливо восстанавливаются кости и зубы и он превращается в рафинированную версию самого себя. Невероятное облегчение, словно он снял неудобный костюм, который приходилось носить много лет.

Машина приближается.

Он запускает руку в разорванное горло юноши и слизывает сытную, вкусную кровь. Потом подхватывает тело, не замечая его веса, и стремительно взлетает над темным полем.

Быстрее, быстрее, быстрее.

Он старается сдержать свою радость, сосредоточиться на задаче. Он летит, управляя собой с помощью одних только мыслей.

Вот что делает вкус крови. Он до нуля сокращает разрыв между мыслью и действием. Мысль равна действию. Ни одна частица жизни не остается непрожитой, когда твое тело омывает ветер, когда внизу проносятся унылые деревни и поселки, превращающиеся на скорости в размазанные скопления огней, а сам ты мчишься над землей и Северным морем.

И сейчас он может насладиться этим чувством.

Он упивается переполняющей его жизнью, сосредоточенной в настоящем, без малейшего страха перед последствиями, перед прошлым и будущим. Для него сейчас не существует ничего, кроме свиста ветра в ушах и вкуса крови на языке.

В нескольких километрах от берега, над водой, не оскверненной темными тенями лодок, он отпускает труп и кружит над волнами, пока тот не скрывается в глубине. Потом снова облизывает руки. Он сосет пальцы и закрывает глаза от наслаждения.

Вот она, радость!

Вот она, жизнь!

На мгновение зависнув в воздухе, он подумывает, не продолжить ли путь. Можно долететь до Норвегии. В Бергене когда-то было большое вампирское сообщество – может, оно до сих пор существует. Или рвануть туда, где полиция не столь сурова. В ту же Голландию. Куда-то, где нет тайных арбалетных отрядов. Он мог бы перебраться в другое место, существовать самостоятельно, удовлетворяя любые свои прихоти. Свобода, одиночество – разве это не единственный подходящий ему способ жить нормально?

Он закрывает глаза и вспоминает лицо Клары – как она стояла у дороги, такая потерянная, беспомощная. Стояла в ожидании правды, которую он предпочел от нее скрыть. Во всяком случае, он увидел именно это.

Нет.

Даже глотнув крови, он все равно больше не тот человек, которым был в черной дыре своих двадцати лет. Он не такой, как его брат. И вряд ли станет таким.

По крайней мере, не сейчас.

Он взмывает в холодное небо над океаном, восхищенно окидывая взглядом серое стальное полотно, отражающее осколки Луны.

Нет, я приличный человек, говорит он сам себе и тащит свое туловище и тяжкое бремя совести обратно домой.

Хелен ведет машину и поглядывает на дочь, неподвижно застывшую на пассажирском сиденье.

Она уже не раз с ужасом представляла себе то, что случилось сегодня. Многократно истязала свое воображение подобными сценариями. Но когда все произошло по-настоящему, чувство реальности случившегося так и не пришло.

– Я хочу, чтобы ты понимала, что ты ни в чем не виновата, – говорит Хелен. Тот автомобиль с включенными «противотуманками» все еще отражается в зеркале заднего вида. – Понимаешь, Клара, это такое явление. Такой синдром. Он есть у всех нас, но… в латентном состоянии, уже много лет. Он у тебя с рождения. И у Роуэна. И мы с отцом, я и папа, – мы не хотели вам говорить. Мы решили, что если вы не будете знать, то… Мы думали, что воспитание сильнее природы…

Они проезжают мимо поля, где у догорающего костра все еще танцуют и веселятся люди. Хелен понимает, что не должна молчать, что должна сейчас говорить, объяснять, выстраивая мосты над молчанием, натягивая покрывала на правду. Но внутри у нее все обрывается.

– …и этот синдром, он такой… мощный. Как акула мощный. А акула всегда в глубине, какой бы тихой ни казалась вода на поверхности. Она на дне и в любой момент может…

В зеркале заднего вида гаснут противотуманные фары, и машина останавливается. Хелен становится чуть полегче при мысли, что никто за ними не едет.

– Дело в том, – продолжает она, обретая контроль над голосом, – что это тоже нормально. Это нормально, милая моя, мы тоже сильные, мы все сможем преодолеть и вернуться к обычной жизни, я тебе обещаю. Это…

Хелен смотрит на дочь: кровь на лице Клары подсыхает полосами вокруг носа, рта и подбородка.

Как камуфляж.

Сколько же крови она выпила?

От этой мысли Хелен становится невыносимо больно. Это боль человека, который долго и тщательно выстраивал что-то грандиозное, как кафедральный собор, точно при этом зная, что эта конструкция рано или поздно рухнет вместе со всеми, кто ему так дорог.

– Что я такое? – спрашивает Клара.

Это уже перебор. Хелен не представляет, что на это ответить, поэтому молча вытирает слезы. Наконец находит слова:

– Ты та, кем была всегда. Ты – это ты. Клара. И…

Ей на ум приходит неожиданное воспоминание: она укачивает свою годовалую дочку, которой приснился плохой сон. Гладит по спинке и в сотый раз поет «кач-кач, лодочка», чтобы успокоить малышку.

Как же хочется повторить этот момент, и чтобы нашлась такая действенная колыбельная.

– Милая, мне так жаль, – говорит она. За окном машины мелькают деревья. – Но все будет хорошо, правда. Обязательно будет, обязательно. Обещаю тебе. Все будет хорошо.

