Лион Фейхтвангер
Гойя, или Тяжкий путь познания

Часть первая

1

К концу восемнадцатого столетия почти во всей Западной Европе со Средневековьем было покончено. На Пиренейском же полуострове, с трех сторон отделенном от остального мира морями, а с четвертой горами, оно благополучно продолжалось.

Чтобы вытеснить с полуострова арабов, королям и князьям церкви еще много веков назад пришлось заключить нерасторжимый союз. Победа была возможна лишь при условии, что монархия и духовенство сумеют сплавить народы Испании в единое целое, добившись от них строжайшего послушания. Им это удалось. Они объединили своих подданных, насаждая неистовую, исступленную веру в монаршую и духовную власть. И эти суровые нравы, это единство сохранились.

К концу восемнадцатого столетия испанский уклад жизни трагикомическим образом застыл в своей косности. Эту мрачно-гротескную суровость и бескомпромиссность еще за двести лет до того отразил в своем творчестве величайший писатель Испании. Рассказанная им история о рыцаре, который упорно хранил верность старым, давно утратившим смысл рыцарским обычаям, стала притчей для всех времен и народов, а главный герой, обаятельнейший, трогательный и вместе с тем смешной чудак, прославился на весь мир.

Испанцы смеялись над Дон Кихотом, но своей приверженности старым традициям не изменили. Пережитки средневекового рыцарства сохранялись на полуострове дольше, чем где бы то ни было в Западной Европе. Воинская доблесть, геройство, граничащее с безрассудством, самоотверженный культ дамы сердца, коренившийся в почитании Девы Марии, – вот что было главными идеалами испанцев. Упражнение в рыцарском искусстве, давно потерявшем всякий смысл, по-прежнему составляло важную часть жизни мужчин. Воинский дух неизменно сочетался с легким презрением к учености и благоразумию. А еще с пресловутой испанской гордыней, всеобщей гордостью за свой народ и гордостью каждого за свое сословие. Даже христианство утратило в Испании свой радостный кроткий облик и приняло мрачные, зловещие, властные черты. Церковь стала надменной, воинственной, жестокой.

На рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков Испания была самой архаичной страной Европы. В ее архитектуре, в одежде и повадках людей, даже в их лицах чужеземцы отмечали некую странную статичность, словно печать глубокой старины.

А на севере, отделенная от Испании лишь цепью гор, раскинулась Франция, самая светлая и рациональная страна мира. И ее рациональность и живость проникали на Пиренейский полуостров через эти горы, несмотря на все запреты и заслоны. Постепенно, год за годом, защитная оболочка, ограждавшая испанцев от внешних влияний, разрушалась, и они тоже начали меняться.

В то время Испанией правили чужие короли, властители французского происхождения, Бурбоны. Испанцы сумели заставить их считаться с местными нравами и обычаями, испанизировали их, как в свое время Габсбургов. Однако испанская знать скоро и нередко охотно переняла у французских королей и их приближенных чужие традиции.

Народ же упорно держался старины. Он страстно, с пламенным усердием принял на себя сохранение прежних прав и обязанностей, от которых отказалась аристократия. Самым благородным видом спорта считалась коррида, бывшая некогда привилегией знати (тореадорами и зрителями могли тогда быть только дворяне). Теперь же, когда гранды охладели к этой дикой забаве, их место на арене и на зрительских трибунах с готовностью заняли простолюдины. И если манеры грандов стали свободнее, то народ, напротив, еще больше ужесточил правила благопристойности. Башмачники требовали, чтобы их приветствовали как мелкопоместных дворян – идальго, а портные не скупились друг для друга на громкие титулы. Дон Кихот вышел в отставку, превратился в элегантного версальского шевалье; его щит и старого боевого коня, как эстафету, принял народ. Санчо Панса стал Дон Кихотом, отважным и смешным.

По ту сторону Пиренейских гор французы обезглавили своего короля и прогнали своих господ. Испанцы же боготворили своих монархов, несмотря на их французское происхождение и далеко не королевскую стать. Король остался для испанцев королем, гранды – грандами, и, в то время как аристократия все более тяготела ко всему французскому и уже смирилась с необходимостью союзничества теперь уже с республиканской Францией, народ с воодушевлением продолжал сражаться с безбожниками-французами, безропотно идя на смерть за короля, грандов и духовенство.

Многих истинных испанцев
Мучило противоречье
Между стариной и новью.
Шла борьба в них непрестанно
Между разумом и чувством,
Бой болезненный и страстный
В них кипел – то плодотворный,
То жестокий и бесплодный.

2

Донья Каэтана, тринадцатая герцогиня Альба[1], устроила в своем мадридском дворце театральный вечер для друзей. Труппа актеров-роялистов из Парижа, бежавших в Испанию от ужасов революции, давала пьесу сочинителя Бертелена «Мученичество Марии-Антуанетты»[2], драму, в которой животрепещущая тема была трактована в классическом стиле.

Немногочисленные зрители – преимущественно представители высшей знати – казались потерянными в огромном зале, скудное освещение которого призвано было оттенить происходящее на сцене. Благородное монотонное звучание шестистопных ямбов, возвышенная французская речь, не всегда понятная испанскому уху, оказывали убаюкивающее действие на зрителей, покоившихся в удобных креслах и разомлевших в тепле пылающих каминов, нагоняя на них приятную меланхолическую дрему.

На сцене королева-мученица произносила назидательные речи, обращенные к детям – четырнадцатилетней Мадам Руаяль и девятилетнему королю Людовику XVII[3]. Затем, повернувшись к своей золовке, принцессе Елизавете, поклялась перенести все выпавшие ей на долю испытания с мужеством, достойным ее убитого супруга, Людовика XVI.

Герцогиня Альба еще не появлялась. Но ее муж, маркиз де Вильябранка, добавивший, согласно обычаю, к своим многочисленным титулам также титул супруги, уже сидел в первом ряду. Молчаливый, элегантный господин, хрупкого телосложения, но с полным лицом, устремил задумчивый взгляд своих красивых темных глаз на тощую актрису, которая декламировала сентиментальные, патетические вирши, изображая убиенную Марию-Антуанетту. Любое искусство, не отвечающее самым высоким требованиям, всегда было для герцога Альбы подлинной мукой, и потому он с самого начала отнесся к затее супруги весьма скептически. Однако герцогиня заявила, что вследствие траура, объявленного в стране по случаю ужасной кончины Марии-Антуанетты, жизнь в Мадриде совершенно замерла и нужно хоть как-нибудь развлечься; что такое театральное представление внесет некоторое оживление, а заодно станет выражением скорби по поводу гибели французской монархии. Герцог, понимая, что его супруга, известная при всех европейских дворах своими причудами, томится скукой в их огромном мадридском дворце, не стал возражать и теперь терпеливо переносил это испытание, не ожидая от спектакля ничего хорошего.

Его мать, вдова десятого маркиза де Вильябранка, сидела рядом с ним и снисходительно слушала. Как криклива и слезлива эта венценосная «мученица»! Нет, Мария-Антуанетта не была такой. Маркиза де Вильябранка видела ее в свое время в Версале и разговаривала с ней. Это была очаровательная дама, Мария-Антуанетта Габсбургская и Бурбонская, веселая и обаятельная, быть может, несколько эксцентричная и шумливая. Но она ведь, в конце концов, из дома Габсбургов, так что тонкому, изысканному благородству женщин рода Вильябранка взяться у нее было просто неоткуда. Кстати, в отношениях Марии-Антуанетты с ее молчаливым, мягким, тактичным Людовиком было, пожалуй, что-то общее с отношениями Каэтаны де Альба с ее сыном, доном Хосе. Она украдкой посмотрела на сына. Слабый, изнеженный, он был ее любимцем, и все, чем она жила и дышала, было связано с ним. Он любит свою жену, и это неудивительно – как можно не любить такую красавицу! Но жизнь его, без сомнения, проходит как бы в тени жены: для света он – всего лишь муж герцогини Альбы. Увы, ее сына Хосе знают лишь немногие. И они видят и ценят его тихое благородство. Но его внутреннюю музыку, удивительную гармонию его души не слышит почти никто, даже его жена.

На сцене тем временем появился свирепый мужлан – председатель Революционного трибунала. Прежде чем объявить королеве приговор, он еще раз огласил невероятно глупый и не менее отвратительный перечень ее гнусных «злодеяний».

Утонув в огромном кресле, следил за игрой актеров и месье де Авре, тощий, тщедушный господин в пышном мундире посланника, поверенный в делах французского регента, правившего страной из Вероны вместо малолетнего короля, которого республиканцы держали в неволе. Нелегко править страной, в которой тебе не принадлежит ни пяди земли; еще сложнее быть посланником такого правителя. Месье де Авре, старому дипломату, не одно десятилетие представлявшему в Мадриде пышный блеск Версаля, трудно было смириться с новым, жалким жребием. Послания, передаваемые им мадридскому двору по поручению регента и отличавшиеся порой весьма кичливой манерой, довольно странно звучали в устах дипломата, который являлся на приемы в поношенном мундире и без вспомоществований испанского двора жил бы впроголодь. И вот, прикрыв треуголкой наиболее потертые места мундира, месье де Авре смотрел спектакль. Рядом с ним сидела его шестнадцатилетняя дочь, тоненькая, бледная, красивая девушка. Ей тоже не помешали бы новые платья – в интересах Франции и в ее собственных интересах. Ах, до чего они дожили! Приходится радоваться уже тому, что герцогиня Альба оказала им честь, пригласив на свой вечер.

На сцене венценосная мученица, выслушав приговор, сообщила председателю трибунала, что желает как можно скорее соединиться со своим супругом. Однако просто казни ее мучителям было мало: эти мерзавцы-безбожники приготовили для нее еще и горькую чашу позора. Мария-Антуанетта, объявил – по-прежнему в стихотворной форме – судья-злодей, много лет унижала Францию в глазах всего мира своей необузданной похотью, поэтому ей придется самой подвергнуться заслуженному унижению – ее поведут к месту казни обнаженной до пояса; такова воля народа.

Зрители уже были наслышаны об этой трагедии, но последняя деталь оказалась для них новостью. Она вселяла ужас и в то же время приятно щекотала нервы. Сонливость публики как рукой сняло; финал пьесы смотрели с удвоенным вниманием.

Наконец занавес упал, гости из вежливости похлопали, поднялись с мест, радуясь возможности размять затекшие члены, и стали прогуливаться по залу.

Слуги зажгли больше свечей. Теперь можно было разглядеть всех присутствовавших.

Особое внимание обращал на себя один господин, который, несмотря на прекрасно сшитое и дорогое платье, выделялся среди элегантных дам и кавалеров своей несколько неуклюжей повадкой. Он был невысок ростом, глубоко посаженные глаза его смотрели из-под тяжелых век, полная нижняя губа резко, словно вызывающе, выдавалась вперед, нос был прямой, мясистый и плоский, в очертаниях головы было что-то львиное. Он бродил по залу. Почти все его знали и почтительно отвечали на его приветствия.

– Рады видеть вас, дон Франсиско, – слышал он то и дело.

Дон Франсиско Гойя и сам радовался тому, что герцогиня Альба пригласила его на вечер и он оказался среди избранных гостей, радовался почтению, которое те ему оказывали. Позади у него был долгий и нелегкий жизненный путь – из деревни Фуэндетодос[4] до дворца Альбы, – но он успешно преодолел его, и теперь, когда малыш Франчо, придворный живописец, pintor de cámara, писал портреты этих высокородных дам и кавалеров, еще неизвестно, кто кому оказывал честь – они ему или он им.

Гойя почтительно поклонился маркизе де Вильябранка.

– Как вы находите пьесу и исполнение, дон Франсиско? – спросила та.

– Мне трудно представить себе, что королева Мария-Антуанетта могла так говорить, – ответил он. – А если это правда, стоит ли так жалеть о ее смерти?

Маркиза улыбнулась:

– И все же жаль, что на спектакле не присутствовали их величества.

Она произнесла это с едва уловимой ноткой лукавства, глядя на него своими красивыми, беззастенчивыми глазами и чуть скривив большой рот с тонкими губами. Он тоже улыбнулся, прочитав ее мысли: испанским Бурбонам, вероятно, было бы не по себе, если бы им весь вечер пришлось слушать эту «зримую песнь» о незавидной участи их французских родственников.

– Когда же вы наконец напишете мой портрет, дон Франсиско? – продолжала маркиза. – Знаю-знаю, я уже старуха и у вас есть более увлекательные занятия.

Он принялся горячо и искренне разубеждать ее. В свои пятьдесят пять лет маркиза все еще была красавицей, осиянной ореолом богатой впечатлениями жизни в очень недалеком прошлом. Умудренное житейским опытом лицо с печатью легкого разочарования, темное, простое, хотя и дорогое, платье, тончайшая белая шаль, из-под которой выглядывает роза, – именно такой и представлял себе Гойя в юношеских мечтах знатную даму. Он уже радостно предвкушал работу над ее портретом.

Дворецкий пригласил гостей в большую гостиную, где их ожидала герцогиня. Гойя вел под руку маркизу. Они медленно шли по картинной галерее, соединявшей театральный зал с гостиной. Стены были увешаны изысканными полотнами старых испанских, фламандских, итальянских мастеров. Гости поневоле часто замедляли шаг, чтобы лучше рассмотреть ту или иную картину в неверном свете свечей; запечатленная в них старина манила и очаровывала.

– Ничего не могу с собой поделать, – призналась маркиза, – люблю Рафаэля. Из того, что здесь собрано, мне милее всего «Святое семейство».

Гойя, который, вопреки всеобщей любви к Рафаэлю, не был его поклонником, хотел произнести какую-нибудь ни к чему не обязывающую любезность. Однако они уже достигли поворота к гостиной и через створчатую дверь увидели Каэтану де Альба. Согласно старинному обычаю, она сидела на небольшом возвышении, устланном коврами и отделенном от зала невысокой решеткой с широким входным проемом. В отличие от остальных дам, на ней было не современное платье, а испанское, старинного покроя. Маркиза улыбнулась. Такова уж донья Каэтана: она перенимает у французов то, что достойно подражания, но всячески подчеркивает, что она – испанка. Это был ее вечер, приглашения рассылались от ее имени, а не от имени супругов Альба, никто не посмеет упрекнуть ее в том, что за первой, французской частью вечера последовала вторая, испанская. Но появиться у себя в доме, перед зваными гостями в испанском платье – почти как маха – это, пожалуй, слишком экстравагантный поступок.

– Вечно у нее какие-то новые причуды, у нашей доньи Каэтаны, – сказала маркиза Гойе. – Elle est chatoyante, – добавила она по-французски.

Гойя не ответил. Застыв в дверях, он молча, неотрывно смотрел на герцогиню Альбу. Черные кружева, покрывавшие ее серебристо-серое платье, подчеркивали теплый, матовый блеск смуглой кожи; овальное ненарумяненное лицо в обрамлении густых черных кудрей будто светилось в полумраке. Голову венчал высокий черный гребень. Из-под широких складок платья выглядывали маленькие изящные ножки в остроносых туфельках. На коленях у герцогини сидела до нелепости крохотная белая пушистая собачка; хозяйка гладила ее левой рукой, затянутой в перчатку. Правая рука, обнаженная, узкая, по-детски пухлая, покоилась на подлокотнике; тонкие пальцы небрежно держали полузакрытый, опущенный вниз веер.

Так и не дождавшись ответа и решив, что Гойя просто не понял французских слов, маркиза перевела:

– Она блестит, как кошка.

Однако дон Франсиско продолжал пожирать герцогиню глазами. Он видел ее не в первый раз, он даже написал ее портрет, спокойно, безучастно, и из этого портрета ничего хорошего не вышло. Он даже использовал – забавы ради – образ этой знатной дамы, о которой так много и охотно говорили в Мадриде, в своих непритязательных галантных эскизах к шпалерам для королевских дворцов. Но сейчас он ее не узнавал. Он словно впервые увидел ее и не мог поверить, что перед ним и в самом деле герцогиня Альба.

У него дрожали колени. Каждый ее волосок, каждая пора ее кожи, густые высокие брови, полуобнаженные груди под черными кружевами возбуждали в нем жгучую страсть.

Смысл слов маркизы не доходил до его сознания.

– Да, донья Каэтана – испанка до мозга костей, в ней столько свободы! – машинально ответил он наконец.

Он все еще стоял в дверях, устремив взгляд на герцогиню. Та подняла голову и посмотрела в его сторону. Увидела ли она его? Или взгляд ее равнодушно скользнул поверх его головы? Герцогиня продолжала что-то говорить, поглаживая собачку. Правая рука ее подняла веер, раскрыла его, так что стал виден рисунок – певец, исполняющий серенаду перед балконом, – потом закрыла и снова открыла.

От радостного волнения у Франсиско перехватило дыхание. На языке веера, к которому махи, девушки из народа, прибегали в церкви, на городских гуляньях, в трактире, чтобы подать сигнал приглянувшемуся незнакомцу, это означало благосклонность и призыв.

Ничего не видя и не слыша вокруг, не помня даже, ответил ли он маркизе, Гойя неожиданно и неучтиво оставил свою спутницу и решительно направился через зал к подиуму.

Сквозь тихий гомон – приглушенные голоса, сдержанный смех, звон бокалов и позвякивание тарелок – с подиума отчетливо прозвучал резковатый, но приятный молодой голос, ее голос:

– Вы не находите, что эта Мария-Антуанетта немного глуповата? – Понимая, что ее слова многим могут показаться слишком дерзкими, герцогиня поспешила пояснить с легкой иронией в голосе: – Разумеется, я имею в виду Марию-Антуанетту из пьесы месье Бертелена.

Гойя поднялся на подиум.

– Сеньор Гойя, как вам понравилась пьеса? – спросила она его.

Художник не отвечал. Он стоял и невозмутимо смотрел на нее. Он был уже немолод – ему исполнилось сорок пять лет – и некрасив. Круглое лицо с приплюснутым мясистым носом, глубоко посаженными глазами и выпяченной нижней губой диссонировало с густыми, напудренными по моде волосами, узкое элегантное платье плотно обтягивало его полноватую фигуру. Безупречный наряд придавал ему, с его львиной головой, сходство с крестьянином, которого обрядили придворным вельможей.

Он не помнил, ответил ли он ей, не слышал, что говорят другие. Его вернул к действительности ее поразительный голос; нежно-смуглое, высокомерное капризное лицо герцогини было обращено к нему.

– Вам нравятся мои кружева? Фельдмаршал Альба привез их в качестве трофея триста лет назад не то из Фландрии, не то из Португалии – я уже не помню.

Гойя не отвечал.

– Так что же вы нашли во мне нового? – продолжала она. – Ведь вы писали мой портрет и должны были бы хорошо меня изучить.

– Портрет не удался, – выпалил он наконец, и голос его, обычно благозвучный и послушный, был хриплым и словно чужим. – И ваше лицо на шпалерах – тоже недостойно вас. Я хотел бы попробовать еще раз, донья Каэтана.

Не отвечая ни да, ни нет, она смотрела на него с неподвижным лицом. Только темные, с металлическим блеском глаза ее, казалось, пронзали его насквозь. Прошло всего несколько мгновений, и в эти мгновения, продлившиеся целую вечность, они были одни в огромном людном зале.

Наконец она разрушила эту магию двуединства, небрежно сообщив, что в ближайшее время у нее, к сожалению, не будет возможности позировать ему: она занята строительством и обустройством загородного дворца в Монклоа.

Об этой ее затее много говорили в Мадриде. Герцогиня, словно желая перещеголять королеву Франции, решила построить себе свой Трианон, маленький дворец, в котором она могла бы время от времени проводить досуг с самыми близкими друзьями – не друзьями семьи, а своими наперсниками.

И она тут же снова заговорила прежним тоном:

– Но может, вы пока просто нарисуете мне что-нибудь, дон Франсиско? Скажем, для веера? Что-нибудь из «El Abate y la Maja»?

Она имела в виду «El Fraile y la Maja» – «Монах и маха», интермедию Рамона де ла Крус, фривольную комедию, запрещенную к публичному показу и увидевшую свет на тайном, домашнем театральном вечере.

Герцогиня Альба просит придворного живописца Франсиско де Гойя разрисовать ей веер, – казалось бы, ничего особенного в этом нет, дамы часто заказывали художникам новые мотивы для своих вееров; донья Исабель де Фарнесио была известна своей коллекцией, насчитывавшей более тысячи экземпляров. На подиуме не происходило ничего необычного. И все же присутствующие чувствовали, что перед ними разыгрывается некая дерзкая, непристойная игра.

«Бедный дон Франсиско!» – подумала старая маркиза, и ей невольно вспомнилась картина Рубенса, только что увиденная в галерее, – Геракл, которого Омфала[5] принуждает прясть. Она, придававшая большое значение приличиям, ничуть не рассердилась на художника, который к тому же был единственным простолюдином в этом обществе грандов, за то, что тот так неучтиво бросил ее посреди зала. Столь же снисходительно отнеслась она и к довольно сомнительной, чтобы не сказать бесстыдной забаве своей невестки. Она понимала донью Каэтану, ей, с ее жизнелюбием, и самой было что вспомнить. Ее сыну, слабому и изнеженному, необходима бурная, полноводная река, чтобы не иссяк тоненький ручеек его собственной жизни, эта женщина должна быть рядом с ним, она для него – несомненное благо, и за это ей многое можно простить. Старинные знатные роды Испании приходят в упадок, мужчины становятся все слабее и утонченнее, и если где-то еще сохранилась сила, то она – в женщинах, в таких, например, как жена ее любимого сына, которая так дерзко и изящно флиртует с придворным живописцем, одним из немногих настоящих мужчин в стране.

Игра, затеянная его супругой, не укрылась и от задумчивого взора самого герцога Альбы. Дон Хосе Альварес де Толедо, тринадцатый герцог Бервик и Альба, одиннадцатый маркиз де Вильябранка, носитель еще многих других титулов (из ста девятнадцати грандов королевства лишь двое имели с ним равное достоинство), человек, которому доступны были все блага мира, хрупкий, тонкий, элегантный, молча взирал на проказы жены и не испытывал потребности вершить судьбы этого мира, пользоваться правом, которое давали ему происхождение и благоприобретенное имя, великое и гордое, до сих пор вселяющее страх и трепет во Фландрии. Этот Альба устал от своего величия и от утомительных раздумий о сложностях жизни. У него не было охоты что-либо предписывать или запрещать другим. Подлинную радость он испытывал, лишь слушая музыку или музицируя. В такие минуты он чувствовал в себе силу; он даже дерзнул противоречить королю, когда тот объявил, что не намерен более субсидировать оперу в Колисео-дель-Принсипе[6]; в знак протеста он взял на себя содержание оперной труппы и тратил собственные деньги, пока король не запретил ему это. И вот он сидел среди гостей и смотрел, как его прекрасная супруга заманивает в свои сети художника. Он вполне сознавал, что слаб, понимал, что Каэтана увлечена доном Франсиско, талантливым живописцем и интересным мужчиной. Она была предана ему, его герцогиня, но в ее любви он чувствовал оттенок жалости. Никогда, ни разу она не подарила ему такого взгляда, каким только что смотрела на дона Франсиско. Им овладела тихая грусть. Как только он останется один, он возьмет скрипку и Гайдном или Боккерини смоет с души неприятный налет, оставшийся после «Мучений Марии-Антуанетты» и последовавшей за ними сцены на подиуме. Герцог почувствовал на себе ласковый, участливый взгляд матери и с едва заметной улыбкой повернулся к ней. Они понимали друг друга без слов. Старая маркиза знала, что сын не сердится на жену.

Гойя тем временем заметил, что донья Каэтана уже забыла о нем, и, поняв, что сегодня она больше не удостоит его своим вниманием, ушел неприлично рано.

За стенами дворца его негостеприимно встретила январская ночь, одна из тех зимних мадридских ночей, когда ветер хлещет в лицо дождем пополам со снегом. Как приличествует придворному живописцу, приглашенному в гости к герцогине, его ожидала карета с лакеями на запятках. Но к удивлению слуг, он отпустил экипаж и пошел пешком. Его, человека бережливого, ничуть не заботило то, что такая прогулка не пойдет на пользу его шелковой шляпе и башмакам.

Диким, манящим и дразнящим, пугающим и волнующим казался ему лик его будущего. Всего два дня тому назад он написал в Сарагосу своему другу Мартину Сапатеру[7], как хорошо устроились наконец его дела, и это была правда. Он больше не ссорится со своей женой Хосефой, не может нарадоваться на детей; правда, из того множества детей, которых она ему родила, выжили всего трое, но зато это милые, здоровые малыши. Брат Хосефы, несносный Байеу[8], первый живописец короля, больше не докучает ему своими поучениями относительно его живописи и его образа жизни; они в конце концов нашли общий язык. К тому же Байеу тяжело страдает желудком, и дни его сочтены. Амурные дела тоже не отравляют ему жизнь, как прежде; Пепа Тудо́, роман с которой продолжался у него уже восемь месяцев, ведет себя разумно. Тяжелый приступ болезни, случившийся с ним год назад, он благополучно пережил, и слух его изменяет ему лишь тогда, когда он сам не желает слышать ничего лишнего. Поправились и его денежные дела. Их величества не упускают возможности показать ему, как они его ценят, благоволит ему и дон Мануэль, герцог Алькудиа[9], фаворит королевы, и вся мадридская знать одолевает его просьбами написать их портреты. «Приезжай поскорее, Мартин, душа моя, – заключил он свое письмо, – и посмотри, как благоденствует здесь твой вечно преданный тебе друг, твой маленький Франчо, Франсиско де Гойя-и-Лусьентес, член Академии и придворный живописец». В начале и в конце письма он поставил по кресту, как бы заклиная судьбу, чтобы счастье не изменило ему, а в постскриптуме попросил друга поставить Пречистой Деве Марии дель Пилар[10] две огромные свечи, чтобы Она молила за него Господа.

Однако ни кресты, ни свечи не помогли: сегодняшний вечер перечеркнул то, что было два дня назад. Герцогиня Альба перевернула всю его жизнь. Это было блаженство – чувствовать на себе взгляд ее огромных, темных, с металлическим блеском глаз и видеть прямо перед собой ее капризное, надменное лицо. В переполненной душе его кипела новая жизнь. Но он знал: ни одно благо не дается даром и чем больше это благо, тем выше цена, которую придется заплатить. Он знал: ему предстоит бороться за эту женщину и страдать, ибо человека всегда окружают злые духи, и стоит ему без оглядки броситься в омут своих грез и желаний, эти чудища тотчас накинутся на него.

Но он ошибался. Он видел в этой женщине лишь капризную куклу. Она таковою и была. Но лишь отчасти. Другой же ее облик, скрывавшийся за внешней оболочкой, он не увидел, хотя и был уже неплохим художником, во всяком случае лучше всех остальных, не исключая и главных своих соперников, Байеу и Маэльи. Пусть они научились большему у своих кумиров Менгса и Винкельмана[11], зато у него острее глаз, и учился он у Веласкеса[12] и у природы. И все же он был жалким ремесленником. Он видел ясно, отчетливо лишь то, что на виду, а сложность, многоликость, устрашающая глубина, присущие каждому человеку, ускользали от его взгляда. В сущности, писать он начал лишь в последние годы, можно даже сказать, несколько месяцев назад, с той поры, как заболел. Ему понадобилось прожить более сорока лет, прежде чем он начал понимать, что такое живопись. Но теперь он понимает это, теперь он работает в полную силу, много часов в день. И надо же было так случиться, что именно сейчас в его жизнь вошла она! Удивительная, необыкновенная женщина, с ней его ждут удивительные, необыкновенные приключения. Она доставит ему немало хлопот, она станет отнимать у него время и вдохновение, и он проклинал себя и свою судьбу, зная, что цена за все это будет непомерной.

Сквозь метель послышался тихий звон колокольчика, и он увидел священника со Святыми Дарами и мальчика-служку, которые, по-видимому, спешили к умирающему. Тихо выругавшись сквозь зубы, он достал из кармана носовой платок, расстелил его на грязной мостовой и преклонил колена, как того требовали обычай, инквизиция и его собственное сердце.