Меня зовут Уилл Рэдли

Манчестер, парковка возле супермаркета. Молодая женщина с невыразимым томлением смотрит брату Питера в глаза. Она даже не соображает, что делает. На часах неизвестно сколько, а она торчит тут на парковке с этим невероятным, завораживающим, восхитительным мужчиной. Он был последним покупателем и подошел к ее кассе, не имея в корзине ничего, кроме зубной нити и упаковки влажных салфеток.

– Привет, Джули, – поздоровался он, взглянув на ее бейдж.

Вообще-то выглядел он безобразно – как потрепанный рокер из старомодного бэнда, который почему-то до сих пор считает поношенный плащ обязательным атрибутом стиля. И он точно старше ее, но определить его возраст на глаз она не смогла даже приблизительно.

И все же что-то в ней пробудилось, как только она на него взглянула. Полуобморочное состояние, в которое она впала в самом начале смены и которое длилось до тех пор, пока она не пробила все покупки и не вырвала из кассы все чеки, неожиданно исчезло, и она ощутила себя удивительно живой.

Плюс все эти клише, в которые верят романтики: учащенное сердцебиение, прилив крови к голове, внезапное легкое тепло в животе.

Они болтали, флиртовали, но теперь, когда они оказались на парковке, она не могла вспомнить, о чем он говорил. О пирсинге в ее губе? Да. Он его одобрил, но сказал, что фиолетовые пряди в ее черных крашеных волосах – это лишнее, пирсинга и бледного макияжа было бы достаточно.

– Готика будет тебе весьма к лицу, если ты сбавишь обороты.

Она никогда не потерпела бы подобной чуши от Тревора, своего парня, но выслушивала ее от этого незнакомца. И даже согласилась встретиться с ним через десять минут на скамейке у торгового центра, рискуя стать на следующий день предметом обсуждения сотрудников-сплетников.

Они разговаривают. Все машины разъехались, а они остались. Прошло вроде всего несколько минут, а на самом деле – целый час. Вдруг он внезапно встает и жестом предлагает ей сделать то же самое. Они куда-то идут через всю парковку. И вот она уже стоит, опираясь спиной на старый потрепанный «фольксваген» – трейлер, единственный оставшийся на стоянке автомобиль.

Она должна быть с Тревором. Он будет ее искать. Или не будет. Может, он сидит дома, играет в свой «Варкрафт» и вообще о ней не думает. Хотя это не имеет значения. Она просто хочет снова и снова слышать этот голос. Густой, уверенный, демонический голос.

– Я тебе нравлюсь? – спрашивает она.

– Ты вызываешь у меня чувство голода, если речь об этом.

– Так пригласи меня на ужин. Ну, раз ты так голоден.

Он бесстыдно улыбается:

– Я хотел позвать тебе к себе.

Его темные глаза изучают ее, и она тут же забывает о холоде, о Треворе – обо всем, о чем не стоит забывать, когда беседуешь с незнакомцами на автостоянке.

– И где же твой дом?

– Ты на него опираешься, – отвечает он.

Она хохочет, хохочет.

– Оке-е-ей, – тянет она, поглаживая стенку трейлера.

Она не привыкла к таким приключениям после работы.

– Оке-е-ей, – повторяет он.

Ей хочется поцеловать его, но она сопротивляется этому желанию. Закрывает глаза, безуспешно пытаясь представить лицо Тревора.

– Наверное, мне стоило бы тебе сказать, что у меня есть парень.

Похоже, он только обрадовался этому сообщению:

– Я бы и его пригласил на ужин.

Он протягивает ей руку, она принимает ее.

У него звонит телефон. Она узнает мелодию: это «Роллинг Стоунз», «Сочувствие дьяволу».

Он не отвечает на звонок. Вместо этого ведет ее к другому борту трейлера и открывает дверь. Внутри царит хаос из вещей, потрепанных книг и старых кассет. Она замечает голый матрас, а вокруг – пустые и полные бутылки красного вина.

Она смотрит на него и думает, что никогда в жизни не встречала никого столь же привлекательного.

Он приглашает ее внутрь.

– Добро пожаловать в мой за́мок.

– Кто ты? – спрашивает она.

– Меня зовут Уилл Рэдли, если речь об этом.

Она не уверена, что именно об этом, но на всякий случай кивает и забирается в трейлер.

Уилл задается вопросом, действительно ли она стоит таких усилий. Беда в том, понимает он, что всегда наступает момент, когда даже удовольствие, даже быстрая и легкая охота с желаемым результатом превращается в рутину. А проблема рутины в том, что она неизменно порождает скуку, от которой страдают все остальные – и трезвенники, и бескровные.

Она смотрит на бутылку. Эта девушка, эта Джули, которую так легко удалось сюда заманить, вряд ли будет хотя бы наполовину так же хороша, как та, которой он только что угостился, – Исобель Чайлд, вторая в списке самых вкусных вампиров в его жизни. Но сегодня он не хочет иметь дела ни с Исобель, ни с кем угодно из этих кровопийц, вечно боящихся полиции и указывающих ему, как жить.

– Так чем ты занимаешься? – интересуется Джули.

– Я преподаватель, – отвечает он. – Бывший. Никого больше не интересуют уроки, которые я… могу преподать.

Она закуривает и впивается в фильтр сигареты, все еще рассматривая бутылку.

– А что это ты пьешь?

– Вампирскую кровь.

Джули в восторге от этого ответа. Она падает на спину, хохочет, и Уилл видит ее шею во всей красе. Бледную кожу, границу с еще более бледным тональным кремом. Все как он любит. На горле, чуть сбоку, у нее маленькая плоская родинка. Под подбородком тянется голубоватая жилка сосуда. Он тянет носом воздух и улавливает ее запах – аромат пропитанного никотином кровеносного русла малоежки с отрицательным резус-фактором.

– Вампирская кровь! – она снова запрокидывает голову. – Забавно!

– Могу говорить «сироп». Или «нектар». Или «сок жизни», если тебе так больше нравится. Но я, если честно, не люблю эвфемизмы.

– Раз так, – она продолжает смеяться, – объясни, зачем ты пьешь вампирскую кровь.

– Она делает меня сильнее.

Ей это нравится. Ролевая игра.

– О, ну что ж, тогда покажите мне свою силу, господин Дракула.

Он перестает пить, закупоривает бутылку, отставляет в сторону.

– Мне больше нравится «граф Орлок», но «Дракула» тоже сойдет.

Она слегка смущается:

– Так ты будешь меня кусать?

Он колеблется:

– Осторожнее со своими желаниями, Джули.

Она подползает к нему, садится сверху, покрывает поцелуями его лицо от лба к губам.

Он отстраняется, утыкается ей в шею, снова вдыхает запах того, что вот-вот попробует на вкус, стараясь игнорировать запах ее дешевых духов.

– Давай же, – командует она, не догадываясь, что это ее последнее желание. – Укуси меня.

Закончив с Джули, он смотрит на ее бездыханное тело в пропитанной кровью униформе и ощущает пустоту. Как художник, оценивающий не самую удачную свою работу.

Он проверяет телефон и прослушивает единственное голосовое сообщение.

Голос брата.

Это Питер, и он просит помощи.

Питер!

Малыш Пити!

Им нужна помощь, потому что, если он правильно понял, Клара оказалась непослушной девчонкой.

Клара – это его дочь, соображает Уилл. Сестра Роуэна.

Сообщение обрывается. Остается только тихий гул. И дальше – все как всегда: он сидит в трейлере, рядом – мертвая девушка, бутылки с кровью и обувная коробка с воспоминаниями.

Он находит номер в списке вызовов и набирает, но впустую. Питер выключил телефон.

Все чудесатее и чудесатее.

Он переползает через Джули, не став даже окунать пальцы в рану на шее, чтобы лизнуть еще немного крови. Коробка из-под обуви покоится между водительским сиденьем и самой особой бутылкой из его коллекции, которую он хранит завернутой в старый спальный мешок.

– Пити, Пити, Пити, – бормочет он, снимая резинку, которой перевязана коробка.

Но ему нужны не старые письма или фотографии, а телефонный номер, записанный на крышке. Уилл переписал его когда-то с чека, скопированного из электронного письма от Питера, которое он читал в интернет-кафе во Львове, где провел прошлое Рождество с членами украинского филиала Общества Шеридана, заехав туда по пути домой после сибирской вакханалии.

Это единственный номер домашнего телефона, который он когда-либо записывал.

Он звонит. И ждет.

Бесконечное одиночество деревьев

Роуэн спускается на первый этаж и с удивлением видит, что, хоть гостей уже и след простыл, посуду родители оставили на столе. И даже летний ягодный пудинг не убран.

Из середины десерта сочится густой багровый фруктовый сок, отчего на Роуэна накатывает голод, и он решает съесть кусочек. Потом идет в гостиную, садится перед телевизором и ужинает. Он смотрит «Вечернее ревю», свою любимую передачу. Обычно его успокаивает болтовня интеллектуалов в креслах, рассуждающих о новых пьесах, книгах и выставках; и сегодняшний вечер не исключение. Сегодня речь идет о новой садомазо-версии «Укрощения строптивой»; Роуэн смотрит и ест десерт. Доев, он понимает – впрочем, как обычно, – что все равно голоден. Он продолжает сидеть перед экраном, смутно беспокоясь, куда подевались родители. Видимо, им позвонила Клара и попросила ее забрать, но почему они не сказали, что уезжают?

Знаменитые интеллектуалы переходят к книге под названием «Бесконечное одиночество деревьев» Алистера Хобарта, автора известного романа «Когда споет последний воробей».

У Роуэна есть своя тайная цель: он мечтает написать книгу. Задумок хватает, но вот до реализации дело никак не доходит.

Проблема в том, что его идеи мрачноваты. В них все время присутствует то самоубийство, то конец света, и даже – все чаще – каннибализм. Сюжеты обычно представляют собой события двухсотлетней давности, и лишь касаются будущего. Это лучшая его идея – о неминуемом конце света. К Земле приближается комета, и после безуспешных попыток правительств всего мира ее уничтожить становится ясно, что до гибели человечества остается около ста дней. Единственная возможность выжить – принять участие во всемирной лотерее, по итогам которой пять тысяч счастливчиков получат билеты на космическую станцию, где планируется обосновать отдельное общество на самообеспечении. Роуэн представляет себе эту станцию чем-то наподобие оранжереи на орбите Венеры. Среди победителей оказывается юноша, семнадцатилетний тощий аллергик с дерматитом, который решает отказаться от своего билета, чтобы провести еще несколько дней на Земле рядом со своей возлюбленной. Парня будут звать Эван. Девушку – Ева.

Он пока не написал ни слова. И в глубине души понимает, что писателем ему не стать. Скорее всего, он будет менеджером по продаже рекламных площадей, а если повезет, то устроится в какую-нибудь галерею или будет копирайтером. Хотя даже это сомнительная перспектива, поскольку он регулярно проваливает собеседования. Последняя попытка устроиться на работу – официантом на обслуживание свадеб по субботам в отеле «Уиллоуз» в Тирске – обернулась полной катастрофой: от волнения он чуть не задохнулся. И хоть, кроме него, никто не претендовал на эту вакансию, миссис Ходж-Симмонс все равно очень неохотно согласилась его взять. Ее опасения подтвердились, когда Роуэн заснул, обслуживая главный стол, и нечаянно облил соусом юбку матери жениха.