Повстречать на дороге священника с дароносицей, спешащего к умирающему, – дурная примета. Значит, эта женщина принесет ему несчастье. «Лучше броситься на рога девятилетнему быку в глухом переулке, чем на грудь женщины, когда тобой движет похоть», – мрачно пробормотал Гойя. Выходец из народа, он был страшно суеверен, и у него всегда имелась наготове какая-нибудь народная мудрость.

Недовольно сопя, он пошел дальше, стараясь держаться ближе к домам, поскольку посреди улицы грязи уже было по щиколотку. Одни огорчения! Он невольно вспомнил месье де Авре, французского посланника, который так и не заплатил ему за портрет. Когда он в третий раз послал ему счет, при дворе выразили недовольство столь неучтивой настойчивостью. Заказов у Франсиско было более чем достаточно, но с оплатой часто возникали трудности. А расходы росли. Карета и лошади обходились недешево, слуги наглели на глазах, требовали все больше жалованья и к тому же тащили все, что плохо лежит, но деваться было некуда – придворный живописец должен жить на широкую ногу. Если бы его покойный отец знал, что он, малыш Франчо, тратит за два дня столько, сколько семья Гойя в Фуэндетодосе проживала за целый год, он бы перевернулся в гробу. Но с другой стороны, это же замечательно, что он, Франсиско, может тратить столько денег! По лицу его скользнула довольная усмешка.

Наконец он добрался до дома. Серено, ночной сторож, отпер ворота. Гойя поднялся наверх, сбросил с себя мокрое платье и лег в постель, но ему никак было не уснуть. Накинув халат, он отправился в мастерскую. В доме было холодно. Тихо, крадучись шел он по коридору. Сквозь дверную щель из комнаты слуги Андреса пробивался свет. Гойя постучал. За пятнадцать реалов этот бездельник мог хотя бы растопить камин. Полураздетый слуга неохотно выполнил приказание.

Гойя сидел и смотрел в огонь. По стенам вверх-вниз метались тени – причудливые, зловещие, притягательные. Пляшущие языки пламени выхватывали из темноты отдельные фрагменты шпалеры, изображавшей религиозную процессию: носилки с огромной статуей святого, дикие, исступленные лица толпы. С другой стены мрачно, со скучающим видом взирал кардинал кисти Веласкеса на мир, в отблесках огня казавшийся призраком, а резной лик древней, потемневшей от времени, но прелестной в своей угловатости деревянной фигуры Богоматери Аточской[13], небесной покровительницы Франсиско, принимал вдруг насмешливое и угрожающее выражение.

Гойя встал, потянулся, расправил плечи, стряхнув с себя остатки рассеянной задумчивости, походил взад-вперед. Потом взял песок, насыпал на стол.

На песке чертить он начал.
Вышла женщина нагая.
На земле она сидела
Со скрещенными ногами,
В томной позе. Гойя тотчас
Стер ее, другую быстро
Начертал, в костюме Евы,
Пляшущей. И эту стер. И
Третью набросал небрежно:
Маха гордою походкой
Шла, на голове – кувшин.
Миг – и нет ее. Схватил он
Уголь, и четвертый образ
Вдруг явился на бумаге:
Женщина с высоким гребнем,
В черной кружевной мантилье,
Осенявшей наготу. Но
Гойя посмотрел, вздохнул и
В ярости порвал рисунок.

3

Он работал. С мольберта на него смотрела очень красивая дама. Продолговатое неподвижное лицо, насмешливая улыбка, широко расставленные глаза, высокие брови, большой рот, губы – тонкая верхняя и полная нижняя – сжаты. Эта дама уже три раза позировала ему. Кроме того, он сделал несколько эскизов. Ему осталось только закончить портрет. Мастерства ему было не занимать, да и работал он быстро, но с этим портретом возился уже три недели, а добиться желаемого результата никак не удавалось.

При этом все было «правильно». Он давно и хорошо знал изображенную на холсте даму – жену его друга Мигеля Бермудеса – и писал ее не в первый раз. Он передал все – недосказанность этой улыбки, насмешливость, скрытое лукавство, таившиеся под маской светской дамы. Но чего-то не хватало, какого-то пустяка, и пустяк этот был для него главным, решающим. Однажды он увидел ее на званом вечере у дона Мануэля, герцога Алькудиа, всемогущего фаворита королевы, секретарем и доверенным лицом которого был Мигель Бермудес. Она пришла в светло-желтом платье, покрытом белыми кружевами, и он вдруг отчетливо увидел ту недосказанность, ту смущающую и пугающую глубину – ту главную ноту, которую никак не мог уловить. Фигуру ее окружало некое серебристое сияние, и он мгновенно понял, как надо писать ее портрет. И вот теперь он мучился, не в силах добиться своего; все было на месте – лицо, плоть и кровь, поза и платье и светлый серый фон, который ему, несомненно, удался. И тем не менее главного не было – нужной подцветки, то есть самой малости, которая решала все.

В глубине души он знал, почему картина не получается. С того театрального вечера во дворце Альбы прошло две недели, а от герцогини не было никаких вестей. Его переполняла горечь. Если она не хочет прийти к нему сама, почему бы ей не послать за ним и не попросить расписать ей веер? Конечно, она занята своим нелепым, вызывающе-роскошным дворцом в Монклоа. Да и он мог бы сам, без приглашения явиться к ней и принести ей веер. Но ему не позволяла гордость. Она должна позвать его. И она его позовет. То, что между ними произошло на подиуме, не сотрешь из памяти, как он стер нарисованные на песке фигуры.

Франсиско был в мастерской не один. Его ученик и помощник Агустин Эстеве, как обычно, работал в своем углу. Места в просторной мастерской было более чем достаточно для двоих, так что они друг другу не мешали.

Сегодня дон Агустин работал над конным портретом генерала Рикардоса. Холодное, угрюмое лицо старого полководца Гойя написал сам, лошадь же, бесчисленные детали мундира и медали, на точном изображении которых настаивал генерал, доверил своему добросовестному ученику. Агустин Эстеве, худощавый мужчина тридцати с лишним лет, с шишковатой головой, продолговатым, заостренным книзу лицом, высоким выпуклым лысеющим лбом, впалыми щеками и тонкими губами, был неразговорчив. Франсиско же, человек общительный, любил поболтать во время работы. Но сегодня и он не размыкал уст. О театральном вечере во дворце Альбы он, вопреки своей привычке делиться впечатлениями, ни слова не сказал даже домочадцам.

Агустин подошел своей бесшумной походкой и, остановившись за спиной у Гойи, посмотрел на серебристо-серое полотно с серебристо-серой дамой. Дон Агустин Эстеве уже семь лет жил в доме Гойи, и обычно они проводили вместе дни напролет. Он не был великим художником и с болезненной отчетливостью сознавал это. Но в живописи он знал толк и, как никто другой, мог точно указать на сильные и слабые стороны учителя. Гойя очень ценил его ворчливые похвалы и порицания, его немые упреки. Ему нужна была критика, он возмущался ею, он бранил и высмеивал критика, обливал его грязью, но не мог обойтись без его признания и непримиримости суждений. Он нуждался в своем молчаливом, вечно недовольном, все знающем, все понимающем, многоопытном тощем Агустине, который мог бы служить живой иллюстрацией к библейскому преданию о семи тощих коровах, он нещадно бранил его, клял на чем свет стоит, любил. Он не мог без него обойтись, как и Агустин не мог обойтись без своего великого, по-детски наивного, боготворимого, невыносимого друга.

Агустин долго смотрел на картину. Он очень хорошо знал эту даму, насмешливо взиравшую на него с мольберта, – он любил ее. Он не имел успеха у женщин и понимал, насколько непривлекателен. Донья Лусия Бермудес была известна в Мадриде как одна из немногих замужних женщин, не имевших кортехо – явного любовника. Франсиско, которому не стоило особого труда покорить любую женщину, мог бы стать таковым. И то, что он не горел таким желанием, с одной стороны, радовало Агустина, с другой – оскорбляло. Однако все это не мешало ему оценить картину лишь с художественной точки зрения. Он видел, что портрет хорош и что цель, к которой стремился Франсиско, не была им достигнута. Огорчившись и вместе с тем порадовавшись, он вернулся к своему огромному полотну и молча продолжил работу над крупом генеральской лошади.

Гойя привык к тому, что Агустин иногда стоит у него за спиной и смотрит, как он работает. Портрет доньи Лусии ему не давался, тем не менее в нем все дышало смелостью и новизной, поэтому он с нетерпением ждал, что скажет Агустин. Когда же тот молча занялся своей лошадью, он пришел в ярость. Каков наглец этот недоучка, который когда-то был рад даровой похлебке, раздаваемой нищим и бродягам городскими властями! Что с ним было бы, если бы он, Франсиско, не подобрал его, этого кастрата, который сохнет по каждой юбке, но не решается даже раскрыть рот, потому что он – трус? И такое ничтожество имело наглость отойти от его картины, не проронив ни слова! Но он совладал с собой и, сделав вид, будто не заметил, что тот только что стоял у него за спиной, продолжил работать.

Однако через две минуты, не выдержав, он, переполняемый глухой злобой, со зловещей любезностью спросил через плечо:

– Так что ты соблаговолил сказать? Ты же знаешь, я опять стал хуже слышать. Ты мог бы пошире раскрывать свою гнилую пасть, ничего бы с тобой не случилось.

– Я ничего не говорил, – ответил дон Агустин очень громко и очень сухо.

– Когда от тебя ждут твоего мнения, ты изображаешь соляной столб, а когда тебя не спрашивают, уподобляешься водопаду, – сердито произнес Гойя.

Агустин не ответил.

– Я обещал генералу отослать ему эту мазню до конца недели, – продолжал Гойя. – Когда ты наконец допишешь свою лошадь?

– Сегодня, – так же сухо ответил Агустин. – Но вы ведь потом захотите отобразить душу генерала и будете еще долго возиться с картиной.

– Это ты виноват в том, что я не смогу вовремя сдать портрет! – не унимался Гойя. – Я думал, ты все же успел кое-чему научиться у меня и тебе не понадобится целая неделя на какую-то лошадиную задницу!

За такие грубости Агустин на друга не обижался. То, что говорил Франсиско, не имело значения, важно было лишь то, что он писал. Лишь в живописи он передавал свои чувства и мысли с искренностью и почти карикатурной точностью. И на портретах, написанных Франсиско с него, Агустина, искренним выражением его дружбы была не только надпись «Дону Агустину Эстеве от его друга, Гойи», но и сама картина.

Гойя снова принялся за портрет, какое-то время они работали молча. Потом в дверь постучали, и в мастерскую вошел неожиданный гость – аббат дон Диего.

Гойе не мешало, когда кто-то смотрел, как он работает. Он умел трудиться в любых условиях и посмеивался над такими художниками, как, например, эта бездарь Антонио Карнисеро[14], который любил разглагольствовать о вдохновении. Друзья Франсиско или его дети могли в любой момент прийти к нему в мастерскую с каким-нибудь вопросом, просьбой или чтобы просто поболтать, и он при этом часто даже не прерывал работы. Запиралась дверь в мастерскую только после очень раннего ужина; в это время он оставался один, а если и принимал кого-то, то лишь самых избранных друзей.

Поэтому приход аббата не вызвал у него ни малейшего недовольства, скорее он даже обрадовался его появлению. Он чувствовал, что сегодня ему уже не «поймать» того, что он искал: это то немногое, чего нельзя добиться лишь упорным трудом; нужно просто ждать.

Гойя праздно наблюдал, как аббат ходит по мастерской. Несмотря на грузность, дон Диего был очень подвижным человеком, не любил сидеть на месте. Вот и сейчас он разгуливал по комнате своей необыкновенно легкой походкой и, по своему обыкновению, бесцеремонно изучал обстановку, брал и снова клал на место разные предметы, книги, бумаги. Гойя, хорошо разбиравшийся в людях и видевший каждого насквозь, уже давно знал аббата, но никак не мог понять, что он за человек: у него было такое ощущение, словно тот постоянно носит тонкую, искусно изготовленную маску. Высокий красивый лоб, умные, проницательные глаза, плоский нос, пожалуй чересчур большой, чувственный рот – все его лицо, благодушное, умное, совсем не подходило к черной сутане. Аббат, человек скорее неуклюжий, вид имел ухоженный, даже сутана сидела на нем как-то особенно элегантно. Из-под черного тяжелого шелка выглядывали дорогие кружева, на пряжках башмаков поблескивали цветные каменья.

Расхаживая по мастерской, аббат делился городскими новостями, пересказывал сплетни, весело, иронично, иногда едко, но всегда увлекательно. Он был хорошо осведомлен обо всем на свете, среди его знакомых и друзей были как инквизиторы, так и вольнодумцы.

Франсиско слушал его вполуха. Пока не услышал следующие слова:

– Сегодня, когда я был на утреннем приеме у доньи Каэтаны…

Он вздрогнул и насторожился. Но что это? Он видел, как аббат шевелит губами, но не слышал ни звука. Его охватил ужас. Неужели болезнь, от которой он, как ему казалось, навсегда избавился, вернулась снова? Неужели он оглох? В отчаянии устремил он взор на древнюю статую Богоматери Аточской. «Пресвятая Дева Мария и все святые, молите Бога обо мне!» – мысленно произнес он и повторил молитву несколько раз; это было все, что он мог сделать.

Когда слух вернулся к нему, аббат уже рассказывал о докторе Хоакине Перале, который, судя по всему, тоже присутствовал на приеме у Альбы. Пераль недавно вернулся из-за границы и уже успел обрести славу целителя-чудотворца. По слухам, он поднял со смертного одра графа Эспаха. А кроме того, рассказывал аббат, доктор преуспел во всех искусствах и науках, показал себя остроумнейшим собеседником, и теперь все наперебой приглашают его к себе. Однако он слишком избалован вниманием и знает себе цену. Но у доньи Альбы он – частый гость, и герцогиня очень дорожит знакомством с ним.

Франсиско старался сохранить невозмутимый вид и молил Бога, чтобы Агустин и аббат не заметили внезапного проявления его болезни, так как знал, что у обоих глаза как у коршуна.

– Мне ни один из этих брадобреев и кровопускателей не помог! – произнес он сердито.

Прошло совсем немного времени, с тех пор как лекарям было позволено отделиться от цирюльников и основать свою гильдию. Аббат улыбнулся.

– Мне кажется, вы несправедливы к доктору Пералю, дон Франсиско, – возразил он. – Он в своем деле собаку съел. А кроме анатомии, прекрасно владеет еще и латынью, тут уж вы можете мне поверить.

Аббат умолк и, остановившись за спиной у Гойи, принялся рассматривать портрет, над котором тот работал. Агустин не сводил с него глаз. Аббат принадлежал к кругу друзей Бермудесов, и Агустин слышал от кого-то, что знаки внимания, которые он оказывал прекрасной Лусии, были чем-то бо́льшим, чем обычные любезности искушенного в светской жизни аббата.

И вот дон Диего стоял перед портретом доньи Лусии, и Агустин с нетерпением ждал, что тот скажет. Однако обычно столь словоохотливый аббат не стал делиться своим впечатлением. Вместо этого он вновь заговорил о великом лекаре Перале. Тот якобы привез из-за границы превосходные картины, но они еще не распакованы, и доктор подыскивает дом для размещения своей коллекции. А пока что он приобрел замечательную карету, даже красивее той, на которой ездит дон Франсиско. Позолоченный кузов в английском стиле, живописные украшения по эскизам Карнисеро, который, кстати, тоже присутствовал на сегодняшнем утреннем приеме у доньи Каэтаны.

– Как, и этот туда же? – не удержался Гойя.

Он изо всех сил старался не допустить еще одного приступа ярости или глухоты, и это ему удалось, хотя и с трудом. Он увидел глазами художника их всех – аббата, цирюльника и Карнисеро, этого пачкуна, этого шарлатана, плутовством добывшего себе титул придворного живописца, – представил себе, как эти канальи сидят в будуаре герцогини и смотрят, как ее одевают и причесывают. Он увидел их напыщенные жесты, увидел, как они болтают, упиваясь роскошным зрелищем, как эта женщина улыбается им, надменно и в то же время призывно.

Он и сам мог просто взять и пойти на один из таких утренних приемов. Уж для него у нее, верно, нашлась бы более проникновенная, более приветливая улыбка, чем для других. Но его этой костью не приманишь. Он не пошел бы туда, даже если бы был уверен, что она тотчас же потащит его в постель. Не пошел бы даже за полкоролевства.

Аббат между тем сообщил, что, как только траур при дворе окончится, то есть уже через две-три недели, герцогиня намерена устроить праздничный прием по случаю открытия своего дворца Буэнависта в Монклоа. Правда, после вчерашних военных новостей трудно строить какие-либо планы.

– Каких военных новостей?.. – с тревогой в голосе спросил Агустин.

– Друзья мои, где вы живете? На краю света? – удивленно откликнулся аббат. – Неужто я первым принес вам эту худую весть?

– Какую весть? – воскликнул Агустин.

– Вы и в самом деле еще не знаете, что французы вновь заняли Тулон? На приеме у доньи Каэтаны только об этом и говорили. Разумеется, если не считать обсуждения шансов Костильяреса на следующей корриде и новой кареты доктора Пераля, – прибавил он с добродушным сарказмом.

– Тулон пал? – хрипло произнес Агустин.

– Это известие, похоже, пришло еще несколько дней назад, но объявили о нем только вчера, – ответил аббат. – Крепость взял какой-то юный офицер, прямо под носом у нашего и английского флота, простой капитан. Не то Буонафеде, не то Буонапарте или что-то в этом роде.

– Ну, значит, скоро у нас будет мир, – произнес Гойя, и было непонятно, чего в его голосе больше – боли или цинизма.

Агустин мрачно взглянул на него.

– Мало кому придется по душе такой мир, – заметил он со злостью.

– Да, многие были бы от него не в восторге, это верно, – согласился с ним аббат.

Он произнес эти слова легко, как бы вскользь, так, что их смысл можно было истолковать по-разному. Гойя и Агустин насторожились. Аббат был вообще фигурой неоднозначной. Он уже много лет именовался «секретарем инквизиции», и даже новый Великий инквизитор, ярый фанатик, оставил за ним это звание. Ходили слухи, что дон Диего – соглядатай инквизиции. В то же время он состоял в близких, дружеских отношениях с прогрессивными государственными деятелями, говорили, будто авторство некоторых сочинений, опубликованных под именем этих политиков, на самом деле принадлежит ему, а кто-то утверждал, что он втайне привержен идеям Французской революции. Гойя тоже не мог до конца понять этого добродушно-насмешливого господина; ясно было лишь одно: веселый цинизм, которым тот охотно потчевал собеседников, – всего лишь маска.

– Теперь вашему другу дону Мануэлю уж точно придется оказать нам всем милость и принять власть. Так что вы еще увереннее будете сидеть в седле, – сказал Агустин, когда аббат ушел.

Он намекал на то, что дон Мануэль Годой, герцог Алькудиа, фаворит королевы, как говорили в Мадриде, с самого начала был против войны и отказался официально возложить на себя бремя правления государством.

Гойя написал уже несколько портретов дона Мануэля, от которых тот пребывал в полном восторге, и хвалился перед Агустином, что теперь кое-что значит в глазах самого влиятельного человека в Испании. Поэтому слова Агустина прозвучали для него вдвойне издевательски. Тот проявлял к политике живой интерес, говорил о ней пылко и со знанием дела и обижался на друга за его полное равнодушие к этой теме. Сарказм Агустина больно задел Гойю. Мысль о мире и о переходе власти к его покровителю дону Мануэлю и в самом деле первой пришла ему в голову после сообщения аббата. Но разве было что-то предосудительное в том, что он воспринял это известие с радостью? В конце концов, он не политик, для него все эти государственные дела – темный лес. Война или мир – это забота короля, его советников и грандов. А его, Франсиско, это не касается, он всего лишь художник.

Ничего не ответив, Гойя снова подошел к портрету доньи Лусии.

– Ты ни слова не сказал о портрете, – с горечью произнес он.

– Вы ведь и сами все знаете про этот портрет.

Агустин тоже встал перед его мольбертом.

– В нем нет ни малейшего изъяна, но нет и главного, – пояснил он ворчливо-назидательным тоном.

– Более приятного собеседника в трудную минуту не сыщешь во всем городе! – с издевкой произнес Гойя. И поскольку Агустин все еще изучал портрет, продолжил: – Но как бы то ни было – вот она, твоя Лусия, как живая! – И, зная, как больнее ужалить Агустина, злобно прибавил: – Смотри, смотри! Ты же больше ни на что не способен, платоник несчастный! Пла-то-ник! – повторил он по слогам.

Агустин стиснул зубы. Сам он никогда не говорил о своей любви к донье Лусии, но Гойя, пребывая в дурном настроении, всякий раз дразнил его, насмехаясь над его чувствами.

– Я знаю, что я некрасив, – глухо ответил он, и в голосе его прозвучало больше горечи, чем обычно. – Но будь я на вашем месте и имей я ваши таланты и титулы, я все равно не стал бы пытаться соблазнить жену нашего друга дона Мигеля Бермудеса.

«Ах, какое благородство! —
Молвил Гойя ядовито. —
Фразы громкие! Любуйтесь —
С ног до головы плешивой —
Ангел во плоти! Да жаль, что
Никогда твоей богине
Не узнать, сколь целомудрен
Ты». Молчал Эстеве, мрачно
Тер рукою подбородок,
Глядя на родной, любимый
Образ. Гойя ж все не унимался:
«Подле этакой зануды,
Провонявшей скукой смертной,
Даже гений не добьется
Здесь ни цвета, ни подцветки,
Ни игры тонов, ни ритма!»
И, схвативши плащ и шляпу,
Он покинул мастерскую.

4

Когда у Гойи не было никаких особых дел, он охотно проводил вечер с семьей. Он по-своему любил жену, обожал детей. Но в тот вечер настроение его оставляло желать лучшего, и, опасаясь, что в таком мрачном расположении духа пустая болтовня за ужином вряд ли пойдет ему на пользу, он предпочел отправиться к своей подружке Пепе Тудо.

Пепа была приятно удивлена. В отличие от многих мадридских женщин, она всегда отличалась опрятностью и чистоплотностью. И в этот раз на ней был красивый голубой пеньюар, подчеркивавший ослепительную белизну ее кожи. Она сидела на диване, откинувшись на спинку, пышная, томная, и, поигрывая веером, вела с ним неторопливую беседу.

Вошла ее дуэнья и спросила, что дон Франсиско желает на ужин. Тощая Кончита была при Пепе с самого ее рождения и прошла с ней через все перипетии ее бурной жизни. Обсудив с хозяйкой и гостем меню, старуха отправилась за покупками, прежде всего за мансанильей[15] для Франсиско, которую тот предпочитал изысканным винам.

Гойя задумчиво молчал. Тепло от жаровни с углем разливалось по нарядной гостиной Пепы, наполняя члены приятной тяжестью и ленью; но оба знали, что им пора объясниться. У Пепы была неприятная привычка неотрывно смотреть в лицо собеседнику своими зелеными, широко расставленными глазами, беззастенчиво глядевшими из-под низкого, широкого лба в обрамлении красивых рыжих волос.

– Как ты провела последние дни? – спросил наконец Франсиско.

Она пела, разучила три прелестных куплета, которые исполняла в новой сарсуэле[16] Мария Пульпильо, играла с дуэньей в карты… Что любопытно – Кончита, человек кристальной честности, плутует, играя в карты; она надула ее на три реала. Еще Пепа была у портнихи, мадемуазель Лизетт, на Пуэрта-Серрада. Подруга Лусия уверяла ее, что мадемуазель Лизетт сделает ей хорошую скидку. Но и со скидкой плащ, который она хотела заказать, обошелся бы ей слишком дорого. Поэтому пришлось опять прибегнуть к услугам Бусеты.

– А еще я заходила к Лусии, – продолжала Пепа. – И она тоже меня навестила.

Гойе хотелось услышать, что Лусия сказала о портрете. Но Пепа не торопилась сообщить ему мнение подруги. Ему пришлось самому спросить ее об этом. Да, она несколько раз заговаривала с ней о своем портрете.

– Ты ведь изобразил ее в желтом платье. Оно тоже от мадемуазель Лизетт. Та взяла с нее за работу восемьсот реалов! Вот какие у нее цены.

Гойя с трудом подавил в себе раздражение.

– А что донья Лусия сказала о самом портрете?

– Она удивляется, что ты никак его не закончишь. Говорит, что портрет давно готов, и не понимает, почему ты не хочешь показать его ее мужу. Признаться, я тоже этого не понимаю. Правда, дону Мигелю трудно угодить, вечно он всем недоволен. Но ты же обычно не тратишь столько времени на какой-то портрет. Сколько же, интересно, дон Мигель тебе заплатит? А может, и вовсе не заплатит? Вы же с ним друзья. Во всяком случае, на свои три тысячи реалов можешь не рассчитывать.

Гойя встал, прошелся по комнате. Пожалуй, все же лучше ему было остаться дома и ужинать с семьей.

– Скажи, Франсиско, – не унималась Пепа, – почему ты все-таки так мучаешься с этим портретом? Над моим портретом для адмирала ты не работал и трех дней, и он заплатил тебе четыре тысячи. Неужели Лусию настолько труднее нарисовать, чем меня? А может, причина в другом? Может, ты хочешь с ней переспать? Или уже переспал? Она, конечно, хороша, что и говорить…

Пепа говорила небрежно, так, словно ей все это было безразлично.

Лицо Гойи помрачнело. Может, Пепа просто решила подразнить его? Едва ли. С ней часто случались подобные приступы холодной рассудительности. Пожелай он этого всерьез, он давно бы уже покорил донью Лусию, несмотря на все ее маски и дамские ухищрения. Но… тут много всяких «но». Пепа иногда бывает несносной. В сущности, она вообще не в его вкусе – пухленькая, настоящая хамона, этакий прелестный розовый поросенок с гладкой, атласной кожей.

Пепа взяла гитару и запела. Она пела тихо, с чувством. Гойя любил смотреть на нее, когда она распевала старинные народные романсы, аккомпанируя себе на гитаре. Он знал, что в этих песнях она мысленно заново переживала собственные злоключения.

За свои двадцать три года Пепа многое успела повидать. Выросла она в испанских колониях, в Америке, в семье богатого плантатора. Когда ей было десять лет, ее отец лишился своих кораблей, состояния и вернулся с семьей в Европу. После привольной, богатой жизни на Пепу обрушились горькая нужда и лишения. Веселый нрав помог ей благополучно пережить эти тяжелые перемены и не пасть духом. Потом в ее жизнь вошел молодой морской офицер Фелипе Тудо. Он был хорош собой и покладист, и жили они счастливо, но Фелипе не имел состояния и ради нее наделал много долгов. Семейное счастье их едва ли продлилось бы долго. Вскоре, во время похода его эскадры в мексиканские воды, он погиб и, несомненно, попал сразу в рай, потому что был добрым человеком. Когда Пепа подала прошение адмиралу де Масарредо[17] о повышении пенсии, старый толстяк влюбился в нее без памяти. Он ласково называл ее вьюдитой, маленькой, сладкой вдовушкой, и нанял ей прелестную квартиру на калье[18] Майор. Пепа понимала, что адмирал не может ввести ее в круг своих знатных друзей; ей достаточно было и того, что он заказал ее портрет знаменитому придворному живописцу. Сейчас, во время войны, адмирал бороздил со своей армадой дальние моря, и Пепа была рада художнику, изъявившему желание скрасить ее одиночество.

У Пепы был мирный характер, и она довольствовалась тем, что имела. Правда, она часто вспоминала счастливую жизнь в колониях, огромные поместья, бесчисленное множество рабов. От всех этих богатств ей осталась лишь старая, преданная Кончита, кристально честная, которая плутует, только играя в карты. Франсиско, Франчо, – верный друг, настоящий мужчина, мечта любой вдовы и великий художник. Но он слишком занят, всем от него что-то нужно, все заявляют на него свои права – искусство, двор, многочисленные друзья и женщины, и даже когда он бывает у нее, мысли его не всегда обращены к ней.