Он почесывает руку, мечтая стать вторым Алистером Хобартом – Ева, конечно, влюбилась бы в него, если бы он выступал на центральном телевидении. На экране Кирсти Уорк начинает подводить итоги, и в этот момент раздается звонок.

Телефон лежит как раз рядом, на столике у дивана.

– Алло? – на том конце кто-то молча дышит. – Алло! Кто это? Алло?

Звонящий не отвечает.

– Алло? – в ответ раздается звук, будто кто-то щелкнул языком и вздохнул. – Алло!

Из трубки раздаются только зловещие гудки.

И тут он слышит, что к дому подъехал автомобиль.

Каламин

Ева видит, что кто-то идет по полю в их сторону. Только когда человек обращается к ней по имени, до нее доходит, что это ее отец. Ей до такой степени неловко от его появления, что она буквально скукоживается.

Тоби тоже его замечает:

– Кто это? Это что…

– Мой отец.

– И что он тут делает?

– Понятия не имею, – отвечает Ева, хотя на самом деле прекрасно знает, что именно он тут делает.

Он превращает ее в социального инвалида. Она встает, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию. Потом виновато улыбается Тоби.

– Извини, – говорит она и пятится по мокрой траве. – Мне уже пора.

Джаред рассматривает ее короткий топ и открытый живот. Когда-то он мазал эту кожу каламином, после того как дочь свалилась на семейной вечеринке в заросли крапивы.

Теперь в машине пахнет духами и алкоголем. Он в курсе, что любой другой родитель воспринял бы подобное как непременный атрибут взросления, но любой другой родитель не знает того, что знает он: границу между вымыслом и реальностью всегда проводят люди, которым нельзя доверять.

– От тебя несет выпивкой, – говорит он чуть агрессивнее, чем хотел бы.

– Пап, мне семнадцать. Пятница, вечер. Я могу допустить некоторые вольности.

Он старается успокоиться. Он хочет, чтобы она вспомнила прошлое. Если он заставит ее задуматься о прошлом, это сработает как якорь и она будет в безопасности:

– Ева, помнишь, как мы когда-то…

– В голове не укладывается, – перебивает она. – Как ты мог? Это унизительно. Это… средневековье какое-то! Я тебе не Рапунцель, в конце концов.

– Ты обещала вернуться в одиннадцать.

Ева смотрит на часы.

– О боже, я задержалась на целых полчаса, – она понимает, что он вышел из дома в десять минут двенадцатого.

– Ева, я же все видел. И как ты вела себя с этим парнем… Такое, знаешь ли… – он качает головой.

Ева тупо смотрит в проносящиеся за окном заросли и жалеет, что не родилась кем-то другим – дроздом, скворцом или кем-то еще, кто мог бы вот так сейчас запросто улететь прочь и не думать обо всем, что крутится в ее голове.

– Этот парень – Тоби Фелт, – сообщает она. – Его отец Марк Фелт. И Тоби с ним поговорит. Насчет денег. Я сказала, что ты уже нашел работу и заплатишь в следующем месяце за два сразу. Он передаст отцу, и все будет нормально.

Джаред ошарашен. Это уже чересчур.

– И чем ты ему отплатила за эту любезность, м?

– Что?

– Я не позволю своей дочери заниматься проституцией где-то в полях по пятницам, чтобы было проще договориться с арендодателем.

Теперь Ева в бешенстве.

– Я не занималась проституцией! Господи, папа! Я что, не должна была ему ничего говорить?

– Нет, Ева, не должна.

– И что дальше? Своего жилья у нас нет, нам опять придется переезжать, опять начнется все это дерьмо, да? Мы с тем же успехом можем прямо сейчас заселиться в какой-нибудь облезлый хостел. Или найти автостоянку потеплее. Потому что, дорогой папа, если ты не придешь в себя и не перестанешь думать обо всей той хрени, которая вечно занимает твои мысли, то мне придется заниматься проституцией, чтобы нас хотя бы прокормить!

Еще не договорив, она понимает, что сказала лишнее. Отец чуть не плачет.

И на долю секунды Ева вдруг увидела не того, кто только что опозорил ее перед друзьями. Она увидела человека, пережившего вместе с ней ее трагедию, молча смотрит на его руки, лежащие на руле, на обручальное кольцо, которое он никогда не снимает и которое символизирует его бесконечную печаль.

Десять минут пополуночи

Роуэн стоит, прислонившись к сушилке, пока мать находится с Кларой в ванной комнате.

– Я в шоке, что происходит, – сообщает он через дверь.

Он пытается понять. Некоторое время назад его мать вернулась домой вместе с сестрой, с головы до ног облитой чем-то похожим на кровь. Причем в такой степени, что была похожа на новорожденного. Ее было не узнать – абсолютная отрешенность и ступор. Как под гипнозом.

– Роуэн, я тебя прошу, – говорит мать, включая воду, – давай чуть позже поговорим. Когда папа вернется.

– Кстати, где он?

Мать не отвечает, слышно только, как она обращается к окровавленной сестре: «Погоди, еще прохладная. Все, уже нормально. Забирайся».

Он делает еще одну попытку:

– Так где папа?

– Скоро приедет. Ему надо… кое-что уладить.

– Кое-что уладить? Мы теперь что, коза ностра?

– Роуэн, давай позже.

Мать, похоже, сердится, но он не отстает.