Обо всем этом думала Пепа Тудо, распевая баллады. В своих грезах она представляла себя их героиней, например молодой красавицей, похищенной маврами или проданной маврам своим же любовником. Ах, как славно, думала она, быть боготворимой белой возлюбленной храброго темнокожего принца! Мечтала она и о том, что, возможно, счастье когда-нибудь улыбнется ей и здесь, в Мадриде, и уже видела себя одной из тех дам, что три-четыре раза в году покидают свои городские дворцы и предаются увеселениям в загородных поместьях, а потом снова возвращаются ко двору, окруженные дворецкими, камеристками и куаферами, щеголяя роскошными парижскими туалетами и драгоценностями, добытыми столетия назад полководцами королевы Изабеллы Католической или Карла V.

Пепа помогла дуэнье накрыть стол, и они сели ужинать. Еда была вкусная и обильная. И хозяйка, и гость ели с удовольствием.

Со стены на них смотрел адмирал Федерико де Масарредо. Он некогда заказал Гойе свой портрет для сестры, а потом еще и копию – для Пепы, которую добросовестно выполнил Агустин Эстеве. И вот теперь адмирал немым свидетелем взирал на их трапезу.

Гойю влекла к Пепе не страсть, а та беспечность и ласка, с которой она ему отдалась. Его здравый крестьянский рассудок подсказывал ему, что Пепе их любовь стоит определенных жертв. Он знал о плачевном состоянии ее денежных дел. После смерти мужа она брала уроки актерского мастерства у великой Тиранки[19] и поиздержала на этом свои последние сбережения. Сейчас, после начала войны, она ежемесячно получала полторы тысячи реалов. Сколько из них поступало из казны, а сколько из кармана адмирала, оставалось загадкой. Полторы тысячи реалов было и много, и мало. Платья от мадемуазель Лизетт она с такими доходами не могла себе позволить. Гойя не был скуп и часто делал своей милой, прелестной подруге подарки, иногда скромные, иногда дорогие. Но его то и дело одолевала расчетливость арагонского крестьянина, и нередко, справившись о цене задуманного подарка, он отказывался от своего намерения.

Кончита убрала посуду со стола. В комнате было тепло, донья Пепа полулежала на диване, красивая, томная, чувственная, и лениво обмахивалась веером. Она, очевидно, вновь вспомнила о донье Лусии и ее портрете, потому что, указав веером на адмирала, сказала:

– С ним ты тоже не перетрудился. Каждый раз, глядя на него, я замечаю, что правая рука вышла слишком короткой.

В груди Гойи вдруг вскипела злоба, накопившаяся за последние дни: его измучили ожидание встречи с Альбой, бессилие и неспособность закончить портрет доньи Лусии, дурные политические вести, критика со стороны Агустина. А теперь еще и Пепа со своей глупостью и наглостью! Кого она вздумала поучать, эта безмозглая хрюшка? Мужчину, на которого сама герцогиня Альба – в присутствии знатнейших людей Испании – смотрела так, будто уже лежит с ним в постели?.. Он взял свою серую шляпу и нахлобучил ее Пепе на нос.

– Сейчас ты видишь в портрете адмирала столько же, сколько и без шляпы! – произнес он со злостью.

Она не без труда стащила с себя шляпу; высокая прическа ее при этом серьезно пострадала, отчего она стала похожа на забавного, хорошенького ребенка.

– Кончита! – сердито крикнула Пепа, и когда старуха появилась на пороге, приказала: – Покажи дону Франсиско, где у нас выход!

– Вздор! – рассмеялся Франсиско. – Не обращай внимания, Кончита, ступай к себе на кухню.

Когда та ушла, он извинился:

– Прости, Пепа, я сегодня немного не в духе, у меня столько неприятностей. Между прочим, твои слова о портрете адмирала и в самом деле умными никак не назовешь. Посмотри внимательнее, и ты увидишь, что рука у него вовсе не короткая.

– Нет, короткая! – возразила она обиженно-капризным тоном.

– Да ты просто слепая курица, хотя и очень хорошенькая, особенно с растрепанными волосами, – добродушно пошутил он. – Так и быть, я дам денег на новую куафюру.

Он поцеловал ее.

Позже, в постели, она сказала:

– А ты знаешь, что на днях возвращается дон Федерико? Мне сообщил об этом от его имени капитан Моралес и передал от него привет.

Франсиско на минуту задумался, представив себе связанные с этим перемены.

– Что же ты будешь делать, если он и в самом деле вернется?

– Скажу ему все как есть, – ответила она. – «Все кончено, прощай, мой друг, навеки», – процитировала она один из своих романсов.

– Бедняга очень огорчится, – вслух размышлял Гойя. – Сначала он теряет Тулон, а потом еще и тебя.

– Тулон потерял вовсе не адмирал, – принялась Пепа деловито защищать своего адмирала, – а англичане. Но виноват будет он – обычная история.

Помолчав немного, Франсиско высказал мысль, занимавшую его все это время:

– А что будет с твоей пенсией?

– Не знаю, – беспечно ответила Пепа. – Что-нибудь, верно, останется.

Заводить себе содержанку вовсе не входило в планы Гойи; как знаменитый художник, он не имел в этом никакой нужды. К тому же Пепа занимала не такое уж важное место в его жизни, он прекрасно мог обойтись и без нее. С другой стороны, он считал вполне естественным, что красивой женщине хочется жить в роскоши и богатстве, и для него было бы оскорбительно, если бы она – только потому, что он, Гойя, дает ей слишком мало денег, – нашла себе другого покровителя или того хуже – вернулась к адмиралу.

«Все устроится, – сказал он. —
Не тревожься. Позабочусь
Я о том, чтобы как прежде
Ты жила». Но слышно было
В голосе его сомненье.
«Что ж, спасибо», – отвечала
Пепа. «Ну а адмирала
Со стены мы этой снимем!» —
Бодро предложил Франсиско.
«Но зачем? – спросила Пепа. —
Недоволен ты рукою
Чересчур короткой? Знай же:
Я нашла ее короткой
Потому лишь, что так долго
пишешь ты портрет Лусии».

5

Он стоял один перед портретом, впившись в него взором и придирчиво изучая каждую деталь. Нет, это, без сомнения, донья Лусия. Такой он видел ее, такой она и была, живой, зримой и осязаемой. Все передано верно – маскообразность лица, некоторая искусственность, недосказанность, какой-то подтекст. Да, в ней был некий подтекст, не случайно многим казалось, что они уже видели эту тридцатилетнюю женщину раньше, но без маски светской дамы.

Пепа все допытывалась, хочет ли он спать с доньей Лусией. Глупый вопрос. Каждый здоровый мужчина в расцвете лет готов спать с любой мало-мальски хорошенькой женщиной, а донья Лусия Бермудес не просто хороша, а чертовски хороша и находится во всеоружии своей особой красоты, не похожей на красоту других женщин.

Ее муж, дон Мигель, был ему другом. Но он не пытался обмануть себя: причина, по которой он не хотел тратить ни сил, ни времени на обольщение Лусии, крылась не в этой дружбе. Единственное, что его останавливало, – это как раз та загадочность, та неопределенность в ней самой. Она привлекала его как художника, но не как мужчину. Реальное и нереальное сливались в ней в одно неразрывное целое, призрачное и зловещее. Однажды оно вдруг открылось ему, на балу у дона Мигеля. Это был серебристый тон на желтом платье, загадочное мерцание, тот проклятый и благословенный свет. В нем и заключалась ее правда, его правда, именно этот образ он хотел запечатлеть.

И вдруг он снова это увидел. Он вдруг понял, как передать то серебристое мерцание, тот струящийся магический свет, поразивший его тогда на балу. Дело не в фоне, не в белом кружеве на желтом платье. Нужно смягчить вот эту линию и еще вот эту, усилить телесный тон, свет, излучаемый рукой, лицом. Казалось бы, мелочь, пустяк, но в нем вся соль. Гойя закрыл глаза и словно прозрел. Он знал, что ему делать.

И снова работа. Тут убрать, там прибавить – крохотные, незаметные для постороннего глаза изменения. Все получалось само собой, без особых усилий. Гойя и сам удивился той быстроте, с которой наконец закончил портрет.

Он окинул взором свое детище. Портрет был хорош. Он добился своего. Родилось нечто новое, великое. С полотна на него смотрела именно та женщина, какой и была донья Лусия, со всем ее мерцанием, со всей недосказанностью. Ему удалось запечатлеть эту струящуюся неуловимость. Это был его свет, его воздух – его мир.

Лицо его просветлело и приняло благостное, почти глупое выражение. Он устало опустился в кресло.

Вошел Агустин. Мрачно поздоровался. Сделал несколько шагов. Прошел мимо портрета, скользнув по нему рассеянным взглядом. Но что-то в картине успело привлечь его внимание. Он резко обернулся. Взгляд его стал острым, сосредоточенным.

Он смотрел долго.

– Да, это оно, дон Франсиско, – произнес он наконец чуть хриплым голосом. – Теперь все правильно. Теперь у вас есть и воздух, и свет. Теперь ты нашел ту самую серебристость, которая тебе была нужна, Франсиско.

Гойя расплылся в улыбке, как мальчишка.

– Ты не шутишь, Агустин? – спросил он и обнял его за плечи.

– Я редко шучу.

Агустин был глубоко взволнован, пожалуй даже сильнее, чем Франсиско. Он не сыпал направо и налево цитатами из Аристотеля и Винкельмана, как дон Мигель Бермудес или аббат. Он ничего не умел, художник он был плохонький, но живопись понимал лучше, чем кто бы то ни было, и знал, что Франсиско Гойя, его друг Франчо, достиг в этом портрете того, о чем не дано было даже мечтать еще нескольким поколениям живописцев: он сбросил с себя ярмо линии. Другие упорно добивались чистоты линии, их живопись была, в сущности, не более чем раскрашенным рисунком. А этот Франсиско научил всех видеть мир по-иному, открыл его многообразие. И при всем своем самомнении он, похоже, даже не подозревал, насколько новым и великим было то, что он сделал.

Гойя принялся тщательно, с нарочитой медлительностью мыть свои кисти. Занятый этой работой, ликуя в душе, он задумчиво произнес:

– Я еще раз напишу твой портрет, Агустин. Ты наденешь свой замызганный коричневый сюртук и сделаешь угрюмое лицо. Это будет великолепно с моей серой подцветкой, как ты думаешь? Твоя мрачность и мое свечение – это будет особый эффект. – Он подошел к огромному конному портрету, над которым все еще работал Агустин. – Лошадь – что надо! – одобрительно произнес он. – Особенно задница.

Агустин был преисполнен
Жгучей радости сознанья,
Что его он друг, собрат и даже
Смог помочь ему своими
Неуклюжими речами
И на верный путь наставить.
С теплым и почти отцовским
Чувством он смотрел на Франчо —
Так любуются ребенком,
Милым, одаренным, склонным
К глупым, дерзостным проказам.
И поклялся он, что будет
Впредь безропотно причуды
Все и брань сносить строптивца
Дорогого своего.

6

На следующий день, получив известие о том, что портрет готов, дон Мигель и донья Лусия Бермудес явились в мастерскую Гойи.

Несмотря на то что Франсиско Гойя и Мигель Бермудес прекрасно видели недостатки друг друга, их связывала настоящая дружба. Дон Мигель, первый секретарь всемогущего дона Мануэля, герцога Алькудиа, негласно, из-за кулис, вершил судьбы Испании. Ему, человеку прогрессивному, в сущности франкофилу, приходилось являть чудеса ловкости, чтобы в эти непростые времена успешно противостоять интригам инквизиции, и Франсиско восхищался той скромностью, с которой Мигель скорее скрывал, чем афишировал свою власть. Зато как ученый, прежде всего историк искусств, Мигель не проявлял чрезмерной скромности, и опубликованная им большая энциклопедия художеств поражала безапелляционностью оценок и суждений. Вслед за Винкельманом и Рафаэлем Менгсом сеньор Бермудес признавал только благородную простоту линии и призывал к подражанию античным мастерам. Рафаэля Менгса и шурина Гойи Байеу он считал величайшими испанскими художниками современности и с вежливой настойчивостью выражал своему другу Франсиско глубокое огорчение тем, что тот в последнее время все чаще отступал от классических принципов.

Гойя с детским нетерпением предвкушал минуту, когда покажет другу на примере портрета его жены, чего можно достичь как раз отступлением от правил. Он был уверен, что, несмотря на свою приверженность канону, Мигель способен по достоинству оценить подлинное искусство. Его прямолинейно-педантичный друг, который при всей своей наигранной невозмутимости и сам сгорал от нетерпения увидеть новую работу Гойи, конечно же, не преминет в очередной раз осчастливить его многословным изложением своих драгоценных принципов, прежде чем он поразит его своей мерцающей доньей Лусией. Поэтому он повернул ее со всем ее воздухом, светом и волшебством к стене, так что зрители могли созерцать только голый, грубый серо-бурый холст.

Все произошло именно так, как он ожидал. Дон Мигель сидел, заложив ногу за ногу; на белом, припудренном, угловатом лице его с высоким ясным челом застыла полуулыбка.

– Мне посчастливилось, несмотря на войну, приобрести эти парижские гравюры, – сообщил он, указывая на принесенную с собой большую папку. – То-то вы удивитесь, дорогие мои, ты, Франсиско, и вы, дон Агустин. Это гравюры Мореля, и они знакомят с самыми значительными работами Жака Луи Давида[20] за последние годы.

Жак Луи Давид был известнейший художник Франции, глава классической школы, столь высоко ценимой Бермудесом.

На гравюрах были представлены сцены из Античности, изображения людей и картины современной жизни, также выдержанные в классическом, античном стиле: французские депутаты, приносящие в Зале для игры в мяч клятву покончить с тиранией, портреты Дантона и Демулена и, конечно же, убитый Марат[21] в ванне.

Творчество французского художника было чуждо Гойе и по форме, и по духу. Но он, как никто другой, понимал всю степень мастерства, с которым были написаны эти картины. Например, Марат. Обмякшее тело, упавшая на плечо голова, свисающая из ванны правая рука, зажатое в левой руке прошение, поданное ему коварной убийцей, – все написано с холодным мастерством, с нарочитым бесстрастием, но насколько волнующим было это зрелище! Сколько в нем красоты и величия, несмотря на весь реализм в передаче этого уродливого лица! Как, должно быть, любил художник этого «друга народа»! Впечатление от картины, во всей ее отвратительной и великолепной реальности, было настолько сильным, что Гойя на некоторое время из художника, критически оценивающего работу своего собрата по цеху, превратился в простого зрителя, охваченного страхом перед роком, который подстерегает каждого и от которого нет спасения ни в труде, ни в отдохновении, ни за мольбертом, ни на ложе любви, ни в ванне.

– От его картин веет могильным холодом, – произнес он наконец. – Великий человек, достойный презрения… – При этих словах все невольно вспомнили, что художник и революционер Давид голосовал в Конвенте за смерть своего покровителя, Людовика XVI. – Я даже на месяц не променял бы свою жизнь на его – даже за славу Веласкеса.

Сеньор Бермудес принялся объяснять, как убедительно доказывают картины Давида, что подлинное искусство зиждется на изучении Античности. Линия – вот альфа и омега. Цвет же – всего лишь неизбежное зло, и единственное его предназначение – повиноваться.

Франсиско добродушно ухмылялся. Но тут в беседу вступил дон Агустин. Он с уважением и даже с восторгом относился к смелой и в то же время гибкой политике сеньора Бермудеса. Но все остальное в этом человеке было ему чуждо. Более всего его раздражали в нем сухость, педантизм и напыщенная назидательность речей. Он не мог понять, как такая тонкая и причудливо-сложная натура, как донья Лусия, могла связать свою судьбу с этой ходячей энциклопедией, с этим духовным скопцом. И заранее злорадствовал в ожидании того, как Франсиско своей картиной посрамит дона Мигеля с его дурацкой ученой теорией на глазах у доньи Лусии.

– Картины Давида, которые вы нам показали, дон Мигель, – с подчеркнутой вежливостью произнес он своим глухим голосом, – и в самом деле кажутся вершиной живописного искусства.

– Они и есть вершина живописного искусства, – поправил его Бермудес.

– Да, они и есть вершина живописного искусства, – согласился Агустин и продолжил зловеще-дружелюбным тоном: – И все же я вполне могу представить себе, что с помощью столь ненавистного вам цвета можно достичь новых, неожиданных эффектов. То есть той самой вершины.

Он решительно подошел к стене и энергичным движением поднял серо-бурый холст.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, дон Агустин, – с улыбкой ответил дон Мигель. – Нам с доньей Лусией не терпится увидеть портрет, над которым так долго…

Он не договорил. С мольберта на него смотрела другая, мерцающая донья Лусия. Он молча стоял перед портретом. Тонкий знаток живописи, привыкший оценивать картины с точки зрения выверенных теорий, вдруг забыл о всяких теориях. Женщина на картине была ему до боли знакома, и в то же время он не узнавал ее – настолько ошеломляющей казалась разница между портретом и оригиналом. С трудом скрывая смущение, он невольно перевел взгляд на живую Лусию.

Много лет назад, когда он женился на ней, она была махой, девушкой из народа, импульсивной, непредсказуемой, и женитьба на ней была с его стороны смелым и рискованным шагом. Но инстинкт, жизненный опыт и изучение классиков научили его, что тот, кто долго думает, часто остается с носом и что боги лишь раз в жизни посылают смертному такую удачу. И он ни разу не пожалел о своем опрометчивом решении. Жена до сих пор оставалась для него такой же любимой и желанной, как и в первый день. К тому же из простой девушки с сомнительными манерами она превратилась в великосветскую даму, сеньору Бермудес, предмет зависти многих знатных мужчин. Она и здесь, на холсте, была светской дамой, обольстительной и импозантной, но теперь в ее образе он видел некую недосягаемость, некий серебристо-мерцающий ореол и в одно мгновение понял: Лусия, которую он, как ему казалось, за эти годы изучил до конца, до последней черточки, осталась для него такой же волнующей загадкой, такой же чужой, такой же непредсказуемой, как в день их первой встречи: она по-прежнему была махой.

Гойя с радостным удовлетворением наблюдал за другом, на лице которого, обычно столь невозмутимом, было написано нескрываемое изумление. Да, дорогой мой Мигель, методы твоего месье Давида хороши; четкие линии – вещь полезная, они четко передают четко очерченные предметы. Но люди и окружающий их мир не отличаются особой четкостью и однозначностью образов. То, что недоступно для глаза, – флюиды зла, скрытую угрозу, колдовство, изнанку души – твоими средствами не передашь, этому не научишься у твоих хваленых античных мастеров, тут тебе не помогут ни твои Менгсы, ни Винкельманы.

Франсиско и сам перевел взгляд с запечатленной на холсте Лусии на живую. Та глядела на картину в глубоком молчании. Ее узкие, раскосые глаза смотрели из-под высоких, учтиво-надменных бровей на едва заметное сияние, окружавшее фигуру; капризное лицо-маска немного оживилось, большой приоткрытый рот тронула улыбка, но не тонкая и насмешливая, как обычно, а более двусмысленная, более опасная, пожалуй даже более вульгарная, порочная. И Гойя вдруг вспомнил случай, который давно забыл и долго искал в памяти. Как-то раз, много лет назад, он гулял со своей подругой по Прадо[22], и к нему пристала авельянера, торговка миндалем, совсем юная, лет четырнадцати или пятнадцати. Он хотел купить миндаля для своей дамы, но юная торговка запросила слишком высокую цену, он принялся торговаться, и эта девчонка, настоящая маха, обрушила на него целый водопад насмешек и брани:

– Два реала?.. Погодите, сударь, я должна спросить своего хозяина. Я скоро вернусь, не пройдет и полгода. – И она завопила на всю улицу, обращаясь к другим торговкам: – Сюда, подружки мои! Тут одна щедрая душа сорит деньгами! Это настоящий кавалер – он решил тряхнуть мошной и потратить на свою даму целых два реала!

Побелев от злости и стыда, он швырнул тогда юной нахалке пять реалов. И теперь его захлестнуло чувство радости, что он сумел сохранить частицу того далекого прошлого, перенеся ее в свою Лусию, запечатлеть частицу этой вульгарной, бойкой Лусии с ее плебейской склонностью к дерзким ответам и грубым шуткам. Своей картиной он заставил ее на мгновение снять маску и внутренне ликовал от этого.

Дон Агустин, глядя на стоящую перед картиной Лусию, видел, как красота живой женщины подчеркивает красоту портрета, а великолепие портрета – роскошную прелесть женщины, и сердце его сжималось от вожделения и восторга.

Молчание затянулось.

– Для меня это новость: оказывается, я еще и порочна, – медленно промолвила наконец донья Лусия, обращаясь к Франсиско.

Но на этот раз ее игривый тон и улыбка выдавали больше, чем за ними скрывалось. Она бросила Франсиско явный вызов и намеревалась затеять с ним дерзкую игру, ничуть не смущаясь присутствием мужа. Однако Гойя не поддался на провокацию и учтиво ответил:

– Я рад, донья Лусия, что портрет вам понравился.

Их слова вывели Агустина из сладостного оцепенения и напомнили ему о желании посрамить дона Мигеля.

– Любопытно было бы узнать, доволен ли ваш высокочтимый супруг портретом так же, как вы, – произнес он своим хриплым голосом.

Дон Мигель, немного оправившись от смущения, хотел быть выше личных чувств и впечатлений и сохранить беспристрастность ученого, но теоретик в нем оказался в не меньшей растерянности, чем муж доньи Лусии. Он не мог отрицать: этот написанный вопреки всем канонам портрет волновал его, нравился ему, он был прекрасен.

– В нем все неверно, все противоречит канону, – ответил он, – но я не могу не признать: он великолепен.

– Это признание делает вам честь. Вы ведь знаток искусства, – заявил Агустин, и его костлявое лицо осветила довольная ухмылка.

Но дону Мигелю хотелось извлечь из своего признания еще больше чести.

– Лусия, – обратился он к жене, – я же видел тебя в этом желтом платье на балу у дона Мануэля, и ты была восхитительна в ярком свете множества свечей. Но на портрете ты еще красивее. И при этом он ни на йоту не погрешил против правды, этот ловкий бес! Как же это тебе удалось, Франсиско?

– Все очень просто, дон Мигель, – сухо произнес Агустин, ответив за Гойю. – Кроме правды, есть еще кое-что.

Но колкости Агустина не могли рассердить дона Мигеля, он уже забыл о своих сомнениях и о тех сложных чувствах, которые вызвал в нем портрет. Его, страстного коллекционера и знатока искусства, уже захлестнула жгучая радость обладания новым, хотя и неканоническим, но выдающимся произведением живописи, подлинным шедевром, доставшимся ему к тому же за какие-то гроши, а может, и вовсе даром.

Дон Мигель вел важнейшие дела дона Мануэля, время его было ограниченно, и тем не менее покидать мастерскую друга он не торопился. Он сидел, заложив ногу за ногу, и рассеянно перебирал гравюры Давида.

– Любопытно – ты и моего герцога намерен изобразить, используя свой новый метод, Франсиско? – спросил он и, видя, что тот удивленно поднял голову, продолжил нарочито небрежным тоном: – Теперь, когда дон Мануэль возглавил кабинет министров, нам придется обратиться к тебе с просьбой написать по меньшей мере еще два его портрета, а кроме того, нужны копии для министерств и общественных учреждений…

У Гойи радостно встрепенулось сердце. Его друг Мигель не любит оставаться в долгу: он ничего не заплатит за портрет Лусии, но доставит ему почетный и выгодный заказ. Нет, падение Тулона определенно отражается на его жизни – оно возложило на него бремя заботы о Пепе, но тут же послало ему весьма прибыльный заказ.

Между тем дон Мигель продолжал в том же непринужденном, небрежном тоне:

– Итак, если ты не против, я в самые ближайшие дни устрою тебе сеанс, во время утреннего приема.

– Это очень любезно с твоей стороны, – откликнулся Франсиско.

Однако визит сеньора Бермудеса не закончился и на этом.

– Теперь, когда дон Мануэль получил власть, многое изменится, – беззаботно болтал он. – Нам придется свыкнуться с фактом существования Французской республики.

– Если я вас правильно понял, дон Мануэль вернется к прежним принципам внутренней политики? – с живым интересом спросил Агустин.

– Вот именно, – ответил Бермудес и, продолжая перебирать гравюры, не глядя на Гойю, прибавил: – Кстати, Франсиско, ты мог бы нам помочь. Ты ведь знаешь, дон Мануэль всегда рад видеть тебя. Может, ты как-нибудь во время сеанса наведешь его на мысль об одном весьма полезном политическом шаге? – И еще более легким тоном, подчеркивающим светский характер беседы: – Мне кажется, пора вернуть из ссылки дона Гаспара.

Агустин резко встал. Гойя шумно втянул воздух носом; лицо его выражало недовольство.

Дона Гаспара Мельчора де Ховельяноса[23], самого уважаемого либерального политика и писателя, в обществе называли «испанским Вольтером». Будучи министром предыдущего короля, он добился проведения многих полезных реформ. Однако Карлу IV и дону Мануэлю суровый и постоянно чего-то требующий министр стал неугоден: он то и дело ссорил монархию с инквизицией и реакционно настроенной высшей знатью, и Французская революция обернулась долгожданным поводом для устранения вождя либералов, ниспровергателя старых основ общества. Его сослали на родину, в далекие горы, запретив ему печатать новые книги. Просить дона Мануэля за такого человека было задачей не из приятных.

Франсиско молчал. Агустин ходил взад-вперед широкими, неуклюжими шагами. Донья Лусия, поигрывая веером, с любопытством смотрела на Гойю затуманенным взором.

– Мигель, почему тебе понадобился для этого именно я? – мрачно спросил наконец Гойя. – Почему бы тебе самому не заступиться за Ховельяноса?

– Я решил добиться реабилитации своих либеральных учителей и друзей в тот самый час, когда мой герцог встал у кормила власти, – с веселой непринужденностью ответил дон Мигель. – Однако дону Мануэлю, разумеется, не хуже других известно, сколь многим я обязан дону Гаспару, а именно что я обязан ему своей карьерой и, пожалуй, своим образом мыслей. Ты же вне подозрений, все знают, насколько ты аполитичен, и едва ли кому-нибудь придет в голову причислить тебя к сторонникам дона Гаспара, хотя, если мне не изменяет память, он кое-что сделал и для тебя. Поэтому, несомненно, было бы весьма полезно, если бы первый импульс исходил от тебя. А я бы потом продолжил эту тонкую работу. И когда мы вернем в Мадрид Ховельяноса, я добьюсь реабилитации и графа Кабарруса[24], и других изгнанников.

Франсиско раздраженно провел ладонью по густым волосам. Упоминание о помощи, оказанной ему доном Ховельяносом, рассердило его. Тот и в самом деле помог ему, заказав большой портрет и рекомендовав его своим влиятельным знакомым, когда, никому не известный и нищий, он только приехал в Мадрид. Но он так и не смог проникнуться симпатией к этому суровому, безжалостному человеку, внушавшему ему тот же холодный восторг, который он испытал при виде картин Давида: он понимал, что беспечный дон Мануэль не мог долго терпеть этого свирепого Ховельяноса, торчавшего у него перед глазами немым укором. И вот Мигель, сама добродетель, требует, чтобы он, Франсиско, проявил великодушие и благодарность. «Добрые дела обычно окупаются только на небесах, а плохие – на земле», – вспомнил он народную мудрость.

– Именно сейчас, когда дон Мануэль прилагает все усилия для заключения мира с Францией, такой шаг мог бы стать очень полезным.

Вероятно, он был прав. И все же просьба Мигеля пришлась Гойе не по душе, и это было отчетливо написано на его открытом лице. Его путь к успеху был долгим и тернистым, славы и благополучия ему приходилось добиваться трудом, упорством, хитростью и осторожностью. И теперь ему предлагали вмешательством в государственные дела поставить все достигнутое под угрозу.

– Ты – политик, тебе и карты в руки, – ответил он раздраженно, – а я – всего лишь художник.

– Пойми же, Франсиско, – терпеливо увещевал его сеньор Бермудес. – В этом деле ты – лучший ходатай. Именно потому, что далек от политики.

Донья Лусия по-прежнему неотрывно смотрела на Гойю. Веер она теперь держала перед грудью, почти закрытым. На языке простых горожанок и крестьянок это означало отказ и насмешку, а улыбка ее стала еще более двусмысленной. Агустин тоже не сводил с него глаз. Взгляд его выражал напряженное ожидание, которое, казалось, вот-вот сменится презрением. Гойя знал, что даже верный друг осуждает его за нерешительность. Что ни говори, а это было подло со стороны Мигеля – делать ему такое щекотливое предложение в присутствии доньи Лусии и Агустина.

«Что ж, – с досадою он молвил, —
Вашу просьбу я исполню.
Да способствует мне в этом
Пресвятая Дева наша,
Чтобы мне не впасть в беду».
И, на Богоматерь глядя,
Трижды он перекрестился.

Тут Лусия, улыбнувшись,
Мужу весело сказала:
«Знала я: твой друг Франсиско
Рад всегда прийти на помощь.
Благороден, смел, готов он
Жертвовать собой. Идальго —
С головы до пят!» Франсиско
Отвечал ей злобным взглядом.

А когда, простившись, гости
Унесли портрет Лусии,
Вдруг набросился с сердитой
Бранью он на Агустина:
«Ты доволен? Веселись же,
Радуйся, ликуй, бездельник!
Сам ничем ты не рискуешь,
С добродетелью своею!»
Он вздохнул: «Ни дня покоя!» —
И припомнил поговорку:
«Доля каждого до гроба —
Дом, долги, нужда, хвороба».

7

Когда через день после того Гойя явился на утренний прием к дону Мануэлю, чтобы начать работу над заказанным портретом, в аванзале уже толпились посетители. В открытую дверь была видна роскошная опочивальня, где шла церемония утреннего туалета герцога.

В аванзале собрались поставщики и подрядчики всех мастей, торговцы кружевами, ювелиры; был тут и капитан сеньор Паван, редактор недавно основанного и финансируемого доном Мануэлем географического журнала «Путешественник», только что вернувшийся из Америки и привезший в подарок герцогу редких птиц; и дон Роберто Ортега, знаменитый ботаник, пришедший, чтобы вручить герцогу свое последнее сочинение, – дон Мануэль проявлял живой интерес к развитию ботанической науки. Однако большинство гостей составляли юные, хорошенькие женщины, явившиеся к министру с разными прошениями.

Как только дону Мануэлю доложили о Гойе, он, полуодетый, в одном халате, вышел в аванзал с целой свитой секретарей и челяди. Лакеи были в красных чулках, какие носили лишь королевские слуги; Карл IV милостиво разрешил герцогу нарядить своих слуг в эти форменные чулки.

Дон Мануэль радушно приветствовал Гойю.

– Я вас ждал, – сказал он и предложил ему пройти в спальный покой.

Сам же герцог ненадолго задержался в аванзале. Он приветливо поговорил с одним, с другим, одарил двумя-тремя любезными словами капитана, прорвавшегося сквозь вражескую блокаду, галантно поблагодарил ботаника, окинул веселым, беззастенчивым, оценивающим взором женщин, велел секретарям принять прошения и, отослав все это пестрое собрание прочь, вернулся в спальню, к Гойе.

Пока слуги заканчивали туалет герцога, а сеньор Бермудес подавал ему на подпись разные бумаги, поясняя их содержание, Франсиско принялся за работу. В миловидном лице министра, полном, ленивом, с маленьким, пухлым и очень красным ртом, было что-то странно неподвижное. Работая, Гойя мысленно усмехался, вспоминая множество бездарных изображений этого лица, выполненных другими художниками. Они потерпели неудачу, потому что старались его героизировать. Видеть дона Мануэля непредвзятым оком было нелегко – слишком многим он внушал неприязнь и даже ненависть. Положение Испании оставляло желать много лучшего, и преданные королю испанцы винили в этом не своего кумира, а королеву, чужеземку, итальянку, но больше всего – ее любовника, ее кортехо, дона Мануэля. Он вышел из низов; все его достояние заключалось в необычайном, почти неправдоподобном везении, поэтому многие не могли простить ему, что он вел себя как гранд или сам король.

Гойя думал иначе. Ему как раз особенно импонировало его везение, его небывалый, сказочный успех.

Родившийся в Бадахосе, в богатой стадами Эстремадуре, в скромной семье, Мануэль прибыл ко двору юным гвардейским лейтенантом и своей ладной, осанистой фигурой и приятным голосом привлек внимание жены наследника, принцессы Астурийской. Сластолюбивая принцесса не остыла к нему и став королевой. Сегодня двадцатисемилетний статный красавец Мануэль де Годой-и-Альварес де Фария, герцог Алькудиа, был генерал-капитаном валлонской гвардии, личным секретарем королевы, председателем Королевского совета, кавалером ордена Золотого руна, владельцем всех сокровищ, каких только мог пожелать, и отцом двух младших королевских отпрысков, инфанты Изабеллы и инфанта Франсиско де Паула, а также многочисленных незаконнорожденных детей.

Гойя знал, что при таком везении доброе сердце сохранить трудно. Дон Мануэль же остался человеком добродушным, почитал науку и искусство, обладал чувством прекрасного и прибегал к подлости и жестокости, только когда кто-то противился его воле. Будет не так-то просто, думал Гойя, вдохнуть жизнь в широкое лицо герцога, который придавал особое значение представительности и в нужных случаях надевал маску высокомерия и безучастности. Но он, Франсиско, благодаря своей симпатии к нему, пожалуй, сможет передать в портрете жизнелюбие и жизнерадостность, скрывающиеся за этой скучающей миной.

Дон Мануэль подписал наконец все документы.

– А теперь, – сказал сеньор Бермудес, – я должен сделать вашему превосходительству несколько сообщений, не предназначенных для широкой публики.

При этом он с едва заметной улыбкой посмотрел на Гойю.

– Дон Франсиско – не широкая публика, – любезно ответил герцог, и дон Мигель приготовился к докладу.

Поверенный в делах регента Франции, месье де Авре, вызывающим тоном потребовал, чтобы Испания начала более решительные военные действия против безбожной Французской республики.

Дона Мануэля это сообщение скорее развеселило, чем рассердило.

– Нашему толстому принцу Людовику легко воевать, сидя в своем гостиничном номере в Вероне, – произнес он с иронией и пояснил Гойе: – Он живет в гостинце «Три горбуна», и без наших денежных вспоможений ему пришлось бы отказаться от одной из двух своих комнат. Он выдвигает какие-то определенные требования? – вновь обратился он к Бермудесу.

– Авре объявил мне, что его монарший повелитель ожидает от испанской короны по меньшей мере десять миллионов франков и двадцать тысяч солдат, – ответил тот.

– У Авре прелестная дочка… – задумчиво произнес дон Мануэль. – Правда, уж очень тоща. Я ничего не имею против худеньких, но когда одна кожа да кости – это никуда не годится. Как вы полагаете, дон Франсиско? – И, не дожидаясь ответа, приказал Мигелю: – Передайте месье де Авре, что мы сделали все, что было в наших силах. И пошлите ему во славу Божию еще пять тысяч франков. Кстати, вы получили наконец плату за свой портрет? – спросил он Гойю и, услышав отрицательный ответ, покачал головой. – Вот, извольте видеть! Еще пять лет назад этот месье де Авре был одним из сиятельнейших вельмож в Версале, а теперь не может даже заплатить художнику.

– Подкрепления воюющим с французами войскам, к сожалению, требует не только месье де Авре, – продолжал Бермудес. – Генерал Гарсини требует этого еще более настоятельно. Вести с театра военных действий печальны. – Он полистал свои бумаги. – Фигерас пал[25].

Герцог, усердно сохранявший неподвижность, вскинул голову и повернул к Бермудесу удивленно-огорченное лицо, но тут же снова принял прежнюю позу.

– Простите, дон Франсиско, – сказал он.

– Гарсини опасается, – пояснил Бермудес, – что теперь, когда наши союзники разбиты, французы снимут войска с других фронтов и пошлют их в Пиренеи. Гарсини опасается, что, если он не получит подкрепления, французы через три недели подойдут к Эбро.

Гойя думал, что дон Мануэль отошлет его. Но тот продолжал позировать.

– Я… не вижу надобности посылать Гарсини подкрепление… – произнес он мягко, как бы размышляя вслух. Заметив, что Бермудес собирается ему возразить, он продолжил: – Да, церковь будет недовольна. Но это я беру на себя. Мы сделали больше, чем наши союзники. Что же, прикажете мне окончательно разорить страну? Двор и без того уже сократил и продолжает сокращать расходы. Донья Мария-Луиза уволила двух шталмейстеров и десять лакеев. Я не могу требовать от королевы еще большей экономии.

Он немного повысил голос, но голову по-прежнему держал неподвижно в указанном Гойей положении.

– Что же мне передать генералу Гарсини? – спросил Бермудес деловым тоном.

– Во Французской республике генералов, не оправдавших оказанного им доверия, обычно отправляют на гильотину, – ответил дон Мануэль. – Мы же ограничиваемся тем, что не посылаем им подкрепления. Это и передайте, пожалуйста, генералу Гарсини, но только в вежливой форме.

– Наши союзники, очевидно, потеряли всякую надежду на поражение Франции, – продолжал дон Мигель. – Прусский посланник изложил взгляды своего правительства на сложившуюся ситуацию в меморандуме. В весьма пространном меморандуме.

– Прошу вас изложить его как можно короче, – сказал дон Мануэль.

– Господин фон Роде намекает, что его правительство намерено заключить мир, если ему удастся добиться хоть сколько-нибудь приемлемых условий. И советует нам сделать то же.

– Что же он считает «хоть сколько-нибудь приемлемыми условиями»? – спросил дон Мануэль.

– Если Французская республика выдаст нам детей их величеств, казненных монархов, то это, по мнению Пруссии, был бы почетный мир.

– Пятьдесят миллионов реалов и двенадцать тысяч убитых испанских солдат – не слишком ли высока цена за королевских детей, лишенных к тому же своей страны, как вы полагаете, дон Франсиско?

Гойя вежливо улыбнулся. Ему льстило, что дон Мануэль вовлекает его в беседу. Он продолжал работать, внимательно вслушиваясь в разговор.

– Если маленький король Людовик и Мадам Руаяль найдут у нас защиту, – заметил дон Мигель, – идея французской монархии будет жить на испанской земле. Это вполне почетный мир.

– Дон Мигель, я надеюсь, что в придачу к детям вы выторгуете нам по меньшей мере еще и королевство Наварра.

– Ваше превосходительство, за мной дело не станет, – любезно ответил дон Мигель. – Но боюсь, что, поскольку мы не посылаем Гарсини подкрепление, нам придется довольствоваться одними детьми.

Он собрал свои бумаги, простился и ушел.

За этим политическим разговором Гойя совершенно забыл о цели, с которой дон Мигель устроил ему встречу с герцогом. Теперь, вспомнив о Ховельяносе, он с тяжелым сердцем принялся обдумывать, как лучше приступить к делу. Однако дон Мануэль заговорил первым.

– Многие захотят, чтобы я отправил Гарсини в отставку, – произнес он задумчиво. – А кое-кто потребует от меня также отставки адмирала Масарредо, потому что он не смог предотвратить падение Тулона. Но на войне часто все решает случай, и я вовсе не жажду мести. Кстати, вы ведь, кажется, написали несколько портретов для адмирала? – продолжал он, оживившись. – Сдается мне, я видел в его доме вашу картину. Да, верно, именно у адмирала я видел тот замечательный женский портрет.

Гойя слушал с удивлением. Куда клонит дон Мануэль? Женщина, портрет которой он написал для адмирала, была Пепа Тудо; во время работы над этим портретом они и познакомились. Надо быть начеку, подумал он.

– Да, – ответил он непринужденно, – я написал для адмирала портрет одной из его знакомых дам.

– Портрет получился превосходный, – заметил дон Мануэль. – Кстати, дама эта, судя по всему, и в жизни очень хороша. Вдова, как мне сказал, кажется, сам адмирал. Ее муж, говорят, погиб, не то в Мексике, не то еще где-то, и морской министр назначил ей пенсию. А может, я ошибаюсь? Да, необыкновенно хороша!

Гойя вдруг понял своим по-крестьянски цепким и трезвым умом, куда клонит дон Мануэль, и растерялся, почувствовав себя между двух огней. Неожиданно для себя он оказался вовлеченным в сложную интригу. Ему наконец стало ясно, почему Мигель не захотел сам просить за Ховельяноса и действовал через него. У Мигеля не было Пепы, которую он мог бы предложить герцогу в обмен на своего либерала. Франсиско почувствовал себя глупцом, которого водят за нос. Не исключено даже, что за всем этим стояла донья Лусия. Может, именно поэтому она так бесстыдно сверлила его глазами, улыбаясь своей наглой улыбкой, когда он не соглашался выполнить просьбу ее мужа. Несмотря на досаду, он усмехнулся про себя при мысли о том, какими причудливыми путями шел этот праведник Мигель Бермудес, чтобы вызволить из ссылки еще более страстного поборника добродетели. Вероятно, его друг был уверен, что он, Гойя, сочтет своим святым долгом пожертвовать любовницей ради такого великого события, как отмена ссылки Ховельяноса. Возможно, в глазах Мигеля это не такая уж большая жертва, и он прав: Гойю ведь и в самом деле не очень-то опечалила мысль о разлуке с Пепой. Но ему была отвратительна роль, которую ему навязали, она ранила его гордость. Он не так уж и дорожил Пепой, но позволить кому-то отнять или выкупить ее у него он не мог. Уступить ее этому самонадеянному болвану Мануэлю только потому, что она ему приглянулась? Нет уж, увольте!

С другой стороны, он многим обязан дону Гаспару, и было бы несправедливо обречь его на дальнейшие муки изгнания и вынужденное бездействие в такое тяжелое для Испании время только потому, что он, Франсиско, пытается удержать женщину – какую-то миловидную хрюшку, – которая ему не слишком и дорога.

Для начала он попробует сам сделать первый ход, затронув тему Ховельяноса. То-то дон Мануэль удивится! Но, как говорится, не рой другому яму – сам в нее попадешь. Сейчас у него более выгодная позиция, и дон Мануэль едва ли сможет ему отказать, а дальше будет видно.

Ничего не ответив на слова герцога о Пепе Тудо и продолжая работать, он через некоторое время сказал:

– Испания будет вам благодарна, дон Мануэль, если вы дадите ей мир. Мадрид станет прежним, сердца людей исполнятся радости при виде возвращающихся соотечественников, которых так недоставало здесь все это время.

Дон Мануэль, как он и ожидал, удивился.

– Недоставало? – откликнулся он. – Вы всерьез полагаете, дон Франсиско, что Мадриду недоставало этой горстки чересчур усердных ревнителей прогресса, которых нам пришлось попросить сменить городской климат на деревенский?

– Есть люди, без которых словно чего-то не хватает, – ответил Гойя. – Видите ли, ваше превосходительство, без нескольких крохотных мазков мои картины лишились бы главного, в них погасла бы жизнь. Так же и Мадрид лишился чего-то важного с отъездом, скажем, графа Кабарруса или сеньора Ховельяноса.

Дон Мануэль сердито повернул голову.

– Ваше превосходительство, прошу вас, не шевелитесь, – бесстрашно приказал Гойя.

Герцог покорно исполнил приказание.

– Если бы мне сказал нечто подобное наш друг Мигель, я бы не удивился, – сказал он затем. – В ваших же устах это звучит странно.

– Мне эта мысль пришла в голову, когда вы удостоили меня чести присутствовать при вашем разговоре с доном Мигелем, – невозмутимо ответил Гойя, не прерывая работы. – Прошу меня простить, дон Мануэль, если я преступил границу дозволенного. Мне показалось, что я могу говорить с вами откровенно.

Герцог между тем понял, что торг уже начался.

– Я всегда рад слышать откровенно высказанное мнение, – произнес он уже более приветливым, хотя и несколько снисходительным тоном. – Я непременно обдумаю ваше предложение на досуге и постараюсь решить этот вопрос положительно. – И продолжил без всякого перехода, заметно оживившись: – Да, так вот, возвращаясь к упомянутой даме, об удачном портрете которой мы только что говорили… Вы, случайно, не знаете, в Мадриде ли она сейчас? Не доводилось ли вам встречать ее в последнее время?

Гойю забавляли эти неловкие попытки герцога окольными путями достичь своей цели. Полиция, как и Санта Каса, Святая инквизиция, неусыпно следит за каждым шагом каждого подданного, не оставляя без внимания ни единого помысла или поступка, и дон Мануэль, конечно же, был прекрасно осведомлен обо всем, что касалось Пепы Тудо и ее связи с ним, Франсиско. Вероятно, он даже говорил об этом с Мигелем.

– Разумеется, дон Мануэль, – довольно холодно ответил Гойя. – Я время от времени вижу эту даму.

Герцогу не оставалось ничего другого, как продолжить игру с открытыми картами. Усердно сохраняя заданную ему позу и не поворачивая головы, он сказал непринужденным тоном:

– Я был бы вам признателен, дон Франсиско, если бы вы как-нибудь при случае представили меня ей. Можете ей сказать, что я отнюдь не всеяден и неразборчив в выборе дам, каким меня выставляют мои враги, что у меня, напротив, горячее и верное сердце и я умею ценить подлинную красоту. На вашем портрете сеньора выглядит умной женщиной. С ней, без сомнения, есть о чем поговорить. Большинство женщин годятся только для постели, и уже после третьего свидания тебя начинает одолевать скука. Разве я не прав?

Мысленно Гойя разразился непристойнейшей, площадной бранью. А вслух сказал:

– Да, ваше превосходительство, философствовать можно лишь с немногими женщинами.

– Дон Франсиско, а что, если нам как-нибудь вместе весело и с пользой для дела провести вечер? Вы, прелестная вдовушка и несколько друзей, с которыми приятно поужинать, выпить вина, поболтать и помузицировать? – предложил дон Мануэль, отбросив уже все условности и недомолвки. – Если я не ошибаюсь, донья Лусия тоже знакома с нашей вдовушкой. Но только при условии, что и вы примете участие в этой вечеринке, дорогой мой дон Франсиско.

Условия сделки были обозначены с предельной ясностью: дон Мануэль готов был обсуждать участь Ховельяноса, если Гойя проявит сговорчивость относительно вдовушки. Франсиско мысленным взором увидел Пепу – полулежащую на диване, пышную, томную, призывно взирающую на него своими зелеными, широко расставленными глазами. Теперь он знал, как надо писать ее: например, в ее тяжелом зеленоватом платье с кружевами, оно очень подошло бы к его новому серебристому мерцанию. Первый ее портрет, написанный им для адмирала Масарредо, тоже неплох; он тогда был по-настоящему влюблен в Пепу и сумел перенести свое чувство на полотно. Забавно, что тем удачным портретом он сам пробудил аппетит дона Мануэля к Пепе. Теперь он отчетливо видел Пепу – какой она была, какой он должен был ее написать и, может быть, еще напишет. И хотя он намеревался еще разок-другой провести с ней ночь, в эту минуту он прощался со своей подружкой Пепой Тудо.

– Сеньора Хосефа Тудо, разумеется, почтет за честь и будет рада видеть ваше превосходительство, – ответил он сухо.

Вскоре после этого вошел слуга в красных чулках и доложил:

– Ваше превосходительство, дама ждет уже десять минут.

Неподвижное, сдержанно-почтительное лицо его не оставляло сомнений в том, кто была эта дама: королева.

– Жаль… – вздохнул дон Мануэль. – Придется прервать наш сеанс.

Домой Гойя возвращался с двойственным чувством. Ему случалось обижать женщин, бросать их ради карьеры. Но никто никогда не осмеливался обратиться к нему со столь наглым предложением. Если бы не Ховельянос, он ни за что не пошел бы на такую низость.

В мастерской он застал Агустина. Этот тип со своим вечно угрюмым, вечно недовольным лицом тоже внес свою лепту в интригу, жертвой которой он оказался. Франсиско занялся набросками, сделанными на приеме у дона Мануэля, и вскоре мясистое лицо герцога утратило добродушие, одухотворенность, на нем все заметнее проявлялась печать похоти и свинства. Гойя разорвал эскиз, насыпал на стол песку и принялся рисовать на песке. Сначала сладострастную, лукавую Лусию с лицом злой кошки, потом угловатого Мигеля с лисьим лицом. В конце концов он тяжело вздохнул и стер изображения.

Эту ночь провел он скверно,
Так же скверно и вторую.
Но потом пришло известье
Долгожданное от Альбы.
Прибыл в дом лакей ливрейный
И привез билет, в котором
Дон Франсиско приглашался
На большой семейный праздник
Во дворец Буэнависта.
Герцогиня отмечала
Новоселье, переезд в свой
Новый, необычный замок.
А в постскриптуме прочел он:
«Дон Франсиско, скоро ли Вы
Веер мой вернете мне?» И,
Глядя с радостной улыбкой
На кудрявый, мелкий почерк,
Понял он: это награда
Высших сил за то, что смог он
Победить в себе гордыню.
Ради своего народа,
Чтоб спасти дона Гаспара.

8

Прусский посланник, герр фон Роде, писал в своем донесении в Потсдам о доне Мануэле, герцоге Алькудиа:

«Встает он рано и тотчас дает своим шталмейстерам и прочим слугам подробнейшие указания на весь день и на ближайшие часы. В восемь часов отправляется он в манеж своего загородного дворца; во всякий день, около девяти часов, его там навещает королева, чтобы разделить с ним удовольствие верховой езды. Он прекрасный наездник. Там они остаются до одиннадцати часов. Если король рано возвращается с охоты, он присоединяется к ним. Герцога к тому времени уже ждет целая толпа чиновников, подрядчиков, купцов и просителей. На все дела у него уходит не более четверти часа. Затем начинается официальный утренний прием, на который, по обыкновению, приглашают с полдюжины знатных дам; звучит музыка в исполнении лучших музыкантов. В час пополудни дон Мануэль отправляется в королевский дворец, где у него есть собственные покои: гостиная, кабинет, спальня. В качестве камергера он формально присутствует на официальном обеде короля, затем удаляется в свои покои, расположенные непосредственно под личными покоями королевы. Там он обедает в присутствии королевы, которая спускается к нему по потайной лестнице, в то время как король снова предается охотничьим забавам. Во время этих встреч донья Мария-Луиза и дон Мануэль обычно обсуждают политические меры, которые потом предлагают королю.

Около семи часов вечера дон Мануэль является к королю для доклада. В восемь часов он возвращается в свои апартаменты, где его обычно уже ожидают с прошениями тридцать-сорок женщин разных сословий и классов. На рассмотрение их дел у него уходит более двух часов. На десять часов он, по обыкновению, приглашает своих советников, и тут только начинается настоящая работа, на которую отводятся лишь эти два вечерних часа. Однако он неукоснительно старается уладить все текущие дела быстро и своевременно. На письма, не требующие долгих раздумий, он почти всегда отвечает в тот же день. Ум у него быстрый и верный, а то, что он не любит подолгу заниматься делами, с лихвой окупается безошибочностью принимаемых им решений.

Одним словом, несмотря на молодость, он весьма недурно отправляет свою чрезвычайно ответственную должность, и Европа, несомненно, много бы выиграла, если бы во всех государствах этот пост занимали такие чиновники».

9

Вечеринка для дона Мануэля и Хосефы Тудо состоялась у доньи Лусии.

Дом сеньора Бермудеса, большой и просторный, утопал в произведениях искусства. Стены сверху донизу, словно огромным пестрым ковром, были покрыты картинами, старыми и новыми, большими и маленькими.

Донья Лусия по старинному испанскому обычаю принимала гостей, сидя на возвышении, под высоким балдахином. Она была одета во все черное; ее изящная голова, увенчанная высоким гребнем, с лицом, похожим на маску, напоминала головку ящерицы. Тонкая и внешне сдержанная, но по-детски радостно-возбужденная, она с интересом ждала развития событий.

Дон Мануэль приехал рано. Его тщательно продуманный туалет был наряден, но без вычурности. Он не надел парика и даже не напудрил свои рыжеватые волосы. Изо всех его многочисленных орденов на груди у него красовался лишь орден Золотого руна. От обычной маски высокомерия и скуки на его широком лице в этот раз не было и следа. Он пытался вести с хозяйкой дома галантную беседу, но был рассеян: он ждал.

Аббат застыл перед портретом доньи Лусии. Дон Мигель сначала хотел отвести картине особое место, но потом рассудил, что ее своеобразие будет заметнее на фоне других произведений искусства, и теперь она висела в окружении множества других живописных полотен. Почувствовав, что его безмолвное созерцание портрета затянулось, дон Диего многословно, пересыпая свою речь латинскими и французскими цитатами, принялся восхвалять оригинальность и прочие достоинства картины, и это звучало как объяснение в любви самой донье Лусии. Дон Мигель слушал этот гимн красоте доньи Лусии – живой и запечатленной на холсте – с горделивой радостью. При этом он вынужден был признать, что дон Диего хвалит портрет и оригинальную подцветку, пожалуй, даже с бо́льшим знанием предмета, чем он мог бы это сделать сам.

Пришла Пепа. Она была в зеленом платье и светлой кружевной накидке. На груди у нее поблескивало единственное украшение – усыпанный драгоценными камнями крест, подарок адмирала. Такой ее увидел Гойя, когда дон Мануэль сделал ему это гнусное предложение, такой он хотел бы написать ее теперь – будучи во всеоружии своего нового метода. Она небрежно извинилась за опоздание – ее дуэнье стоило немалого труда раздобыть паланкин. Гойя был восхищен ее дерзкой невозмутимостью. Говоря о предстоящем званом вечере, они лишь невнятными намеками коснулись того, что должно было произойти на этой вечеринке. Он ожидал, он надеялся, что она обрушится на него с упреками и проклятиями, но ничего подобного не произошло; Пепа ограничилась несколькими насмешливыми, двусмысленными фразами. Поведение ее в доме Бермудесов было заранее продумано и подчинено определенной цели. Она намеренно опоздала, намеренно обратила внимание на стесненность своего положения. Она хотела, чтобы ему, Гойе, стало стыдно перед герцогом за скупость, которую он проявлял по отношению к ней. А между тем ей стоило только раскрыть рот, и он пусть и с досадой, но тут же помог бы ей деньгами. Это было подло с ее стороны.

Дон Мануэль, судя по всему, пропустил слова Пепы мимо ушей. Его взгляд, устремленный на нее, был до неприличия откровенным, но исполненным такого почтения, какого от него никто из присутствующих не ожидал. Когда донья Лусия наконец представила его Пепе, он поклонился ей ниже, чем кланялся королеве или принцессам. И поспешил рассказать, в какой восторг его привел портрет Гойи и насколько тем не менее он, несмотря на несомненное мастерство великого живописца, проигрывает в сравнении с натурой. Взгляд его выражал преданность и готовность оказать любую услугу.

К дифирамбам Пепе было не привыкать: в этом искусстве испанцы – и мадридские махо, и провинциальные идальго, и гранды – мало отличались друг от друга.

Но она тонко чувствовала нюансы и сразу же поняла, что этот могущественный господин влюбился в нее крепче, чем адмирал Масарредо, возвращения которого она ждала со дня на день, и даже ее отдавший Богу душу и упокоившийся на морском дне супруг, лейтенант флота Тудо. Раз Франсиско предал и продал ее, пусть видит, как много он потерял, думала она, исполненная решимости не упустить свой шанс и не продешевить.

Большой рот Пепы с крупными, ослепительно-белыми зубами был растянут в приветливо-безучастной улыбке, веер не выражал ни отказа, ни призыва; муки ревности Франсиско, с сердитым интересом наблюдавшего за ухаживаниями дона Мануэля, забавляли ее.

Паж возвестил, что кушать подано. Все перешли в столовую. Стены и здесь были сплошь увешаны картинами – кухонными и охотничьими натюрмортами фламандских, французских, испанских художников. Были тут и «Мужчины у очага» Веласкеса, и «Брак в Кане Галилейской» Ван Дейка, и горы дичи, рыбы, мяса, фруктов, изображенных так аппетитно, что у зрителя текли слюнки. Угощение было изысканным, но не очень обильным – салаты, рыба, пироги и сласти, малага и херес, пунш и подслащенная вода со льдом. Слуг не было, только паж. Дамам прислуживали кавалеры.