– Почему она вся в крови? – спрашивает он. – Что произошло? Клара, что случилось? Мам, почему она все время молчит? Нам поэтому поступают странные телефонные звонки?

Кажется, последняя реплика сработала. Мать выглядывает из-за двери ванной и смотрит Роуэну прямо в глаза.

– Звонки? – переспрашивает она.

Роуэн кивает:

– Телефон звонил. Я ответил, но там молчали. Как раз перед вашим возвращением.

На лице матери видна тревога.

– Нет, – говорит она. – Только не это. Нет.

– Мам, в чем дело?

Он слышит, как сестра забирается в ванну.

– Разожги камин, – просит мать.

Роуэн смотрит на часы. Десять минут первого, но тон матери не терпит возражений.

– Я прошу тебя, принеси угля и разожги камин.

Хелен ждет, когда сын выполнит просьбу, сожалея, что сарай с углем стоит так близко к дому, иначе у нее было бы чуть больше времени, чтобы со всем разобраться. Она идет к телефону посмотреть последний входящий звонок. Хотя она и так знает, кто звонил. Бездушный автоматический голос диктует незнакомый номер, но она и так совершенно уверена, что если перезвонит, то услышит голос Уилла.

Когда она набирает номер, ее охватывает паника.

Кто-то снимает трубку.

– Уилл? – спрашивает она.

Да, это он. Тот самый голос, такой реальный, как всегда, молодой и старческий одновременно.

– Пять тысяч раз я видел это во сне…

И это самый тяжелый момент за весь вечер. Как же долго она отрицала саму мысль о его существовании, возможность снова с ним заговорить, то, что этот низкий голос утоляет какую-то потаенную жажду внутри нее и вливается в ее душу полноводной рекой.

– Не приезжай, – тихо и настойчиво говорит она. – Уилл, это важно. Не смей приезжать.

Роуэн, по идее, уже набрал угля и вот-вот вернется.

– Обычно все происходит несколько иначе, – отвечает Уилл. – В моем сне.

Хелен осознает, что обязана до него достучаться, обязана его остановить.

– Ты нам не нужен. Мы со всем разобрались.

Он бесстыдно смеется.

Она чуть не падает без чувств. На стене в прихожей висит одна из ее акварелей – яблоня в цвету. Картинка плывет, Хелен пытается сфокусироваться на изображении.

– У меня все отлично, Хел, спасибо, что спросила. Ты как? – он делает паузу. – Париж вспоминаешь?

– Держись от нас подальше.

Вода выключается. Кажется, Клара выходит из ванной. Хлопает задняя дверь – это вернулся Роуэн.

А в ухо льется все тот же демонический голос:

– Раз уж ты об этом заговорила, я по тебе тоже скучаю. Семнадцать лет – немалый срок для одиночества.

Она крепко зажмуривается. Он прекрасно знает свои возможности. Знает, что ему достаточно аккуратно потянуть всего за одну ниточку, чтобы все рассыпалось.

– Перестань, – говорит она.

Он не отвечает.

Хелен открывает глаза – и видит Роуэна с ведром угля. Он смотрит на телефон, а потом на ее лицо, полное страха и мольбы.

– Это он, да? – спрашивает Уилл.

– Мне пора, – говорит она в трубку и нажимает кнопку отбоя.

Роуэн озадаченно и смущенно смотрит на мать. Она чувствует себя так, словно стоит перед ним голой.

– Ты можешь разжечь огонь?

Это все, что Хелен способна произнести. Но сын стоит на месте, молча и неподвижно.

– Я тебя прошу, – добавляет она.

Он кивает, как будто что-то осознавая, и уходит.

Особый вид голода

Ночь лихорадочно набирает обороты.

Возвращается Питер.

Он сжигает в ревущем камине одежду Клары и свою.

Они говорят Роуэну правду. Точнее, ее половину, но даже в нее он не может поверить.

– Она убила Харпера? Ты убила Стюарта Харпера? Вот прямо зубами?

– Да, – отвечает Питер. – Именно так.

– Я понимаю, это звучит дико, – добавляет Хелен.

Роуэн чуть не стонет:

– Мам, «дико» – это исключительно мягко сказано.

– Я знаю. Нужно очень многое осознать.

На Питере остались только брюки. Он стаскивает их, комкает и сует в камин, подталкивая кучку кочергой, чтобы убедиться, что от штанов точно ничего не осталось. Как будто прямо на глазах исчезает какая-то другая жизнь.

И тут Клара тихо, но уверенно, решается заговорить – глухим, но твердым голосом.

– Что со мной произошло?

Родители синхронно оборачиваются: вот она, сидит рядом в зеленом халатике, который они купили, когда ей было то ли двенадцать, то ли тринадцать лет, и который до сих пор ей впору. Все такая же – но при этом другая. Как будто этой ночью что-то исчезло, а на смену пришло нечто новое. И слишком напуганной Клара тоже не выглядит. Она сдвигает очки на кончик носа, потом обратно – как будто проверяет зрение.

– Тебя спровоцировали, – отвечает Хелен, успокаивающим жестом поглаживая колено дочери. – Тот мальчик, он спровоцировал тебя. Поэтому в тебе кое-что проявилось. Понимаешь, тебе неспроста было так худо. Тебе нельзя не есть мяса. Эта болезнь, этот синдром – он у тебя от нас. Он наследственный и связан с очень специфическим чувством голода, с которым необходимо обращаться максимально аккуратно.

Эти слова резко задевают Питера.

Болезнь!

Синдром!

Специфическое чувство голода!

Клара озадаченно смотрит на мать:

– Не понимаю.

Хватит, решает Питер. Он не дает жене договорить и смотрит в глаза дочери напрямую:

– Клара, мы вампиры.

– Питер! – но резкий шепот Хелен уже не может его остановить, и он спокойно продолжает говорить.

– Вампиры. Вот кто мы такие.

Он смотрит на своих детей и видит, что Клара восприняла его сообщение гораздо спокойнее, чем Роуэн. После того, что она сделала, от раскрытия правды ей даже становится чуть легче. Но Роуэна будто ударили ниже пояса. Он совершенно ошарашен.

– Ты это… в переносном смысле? – уточняет он, цепляясь за привычную реальность.

Питер качает головой.

Роуэн тоже качает – но в полном недоумении. Он пятится к двери и молча поднимается по лестнице.

Питер смотрит на Хелен в ожидании гневной тирады, но она не возмущается. На ее лице печаль, тревога – и, похоже, некоторое облегчение.

– Ты бы поговорил с ним, – произносит она.

– Да, – отвечает Питер. – Иду.

Распятия, молитвы и святая вода

Семнадцать лет собственные родители пичкали Роуэна враньем. Единственный вывод, который он может сделать, вся его жизнь – сплошная иллюзия.

– То есть поэтому я не могу нормально спать? – уточняет он, сидя рядом с отцом на кровати. – И постоянно хочу есть. И не могу выйти из дома без солнцезащитного крема.

Отец кивает:

– Именно.

Роуэн задумывается. И насчет кожи, получается, ему тоже лапши навешали.

– Фотодерматит, значит?

– Я же должен был дать тебе какое-то объяснение, – отвечает Питер. – Как врач.

– Ты врал. День за днем. Ты врал.

Роуэн замечает кровь на щеке отца.

– Роуэн, ты впечатлительная натура. Мы не хотели тебя расстраивать. Правда в том, что все немного не так, как считают люди, – он показывает на зеркало на стене: – Например, отражения у нас есть.

Отражения! Какой в них смыл, если ты все равно не знаешь человека, который смотрит на тебя из зеркала?

Роуэн молчит.

Ему не хочется продолжать разговор. Ему и так потребуется еще сто лет, чтобы осмыслить события этой ночи. Но отец как ни в чем не бывало говорит и говорит, будто речь идет о пустяковых ЗППП или мастурбации.

– Распятия, четки и святая вода – все это, конечно, чушь собачья, бабкины суеверия. Католические сказки. А вот чеснок действительно работает, это правда.

Роуэн понимает, что его не просто так мутит каждый раз, когда он проходит мимо итальянского ресторана или чувствует чье-то чесночное дыхание, – и как его чуть не вырвало, когда он купил багет с хумусом в «Обжоре».

Он и в самом деле урод.

– Сдохнуть хочется, – признается он.

Отец скребет подбородок и тяжело вздыхает.

– А так и будет. Без крови, даже с учетом количества мяса в нашем рационе, мы физически слабеем. Пойми ты, мы тебе ничего не рассказывали, потому что ты бы вообще в депрессию свалился.

– Пап, мы убийцы! Харпер! Она же его убила! Просто не верится!

– Знаешь, – говорит Питер, – вполне возможно, что ты мог бы прожить целую жизнь как нормальный человек.

Нет, он просто издевается.

– Нормальный человек? Нормальный человек! – Роуэн почти смеется. – Нормальный – это который не спит, весь чешется и не может даже десять раз отжаться? – до него как будто доходит. – Меня же поэтому в школе считают уродом, да? Люди же все чувствуют, правда? Они интуитивно знают, что где-то на подсознательном уровне я жажду их крови.

Роуэн, обмякая, прислоняется к стене и закрывает глаза, в то время как отец продолжает читать лекцию по истории вампиризма. По его словам, вампирами были многие знаменитые люди. Художники, поэты, философы. Вот список:

Гомер

Овидий

Макиавелли

Караваджо

Ницше

Почти все из эпохи романтизма, кроме Вордсворта

Брэм Стокер (к антивампирской пропаганде он обратился в период воздержания)

Джими Хендрикс

– Вампиры не живут вечно, – объясняет Питер. – Но если им удается правильно и регулярно питаться кровью и избегать дневного света, они могут протянуть очень долго. Некоторые даже больше двухсот лет. А самые продвинутые инсценируют свою смерть в довольно молодом возрасте. Тот же Байрон – поехал себе в Грецию на войну, изобразил смерть от заражения при траншейной стопе [6]. И вот так каждые лет десять – меняют личину.

– Байрон? – этот кусок лекции Роуэн пропустить не мог.

Отец кивает, утешительно похлопывая сына по коленке:

– Насколько я знаю, он все еще жив. Мы с ним в восьмидесятых встречались. Он диджеил с Томасом де Квинси на вечеринке на Ибице. Они выступали как Дон Жуан и Диджей Опиум. Кто знает, продолжают ли они это дело.

Роуэн смотрит на отца и замечает в нем непривычную живость. И размазанную каплю крови на щеке, которую тот толком не вытер.

– Но это же ужасно. Мы уроды!

– Ты интеллигентный, вдумчивый и одаренный юноша. И ты не урод. Ты тот, кто проделал огромный путь, сам того не зная. Дело в том, Роуэн, что жажда крови – это одержимость. Она вызывает сильнейшую зависимость. Поглощает. Она дает силу, невероятное ощущение собственной власти, заставляет верить в свои неограниченные возможности.

Роуэн видит, как отец замирает, словно загипнотизированный каким-то внезапным воспоминанием.

– Пап, – нервно спрашивает он. – А ты убивал?