Дон Мануэль усердно ухаживал за Пепой. Она излучает тот же покой, которым веет от портрета Франсиско, говорил он ей. Но он и не подозревал, что этот покой может вызывать такое волнение. Какая она émouvante, bouleversante[26] при всей своей безмятежности! Кстати, она говорит по-французски?

– Un peu[27], – ответила Пепа с сильным испанским акцентом.

Он так и думал. Он не сомневался, что она образованней других мадридских женщин. Другие – даже придворные дамы, не говоря уже о простых горожанках и махах, – способны воспринимать лишь пустые любезности, с ней же можно говорить и о житейских делах, и о возвышенном. Она ела, пила и слушала. Сквозь кружевные перчатки нежно белела ее атласная кожа.

Позже своим красноречивым веером она сообщила герцогу о своей благосклонности. Дон Мануэль тотчас бурно выразил желание, чтобы Гойя написал с нее еще один портрет – для него, дона Мануэля, и непременно изобразил бы ее именно такой, какой он видит ее сегодня, и чтобы в этот портрет он вложил все свое мастерство.

Гойю тем временем вовлекла в беседу донья Лусия. Все это время она сидела тихая, исполненная достоинства и наблюдала за стараниями дона Мануэля. По тому, как тот смотрел на Пепу, как склонялся к ней, каждый видел, какой страстью воспылал он к прелестной вдовушке, и донья Лусия наслаждалась этим зрелищем.

– Я очень рада за нашу Пепу, – произнесла она небрежно, пригубив воды со льдом. – Пусть немного развлечется. Бедное дитя. Такая юная – и уже вдова. И к тому же сирота. Но с какой завидной невозмутимостью она принимает подарки и удары судьбы, вы не находите? – И, продолжая следить за доном Мануэлем, прибавила: – Как странно, дон Франсиско: ведь это внимание дона Мануэля к нашей бедной Пепе вызвано, в сущности, вашим портретом. Вы вершите судьбы, дон Франсиско. Я имею в виду – своими картинами.

Гойя полагал, что знает о женщинах больше всех мужчин, с которыми был знаком. Но вот перед ним сидит эта Лусия, обворожительная, тонкая, изящная, женственная, эта нечестивица с лицом-маской, и дерзко насмехается на ним. Он невольно вспомнил наглую, горластую авельянеру, уличную торговку миндалем в Прадо, ту паршивку, натравившую на него свору своих товарок, и почувствовал себя глупцом. Он даже не знал, насколько Пепа посвящена в эту интригу и не потешается ли она над ним вместе с Лусией. В груди его закипала злость, но он совладал с собой и, прикинувшись простаком, продолжал давать односложные ответы и молча сносить насмешку этих широко расставленных глаз с поволокой.

– Вы сегодня еще более сердиты, чем обычно, дон Франсиско, – заметила она дружелюбно. – Неужели вы совсем не рады счастью Пепы?

Он с облегчением вздохнул, когда к ним подошел аббат и дал ему возможность прервать этот малоприятный разговор.

Но не успел он отойти от Лусии, как его окликнула Пепа. Она попросила его подать ей стакан пунша. Дон Мануэль, поняв, что она хотела остаться с Гойей наедине, решил не мешать ей и присоединился к другим гостям.

– Как я выгляжу? – спросила Пепа, томно восседая в кресле.

Франсиско не знал, как себя вести. Он никогда не уклонялся от откровенного разговора, это по ее вине они расставались, не объяснившись и не так тепло, как хотелось бы. И если у кого-то из них и была причина сердиться, то, конечно же, у него.

– Я не хотела бы тут долго засиживаться, – продолжала Пепа. – Мне прийти к тебе или ты придешь ко мне?

Он раскрыл рот от изумления. Что с ней? Она не настолько глупа, чтобы не понимать, зачем ее пригласили на этот вечер. Или Лусия на самом деле ничего ей не сказала? Может, это все же он вел себя как глупец?

В действительности же Пепа давно знала о цели этой вечеринки, но решение далось ей не так легко, как представлял себе Гойя. Она несколько дней мучилась вопросом, почему он не заговорил с ней об этом, и раздумывала, не начать ли ей самой этот разговор. При всей своей невозмутимости и беспечности она испытала горькое разочарование от того, что он так легко от нее отказался – то ли ради своей карьеры, то ли ради ее счастья, то ли просто из желания избавиться от нее. За этими раздумьями она вдруг поняла, как сильно к нему привязана.

Несмотря на то что ей многое пришлось пережить, она осталась целомудренной. Она кокетничала и любезничала с мужчинами, но Фелипе Тудо стал первым мужчиной, с которым она разделила ложе. Позже, когда она училась актерскому мастерству и мужчины стали более назойливо и бесцеремонно домогаться юной вдовушки, ее это скорее отталкивало, чем привлекало. Потом в ее жизнь на всех парусах вошел адмирал, и это очень возвысило ее в собственных глазах. Но настоящее, глубокое наслаждение от любви она испытала только с Франсиско Гойей. Жаль, что к тому времени, когда это произошло, он уже успел разлюбить ее.

Услышав от Лусии, что с ней желает познакомиться всемогущий министр, она, разумеется, поняла, что перед ней открывается широкая и очень гладкая дорога; мечты о роскошных замках и преданных слугах, о которых она пела в своих романсах, могли стать реальностью. Она настолько предавалась фантазиям о том, как изменится ее жизнь, если герцог Алькудиа, любовник королевы, станет ее любовником, что дуэнья надувала ее в карты с еще большим успехом, чем обычно.

Однако это ничуть не мешало ее решимости остаться любовницей Гойи, если он того пожелает.

Потому она и спросила его просто и ясно:

– Мне прийти к тебе или ты придешь ко мне?

Он же продолжал молча сидеть с такой глупой миной, что ему позавидовал бы любой деревенский дурень.

Не дождавшись ответа, Пепа ласково спросила:

– Может, ты нашел другую, Франчо?

Он молчал.

– Может, я тебе надоела? Почему ты решил бросить меня в объятия герцога?

Пепа говорила негромко, приветливым голосом; со стороны это выглядело так, будто они мирно беседуют.

Она сидела перед ним, красивая, желанная, радуя его взор как мужчины, так и художника, но, увы, она была права: он нашел другую. Вернее, не нашел – эта другая просто вошла в его жизнь и завладела им всем без остатка, потому он и отдал Пепу герцогу. Но она была права лишь отчасти. Она не знала всей подоплеки, не знала, какую жертву ему пришлось принести ради Ховельяноса и ради Испании. В нем вдруг снова вскипела жгучая злость. Как это тяжело, когда тебя никто не понимает! Ему захотелось ее ударить.

Агустин Эстеве переводил взгляд с Пепы на Лусию и с Лусии на Пепу. Он догадывался, что́ кроется за всеми этими странностями. Франсиско попал в беду. Ему нужна помощь, иначе он не взял бы его сегодня с собой, и это окончательно убедило его в прочности их дружеских уз. И все же этот вечер его не радовал. Он, словно призрак, бродил среди гостей и завидовал Франсиско со всеми его бедами.

Лусия велела подать шампанское. Агустин, против обыкновения, пил много. Он попеременно пил то не любимую им малагу, то не любимое им шампанское и становился все печальнее.

Дон Мануэль решил, что исполнил долг приличия и теперь снова может заняться своей вдовушкой. Та оказала ему знаки благосклонности. Она предложила себя Франсиско, без обиняков, пошла на унижение, и если Франсиско в ней больше не нуждается, что ж, она пойдет тем путем, который он сам ей указал. И все будет как в ее романсах – она станет предметом осуждения, может, даже презрения, но вместе с тем и восторженной зависти. Нет, это не тот случай, когда могущественный вельможа просто походя подбирает отвергнутую кем-то любовницу, чтобы сделать ее своей наложницей. Она сама назначит цену – высокую цену, баснословную цену, тем более что герцог готов ее заплатить.

Пепа Тудо дружила с Лусией Бермудес, часто бывала на ее вечеринках, но на званые вечера, которые время от времени устраивали сеньор и сеньора Бермудес, ее никогда не приглашали. Как человек здравомыслящий, она понимала, что высший свет для нее, вдовы простого морского офицера, закрыт. Но теперь все будет иначе. Если она вступит в любовную связь с доном Мануэлем, ее не устроит роль одной из его многочисленных тайных подружек: она намерена стать официальной метрессой, соперницей королевы.

Разгоряченный, опьяненный шампанским и близостью прелестной вдовушки, дон Мануэль старался произвести на нее впечатление. Он спросил, ездит ли она верхом. Это был в высшей степени нелепый вопрос: занятия верховой ездой могли себе позволить только очень знатные и очень богатые дамы. Пепа небрежно ответила, что на плантациях отца ей доводилось иногда садиться в седло, но здесь, в Испании, она ездила лишь на осле или муле. Значит, пора наверстывать упущенное, заявил герцог. Она должна научиться ездить верхом – это будет божественное зрелище. Он и сам неплохой наездник.

Пепа поняла, что настал подходящий момент.

– Вся Испания знает, какой вы замечательный наездник, дон Мануэль, – ответила она. – Нельзя ли мне как-нибудь посмотреть, как вы скачете?

Этот, казалось бы, невинный вопрос был не просто чересчур смел – это была дерзость, настоящий вызов. Даже в устах самой красивой вдовушки страны. Ведь свой досуг в манеже дон Мануэль обычно делил с королевой, а нередко и с королем, и сеньора Тудо едва ли могла не знать того, о чем судачил весь Мадрид. Герцог на мгновение опешил – более того, он даже протрезвел, почувствовав, как перед ним открывается большая клетка, в которую его заманивают эти восхитительные уста и невозмутимые зеленые глаза. Он заглянул в них и понял: если он сейчас скажет «нет», если проявит малодушие, он навсегда потеряет эту женщину, эту удивительную женщину, чьи медные волосы, чья белая кожа, чей аромат так приятно кружили ему голову. Конечно, он сможет с ней спать, даже если скажет «нет», но ему нужно больше, ему нужно, чтобы она постоянно была рядом, чтобы она была доступна в любой момент, он хотел безраздельно владеть ею. Герцог судорожно глотнул, выпил вина, опять глотнул и сказал:

– Разумеется, сеньора Хосефа, безусловно. Я почту за честь гарцевать перед вами на коне. Двор в ближайшие дни переезжает в Эскориал[28]. Но в одно прекрасное утро ваш покорный слуга Мануэль Годой вернется в Мадрид, в свой загородный дом, и, сбросив с себя хотя бы на несколько часов бремя забот и государственных дел, предстанет пред вами на коне и будет скакать в вашу честь, донья Пепа.

Он в первый раз произнес ее имя в ласкательной форме.

Пепа Тудо мысленно ликовала. Она опять невольно вспомнила свои романсы: слова дона Мануэля прозвучали как поэма. Теперь в ее жизни многое изменится. Как и в жизни дона Мануэля. А кое-что, пожалуй, изменится и в жизни Франсиско. Его карьера будет зависеть от нее. Она, конечно, не станет злоупотреблять своей властью, но – тут в ее зеленых глазах мелькнула мстительная искорка – непременно даст ему почувствовать, что своими успехами он обязан ей.

Сеньор Бермудес смотрел, как самоотверженно дон Мануэль покоряет Пепу, и в душе его росла тревога. Он не в первый раз видел любовный пыл герцога, но так страстно тот еще ни за кем не ухаживал. Нужно было позаботиться о том, чтобы он не наделал глупостей. Иногда он бывал слишком самоуверен в отношении королевы. Донья Мария-Луиза не имела ничего против того, чтобы герцог временами позволял себе маленькие шалости, но она не потерпит серьезного романа, а вся эта история со вдовой Тудо совсем не похожа на безобидную, мимолетную интрижку. В гневе донья Мария-Луиза непредсказуема; она может перечеркнуть все усилия дона Мануэля – то есть его, дона Мигеля, усилия – в политике.

Он решил не впадать раньше времени в панику и, отвернувшись от Мануэля и Пепы, обратил взор на донью Лусию. Как она прекрасна! Как женственна! Правда, с тех пор, как его галерею украсил написанный Франсиско портрет, эта женственная красота уже не казалась ему такой однозначной, как прежде. За долгие годы ученых занятий он вывел для себя несколько твердых правил; он читал своего Шефтсбери[29] и, как ему казалось, знал, что прекрасно, а что нет. Теперь же его начали одолевать сомнения, границы прекрасного словно расплылись, и обе Лусии – запечатленная на холсте и живая – излучали какое-то странное, едва уловимое сияние, наполнявшее его душу тревогой.

Добившись согласия дона Мануэля относительно визита в манеж, Пепа словно оттаяла. Она рассказала ему о своем детстве, о сахарных плантациях и о рабах, о своей дружбе с Тираной и об уроках, которые брала у великой актрисы.

О, на сцене она, несомненно, выглядела бы восхитительно, тотчас же горячо заявил дон Мануэль; ее лаконичные и в то же время необычайно выразительные жесты, экспрессивное лицо, волнующий голос с самого первого мгновения их знакомства навели его на мысль, что ее призвание – сцена.

– Вы, конечно же, еще и поете, – продолжал он.

– Немного, – ответила Пепа.

– Мне так хотелось бы услышать ваше пение!

– Я пою только для себя. – Увидев его разочарованное лицо, она прибавила своим полнозвучным, томным голосом, глядя ему прямо в глаза: – Когда я пою для кого-нибудь, я словно впускаю его в свою душу…

– Когда же вы споете для меня, донья Пепа? – тихо, но страстно произнес он.

Она не ответила, только закрыла веер, словно подтверждая тем самым свой отказ.

– А для дона Франсиско вы пели? – спросил он, и в голосе его прозвучала неприкрытая ревность.

Теперь и лицо ее стало непроницаемым, словно между ними упал незримый занавес.

– О, простите меня, донья Пепа! – взмолился он, исполненный раскаяния. – Я совсем не хотел вас обидеть, вы же знаете. Но я люблю музыку. Я не смог бы полюбить женщину, которой чужда музыка. Я и сам немного пою. Позвольте мне спеть для вас!

В Мадриде многие знали, что королева, донья Мария-Луиза, обожает слушать пение своего любимца, дона Мануэля, но тот обычно долго ломается, прежде чем доставить ей это удовольствие, а чаще и вовсе отказывается. Поэтому Пепа почувствовала гордость, оттого что уже при первой встрече так ловко прибрала герцога к рукам, но вида не подала.

– Вообрази, Лусия, – воскликнула она весело, – герцог изъявил желание спеть нам!

Все были немало удивлены.

Паж принес гитару. Дон Мануэль положил ногу на ногу, настроил гитару и запел. Сначала он исполнил под собственный аккомпанемент старинную, сентиментальную балладу о простом юноше-рекруте, отправляющемся на войну: «Уходит в море эскадра, / А моя Росита остается на берегу. / Прощай, прощай, Росита!»

Он пел хорошо, с чувством, искусно владея голосом.

– Еще! Еще! – просили польщенные дамы, и дон Мануэль спел сегидилью, сентиментально-ироничные куплеты о тореадоре, который, опозорившись на арене, не смел показаться на публике, не говоря уже о быках. Прежде две сотни мадридских красавиц – простые горожанки, махи, отъявленные франтихи и даже две герцогини – готовы были выцарапать из-за него друг другу глаза, а теперь он не был уверен, пустит ли его к себе на сеновал даже простая девушка из родной деревни. Публика восторженно аплодировала, дон Мануэль, радуясь бурным овациям, уже хотел отложить гитару в сторону, но дамы всё скандировали:

– Еще! Еще!

Министр несколько минут колебался, однако, не устояв перед соблазном, объявил, что готов исполнить настоящую тонадилью, только ему нужен партнер, и посмотрел на Гойю. Тот и сам любил петь, к тому же он был разгорячен вином, а потому охотно согласился. Посовещавшись шепотом, они с герцогом быстро распределили роли и начали представление. Они пели, плясали, лицедействовали. В тонадилье рассказывалось о погонщике мула, который бранит нанявшего его путешественника, а тот становится все капризнее, сам подгоняет и погонщика, и мула, отказывается спешиться на крутом подъеме, а в довершение всего, как последний скряга, не желает прибавить к условленной цене ни кварто. Ругань и споры перемежались криками мула, очень достоверно изображавшимися то доном Мануэлем, то Гойей.

Они лицедействовали самозабвенно – премьер-министр и придворный живописец, слуги их католических величеств. Эти два нарядных господина не просто играли бранчливого погонщика и скупого путника – они перевоплотились в них, совершенно забыв, кем были еще несколько минут назад.

Пока дамы упивались забавным зрелищем, аббат и сеньор Бермудес беседовали шепотом. Но в конце концов умолкли и они и принялись с изумлением наблюдать, как «актеры» все больше входят в раж. При всей своей житейской мудрости и невозмутимости они почувствовали к ним легкое, снисходительное презрение, навеянное сознанием собственного духовного превосходства. Как они усердствовали, эти два шута, как хотели понравиться дамам, как унижали себя, сами того не замечая!

Наконец дон Мануэль и Франсиско напелись, наскакались и закончили выступление, уставшие, запыхавшиеся и счастливые.

Но тут, ко всеобщему удивлению, на подмостки вдруг вышел еще один лицедей – дон Агустин Эстеве.

Испанцы презирали пьяниц. Хмель, по их мнению, лишает человека достоинства. Дон Агустин не помнил, чтобы он когда-нибудь утратил ясность рассудка под влиянием вина. Но сегодня он выпил гораздо больше, чем следовало, и, сам это понимая, злился на себя, а еще больше на гостей. В первую очередь на этих двух болванов, Мануэля Годоя, именующего себя герцогом Алькудиа и увешанного с ног до головы золотыми побрякушками, и Франсиско Гойю, который ни во что не ставит ни себя, ни свое искусство. Слепое счастье вознесло их из ничтожества на олимп и бросило к их ногам блага, о которых они и мечтать не смели, – богатство, власть, славу, красивейших женщин. А они, вместо того чтобы смиренно благодарить Бога и судьбу, уподобляются шутам, пляшут, орут и визжат, как недорезанные свиньи, в присутствии самой удивительной женщины в мире. И он, Агустин, должен стоять, смотреть на все это и пить шампанское, которое уже скоро польется у него из ушей. Но зато храбрости ему сейчас не занимать, и это хорошо: сейчас он наконец скажет аббату все, что думает о нем, а еще дону Мигелю, этому ученому ослу, этому книжному червю, который не понимает, какое сокровище ему досталось в лице доньи Лусии.

И Агустин пустился в пространные рассуждения о пустой учености некоторых господ, которые болтают о том о сем и по-гречески, и по-немецки, и об Аристотеле, и о Винкельмане. Легко болтать, когда у тебя были и деньги, и время на учебу и ты вместе с другими колехиалес[30] щеголял в кафтане с высоким воротником и в башмаках с пряжками, в отличие от какого-нибудь Агустина Эстеве, который мыкал горе в сутане простого школяра и рад был заработать или выклянчить миску пустой похлебки. Да, у этих господ нашлись двадцать тысяч реалов, им хватило на все – и на пиры, и на корриду, и на докторский диплом.

– А нашему брату, такому, как я, который не имеет диплома, но в искусстве смыслит больше, чем все университеты и академии, вместе взятые, не остается ничего другого, как пить шампанское до упаду и малевать лошадей под задницами побежденных генералов…

Агустин тяжело дышал. В следующее мгновение он обмяк и, опрокинув бокал, уронил голову на стол.

– Ну вот и наш дон Агустин исполнил свою тонадилью, – добродушно заметил аббат.

– Пьян, как швейцарец, – весело откликнулся дон Мануэль, с пониманием отнесшийся к излияниям тощего подмастерья придворного живописца.

Солдаты швейцарской гвардии славились тем, что в свободные от караульной службы дни напивались допьяна и бродили по улицам, взявшись под руки, горланя песни и задирая прохожих.

Дон Мануэль с удовлетворением отметил про себя разницу между тяжелым, заряженным злостью опьянением Агустина и своим собственным легким, веселым, приятным хмелем. Он подсел к Гойе, чтобы за бокалом вина излить душу умному, все понимающему старшему другу.

Дон Мигель тем временем занялся Пепой. Поскольку она, очевидно, какое-то время будет иметь определенное влияние на герцога, он счел разумным заручиться ее дружбой – в интересах Испании.

Дон Диего беседовал с доньей Лусией. Будучи уверен, что знает людей, он полагал, что знает и донью Лусию. Эта видавшая виды, умудренная жизнью женщина достигла своей цели. Завоевать такую женщину нелегко. Но он был ученым, философом, теоретиком, у него была своя система, своя стратегия. Если на лице доньи Лусии порой вместо, казалось бы, вполне естественного чувства удовлетворения играла легкая, едва заметная и неоднозначная насмешка, то, вероятно, лишь оттого, что она никогда не забывала о своем происхождении и гордилась им. Она вышла из низов, она – маха, и в этом ее сила. Мадридские махо и махи знают себе цену, они чувствуют себя, может, даже в большей мере испанцами, чем гранды. Аббат считал эту великосветскую даму – Лусию Бермудес – тайной революционеркой, которая сыграла бы свою роль в Париже, и на этом строил свои планы.

Он не знал, обсуждает ли дон Мигель с ней государственные дела и проявляет ли она вообще к ним интерес, но вел себя с ней так, будто это она из своего салона, со своего подиума вершит судьбы Испании. Первые, осторожные шаги на пути к миру не увенчались успехом; Париж отнесся к ним с недоверием. А между тем священник, пользующийся благосклонностью инквизиции, и элегантная дама, хозяйка одного из самых блестящих салонов Европы, могли бы совместными усилиями вести более непринужденную, непредвзятую и потому более успешную политику в отношении Парижа, чем государственные мужи. Дон Диего намекнул, что обладает определенными рычагами влияния в Париже, что у него есть связи с французскими политиками, недоступными для других. Осторожно, расточая изысканные любезности, он попросил ее совета, предложил заключить с ним союз. Умная Лусия не могла не заметить, что политика для него в данном случае – лишь средство для достижения других целей. И все же избалованной даме льстили доверие образованного, мудрого и влиятельного аббата и та сложная, тонкая роль, которую он ей предлагал. В многозначительном взгляде ее раскосых глаз дон Диего впервые прочел серьезный интерес к себе.

Но затем лицо ее приняло выражение усталости: было уже поздно, а донья Лусия любила поспать. И она удалилась, захватив с собой Пепу, которой нужно было привести себя в порядок.

Дон Мануэль и Гойя продолжали беседу. Ничего не замечая вокруг, они пили и были заняты собой.

– Я твой друг, Франчо, – говорил герцог. – Друг и покровитель. Мы, испанские гранды, всегда покровительствовали искусству, а у меня есть чувство прекрасного. Ты же слышал, как я пою. Мы с тобой одной масти, мы – птицы одного полета, ты и я, художник и царедворец. Ты ведь из крестьян, верно? Из Арагона, это слышно по твоей речи. У меня мать дворянка, но – между нами говоря – я тоже из крестьян. Я достиг больших высот и добьюсь того же для тебя, можешь мне поверить, дорогой мой Франчо. Мы – мужчины, ты и я. В этой стране не так уж много мужчин. Как гласит поговорка, «Испания рождает великих сынов, но быстро теряет их». Так оно и есть. А причина тому – войны. Настоящих мужчин остается все меньше и меньше. Мы с тобой в числе этих счастливчиков. Потому-то мы у женщин нарасхват. Грандов при дворе – сто девятнадцать, а мужчин всего двое. Мой отец говорил мне: «Мануэль, бычок ты мой!» Он называл меня бычком и был прав. Но тореадора на этого бычка еще нет. Он еще не родился на свет. Я тебе так скажу, дорогой мой дон Франсиско, друг мой Франчо: удача – вот что главное. Счастье не приходит к человеку, его нужно иметь за пазухой. Счастье – это свойство, это как часть тела, например нос, или нога, или задница. Либо оно у тебя есть, либо его нет. Ты мне нравишься, Франчо. Я умею быть благодарным, а тебе я кое-чем обязан. У меня всегда был верный глаз, но видеть по-настоящему научил меня ты. Кто знает, приглянулась бы мне эта вдовушка, не будь твоего портрета, или нет! И кто знает, распознал бы я в этой женщине богиню без твоего портрета или нет! Кстати, где она? Похоже, ее здесь нет. Ну ничего, она скоро вернется. Фортуна от меня не уйдет. Я тебе скажу: эта сеньора Хосефа Тудо – женщина что надо! Она словно создана для меня. Хотя что я тебе говорю? Ты и сам это знаешь. Она умна, развита, говорит по-французски. Больше того – ей тоже не чуждо искусство, она дружит с Тираной. И не трубит об этом на каждом углу, потому что скромна. Сеньора Тудо – одна из очень немногих настоящих дам. Сколько в ней музыки – это может увидеть лишь человек, очень ей близкий. Но настанет день – или, скорее, ночь! – когда я услышу эту музыку. Впрочем, она уже наступила, эта ночь, как ты думаешь?

Гойя слушал его с двойственным чувством – не без презрения, но и не без симпатии к пьяному герцогу. Все, что тот болтал, было истинной правдой. Мануэль, разоткровенничавшийся с ним во хмелю, доверял ему, считал его своим другом, был его другом. Странно, как причудлива игра судьбы: желая вызволить из ссылки Ховельяноса, он преодолел себя, отказался ради этого от Пепы, и вот дон Мануэль, могущественнейший человек в Испании, стал его другом. Теперь он не нуждался в этом педанте, в этом заносчивом Байеу, брате жены. Более того, теперь он, Гойя, благодаря своей дружбе с герцогом, несомненно, станет Первым живописцем короля, и ничто не сможет этому воспрепятствовать. Правда, не стоит искушать судьбу. То, что дон Мануэль сказал о счастье – будто оно присуще человеку, все равно как какая-нибудь часть тела, – опасное заблуждение. Он, Франсиско, не так самонадеян. Он верит в темные силы, окружающие человека. Мысленно перекрестившись, он вспомнил старую поговорку: «У счастья быстрые ноги, а у несчастья – крылья». Прежде чем он станет Первым живописцем короля, многое может случиться. В одном дон Мануэль, несомненно, прав: они одной масти, они – мужчины. И потому он верит в свой успех – назло всем темным силам. Ибо сегодня для него существует только одно счастье, и это не диплом с королевской печатью. У его счастья смугловатое овальное лицо, узкие, по-детски пухлые ручки, оно chatoyant – «блестит, как кошка». И хотя эта «кошка» чуть не довела его до отчаяния, заставив слишком долго ждать, в конце концов она позвала его в Монклоа, во дворец Буэнависта, собственноручно написав ему приглашение.

Дон Мануэль продолжал болтать. Потом вдруг смолк, оборвав себя на полуслове: вернулась Пепа, подрумяненная и напудренная.

Свечи догорели, в гостиной стоял запах выдохшегося вина, паж едва держался на стуле от усталости. Агустин все еще сидел за столом, уронив свою большую шишковатую голову на руки, и храпел. Дон Мигель тоже выглядел уставшим. Пепа же, как всегда невозмутимая, была на удивление свежа и привлекательна.

Сеньор Бермудес хотел зажечь новые свечи. Но дон Мануэль, мгновенно протрезвев, остановил его:

– Не стоит, дон Мигель, не трудитесь. Даже самый прекрасный праздник рано или поздно кончается.

Стремительной, удивительно твердой походкой он подошел к Пепе и низко поклонился.

– Донья Хосефа, окажите мне честь, позвольте отвезти вас домой, – произнес он ласково.

Пепа благосклонно посмотрела на него зелеными глазами, затем, поиграв веером и склонив голову в знак согласия, ответила:

– Благодарю вас, дон Мануэль.

И прошествовали Пепа
С Мануэлем мимо Гойи.
На крыльце спала Кончита.
Улыбнувшись, разбудила
Пепа старую дуэнью.
Стук копыт раздался тотчас,
И роскошная карета,
Дона Мануэля гордость,
У ворот остановилась.
Красноногие лакеи
Распахнули дверцы. Пепа
С доном Мануэлем сели
И помчались по Мадриду
Спящему домой галопом.

10

Несколько дней спустя, когда Гойя без особого воодушевления работал над портретом дона Мануэля, в его мастерскую явился неожиданный гость – дон Гаспар Ховельянос. Министр выполнил свое обещание без промедления.

При виде знаменитого государственного мужа лицо Агустина озарила улыбка смущения, радости и почтительного восторга. Гойя и сам растерялся, он был польщен и в то же время сконфужен, оттого что этот великий человек, едва вернувшись в Мадрид, поспешил нанести ему визит благодарности.

– Должен сказать, что я во все время своей ссылки ни минуты не сомневался в том, что мои противники в конце концов вернут меня назад, – сказал дон Гаспар после слов приветствия. – Прогресс сильнее тирании отдельных безумцев. Но без вашего вмешательства, дон Франсиско, я, пожалуй, еще не скоро увидел бы Мадрид. Отрадно и утешительно знать, что твои друзья не боятся возвысить голос в защиту верных слуг отечества. И вдвойне приятно, когда эта поддержка исходит от человека, от которого ты не ожидал ее получить. Примите мою благодарность, дон Франсиско.

Он говорил с достоинством, суровое, испещренное морщинами, костлявое лицо его было мрачно. Умолкнув, он поклонился.

Гойя знал, что в либеральных кругах пафос в моде; сам же он не любил громких слов, и вычурная речь гостя его смутила. Он ответил кратко и сдержанно. Затем участливо заметил, что дон Гаспар выглядит на зависть здоровым и крепким.

– Да, – мрачно ответил Ховельянос, – те, кто думал, что я в изгнании буду предаваться горести и унынию, ошиблись. Я люблю свои края. Я ходил в горы, охотился, много читал, работал, и ссылка пошла мне, как вы верно заметили, на пользу.

– Говорят, – почтительно произнес Агустин, – вы плодотворно использовали покой и уединение и написали несколько серьезных книг.

– Да, у меня было время, чтобы изложить некоторые из моих идей на бумаге. Это очерки по философии и экономике. Мои близкие друзья сочли эти рукописи достойными внимания и тайно переправили их в Голландию. В Мадрид, боюсь, попало не многое из того, что я написал, или вовсе ничего.

– Мне кажется, вы ошибаетесь, дон Гаспар, – с радостной улыбкой возразил Агустин своим хриплым голосом. – Есть, например, одна рукопись, не очень большая, но очень важная; она называется «Хлеба и корриды!». Автором ее считается некий дон Кандидо Носедаль, но кто прочел хоть одну статью Ховельяноса, тот знает, кто такой этот Носедаль. Так в Испании может писать только один человек.

Худое, морщинистое лицо Ховельяноса густо покраснело.

– Инквизиция открыла на эту рукопись настоящую охоту, – восторженно продолжал Агустин, – и тем, кто попадался за ее чтением, приходилось несладко. Но мадридцев не так-то просто запугать: они переписывали этот памфлет от руки и распространяли среди друзей. Многие знают его наизусть. – И он начал цитировать: – «В Мадриде больше церквей, чем домов, больше священников и монахов, чем мирян. На каждом углу людям предлагают фальшивые реликвии и рассказывают о лжечудесах. Религия заключается в нелепых обрядах, бесчисленные „братства“ вытеснили самое понятие „братство“. В каждом уголке отсталой, дремучей, погрязшей в невежестве и суеверии Испании висит замызганный, засиженный мухами образ Мадонны. Мы исповедуемся каждый месяц, но избавиться от грехов нам не удается до самой смерти. Ни один язычник не может сравниться с нами, испанскими христианами, в дикости и злобе. Мы трепещем перед застенками Инквизиции, но не боимся Страшного суда…»

– Дон Кандидо Носедаль прав, – ухмыльнулся Ховельянос.

Франсиско слушал Агустина с негодованием и страхом. Тому не следовало говорить подобные вещи под крышей его дома. Он и сам не жаловал церковь и духовенство, но произносить такие дерзкие и богохульные речи было опасно – это могло навлечь гнев инквизиции. К тому же это был вызов судьбе. Он взглянул на Богоматерь Аточскую и перекрестился.

Как художник, он не мог, однако, не заметить внезапной метаморфозы Ховельяноса. Суровое лицо гостя просветлело; его развеселила забавность ситуации – автору цитировали хлесткие фразы из памфлета, который он под чужим именем тайно переправил в Мадрид из своей ссылки. Гойя увидел, что происходит под маской суровости, и понял, как нужно писать портрет великого Ховельяноса, несмотря на всю причудливость этого образа ходячей добродетели.

Между тем Ховельянос уже почти с наслаждением предавался воспоминаниям о своем политическом прошлом. Он рассказывал, к каким уловкам ему приходилось прибегать, чтобы подвигнуть правительство к принятию тех или иных прогрессивных решений. Например, он добился запрета осквернять улицы Мадрида всякого рода мусором и нечистотами. Противники же его не замедлили оспорить этот запрет, сославшись на заключение лекарей, согласно которым разреженный воздух Мадрида якобы благоприятствует развитию опасных болезней и его необходимо сгущать испарениями от нечистот. Но он, Ховельянос, сумел опровергнуть их точку зрения посредством другого медицинского заключения: мол, разреженный воздух Мадрида достаточно сгущают дым и копоть от заводов и фабрик, которые он открыл в столице.

Однако вскоре благодушие дона Гаспара иссякло, и он с гневной критикой обрушился на нынешние порядки.

– Мы в свое время улучшили жизнь низших сословий за счет снижения налогов. Мы добились того, чтобы хотя бы каждый восьмой ребенок мог учиться в школе, а когда из Америки начали прибывать наши корабли с золотом, мы сделали даже небольшие денежные резервы. Нынешняя власть все промотала. Эти господа так и не поняли, что одной из главных причин революции во Франции стала расточительность Марии-Антуанетты. Они швыряют деньги на ветер еще беспечней. Вместо того чтобы укреплять армию, они содержат на эти деньги фаворитов, покупают себе английских и арабских лошадей. Мы заботились об образовании и благополучии народа, они же сеяли невежество и нищету и вот теперь пожинают плоды своей бездарной политики – разорение страны и военное поражение. При нас цветами испанского флага были желтый и красный, при них – это цвет золота и крови.

Франсиско в его речах слышал лишь склонность к преувеличению и искажение фактов. В чем-то Ховельянос, возможно, и был прав, но, ослепленный ненавистью, он подменял подлинную картину примитивной подделкой, и если бы ему, Гойе, сейчас нужно было написать его портрет, он изобразил бы просто мрачного, узколобого фанатика. А ведь этот Гаспар Ховельянос был, без сомнения, одним из умнейших и добродетельнейших государственных мужей Испании. Человек, посвятивший себя политике, не может не преувеличивать – либо в ту, либо в другую сторону. Гойя с радостью отметил про себя, что сам он не имеет к политике ни малейшего отношения.

Во все время беседы Ховельянос мрачно поглядывал на незаконченный портрет дона Мануэля.

– Если бы этот господин и его дамы не были такими отъявленными транжирами, больше денег оставалось бы на школы! – гневно заявил он наконец, с осуждением указывая пальцем на герцога, который заносчиво взирал на него с мольберта. – Но именно этого они и не хотят. Они поощряют невежество, чтобы народ не понимал причин своих страданий. Почему нищую Францию никто в мире не может победить? Я вам скажу почему, господа. Потому что французский народ привержен разуму, добродетели, потому что у него есть убеждения. А что есть у нас? Безмозглый король, похотливая королева и премьер-министр, успешно справляющийся только с одной ролью – ролью жеребца.

Франсиско был возмущен. Да, Карл IV не отличается особым умом, а донья Мария-Луиза своенравна и похотлива; но король – человек добрый и по-своему достойный, а королева чертовски умна и подарила Испании целый выводок славных инфантов и инфант. Что до дона Мануэля, то с ним вполне можно поладить; главное – его не раздражать. Во всяком случае, он, Франсиско, рад, что вся эта компания удостоила его своей дружбы. Он был убежден, что власть королям, как помазанникам Божиим, дана свыше, а если Ховельянос и в самом деле верит в то, что болтает, то он не испанец и пусть убирается в свою Францию, в страну безбожников и смутьянов.

Но он совладал с собой и сказал только:

– Мне кажется, вы немного несправедливы к герцогу, дон Гаспар.

– Немного?.. Надеюсь, что я очень несправедлив к нему. Я не хочу быть справедливым к этим мерзавцам. То, что он обошелся со мной несправедливо, из всех его бесчисленных злодеяний – одно из самых незначительных. Политика плохо сочетается со справедливостью. Добродетель неравнозначна справедливости. Добродетель иногда требует прибегать к несправедливости.

– Но ведь, в конце концов, дон Мануэль старается загладить свою вину перед вами? – мягко, наслаждаясь ироничной двойственностью ситуации, возразил Франсиско. – Иначе зачем ему было возвращать вас из ссылки?

– Я не могу спокойно спать по ночам! – гневно глядя на незаконченный портрет, ответил Ховельянос. – Меня приводит в ярость сознание того, что я должен быть ему благодарен!

И вдруг, резко сменив тон в своей характерной манере, благодаря которой многие забывали о его суровости, жесткости и отталкивающей мрачности, Ховельянос продолжил:

– Впрочем, оставим это. Поговорим лучше об искусстве. О вашем искусстве. Своей вновь обретенной свободой я обязан вам, дон Франсиско, и, когда я думаю о вашем искусстве, чувство благодарности во мне усиливается. Я слышал, дон Франсиско, что вы принадлежите к числу лучших портретистов Испании.

Лицо его при этом просияло и стало необычайно любезным. Гойя искренне порадовался его словам.

Однако радость его длилась недолго. Дон Гаспар тут же вновь превратился в несносного критикана.

– Говорят, некоторые из ваших произведений вполне сопоставимы с картинами Байеу и Маэльи.

Даже Агустин вздрогнул, услышав это заявление.

Ховельянос принялся ходить по мастерской и рассматривать картины и этюды Гойи, молча, пристально, с истинным интересом, подолгу не отрываясь от полотна.

– Дон Франсиско, – сказал он наконец, – я благодарен вам, и долг благодарности обязывает меня к откровенности. Вы добились больших успехов в живописи, возможно, и в самом деле сравнялись с Байеу и Маэльей, а может даже, и превзошли их в мастерстве. Но вы слишком смело экспериментируете с великими, унаследованными от старых мастеров истинами. Вы играете цветом, вы пренебрегаете четкостью линий. Тем самым вы вредите вашему таланту. Возьмите за образец Жака Луи Давида. Нам здесь, в Мадриде, такой художник был бы очень кстати. Его искусство питала бы ненависть к растленному королевскому двору. Он писал бы не нарядных дам, а гневающегося Зевса.

«Старый болван», – подумал Франсиско и вспомнил поговорку: «Кого гнев одолевает, того разум оставляет».

– Хотите, я напишу ваш портрет, дон Гаспар? – предложил он, не скрывая насмешки.

Ховельянос, казалось, готов был разразиться злобной тирадой, но сдержался и ответил почти любезно:

– Жаль, что вы не принимаете мои слова всерьез, дон Франсиско, ибо я глубоко уважаю вас. После политики искусство мне ближе всего на свете. Художественное дарование в сочетании с политическим энтузиазмом открывает перед человеком путь к высочайшим достижениям. Такой художник, как Жак Луи Давид, мог бы принести не меньше пользы этой стране, чем какой-нибудь Мирабо[31].

Когда Ховельянос ушел, Франсиско пожал плечами и продолжил работу. Но вдруг в нем вскипела злость, оттого что ему пришлось покорно выслушивать назидательную чушь этого записного поборника добродетели.

– Лучше бы он сидел там до старости, в своих любимых горах! – дал он наконец волю раздражению. – Это ты во всем виноват! – повернулся он к Агустину. – Ты таращился на меня с осуждением, сверлил меня взглядом, глупый фанатик, а я как дурак развесил уши и согласился! И вот теперь вынужден любезничать с этим буквоедом, с этим занудой, от одного взгляда которого на палитре сохнут краски.

На этот раз Агустин не стал молчать.

– Не болтайте ерунду! – ответил он ворчливым, вызывающим тоном. – Конечно, то, что дон Гаспар говорил о вас и о Жаке Луи Давиде, – чушь. Но в своем желании сделать искусство средством политической борьбы сейчас, сегодня, в Испании – он прав. Постарайтесь это понять.

Агустин ожидал, что Гойя разразится бранью, но тот тихим, хотя и полным язвительной насмешки голосом ответил:

– И это говорит мне человек, которому нужен целый час, чтобы нарисовать лошадиную задницу. Так, выходит, твои лошадиные задницы – это политика в искусстве? Тоже мне – испанский Давид! Ничего глупее я в жизни не слышал. Да, ты можешь стать испанским Давидом, дон Агустин Эстеве. На большее твоего таланта не хватит.

– Послушайте, что я вам скажу, дон Франсиско… – мрачно, со злостью в голосе произнес Агустин, угрожающе вытянув вперед свою шишковатую голову. – Послушай, что я тебе скажу, Франчо… Господин придворный живописец и член Академии… Ты можешь сколько угодно злобствовать и брызгать желчью, но он тысячу раз прав, этот дон Гаспар. Твои картины – жалкая мазня, дон Франсиско Гойя, несмотря на все твое дарование, а в моих лошадиных задницах больше смысла и политики, чем в похотливых рожах твоих знатных дам. И пока ты соблюдаешь свой трусливый нейтралитет, пока ты не выражаешь и даже не имеешь собственного мнения, вся твоя живопись – это мусор и дерьмо. – Он показал на портрет дона Мануэля. – Тебе самому не стыдно смотреть на это? Это позор! Позор! Qué vergüenza![32] Ты уже неделю занимаешься этой мазней, и у тебя ничего не получается, ты сам это знаешь! Ты не пожалел красок на этот роскошный мундир и на эти роскошные ордена, а вместо лица – пустота, и все остальное тоже – одна сплошная пустота. Это не живопись, это – огромная куча дерьма. А почему? Потому что ты хочешь угодить своему дону Мануэлю. Твой Мануэль из того же теста, что и ты, – та же спесь и тщеславие и тот же страх потерять репутацию. Потому-то ты и не решаешься написать его таким, каков он есть. Ты боишься правды. Его правды и своей. Трус! Жалкий трус!

Это было уже чересчур. Гойя, нахмурившись, медленно подошел вплотную к Агустину. Крепкие кулаки его были сжаты.

– Заткни свою гнилую пасть, шут гороховый!.. – грозно произнес он сдавленным голосом.

– И не подумаю! – ответил Агустин. – Ты по десять часов в день переводишь краски и гордишься своим трудолюбием и сотнями написанных картин. А я тебе скажу, что ты – ленивый, поверхностный, порочный и недобросовестный ремесленник. Ты малодушен, ты труслив, ты недостоин своего таланта. Вот ты написал эту донью Лусию и нашел свой новый свет и свой новый воздух. И что ты со всем этим сделал? Вместо того чтобы сосредоточиться на новом, навсегда сделать его своим достоянием, ты полагаешься на свою руку и малюешь наугад, напропалую, с остервенением и с привычным разгильдяйством.

– Ты заткнешься или нет, каналья? – прошипел Гойя так злобно, что любой бы на месте Агустина испуганно попятился.

Но тот, видя, как тяжело дышит Гойя, и зная, что приступ ярости его заклятого друга вот-вот кончится приступом глухоты, повысил голос:

– Твой Мануэль будет доволен этой мазней. Но это – мазня. Эффектная мазня, а значит, мазня вдвойне. И ты это знаешь. А почему у тебя ничего получается с этим портретом? Потому что ты – лодырь! Потому что ты не в состоянии сосредоточиться. Потому что тебя одолевает похоть. Позор! Qué vergüenza! Потому что ты ждешь женщину, которая не торопится сказать тебе «да» и которая, скорее всего, не стоит того, чтобы ты ее добивался.

Последнее, что услышал Гойя, были слова: «Qué vergüenza». Потом его накрыло багровое облако ярости, лишив слуха и разума.

– Вон!.. – взревел он. – Убирайся к своему Ховельяносу! Пиши его, как твой Давид написал Марата, – в ванной, убитым! Вон, я сказал!.. Вон! И чтобы я тебя больше здесь не видел!

Ответа Агустина Гойя не слышал. Он видел только, как шевелятся его губы. Он уже готов был броситься на него с кулаками, но тот вдруг и в самом деле вышел из мастерской. Торопливыми, неловкими, неуклюжими шагами.

И стоял Франсиско Гойя
Ошалевший, тупо глядя
На мольберт, на Мануэля
Недописанного, тихо
Повторяя: «Qué vergüenza,
Qué vergüenza». Вдруг, очнувшись,
Побежал за Агустином,
Звал его, кричал, не слыша
Сам себя, лишенный слуха:
«Стой, болван! Изволь дослушать
Речь мою! Что за манеры?
Сам меня клянет безбожно,
Мне ж нельзя сказать и слова!
Мой помощник стал обидчив,
Как та старая инфанта!»

11

Из ста девятнадцати грандов Испании Гойе позировала почти половина. Он знал их слабости, их причуды и вел себя с ними как с равными. И все же на пути в Монклоа, к герцогине Альбе, им овладела странная робость. Подобное чувство он испытал лишь однажды, когда еще маленьким мальчиком должен был в первый раз предстать пред грозные очи графа де Фуэндетодоса, всемогущего господина, у которого его отец арендовал землю.

Он сам посмеивался над собой. Чего ему бояться? И на что он надеется? Он едет к женщине, которая недвусмысленно выразила ему свою благосклонность; и это едва ли было обыкновенным кокетством. Но отчего же она тогда так долго молчала?

Она была очень занята в последний месяц, это верно. Гойя много слышал о ней, весь город судачил о ее делах. Где бы он ни находился, он жадно ловил упоминания о ней, со страхом и в то же время с радостным волнением.

Он знал, что ее имя производит одинаковое действие как в кабачках простолюдинов, так и в салонах высшей знати. Ее глумливо ругали, рассказывали о ней непристойнейшие анекдоты и вместе с тем не скрывали восхищения перед ослепительной красотой этой женщины, правнучки самого кровожадного человека в Испании, маршала Альбы, перед ее детской непосредственностью, заносчивостью, ее веселым своенравием. Она то пускалась в разговоры с уличными мальчишками о предстоящей корриде, то высокомерно пропускала мимо ушей приветствия знатных горожан, то вызывающе подчеркивала свою приверженность всему французскому, то вела себя как истинная испанка, настоящая маха. И постоянно искала повода для раздора с королевой, с итальянкой, чужеземкой.

В сущности, Каэтана де Альба вела себя не менее гордо и экстравагантно, чем королева, она также не жалела денег на свои причуды, да и более добродетельной ее едва ли можно было назвать. Но когда тореадор Костильярес посвящал свою победу на арене королеве, трибуны безмолвствовали, если же он посвящал ее Альбе, публика ревела от восторга.

То, что она строила себе новый замок сейчас, когда вся страна из-за войны терпела лишения, было дерзостью. А ведь расточительность, с которой Мария-Антуанетта устраивала свой Трианон, стала одной из причин, которая привела ее к гильотине. Однако донья Каэтана, самонадеянно улыбаясь в своей неукротимой фамильной гордости, продолжила забавы Марии-Антуанетты, ничуть не смутившись ее трагическим концом. Многие, в том числе и Франсиско, не могли понять, что они испытывают по этому поводу – восторг или ненависть. И так с этой Альбой было всегда: на нее злились, над ней смеялись, ее любили.

Дворец оказался маленьким. Герцогиня пригласила лишь самых близких друзей и самых знатных грандов. Франсиско был рад и горд тем, что она причислила его к этим избранным. Но ведь она непредсказуема, как погода в следующем году. Может, она уже и не помнит, что пригласила его? Как она его встретит? Будет ли у нее в руках его веер? И что она ему скажет этим веером? И как она будет к нему обращаться: дон Франсиско или просто Франсиско?

Карета миновала чугунные ажурные ворота замка Буэнависта и поехала по пандусу наверх к парадному входу. Строгий, лаконичный фасад, оформленный в estilo desornamentado[33] Эрреры[34], поражал своим гордым величием. Створчатые двери распахнулись, открывая взору гостя изящную лестницу, на верхней площадке которой красовался огромный портрет кого-то из предков герцогини Альбы, гордо смотревшего вдаль. При мысли об этом самом прославленном испанском роде – более древнем и знатном, чем Бурбоны, – Гойя почувствовал неприятный холодок в груди. В платье царедворца, но с душой крестьянина, поднимался он по лестнице в сопровождении дворецкого мимо нарядных слуг, выстроившихся в два ряда, справа и слева. Имя его, передаваемое шепотом из уст в уста, летело впереди: «Сеньор де Гойя, живописец короля». Наконец наверху церемониймейстер громко объявил:

– Сеньор де Гойя, живописец короля!

А сеньор де Гойя, поднимаясь по лестнице, несмотря на свою робость в сочетании с чувством собственного достоинства, с изумлением отметил, что внутреннее убранство маленького замка находится в вопиющем, вызывающе-насмешливом противоречии с классически строгими фасадами. Всё вокруг блистало роскошью наподобие той, что вошла в моду при французском дворе целую вечность назад – при Людовике XV и мадам Дюбарри[35]. Казалось, хозяйка дворца хотела показать, что она, представительница самого гордого и мрачного испанского рода, не чужда и галантному образу жизни свергнутой французской аристократии.

Впрочем, стены своего дворца Альба украсила картинами, не имевшими ничего общего с теми, которые предпочитала французская знать, – никаких Буше или Ватто, и ничего похожего на шпалеры Гойи или его шурина Байеу. Это были лишь полотна старых испанских мастеров: темный, зловещий портрет гранда кисти Веласкеса, мрачный святой Риберы, суровый аскет Сурбарана.

Под этими картинами сидели немногочисленные гости. Тут были пятеро из двенадцати счастливых обладателей привилегии не обнажать голову в присутствии короля со своими супругами, был вечный должник Гойи месье де Авре, посланник малолетнего короля Франции и его регента; он несколько картинно, с гордым видом сидел в своем поношенном платье рядом с хорошенькой, худенькой шестнадцатилетней дочерью Женевьевой. Был и аббат дон Диего. В светловолосом статном господине со спокойным, выразительным лицом Гойя узнал – еще до того, как был ему представлен, – ненавистного доктора Пераля, лекаря и цирюльника.

А кто же этот мрачный, исполненный холодного достоинства персонаж, это олицетворение добродетели, это ходячее отрицание всей блестящей мишуры, наполнявшей залы дворца? Неужто?.. Да, это он, дон Гаспар Ховельянос, враг церкви и трона, неохотно возвращенный из ссылки вольнодумец, которого король еще не удостоил чести поцеловать свою руку в знак благодарности за оказанную милость. Пригласить его, зная, что на приеме будут и их католические величества, было со стороны доньи Каэтаны неслыханной дерзостью. Гости не знали, как вести себя с доном Гаспаром. Вежливо, но холодно поздоровавшись, они старались держаться от него подальше. Его это, судя по всему, вполне устраивало. Он расценивал как победу то, что самая знатная дама Испании пригласила его к себе по такому поводу; в остальном же его мало интересовал этот великосветский сброд. Он сидел на золоченом стуле, одинокий и неприступный, и Гойе казалось, будто этот стул вот-вот развалится под бременем такого непомерного величия.

Герцог Альба и его мать, маркиза Вильябранка, приветствовали гостей. Герцог был более оживлен, чем обычно.

– Вас ждет маленький сюрприз, друг мой, – сообщил он Гойе.

Аббат пояснил Франсиско, что герцогиня намерена открыть театральный зал нового дворца концертом камерной музыки и что герцог сам будет играть в оркестре. На Гойю это не произвело ни малейшего впечатления. Он нервничал и с волнением ждал появления хозяйки, которая, как ни странно, не торопилась к своим гостям. У аббата и этому нашлось объяснение: осмотр дворца было неприлично начинать до приезда их величеств. А донья Каэтана не любила ждать, даже королевскую чету. Поэтому она приказала слугам заранее сообщить ей о прибытии их величеств, чтобы выйти в зал непосредственно перед ними.

Наконец она появилась. Франсиско сто раз заклинал себя сохранять спокойствие при встрече с ней, но произошло то же, что и тогда, на подиуме. Все мгновенно исчезло – гости, блеск золота, картины, зеркала, люстры, – осталась лишь она. И поразила его, кроме всего прочего, еще и необычайной, вызывающей простотой. Ее белое платье самого простого покроя было лишено украшений – такие платья, вероятно, носили теперь дамы в республиканском Париже. От узкой талии, перехваченной широкой лентой, оно ниспадало широкими складками до пола, подол окаймляла полоска бледно-золотистой ткани. Единственным украшением был гладкий золотой браслет, поблескивавший у герцогини на запястье.

Гойя не мог отвести от нее глаз. Он уже хотел, не обращая внимания на остальных гостей, в нарушение всех правил субординации и этикета, первым поприветствовать ее, но в этот момент, как и было предусмотрено, на лестнице раздался возглас:

– Их католические величества!

Гости расступились, образовав живой коридор, и Каэтана пошла навстречу королевской чете.

Дворецкий стукнул своим жезлом в пол и возгласил еще раз:

– Их католические величества и его высочество герцог Алькудиа!

И они вошли в зал. Король Карл IV, статный, тучный сорокашестилетний мужчина в красном, расшитом серебром фраке с широкой лентой ордена Золотого руна на груди, шел, держа под мышкой треуголку, а в левой руке трость. На его красном, приветливом, спокойном лице с крупным мясистым носом, чувственным ртом и покатым лбом, переходящим в небольшую залысину, было написано желание нравиться подданным. На полшага позади него, не без труда протиснувшись в дверной проем со своим кринолином, шествовала королева, донья Мария-Луиза Пармская, с огромным веером в руке, увешанная драгоценностями, как статуя святой; непомерно высокие перья на ее шляпе почти касались десюдепорта. За ними показался дон Мануэль с привычной маской приветливой скуки на красивом, несколько тяжеловатом лице.

Склонившись в элегантном реверансе, Каэтана поцеловала руку сначала королю, затем донье Марии-Луизе. Та, безуспешно пытаясь скрыть удивление, впилась маленькими черными колючими глазками в вызывающе простое платье, в котором заносчивая Альба дерзнула встретить их католические величества.

Началась чинная светская беседа. Король, не отличавшийся быстротой ума, не сразу узнал бунтаря дона Гаспара, стоявшего как ни в чем не бывало среди гостей.

– Мы давно не виделись, – произнес он, прочистив горло. – Как поживаете? Выглядите вы превосходно.

Донья Мария-Луиза на мгновение опешила и не успела вовремя подавить в себе возмущение, но потом, видимо, сказала себе: уж если его пришлось вернуть из ссылки, следует хотя бы извлечь пользу из его таланта финансиста. И милостиво позволила бунтарю поцеловать ей руку.

– В это тяжелое время, сеньор, – сказала она своим довольно приятным голосом, – наша бедная страна нуждается в услугах каждого, кем бы он ни был. Поэтому мы с королем решили и вам предоставить возможность послужить отечеству.

Она говорила громко, чтобы все могли восхититься ее двусмысленной любезностью, с которой она выпуталась из непростой ситуации.

– Благодарю вас, ваше величество, – ответил Ховельянос, продемонстрировав в свою очередь незаурядные ораторские навыки, так что все присутствующие услышали его слова. – Надеюсь, что мои способности не успели заржаветь за долгие месяцы вынужденной праздности.

«Ты мне за все это заплатишь!» – подумала донья Мария-Луиза, имея в виду герцогиню Альбу.

Затем гости отправились осматривать дворец.

– Очень мило! Очень уютно, – похваливал дон Карлос.

Королева с выражением знатока на лице завистливо изучала драгоценные детали изящного убранства.

– Странные картины вы повесили на стены, дорогая моя, – сказала она, указав на шедевры старых испанских мастеров, казавшиеся среди всей этой милой мишуры мрачными, неземными видениями. – Мне было бы холодно под ними.

В театральном зале даже самые невозмутимые и немногословные гости не смогли удержаться от восторженных возгласов. Роскошный, но строгий, выдержанный в голубых и золотых тонах интерьер был залит светом бесчисленных свечей. Ложи и кресла, выполненные из ценнейших пород дерева, ласкали глаз изяществом форм. Колонны, поддерживающие балкон, были увенчаны резными изображениями старинных геральдических животных, как бы напоминавших о том, что хозяйка дворца – носительница титулов семи испанских грандов.