Вопрос застает Питера врасплох.

– Я пытался обходиться без этого. Старался добывать кровь другими доступными способами. В больницах, например. Понимаешь, полиция официально не признает нашего существования, но у них были специальные подразделения… Может, до сих пор есть, я не в курсе. Многие наши знакомые попросту исчезали. Мы старались вести себя осторожно. Но человеческая кровь хороша свежей, и иногда потребность в ней становилась настолько мощной, а чувство, которое она давала… так называемая энергия… – он смотрит на Роуэна, договаривая тяжелую правду одними глазами. – Так не должно быть, – говорит он с тихой грустью. – Твоя мама правильно говорила. И сейчас права. Лучше жить так, как мы живем сейчас. Даже если при этом мы умрем раньше, чем могли бы, даже если бо́льшую часть времени будем хреново себя чувствовать. Лучше быть хорошим. А теперь подожди, я тебе кое-что принесу.

Питер выходит из комнаты и через минуту возвращается с книжкой в строгом сером бумажном переплете. Он протягивает ее Роуэну. Тот читает название: «Книга Трезвенника».

– Что это?

– Помощь. Ее написала группа безымянных трезвенников, воздерживающихся, еще в восьмидесятых. Прочти. Там есть все ответы.

Роуэн пролистывает пожелтевшие страницы с загнутыми уголками. Реальные слова на реальной бумаге, от этого все происходящее кажется все более неподдельным. Он читает несколько предложений.

«Важно уяснить: то, чего мы так страстно желаем, чаще всего приводит к абсолютному саморазрушению. Нужно учиться отказываться от влечений во имя безопасной реальности».

И это годами пряталось в их доме. Сейчас это – а потом что?

Питер вздыхает:

– В общем, мы – трезвенники. Мы больше никого не убиваем и не обращаем. Для остального мира мы совершенно обычные люди.

Обращаем? Какой-то религиозный термин. Как будто тебя во что-то втягивают, убеждая или разубеждая.

Тут Роуэну приходит на ум еще один вопрос.

– Значит, тебя тоже обратили в вампира?

К его разочарованию, отец отрицательно качает головой.

– Нет. Я всегда им был. Как и предыдущие поколения Рэдли. Это вампирский род. Рэдли означает что-то вроде «алые луга». И я уверен, что речь идет не о маковом поле. А вот мама…

– Обращенная?

Отец опять кивает. Роуэн замечает в нем глубокую печаль.

– Она сама захотела. Когда-то. А я не возражал. Правда, теперь мне кажется, что она никогда меня за это не простит.

Роуэн ложится на кровать и ничего не отвечает. Он разглядывает флакончик с бесполезным снотворным, которое он принимает уже много лет. Отец безмолвно сидит рядом, слушая, как в тишине потрескивают батареи отопления.

Урод, говорит себе Роуэн спустя пару минут, начиная читать книгу. Тоби прав. Я урод. Я урод. Я урод.

А еще он думает о матери. Она сама решила стать вампиром. Бред какой-то. Как можно хотеть быть монстром?

Питер встает, смотрит на себя в зеркало и что-то замечает. Роуэн видит, как отец, лизнув палец, стирает засохшую на щеке кровь, а потом неловко улыбается:

– Мы все обсудим завтра. Мы обязаны быть сильными. Ради Клары. Нам нельзя вызывать подозрений.

Да мы только их и вызываем, думает Роуэн, когда отец закрывает за собой дверь.

Похож на Кристиана Бейла

Тоби Фелт крутит педали велосипеда и допивает остатки водки.

Мусорщик!

Позорище. Тоби клянется себе, что если ему однажды придется стать мусорщиком, то он покончит с собой. Бросится в кузов одного из этих зеленых фургонов, и пусть его перемолотят вместе с остальными отходами.

Но на самом деле он знает, что ему такое не светит. Потому что люди делятся на два типа. Есть личности сильные, вроде Кристиана Бейла и его самого, а есть слабые, вроде отца Евы и Роуэна Рэдли. И сильные обязаны непрерывно терзать слабых. Только так можно сохранить свое место на вершине. Если слабым просто позволить существовать, то станешь слабым и сам. Это примерно как оказаться в Бангкоке будущего или в седьмой части «Обители зла» и позволить зомбакам сожрать себя заживо. Убей или будешь убит.

В детстве он часто воображал, как на Бишопторп кто-то нападает. Не обязательно зомби, но кто-то в этом роде.

Нацисты – путешественники во времени.

Инопланетяне-беженцы.

Короче, нечто.

Так вот, в этой игрушечной реальности погибали вообще все, даже отец, а Тоби оставался последним живущим на Земле и сокрушал врагов. Как Бэтмен. Или Терминатор. Или как Кристиан Бейл. (Ему говорили, что он похож внешне на Кристиана Бейла. Точнее, так говорила его мать. Настоящая мать. Не эта тупая курица, с которой теперь приходится жить.) Он отстреливался, поджигал гадов, дрался с ними врукопашную, отбивал летящие в него снаряды теннисной ракеткой – короче, все сразу. А еще он точно знает, что принадлежит к сильным, потому что может заполучить такую девушку, как Ева, пока уроды вроде Роуэна Рэдли сидят себе по домам и стишки читают.

Он доезжает до дорожного знака. Отводит бутылку в сторону, как теннисную ракетку перед ударом, и с размаху разбивает ее о железный столб.