Наконец настал миг, которого герцог Альба с нетерпением ждал не одну неделю. Дворецкий предложил гостям садиться. На сцену вышли герцог, его невестка донья Мария-Томаса и Женевьева, дочь месье де Авре. Донья Мария-Томаса, черноволосая статная дама, выглядевшая рядом с субтильным герцогом и хрупкой Женевьевой настоящей амазонкой, взяла самый маленький из трех инструментов, ожидавших музыкантов на сцене, – виолу. Женевьева же, напротив, тоненькая, худосочная, в более чем скромном платье, села за огромную виолончель. Герцог играл на довольно редком инструменте – баритоне, называемом также виола ди бордоне, похожем на виолончель, с волнующе глухим и мягким, глубоким звуком. Настроив свои инструменты, они кивнули друг другу и начали дивертисмент Гайдна. Донья Мария-Томаса играла спокойно и уверенно, Женевьева усердно работала смычком, широко раскрыв испуганные глаза. Герцог, обычно такой холодный и отстраненный, все больше оживлялся. Его пальцы, прижимающие и щиплющие струны, казались живыми существами; красивые, печальные глаза сияли, и все его тело, обычно подчиненное размеренным, плавным ритмам, как будто сбросило незримый панцирь и теперь раскачивалось, словно дерево на ветру, в такт извлекаемым из недр виолы ди бордоне звукам. Казалось, это поет сама душа инструмента. Старая маркиза де Вильябранка смотрела на своего любимца с восторгом и умилением.

– Ну разве он не настоящий артист, мой Хосе? – спросила она сидевшего рядом с ней Гойю.

Но тот слушал вполуха и смотрел на сцену невидящим взором. Он еще ни слова не сказал Каэтане и даже не знал, заметила ли она его.

Гостям музыка понравилась, и аплодисменты, которыми наградили сияющего, хоть и утомленного герцога, были искренними. Даже король, забыв о том, что дон Хосе имел дерзость под надуманными предлогами отклонить все неоднократные предложения своего повелителя играть в его квартете, решил сказать герцогу несколько приветливых слов. Грузный и неуклюжий, он остановился перед своим щуплым первым грандом и, взглянув на него сверху вниз, сказал:

– Вы – настоящий музыкант, дон Хосе. По правде сказать, это не самое подходящее занятие для человека, занимающего такое высокое положение. Но надо отдать вам должное: мне, с моей скромной скрипкой, далеко до вас, с вашим баритоном.

Герцогиня объявила, что ее сцена предназначена в первую очередь для любителей, и осведомилась, не желает ли кто-нибудь из гостей порадовать общество своими талантами. Королева небрежно, но так, чтобы все могли ее слышать, спросила:

– Дон Мануэль, не соблаговолите ли вы исполнить один из ваших романсов или сегидилью?

Дон Мануэль помедлил, затем смиренно ответил, что перед столь взыскательной публикой и после столь блестящего концерта его более чем скромное пение было бы неуместным. Но донья Мария-Луиза не намерена была отступать.

– Ну же, дон Мануэль, не скромничайте! – улыбнулась она, и это сказала уже не королева, а просто женщина, которой хотелось похвастаться перед знакомыми талантами своего любовника.

Однако дон Мануэль не желал, чтобы его талантами хвастались. Возможно, в этот момент он подумал о Пепе.

– Прошу вас, мадам, поверьте мне: я сегодня не в голосе и не стану петь, – ответил он.

Это было уже слишком. Так отвечать королеве не смел ни один гранд, даже ее любовник, во всяком случае прилюдно. Возникла неловкая пауза. Но герцогиня Альба была достаточно тактична и не стала наслаждаться фиаско королевы долее нескольких секунд. Она любезно пригласила гостей в банкетный зал.

Гойя сидел за столом для неродовитых дворян, вместе с Ховельяносом и аббатом. Таков был порядок, и придумала его не хозяйка дома. И все же он был раздосадован, мало говорил и много ел. Ему до сих пор не удалось поговорить с герцогиней. Герцог удалился сразу после ужина. Гойя сидел один в углу. Он не был сердит, им овладели разочарование и апатия.

– Вы так старательно избегаете меня, дон Франсиско, – услышал он вдруг резковатый голос, который, однако, поразил его глубже, чем музыка австрийского композитора. – Сначала вы неделями не показываетесь, – продолжала герцогиня, – а теперь и вовсе решили держаться от меня подальше.

Он молчал, уставившись на нее, как будто видел впервые, позабыв обо всем на свете. Герцогиня смотрела на него с искренним дружелюбием, не так, как в тот памятный вечер. Она поигрывала веером, и хотя это был не его веер, но посылал он ему приятные знаки.

– Садитесь сюда, рядом со мной, – велела она. – У меня в последние недели было мало времени. Я была поглощена строительством этого дома. А теперь нужно ехать с двором в Эскориал. Но как только я вернусь, вы наконец напишете мой портрет – в своей новой манере. Все только и говорят о ваших новых портретах.

Гойя молча слушал, кланялся.

– Вы еще ни слова не сказали о моем доме, – продолжала Альба. – Это не очень-то учтиво с вашей стороны. А как вы находите мой маленький театр? Конечно же, он вам не понравился. Вам больше по душе другие подмостки – балаган, грубые комедии в мужском вкусе, с грудастыми и голосистыми женщинами. Мне тоже такое нравится, иногда. Но на своей сцене я хотела бы видеть другие представления. Пусть это тоже будет смело и даже вызывающе, но в то же время элегантно, изящно. Как вы находите, например, пьесу Кальдерона[36] «С любовью не шутят»? Или вам больше по душе «Девушка Гомеса Ариаса»?

У Франсиско потемнело в глазах, звуки разом исчезли. «Девушка Гомеса Ариаса» была яркая, милая и бурная комедия о том, как один мужчина без памяти влюбился в девушку, соблазнил ее, но, очень скоро пресытившись ее любовью, продал свою жертву маврам. Сердце Франсиско замерло от ужаса. Альбе была известна история с доном Мануэлем и Пепой! Она насмехалась над ним. Он пролепетал что-то невнятное, встал, неловко поклонился и отошел в сторону.

В душе у него бушевала буря. Он мысленно повторял ее слова, обдумывал их, взвешивал. Да, Гомес – негодяй, но негодяй высокого полета, покоритель женских сердец. Слова герцогини лишь подтверждают, что у него есть все шансы на успех. Но он не позволит так обращаться с собой, он не мальчик для забавы, не игрушка.

К нему подсел дон Мануэль, завел доверительный мужской разговор: стал делиться с ним впечатлениями от дерзкой выходки, которую позволил себе по отношению к королеве, да еще в доме герцогини Альбы.

– Я никому не позволю принуждать себя делать то, чего я делать не желаю, – разглагольствовал он. – Никому. Я пою когда хочу. Пою для людей, которые меня понимают, а не для этих грандов. Я и сам гранд, но что это за общество?.. Мы с вами оба – натуры пылкие, но скажите мне, Франсиско: многие ли из этих дам способны воспламенить вас? Многих ли вы хотели бы видеть в своей постели? По мне, так не наберется и с полдюжины. Маленькая Женевьева, конечно, мила, но она еще совсем дитя, а я еще не настолько стар, чтобы забавляться с детьми. Кстати, наша любезная хозяйка дома в этом смысле тоже далека от идеала. На мой вкус, слишком сложна, слишком капризна, слишком претенциозна. Ей нужно, чтобы ее добивались неделями, месяцами. Это не для дона Мануэля. Я не люблю длинные увертюры, мне нравится, когда занавес поднимают сразу.

Гойя слушал с чувством горечи, вынужденный мысленно согласиться со своим собеседником. Дон Мануэль прав: эта женщина – всего лишь капризная, спесивая кукла. С него довольно, он вырвет ее из своего сердца. Пока их величества еще здесь, он не может уйти, но после их отъезда его здесь ничто не удержит, и эта герцогиня со своим дворцом, таким же нелепым, как и она сама, навсегда останется в прошлом.

А пока он присоединился к группе гостей, обступивших дам, которые принимали участие в трио. Говорили о музыке, и доктор Пераль своим спокойным, негромким, но очень внятным голосом рассуждал с видом знатока о баритоне, который, к сожалению, выходит из моды, и о сеньоре Хосе Гайдне, австрийском композиторе, так много сочинявшем для этого инструмента.

– Послушайте, доктор, – раздался голос доньи Каэтаны, – есть ли на свете что-нибудь, о чем бы вы не знали?

В резковатом голосе герцогини звучала легкая ирония, но Гойя услышал в нем скрытую ласку, свидетельство каких-то особых отношений с лекарем, и это привело его в бешенство. Неожиданно для себя, с трудом сохраняя спокойствие, он вдруг рассказал анекдот об одном знакомом молодом господине, который весьма простым способом во всех светских салонах приобрел репутацию образованнейшего человека. Этот молодой господин знал, в сущности, всего три факта, но умело пользовался ими. Он цитировал одну мысль святого Иеронима. Затем, в подходящий момент, рассказывал о том, как Вергилий сделал своего героя Энея слезливым и суеверным только для того, чтобы польстить цезарю Августу, обладавшему теми же свойствами. А потом упоминал об особом составе крови верблюда. Эти три факта, вовремя предложенные слушателям, снискали ему славу ученого мужа.

Его собеседники смущенно молчали. Доктор Пераль вполголоса спросил аббата:

– Кто этот толстый господин?

Услышав ответ, он иронично вздохнул и сказал:

– Господин придворный живописец прав: человеческие знания далеки от совершенства. В моей области, например, даже самый ученый человек лишь очень немногое знает наверное. Фактов, не подлежащих никаким сомнениям, наберется, пожалуй, не более четырех– или пятисот. А вот сведениями, которые неизвестны – и пока еще не могут быть известны – серьезному медику, можно было бы заполнить целые библиотеки.

Лекарь говорил спокойно, не рисуясь, с приветливой полуулыбкой превосходства, как человек образованный, легко, походя отражающий нападки воинствующего невежды.

Горячность, с которой художник дразнил ее друзей, забавляла Каэтану. Она решила показать ему свою власть над мужчинами.

– Дон Мануэль, я могу понять, что вы отказались петь в моем маленьком театре, – без всякого перехода, любезно обратилась она к герцогу Алькудиа. – Но ведь здесь не сцена, здесь все свои, здесь можно обойтись без церемоний. Доставьте же нам удовольствие, спойте что-нибудь, дон Мануэль. Мы все так много слышали о вашем голосе.

– Прекрасная идея! – подхватил дон Карлос. – Веселиться так веселиться!

Остальные с любопытством и несколько смущенно смотрели на дона Мануэля. Тот медлил с ответом. Снова злить королеву было неразумно. Но выступить в роли жеманника, набивающего себе цену, ему тоже не хотелось. В конце концов, он не какой-нибудь подкаблучник. Милостиво и польщенно улыбнувшись, он поклонился герцогине, встал в позу, прочистил горло и запел.

В маленьких черных глазах доньи Марии-Луизы засверкали злобные искорки, но она с достоинством выдержала очередное унижение в доме своей соперницы. Она величественно восседала в своем широком, усыпанном драгоценными камнями платье, вскинув острый подбородок и поигрывая огромным веером. На губах застыла приветливая улыбка.

Гойя, часто писавший портреты Марии-Луизы, хорошо знал ее. Ему была знакома каждая морщинка на этом лице, обожженном неуемной жаждой жизни и наслаждений и неудовлетворенным сладострастием. Она никогда не была красивой, но в молодости от нее исходило столько дикой, порочной жизненной силы, что она не могла не привлекать мужчин. К тому же она была хорошо сложена; правда, теперь, после стольких родов, ее тело стало дряблым, прежнюю свежесть и красоту сохранили лишь руки. Гойя с горькой иронией и в то же время с сочувствием смотрел на королеву, которая, несмотря на величественную позу и обилие украшений, выглядела довольно жалко на фоне цветущей красоты герцогини Альбы и благородной простоты ее наряда. Стареющая Мария-Луиза превосходила ее более острым умом и безграничной властью, но у герцогини было огромное преимущество: ослепительная красота. Объединяло их одно общее свойство: в обеих было что-то от злой колдуньи, и кто из этих двух ведьм опаснее – красивая или уродливая, – оставалось загадкой. Как глупо, бессмысленно и жестоко было со стороны герцогини дважды подвергнуть свою соперницу унижению. Ему просто опасно смотреть на нее. Он мрачно – в десятый раз – дал себе слово откланяться, как только уедет король.

Но в душе Гойя знал, что останется. Он знал: эта красивая, злая женщина – самое большое искушение и самая большая опасность в его судьбе, источник невыразимого блаженства и невыразимого страдания; ничего подобного в его жизни больше не будет. И он, Франсиско Гойя, не станет уклоняться от судьбы.

Дон Мануэль спел на этот раз три песни. Едва он успел допеть третью, как королева сказала:

– Карлос, вы, кажется, собирались завтра рано утром на охоту. Думаю, нам пора.

Король расстегнул свой роскошный жилет, надетый поверх второго, более скромного, на котором поблескивало несколько цепочек от часов. Достав два брегета, он послушал их, посмотрел на циферблаты, сравнил положение стрелок. Часы и точность были его слабостью.

– Еще только десять часов двенадцать минут, – ответил он. – Полчасика еще можно погостить. Уж очень приятный вечер.

Спрятав часы, он застегнулся и с довольным видом, отдуваясь после обильного ужина, откинулся на спинку кресла, вальяжный, грузный, добродушный.

Слова короля очень обрадовали аббата дона Диего. Будучи убежденным противником войны, он знал, что в намерения дона Мануэля и королевы входило заключение мира с Францией, но они пока остерегались открыто заявлять о своих планах. Умный аббат рассчитывал на то, что темпераментная донья Мария-Луиза, раздраженная своим поражением как женщина, будет рада случаю выступить в роли политика и блеснуть на сугубо мужском поприще, недоступном для ее соперницы.

– Ваше величество изволили благосклонно отозваться об атмосфере веселья, которой отмечен сегодняшний день, этот «приятный вечер», как вам угодно было выразиться, ваше величество, – обратился он к королю. – Сир, сегодня, где бы ни собрались испанцы – благородного или низкого сословия, – вы всюду услышите тот же вздох облегчения. Ибо все чувствуют, что благодаря мудрости вашего правления эта кровопролитная война близится к концу.

Дон Карлос удивленно воззрился на громоздкого, неуклюжего господина, с необыкновенным изяществом носившего свое монашеское облачение. Что это за диковинная птица? Кто он – царедворец или священник? Еще менее понятным был для короля смысл его странных речей. Зато, как и ожидал аббат, донья Мария-Луиза мгновенно клюнула на приманку и воспользовалась возможностью поразить воображение присутствующих если не как женщина, то хотя бы как королева. Она показала себя доброй и мудрой государыней, для которой худой мир предпочтительнее почетной, но чрезвычайно кровопролитной и разорительной войны.

– Отрадно слышать ваши слова, господин аббат, – сказала она своим звучным голосом. – Мы с королем дольше и усерднее всех остальных отстаивали священный принцип монархии в борьбе с мятежной Францией. Мы прибегали и к мольбам, и к угрозам, чтобы добиться от наших союзников исполнения их долга – восстановить во Франции власть законного короля, помазанника Божия. Но, увы, наши союзники и их народы оказались не такими самоотверженными борцами за общее дело, как мы, испанцы. Они готовы признать Французскую республику – с нами или без нас. Если же мы продолжим борьбу, рассчитывая лишь на собственные силы, мы рискуем подвергнуться нападению со стороны известной своей алчностью державы, не могущей простить нам нашего морского владычества: наша сухопутная война не на жизнь, а на смерть была бы ей на руку. Поэтому мы с королем пришли к заключению, что до конца исполнили долг чести перед собой и собственным народом и заслужили право даровать Испании мир. Это будет почетный мир. И совесть наша чиста пред Господом и перед союзниками.

Так говорила Мария-Луиза Пармская и Бурбонская. Она не встала, продолжая величественно восседать в своем кринолине, усыпанном драгоценными камнями, со своими перьями, напоминая идола. Она переняла царственную позу у своих предков, увековеченных кистью художников, у нее был красивый, хорошо поставленный голос, а легкий итальянский акцент торжественно подчеркивал дистанцию между ней и ее слушателями.

Бедный месье де Авре, посланник малолетнего короля Франции и его регента, от ее слов впал в отчаяние. Он так радовался этому вечеру, так упивался горделивым сознанием того, что его пригласила к себе герцогиня Альба и что его бедная, красивая и такая талантливая дочь удостоилась чести играть дивертисмент. Но выход Женевьевы на сцену стал единственным светлым пятном на зловещем вечере. Сначала ему пришлось лицезреть этого хитрого аббата, эту змею, брызжущую ядом на его маленького государя, потом ненавистного Ховельяноса, отпетого смутьяна, место которому не в салоне герцогини Альбы, а на плахе. Не говоря уже об этом наглом плебее-живописце, который то и дело пристает к нему, требуя плату за портрет, вместо того чтобы радоваться, что его удостоили чести увековечить посланника маленького, трогательного короля Франции. Но самым страшным ударом для него было услышать собственными ушами, как королева Испании публично, в присутствии своих грандов, бесстыдно, цинично предала принцип монархии, будучи символом, знаменем этого принципа. А он не мог даже позволить себе разрыдаться и вынужден был изображать спокойствие и невозмутимость! О, лучше бы он остался в мятежном Париже и сложил вместе со своим королем голову на гильотине!

Зато аббат и Ховельянос остались довольны. Аббат был горд тем, что он, благодаря знанию человеческой души, выбрал правильный момент. В сущности, он был единственным настоящим политиком по эту сторону Пиренеев. Сознание того, что историки едва ли когда-нибудь оценят его вклад в прогресс, отнюдь не омрачало его триумфа. Ховельянос, со своей стороны, разумеется, понимал, что вовсе не забота о благе страны побудила Марию-Луизу, эту Мессалину, эту коронованную блудницу, объявить о намерении заключить мир, а всего лишь опасения, что из-за растущих военных расходов ей и ее любовнику не хватит золота на утоление безудержной страсти расточительства. Но каковыми бы ни были причины, она во всеуслышание объявила о своей готовности закончить войну. Значит, наступит мир и такие люди, как он, исполненные жажды деятельности на благо отечества, смогут провести полезные для народа реформы.

Большинство гостей не удивились сообщению доньи Марии-Луизы, хотя и не ожидали услышать его именно здесь и именно в этот вечер. Они сочли, что решение их величеств не делало им чести, но было вполне разумным. Мир устраивал всех: продолжение войны означало бы дальнейшие и все более ощутимые расходы для каждого. К тому же нельзя было не признать, что королева сумела преподнести это сомнительное решение как образец дальновидной и благородной политики.

Одним словом, донья Мария-Луиза угодила грандам. Но не угодила донье Каэтане де Альба, которая не желала мириться с тем, что последнее, решающее гордое слово осталось за ее соперницей, к тому же в ее новом доме. И она ответила королеве, дерзнула ей возразить:

– Несомненно, очень многие испанцы восхитятся мудростью королевского решения. Но лично я глубоко огорчена – и это огорчение, вероятно, разделят со мной немало других испанцев… Я огорчена тем, что у нас думают о мире, в то время как нашу землю еще топчет враг. Я помню, как бедняки отдавали последние гроши на снаряжение нашей армии, помню, как народ шел на войну – с песнями, танцами, с ликованием. Я, конечно, еще молода и безрассудна, но ничего не могу с собой поделать: после такого подъема народного духа этот финал кажется мне слишком… как бы это назвать… слишком холодным и прозаичным…

Она встала. Белая и тонкая, как свеча, стояла она перед королевой, одетой с кричащей роскошью, и весь ее облик был отмечен печатью благородной простоты.

У бедного французского посланника, месье де Авре, радостно забилось сердце. Значит, еще не оскудела земля испанская поборниками благородных и священных идеалов, значит, не перевелись в этой стране люди, готовые защищать монархию от мятежа и безбожия. Он растроганно смотрел на эту иберийскую Жанну дʼАрк, ласково поглаживая руку своей Женевьевы.

На остальных слова Каэтаны тоже произвели впечатление. Конечно, королева права, а то, что говорит герцогиня, – всего лишь романтика, патетический вздор. Но как она хороша и как смела! Кто еще в Испании мог дерзнуть столь открыто противоречить католической королеве? Сердца всех гостей принадлежали герцогине Альбе.

Когда она кончила, воцарилось молчание. Только дон Карлос, покачав головой, примирительно произнес:

– Ну, ну, ну! Право же, милая герцогиня…

Донья Мария-Луиза с болью в сердце почувствовала, как и эта ее победа обернулась поражением. Она могла бы поставить эту дерзкую строптивицу на место, но ей нельзя было давать волю чувствам, нельзя было показать, что слова герцогини задели ее, нельзя было рассердиться.

– Фасады вашего нового дома, дорогая моя юная подруга, – ответила она невозмутимо, – оформлены в лучших традициях старого испанского стиля, а внутреннее убранство отвечает веяниям нового времени. Думаю, вам следовало бы брать пример с вашего дома.

Едва ли можно было найти более удачный ответ: королева все же сумела достойным образом одернуть свою статс-даму. И тем не менее донья Мария-Луиза прекрасно понимала, что это ей ничего не дало – сама она по-прежнему останется для всех уродливой старухой, а ее соперница будет права, даже будучи трижды несправедлива.

Это, очевидно, понимала и Альба. Присев перед королевой в реверансе, она с дерзким смирением произнесла:

– Я очень сожалею о том, что вызвала недовольство ее величества. Я рано осиротела и не получила должного воспитания. Потому я порой невольно нарушаю строгий, но мудрый придворный этикет.

При этом она едва заметно покосилась на портрет своего предка, кровавого герцога Альбы, фельдмаршала, который на требование короля представить ему отчет о своей деятельности прислал следующий перечень: «Завоевал для испанской короны 4 королевства, одержал 9 решающих побед, успешно провел 217 осад, отслужил 60 лет».

Гойя наблюдал словесный поединок двух влиятельнейших дам со смешанными чувствами. Он верил в Божественное происхождение королевской власти, в то, что покорность этой власти есть такой же священный долг подданных, как почитание Божьей Матери, и слова герцогини Альбы показались ему преступной дерзостью; слушая их, он мысленно перекрестился – такая непомерная гордыня могла навлечь на нее беду. И все же сердце его почти болезненно сжалось от восторга перед лицом этой гордости и красоты.

Их величества вскоре торжественно удалились, довольно сухо попрощавшись с хозяйкой. Гойя остался. Большинство других гостей тоже не спешили откланяться.

Дон Гаспар Ховельянос решил, что теперь самое время обратиться к хозяйке дома с назидательной речью. Он хотел сделать это сразу же после ее дерзкого ответа королеве, но гордая и прекрасная дама в своей горячей любви к отечеству, равно как и в своей безрассудности, показалась ему аллегорией его родины, и у него не хватило духу высказать свое мнение в присутствии ее соперницы.

– Сеньора, – сказал он с важным видом, – донья Каэтана, я понимаю, какую боль причинило вам известие о том, что война будет окончена, не увенчавшись победой. Поверьте, мое сердце предано Испании не меньше, чем ваше, но мой мозг подчиняется законам логики. На сей раз советники короля оказались правы. Продолжать войну было бы губительно для страны, к тому же нет более страшного преступления, чем бессмысленная война. Мне тяжело предлагать даме представить себе ужасы войны. Но позвольте кратко процитировать величайшего писателя этого столетия: «Наступая на валявшихся повсюду мертвых и умирающих, он добрался до соседней деревни; она была превращена в пепелище. Эту аварскую деревню болгары спалили согласно законам общественного права. Здесь искалеченные ударами старики смотрели, как умирают их израненные жены, прижимающие детей к окровавленным грудям; там девушки со вспоротыми животами, насытив естественные потребности нескольких героев, испускали последние вздохи; в другом месте полусожженные люди умоляли добить их. Мозги были разбрызганы по земле, усеянной отрубленными руками и ногами»[37]. Прошу простить меня, господа, за то, что я подверг ваш слух столь тяжкому испытанию. Однако я по собственному опыту могу сказать: автор прав. И уверяю вас, злодеяния, подобные тем, что описаны в этой книге, происходят и сейчас, прямо сейчас, в эту самую ночь, в наших северных провинциях.

То, что сеньор де Ховельянос публично, не боясь инквизиции, процитировал самого запретного писателя в мире, месье де Вольтера, да еще к тому же во дворце герцогини Альбы, было бестактно, но не лишено некоторой пикантности. Вечер получился интересным, и гости еще долго не хотели расходиться.

Гойя, однако, воспринял слова Ховельяноса как предостережение, как знак того, что ему надо держаться подальше от герцогини. Все, что делала и говорила эта женщина, было чревато страшными последствиями. Он больше не желал иметь с ней никаких дел и собрался уходить, на этот раз окончательно.

И вдруг, легко коснувшись пальцами его рукава и зазывно поигрывая веером, Каэтана обратилась к нему.

Молвила она: «Боюсь, что
Совершила я ошибку. Вас
Просила я портрет мой
Написать, когда вернусь я
Из Эскориала». Гойя,
Удивленный и смущенный,
На нее смотрел, готовый
К новым проискам коварства.
Альба же, к нему приблизясь,
Ласково, проникновенно
Продолжала: «Это было
Заблужденье. Но надеюсь,
Дон Франсиско, вы простите
Мне ошибку. Не могу я
Ждать так долго. Либо вскоре
Я пришлю вам приглашенье
Ко двору, либо приеду
К вам сама. Даю вам слово!
Обещайте же, что тотчас
Вы меня писать начнете.
Я хочу, чтобы при виде
Моего портрета ахнул
Весь Мадрид, весь свет и двор».

12

Когда Гойя обедал в домашнем кругу – а это случалось почти каждый день, – он был с головы до ног отец семейства, радовался своей жене Хосефе, детям, застольной беседе, с аппетитом ел и пил. Сегодня же за столом царило подавленное настроение, и сам Гойя, и Хосефа, и трое детей, и тощий Агустин были неразговорчивы. Пришло известие, что Франсиско Байеу, брату Хосефы, давно уже прикованному к одру болезни, осталось жить всего два-три дня.

Гойя украдкой поглядывал на жену. Она, как всегда, сидела выпрямив спину, ее длинное лицо с большим носом не выражало никаких чувств. Светлые живые глаза смотрели вперед, тонкие губы были скорбно сжаты. Она едва заметно покусывала верхнюю губу, а подбородок, и без того острый, казалось, заострился еще больше. Золотисто-рыжие волосы, заплетенные в две тяжелые косы и уложенные над высоким лбом, напоминали сдвинутую на затылок корону. В Сарагосе, через несколько лет после венчания, он написал ее портрет в образе Девы Марии, сияющей юной прелестью, с двумя сыновьями на руках – в виде младенца Христа и маленького святого Иоанна Крестителя. С тех пор они прожили вместе двадцать лет, делили горе и радости, надежды и разочарования, она рожала ему детей, живых и мертвых. И он до сих пор временами видел ее такой же, какой она была в его глазах тогда. Несмотря на все тяготы материнства, ее, теперь сорокатрехлетнюю женщину, отличала какая-то девичья нежность, какое-то детское обаяние, какая-то терпкая прелесть.

Он понимал, что происходит в душе Хосефы, и испытывал искреннее сострадание. Со смертью брата она теряла многое. В нем, Гойе, она любила лишь мужчину, его силу, упорство, полноту его души – как художника она никогда не принимала его всерьез. Зато свято верила в гений своего брата; это он, Франсиско Байеу, первый живописец короля, президент Академии художеств, самый знаменитый художник Испании, был для нее главой семьи, это он принес дому Гойи и достаток, и известность, и то, что Гойя не признавал ни его самого, ни его теорий, стало для Хосефы источником неизбывной боли.

Она была очень похожа на брата. Но то, что в Байеу Гойя терпеть не мог, в Хосефе ему нравилось. Шурина он считал на редкость надменным педантом, ее же гордость за свою всеми почитаемую семью, ее упрямство и замкнутость, напротив, ему импонировали. Он любил ее, потому что она была такой, какой была, потому что она была Хосефа Байеу из Сарагосы. Нередко он брал заказы, которые были ему не по душе, желая показать, что сам может обеспечить семью и заработать деньги на жизнь, достойную его жены.