Осколок бутылки в руке приводит его в восторг. Острые края стекла наводят на мысль. Через минуту он уже крутит педали по Лоуфилду и придумывает отмщение. Он замечает на парковке у многоквартирного дома видавшую виды «Короллу», на которой приезжал отец Евы. Он осматривается, аккуратно слезает с велосипеда и оставляет его у дороги. В руке у него разбитая бутылка.

Опустившись на колени возле автомобиля, Тоби вонзает самый острый край в шину. Он пытается вогнать стекляшку поглубже, ковыряет резину, но безуспешно. У садовой ограды он замечает камень, поднимает его, садится обратно на велосипед и, пристроив ногу на педаль, с размаху запускает камень в переднее пассажирское окно.

Звон бьющегося стекла вопреки ожиданиям не радует, а отрезвляет.

Он мчится прочь, изо всех сил нажимая на педали, пока жильцы не вынырнули из постелей и не выглянули в окна.

Суббота

Кровь не утоляет жажду. Она ее усиливает.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 50

Есть наслажденье в бездорожных чащах

Мало что может сравниться в красоте своей с пустынной автострадой в четыре часа утра.

Белые полосы разметки и дорожные знаки раздают сияющие указания с таким же равнодушием к тому, будут ли люди их исполнять, с каким камни Стоунхенджа взирали на судьбы жалких трезвенников, кативших их в телегах через равнину Солсбери.

Вещи остаются.

Люди умирают.

Можно следовать указаниям и предписаниям, которые вам предлагаются, а можно пожертвовать общественными связями и жить такой жизнью, какой велят тебе инстинкты. Как там писал лорд Байрон спустя два года после своего обращения?

Есть наслажденье в бездорожных чащах,

Отрада есть на горной крутизне [7].

И где-то в той же песни:

О, если б кончить в пустыни свой путь

С одной – прекрасной сердцем и любимой, —

Замкнув навек от ненависти грудь,

Живя одной любовью неделимой.

Одной любовью неделимой. Вот оно, проклятие большинства вампиров. Ищут многого, но по-настоящему жаждут лишь одного.

Нет, говорит себе Уилл, не тебе тягаться с лордом Б.

Хотя Джим Моррисон был весьма к тому близок, признает Уилл, барабаня по рулю в такт «Красотке двадцатого века» (хотя сам он не особо верил в теорию, что Моррисон – это воплощение Байрона в шестидесятых). Да и Хендрикс тоже был неплох. И роллинги – когда вампир еще выступал с ними. И в целом – вся эта кровавая и пропитанная эгоцентризмом рок-тусовка шестидесятых, в которую играл их с Питером отец, когда они были детьми.

Уилл слышит, как двигатель начинает захлебываться, и видит на индикаторе, что топливо почти на нуле. Он сворачивает на круглосуточную заправку и заливает полный бак.

Иногда он платит за бензин, а иногда – нет. Деньги для него ничего не значат. Пожелай он – стал бы миллионером, но что такого он мог бы купить за деньги, что удовлетворит его лучше главного и бесплатного лакомства.

Однако сегодня ему необходим глоток грязного воздуха, так что он несет в кассу свою последнюю двадцатку. (Три ночи назад он был на вечеринке в Манчестере, в баре «Тигр, тигр», где подцепил девчонку с отличной шеей и двумя сотнями фунтов только что из банкомата.)

За стойкой на барном стуле сидит молодой пацан. Он читает журнал «Натс» и не замечает Уилла, пока тот не кладет на стойку свою двадцатку.

– Третья колонка, – говорит Уилл.

– Чего? – переспрашивает пацан. Он вынимает из уха наушник.

Обостренный кровью слух Уилла улавливает быстрый ритм хауса [8], который слушает кассир, как тайный шум и пульс самой ночи.

– Оплата за третью колонку, – повторяет Уилл.

Парень кивает, не переставая жевать жвачку и тыкая в кнопки кассового аппарата.

– Не хватает, – говорит он.

Уилл молча смотрит на него.

– Двадцать фунтов семь пенсов.

– Прошу прощения?

Пацан чувствует накатывающий страх, но не прислушивается к внутреннему голосу.

– Вы залили чуть больше.

– На семь пенсов.

– Ну да.

– Я залил на целых семь лишних пенсов?

– Ага.

Уилл барабанит пальцем по лицу королевы на банкноте.

– Боюсь, это все, что у меня есть.

– Мы принимаем любые карты. Визу, Мастеркард, Дельту…

– У меня нет карты. Я не пользуюсь картами.

Пацан пожимает плечами.

– С вас двадцать фунтов и семь пенсов, – он закусывает верхнюю губу, чтобы подчеркнуть безапелляционность своего заявления.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Дж. Г. Байрон «Лара», перевод Г. Шенгели. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Все цитаты из «Фауста» приведены в переводе Н. Холодковского.

Вернуться

3

Перевод М. Лозинского.

Вернуться

4

Summer pudding – английский десерт из нарезанного ломтиками белого хлеба, выложенного слоями в глубокую миску с фруктами и фруктовым соком.

Вернуться

5

Лугоши, Бела (1882–1956) – актер, прославившийся исполнением роли графа Дракулы в одноименном фильме 1931 года, внес значительный вклад в историю фильмов ужасов.

Вернуться

6

Траншейная стопа (окопная стопа) – поражение ступней ног из-за продолжительного воздействия холода и сырости при вынужденной малоподвижности. Чаще всего возникала у военнослужащих.

Вернуться

7

Дж. Байрон «Паломничество Чайльд-Гарольда», перевод В. Левика.

Вернуться

8

House music (хаус, от англ. – «дом») – стиль электронной танцевальной музыки, созданный в начале 1980-х годов в Чикаго и Нью-Йорке.

Вернуться