Хосефа никогда не критиковала картины Гойи, никогда не корила мужа за его любовные связи. Он рассматривал ее безропотную преданность как нечто само собой разумеющееся. Женщина, связавшая свою судьбу с Франсиско Гойей, должна была понимать, что он – не примерный муж, а прежде всего мужчина.

Зато ее брат постоянно пытался вмешиваться в жизнь Гойи. Но тот дал своему шурину, господину первому живописцу короля, этому начетчику и педанту, решительный отпор. Что ему нужно, спросил он его? Разве он, Гойя, не исполняет свой супружеский долг по первому требованию жены и даже чаще? Разве он не делает ей каждый год по ребенку? Не делит с ней хлеб-соль? Не содержит ее лучше, чем приличествует их положению? Она бережлива, можно даже сказать скупа – неудивительно для сестры господина педанта. Ведь он чуть не силой заставлял ее завтракать в постели! Шоколадом – по примеру аристократов! Лучшим боливийским шоколадом, натертым лавочником в ее присутствии! Ответ Байеу был исполнен высокомерия, он стал намекать на деревенское происхождение Гойи, оскорбительно высказался о даме, с которой у того был роман. Гойя в приступе гнева схватил шурина за ворот и так тряхнул его, что расшитый серебром фрак Байеу затрещал по швам.

И вот донье Хосефе предстояла тяжелая утрата, и со смертью брата отблески его славы, озарявшие ее жизнь, должны были погаснуть. Но она сидела с неподвижным лицом, в гордой позе, и Гойя любил ее за это и восхищался ею.

В конце концов, не выдержав гнетущей тишины за столом и не дожидаясь окончания обеда, он встал и заявил, что отправляется к Байеу. Донья Хосефа подняла голову. Решив, что Франсиско хочет навестить умирающего, чтобы в разговоре с глазу на глаз попросить у него прощения за все причиненное ему зло, она кивнула; взгляд ее прояснился.

Шурин лежал на низкой кровати, обложенный подушками. Его худое, желтовато-серое лицо, испещренное морщинами, выражало досаду, горечь и страдание.

Гойя заметил, что знакомая картина на стене, изображающая святого Франциска, висит вверх ногами. Согласно старому народному поверью, только таким радикальным способом можно было добиться от святого деятельной помощи. Вряд ли его образованный, трезво-рассудительный шурин надеялся получить исцеление таким образом; он уже прибегал к услугам лучших лекарей, но, по-видимому, из желания сохранить свою жизнь для семьи, для отечества и для искусства не чурался даже столь нелепых средств и готов был хвататься за любую соломинку.

Гойя искренне старался пробудить в себе сострадание к умирающему; это был брат его жены, который желал ему добра и порой оказывал ощутимую помощь. Но при всем желании он не испытывал жалости. Этот больной постоянно отравлял ему жизнь. Когда они расписывали вместе собор в Сарагосе, он то и дело отчитывал его, как глупого, строптивого ученика, перед всем соборным капитулом. Воспоминания об этом позоре до сих пор жгли ему душу словно каленым железом. А потом этот умирающий пытался настроить против него его жену, Хосефу, хотел показать ей, насколько ее муж ничтожен и жалок и насколько славен он, ее брат. Это своему шурину он обязан тем, что капитул швырнул ему, Гойе, плату к ногам и с позором прогнал его прочь; жене же его эти господа вручили золотую медаль – как «сестре нашего великого мастера Байеу». Глядя на него, страждущего, умирающего, Гойя невольно вспомнил старую добрую поговорку: «Шурин и плуг хороши лишь в земле».

Ему вдруг очень захотелось написать портрет Байеу. Он честно отобразил бы его достоинства – трудолюбие, целеустремленность, ум, но не утаил бы и его косность, его холодную, трезвую ограниченность.

– Я умираю… – заговорил Байеу, с трудом, но, как всегда, правильными, округлыми фразами. – Я освобождаю тебе дорогу. Ты станешь президентом Академии. Я договорился об этом с министром, а также с Маэльей и Рамоном. Должен тебе честно признаться: у Маэльи, как и у моего брата Рамона, больше прав на эту должность, чем у тебя. Ты талантливее их, но слишком дурно воспитан, слишком дерзок и самонадеян. Надеюсь, Господь простит меня за то, что ради сестры я остановил свой выбор на менее достойном человеке…

Он сделал паузу. Ему было трудно говорить и дышать. «Наивный болван, – подумал Гойя. – Я получил бы Академию и без тебя. Об этом позаботился бы дон Мануэль».

– Я знаю твое строптивое сердце, Франсиско Гойя, – продолжал Байеу, – и, может быть, это даже хорошо для тебя, что я не написал с тебя ни одного портрета. Но придет время, и ты пожалеешь, что не слушался моих докучливых советов. Заклинаю тебя в последний раз: следуй классической традиции. Читай каждый день хотя бы несколько страниц из книги Менгса. Я завещаю тебе свой собственный экземпляр с его дарственной надписью и со множеством моих пометок. Ты видишь, чего достигли мы – он и я. Смирись. Быть может, и ты сможешь достичь того же.

К жалости у Гойи примешался сарказм: этот бедолага в последний раз напрягает остатки сил, стараясь показать себе и другим, что он великий художник. Он неустанно стремился к «подлинному искусству» и то и дело справлялся в книгах, так ли он все делает. У него был верный глаз и ловкая рука, но его теории загубили в нем и то и другое. «Ты со своим Менгсом отбросил меня на много лет назад, – думал Гойя. – Косой взгляд и ядовитый язык моего Агустина мне дороже всех ваших правил и принципов. Ты сам отравлял себе жизнь, себе и другим. Все наконец вздохнут свободно, когда ты будешь лежать под землей».

Байеу, казалось, только этого и ждал – дать зятю последнее наставление. Едва он умолкнул, как началась агония.

С печальными лицами стояли у одра ближайшие друзья и родственники Байеу: Хосефа, Рамон, художник Маэлья. Гойя смотрел на умирающего недобрым взглядом. Этот нос был лишен чутья, эти горестные складки, прорезавшие щеки сверху вниз, к уголкам рта, говорили о бесплодных усилиях, эти губы не знали иного назначения, кроме начетничества. Даже прикосновение смерти не сделало это лицо более значительным.

Король Карлос очень ценил своего первого живописца и распорядился похоронить его как гранда. Франсиско Байеу был погребен в крипте церкви Сан-Хуан-Баутиста рядом с величайшим из всех испанских художников, доном Диего Веласкесом.

Родственники и немногие друзья покойного собрались в его мастерской, чтобы решить, что делать с его многочисленными картинами, завершенными и незавершенными. Больше всего привлекал внимание автопортрет Байеу, на котором он изобразил себя перед мольбертом. Несмотря на то что некоторые детали были выполнены с особой тщательностью – палитра, кисть, жилет, – картина была явно не закончена; добросовестный труженик не дописал лицо. Оно смотрело на зрителей пустыми, мертвыми, словно истлевшими еще до рождения глазами.

– Какая жалость, что нашему брату не суждено было закончить эту картину! – первым нарушил молчание Рамон.

– Я закончу ее, – откликнулся Гойя.

Все с удивлением и сомнением посмотрели на него. Но он уже решительно снял холст с мольберта.

Долго Гойя работал над портретом Байеу под строгим оком Агустина. Он уважительно отнесся к тому, что было сделано покойным шурином, и изменил в картине лишь немногое: чуть строже стали брови, чуть глубже и печальнее морщины у носа и рта, чуть своевольнее подбородок, чуть брезгливее опустились уголки губ. В груди его шевелились то ненависть, то жалость, но они не мешали холодному, смелому, неподкупному взгляду художника. То, что в конце концов вышло из-под его кисти, было портретом угрюмого, болезненного мужчины преклонных лет, который мучился всю свою жизнь и давно устал от своего достоинства и от нескончаемых трудов, но был слишком верен чувству долга, чтобы позволить себе отдохнуть.

Агустин стоял рядом с Гойей и придирчиво разглядывал законченный портрет. С мольберта на них почти торжественно взирал человек, который требовал от жизни больше, чем заслуживал, а от самого себя больше, чем мог дать. Но вся фигура была как будто объята неким радостным сиянием – это Гойя заколдовал его своим новым мерцающим, жемчужно-серебристым светом, и Агустин не без злорадства отметил про себя, что эта магическая, серебристая воздушность подчеркивает суровость лица и холодную назидательность жеста руки, держащей кисть. Насколько отталкивающим был облик изображенного, настолько привлекательным получился портрет.

– Это великолепно, Франчо! – с веселым восторгом воскликнул он наконец.

Долго на портрет смотрела
Пораженная Хосефа.
«Что ж, достойно ли почтил я
Память шурина и брата?» —
Произнес с улыбкой Гойя.
Закусив губу, Хосефа
Отвечать не торопилась.
«Что ты думаешь с портретом
Делать?» – наконец спросила.
Муж ответил ей: «Тебе я
Отдаю его». – «Спасибо», —
Тихо молвила Хосефа.

После долгих размышлений,
Где бы ей портрет повесить,
Отослать она решила
В дар его другому брату,
Мануэлю, в Сарагосу.

13

Гойя жил мучительным ожиданием вестей из Эскориала, но Каэтана молчала, и скука траурных дней и недель только усугубляла его подавленность и раздражительность.

И вдруг к нему явился неожиданный гость – его друг и земляк Мартин Сапатер.

При виде своего дорогого наперсника Гойя возликовал, возблагодарил всех святых за эту радость, принялся горячо обнимать его, целовать, тормошить, усадил в кресло, но тут же снова подхватил и потащил под руку по мастерской.

При всей своей гордости Гойя был человеком общительным. Он охотно делился своими мыслями и чувствами с Хосефой, с Агустином, с Мигелем. Но самые сокровенные заботы, самые тщеславные мечты и горькие печали он мог обсуждать лишь со своим единственным другом Мартином. И сейчас он засыпа́л его, статного, степенного, добродушного, исполненного достоинства мужчину, бесконечными вопросами, сам то и дело начинал что-то бурно и бессвязно рассказывать, не замечая завистливых и ревнивых взглядов Агустина.

Они подружились, когда шестилетний Франсиско приехал из родной деревни Фуэндетодос в Сарагосу. Оба учились грамоте в школе монаха Хоакина, но принадлежали к разным враждебным лагерям: Гойя был членом мальчишеской банды имени Девы Марии дель Пилар, а Сапатер – членом банды Святого Луиса. После того как маленький Гойя однажды нещадно отлупил Сапатера, тот проникся уважением к его банде и перешел на их сторону. С тех пор они стали неразлучными друзьями. Франсиско привлекал Мартина обаянием сильной, непредсказуемой личности, а у благоразумного Мартина всегда был наготове полезный совет, к тому же он отличался практической жилкой. Франсиско родился в бедной семье, его друг был отпрыском почтенного рода богатых горожан. Мартин с детства верил в художественное дарование Гойи. По ходатайству отца Сапатера сарагосский меценат граф Пиньятелли дал возможность маленькому Франсиско учиться рисунку и живописи.

– Ты совсем не изменился, малыш, – сказал Гойя Сапатеру, который был выше его ростом на целую голову. – Только твой огромный носище вырос еще больше. Ты стал таким солидным, важным – смотришь на тебя и сразу вспоминаешь все знатные сарагосские фамилии: Сальвадорес, Грасас, Аснарес…

– Надеюсь, и Кастель, и Лонха, и Пуэнте, – удалось наконец вставить Сапатеру.

– Все! – подтвердил сияющий Франсиско.

Он и в самом деле мысленно перенесся в город своей юности и ясно увидел Сарагосу, с ее поблекшим великолепием, с ее грязью и пылью, с ее мавританскими башнями над храмами, увидел древний мост над ленивыми серо-зелеными водами Эбро, пыльные бледные равнины за городскими стенами и далекие горы.

Встретившись, они снова превратились в мальчишек. Снова перед ними была вся жизнь, заманчивая, полная приключений; за каждым поворотом их ожидало что-то новое, что им предстояло обнаружить, покорить, завоевать. Франсиско нуждался в благоразумии друга, в его бескорыстной помощи; для Мартина унылый, тусклый мир становился цветным, когда Гойя делился с ним открытиями своего пытливого ока и своей неуемной души.

В следующие дни Гойя писал портрет друга, и это были счастливые дни. Гойе доставляло огромное удовольствие и радость создавать образ Мартина на холсте, такого, каким он был, – умного, достойного, милого, добросердечного, немножко обывателя, выписывать его проницательные глаза, светившиеся сдержанным весельем и безобидным лукавством, крупный нос, мясистые щеки.

– Вот, стало быть, какой я, – сказал Мартин и пощелкал языком.

Франсиско не знал, что для него приятнее – работа или долгие перерывы, заполняемые задушевными разговорами. Время от времени он под каким-нибудь предлогом отсылал Агустина из мастерской и с еще большей страстью изливал другу душу. Это был стремительный калейдоскоп воспоминаний: девушки, годы нужды, стычки с полицией, полное приключений бегство от инквизиции, дикие испытания мужества, опасные поединки на ножах и саблях, ссоры с заносчивой семьей Байеу. В приступе наивного бахвальства он расписывал разницу между его бедной юностью и сегодняшним блестящим положением. Теперь у него прекрасный дом в Мадриде, обставленный дорогой мебелью, украшенный картинами и статуями, ливрейные слуги, ему наносят визиты знатные друзья, которых он даже не всегда принимает, а еще у него роскошная карета – золоченая берлина в английском стиле, каких в Мадриде всего три. Эта карроса была его гордостью. Иметь собственный выезд в Мадриде – дорогое удовольствие, но он не жалеет на это денег, оно того стоит. И хотя во время траура это было неприлично, он повез друга кататься на Прадо.

Временами друзья пели и музицировали, разыгрывали сегидильи, тираны, болеро: оба страстно любили народную музыку. Часто они спорили о достоинствах каких-нибудь музыкальных произведений, и Гойя, как правило, убеждал Мартина в своей правоте и высмеивал друга за его отсталые вкусы. Однажды они заспорили о корриде. Мартин восхищался тореадором Костильяресом, Гойя же, будучи поклонником Рамиро, стал дразнить его, потом насыпал на стол песка и нарисовал обоих тореадоров – Рамиро, маленького, коренастого, с львиной головой, и высокого осанистого Костильяреса с огромным носом, и они разразились веселым хохотом.

Но Гойя вдруг умолк, резко оборвав смех, лицо его стало мрачнее тучи.

– Вот я смеюсь и хвастаюсь перед тобой своими достижениями… – с горечью произнес он. – Своими небывалыми достижениями. Я – pintor de cámara, а скоро буду президентом Академии, у меня самый верный глаз и самая искусная рука в Испании, мне все завидуют, а я тебе скажу, Мартин: все это – парадный фасад, а за ним – зловонная клоака…

Мартину были хорошо знакомы эти внезапные перемены настроения друга.

– Франчо, Франчо! – попытался он его успокоить. – Что за глупый и кощунственный вздор!

– Но это правда, chico[38], – ответил Франсиско и, взглянув на фигуру Богоматери Аточской, перекрестился. – Все мои блага имеют оборотную, темную сторону, за каждым из них прячутся демоны и корчат мне рожи. Вот мне, например, выпало такое счастье: мой шурин, этот зануда, этот протухший педант, наконец отправился на тот свет. Так теперь Хосефа бродит по дому как неприкаянная и горюет, нагоняя на меня тоску и днем и ночью. Или, например, со мной подружился дон Мануэль, самый могущественный человек в Испании и вроде неплохой малый, но при этом – мерзавец, и довольно опасный. К тому же мне делается тошно при мысли о том, как и зачем он стал моим другом. Я не могу без злости вспоминать, какую жертву меня заставили принести ради дона Гаспара, этого рыцаря добродетели, которого я терпеть не могу. И никто не сказал мне за это спасибо. Пепа смотрит на меня с насмешкой и корчит из себя великосветскую даму, как будто сама, без посторонней помощи достигла таких высот. Всем что-то от меня нужно, никто даже не пытается понять меня.

И, не стесняясь в выражениях, он принялся описывать бесстыдство, с которым Мигель и Агустин чуть не каждую неделю склоняли его к вмешательству в королевские и государственные дела. Он придворный художник, он бывает при дворе, и это хорошо, ему это нравится, он гордится этим. Своей живописью он приносит стране больше пользы, чем все эти спесивцы и реформаторы с их надменной болтовней.

– Художник должен писать! – решительно и сердито произнес он с мрачным как туча лицом. – Художник должен писать! Точка. Баста. – И о моих денежных делах мне тоже нужно поговорить, – продолжил он после небольшой паузы. – С кем-нибудь, кто в этом хоть что-то смыслит.

Это был неожиданный и обнадеживающий переход. Мартин думал, что Франсиско попросит у него совета, ведь у него был банк в Сарагосе и Франсиско считал его сведущим коммерсантом.

– Я буду рад помочь тебе советом, – ответил он приветливо и осторожно прибавил: – Насколько я могу судить о твоих финансовых делах, никаких оснований для беспокойства у тебя нет.

Гойя был с этим не согласен.

– Я не ипохондрик, – возразил он, – и не люблю ныть. Я равнодушен к деньгам, но без них мне не обойтись. Здесь, в Мадриде, люди и в самом деле живут по пословице: у бедняка всего три дороги – в тюрьму, в больницу или на кладбище. Только на платье и на этих мошенников-слуг у меня уходит чертова пропасть денег. Нужно заботиться о престиже, иначе мои гранды станут платить мне гроши. К тому же я работаю как лошадь, так должен же быть от этого хоть какой-нибудь толк? Тем более что за все удовольствия в этой жизни нужно платить. Женщины, правда, не требуют от меня денег, но знатным дамам нужно, чтобы их любовник имел замашки богатого кавалера.

Мартин знал, что Гойя любит роскошь, любит сорить деньгами, но время от времени его мучают угрызения совести и приступы крестьянской скупости. Его другу сейчас просто нужны были слова утешения и поддержки, и он утешал его. Придворный живописец Франсиско Гойя зарабатывал за один час столько, сколько какой-нибудь арагонский пастух за целый год. За один портрет, который он при желании может намалевать за два дня, ему платят четыре тысячи реалов. Такому «золотому ослу», как он, грех опасаться за будущее, увещевал он его.

– Твоя мастерская – куда более надежный источник доходов, чем мой банк в Сарагосе.

Но Гойе хотелось еще утешений.

– Все это хорошо, друг мой носатый, – жаловался он, – но ты забываешь о моих ненасытных сарагосских родственничках, особенно о моих братьях. Ты же знаешь, как это бывает: один с сошкой, семеро с ложкой… Матушка моя, конечно, ни в чем не должна терпеть нужду. Во-первых, я ее люблю, а во-вторых, мать придворного живописца должна жить в достатке. А вот мой братец Томас совсем обнаглел. Я устроил ему позолотную мастерскую на улице Морериа, позаботился о том, чтобы у него были заказы, я подарил ему на свадьбу тысячу реалов, а потом посылал по триста реалов при рождении каждого ребенка… А с Камило и того хуже. Я скорее откушу себе язык, чем попрошу что-нибудь для себя, а ради него пошел на унижение и выпросил для него место священника в Чинчоне. Но ему все мало. То он просит денег на церковь, то на дом священника. Каждый раз, когда я еду с ним на охоту, мне один заяц обходится дороже лошади.

Однако Мартин все это уже слышал не раз.

– Не болтай вздора, Франчо, – добродушно возразил он. – У тебя же доходы как у архиепископа. Давай проверим твой счет?

– Да у меня не наберется и тридцати тысяч реалов, вот увидишь.

Мартин ухмыльнулся. У его друга была привычка, в зависимости от настроения, преувеличивать или преуменьшать суммы.

Оказалось, что, не считая дома и утвари, у Гойи было около восьмидесяти тысяч.

– Все равно это жалкие крохи, – заявил он.

– Ну, на эти крохи можно себе кое-что позволить, – иронично заметил Мартин и, задумавшись на минуту, продолжил: – Может быть, Национальный банк продаст тебе несколько привилегированных акций? Граф Кабаррус снова возглавил банк, исключительно благодаря ходатайству сеньора Ховельяноса… – Он улыбнулся. – Который своим возвращением из ссылки не в последнюю очередь обязан тебе.

Гойя хотел возразить, но Мартин опередил его:

– Положись на меня, Франчо, я сделаю это красиво и тонко.

Искреннее внимание и деятельное участие Мартина были для Франсиско как бальзам на душу. Ему даже захотелось поделиться с другом своей самой сокровенной, самой заветной тайной – мечтами о Каэтане, но он не смог, не нашел подходящих слов. Подобно тому как он не знал, что такое цвет, пока не открыл свое «серебристое мерцание», до того памятного вечера у герцогини не знал он и что такое страсть. Это глупое слово не передавало и капли из переполнявших его чувств. Слова тут вообще оказались бессильны, и не было рядом с ним никого, кто смог бы понять его беспомощный лепет. Даже Мартину это было не под силу.

К радости Гойи, его назначали президентом Академии еще до отъезда Мартина. К нему домой явился придворный живописец дон Педро Маэлья в сопровождении двух других членов Академии, чтобы вручить ему грамоту о назначении на эту должность. Еще совсем недавно эти господа смотрели на него свысока, потому что, по их мнению, он был недостаточно верен классическому канону и писал не по правилам, и вот они стояли перед ним, развернув скрепленный гордой сургучной печатью пергаментный свиток и торжественно зачитывали подтверждения его признания и славы. Гойя слушал с чувством радостного удовлетворения.

Когда депутация удалилась, он никак не проявил своей радости перед Хосефой и своими друзьями Агустином и Мартином, только презрительно заметил:

– Двадцать пять дублонов в год – вот и вся выгода от этой Академии. Я столько получаю за одну-единственную картину. И вот ради этих двадцати пяти дублонов я теперь должен по меньшей мере раз в неделю надевать придворное платье и помирать от скуки на всяких заседаниях, выслушивая торжественную чушь этих бездарей, и сам молоть такую же торжественную чушь. Верно говорят: больше почет – больше хлопот…

Позже, когда они остались вдвоем с Мартином, тот сказал ему сердечным тоном:

– Да благословит тебя Господь, сеньор дон Франсиско де Гойя-и-Лусьентес, живописец короля и президент Академии Сан-Фернандо! И да поможет тебе Дева Мария дель Пилар!

– И Дева Мария Аточская, – торопливо прибавил Гойя и, взглянув на статую Богоматери Аточской, перекрестился.

В следующее мгновение оба весело расхохотались, принялись хлопать друг друга по плечу, потом запели сегидилью о крестьянине, получившем неожиданное наследство, где был такой припев:

А теперь давай станцуем!
Будем танцевать фанданго!
Коль звенят в мошне монеты,
Можешь танцевать фанданго.
Не умеешь, так учись!

И они пустились в пляс.

Когда, усталые, но довольные, они снова сидели за столом, Гойя обратился к другу с просьбой. У него много недоброжелателей, сказал он, всяких аббатов и прочих шутников, которые на утренних приемах знатных дам смеются над его сомнительным происхождением. А недавно даже его собственный слуга, наглец Андрес, с язвительной усмешкой похвалялся бумагой, подтверждающей, что он, Андрес, – идальго, чей-то там сын, дворянин. Мартин, конечно, знает, что чистота крови и древнехристианские корни семьи Гойя не подлежат сомнению и что его мать, донья Инграсия де Лусьентес, принадлежит к роду, корни которого уходят далеко в глубь веков, в темные времена господства готов. Но было бы неплохо, если бы у него в доме хранился документ, подтверждающий безупречность его происхождения. И Мартин сделал бы ему большое одолжение, если бы уговорил брата Херонимо составить на основе церковных книг Фуэндетодоса и Сарагосы родословную его матери, чтобы он мог сунуть ее под нос каждому, кто в ней сомневается.

В следующие дни в доме Гойи отбоя не было от визитеров, желавших поздравить хозяина. Явились даже Лусия Бермудес и Пепа Тудо в сопровождении аббата дона Диего. Гойя, смущенный и растерянный, чувствовал себя неловко, говорил, против обыкновения, мало. Зато Сапатер говорил за двоих, развлекая гостей чинной беседой. Агустин, раздираемый противоречивыми чувствами, мрачно смотрел на прекрасных дам.

Пепа улучила момент, чтобы поговорить с Гойей наедине. В своей томной манере, с легкой иронией в голосе она рассказала ему, что живет теперь в маленьком дворце на калье Анторча – Факельной улице; дон Мануэль выкупил его для нее у наследников покойной графини Бондад-Реаль. Дон Мануэль время от времени приезжает из Эскориала в Мадрид и навещает ее. Он пригласил ее и в манеж, чтобы показать свое искусство наездника. Гойя уже был наслышан о переменах в жизни сеньоры Тудо; обычно он старался пропускать эти известия мимо ушей, но теперь ему приходилось узнавать все это из первых уст.

Кстати, продолжала Пепа, дон Мануэль сообщил ей, что вскоре Гойю пригласят в Эскориал.

– Я горячо поддержала это намерение, – прибавила она вскользь и с радостью отметила, что Гойе стоило немалых усилий, чтобы подавить в себе желание ее ударить.

«Я сама уж побывала
При дворе, в Эскориале, —
Дружески-небрежным тоном
Сообщила она Гойе,
И, в глазах его читая
Гнев бессильный, продолжала: —
Да, мы с вами, дон Франсиско,
Оба делаем карьеру». —
«Hombre![39] – дон Мартин воскликнул,
Щелкнув языком невольно,
Вслед откланявшимся дамам. —
Hombre!» День спустя явился
В дом посланец красноногий
С приглашением для Гойи
Ко двору, в Эскориал.

14

В тридцати милях северо-восточней Мадрида, отчетливо выделяясь на темном фоне Сьерра-де-Гвадаррамы, возвышается замок Эль-Эскориал, устрашающе огромный, величественный в своем холодном великолепии каменный исполин, мрачный, неприветливый.

Наряду с Ватиканом и Версалем Эскориал принадлежал к знаменитейшим архитектурным ансамблям Европы; испанцы считали его восьмым чудом света.

Построил дворец во второй половине шестнадцатого столетия Филипп II, мрачный, зараженный болезненной подозрительностью фанатик, известный сластолюбец, бюрократ и ценитель искусства. Построил по трем причинам. Во время битвы при Сен-Кантене[40], в которой его солдаты разбили французскую армию, был разрушен монастырь Святого Лаврентия, великомученика, испанца по рождению, глубоко почитавшегося в Испании за особую жестокость казни, которую ему пришлось претерпеть, – его зажарили живьем, – и король Филипп решил во искупление вины воздвигнуть в честь святого храм-памятник, какого еще свет не видывал. Вместе с тем это был для него подходящий случай исполнить волю своего отца, императора Карла III, завещавшего построить для него и его супруги достойную усыпальницу. И наконец, Филипп хотел провести последние годы жизни в уединении, в монашеской обители, посвятив себя посту и молитве.

Он ничего не жалел для того, чтобы сделать этот «скит» достойной обителью монашествующего владыки мира. С островов Вест-Индии ему везли ценнейшие породы дерева, из королевских лесов в Куэнке – лучший строевой лес. В горах для него добывали мрамор: в окрестностях Гранады и Арасены – коричневый, зеленый, с красными прожилками, в Филабресе – белый, яшму поставляли из каменоломен Бурго-де-Осмы. Для него работали лучшие живописцы и скульпторы Испании, Фландрии, Флоренции, Милана. Грузы со строительными материалами доставлялись по пыльным дорогам, по волнам семи морей. Король сам проверял, осматривал, ощупывал каждый предмет; если же он находился в военном походе, ему ежедневно присылали донесения о ходе работ. На строительство шли доходы от всех заморских провинций.

Общая композиция Эскориала напоминала орудие казни, которое Богу было угодно избрать для мученичества святого Лаврентия. Грандиозное сооружение со множеством внутренних дворов символически изображало перевернутую решетку, четыре угловые башни – четыре ее ножки, а выступающий вперед Дворец инфантов – ручку.

И вот наконец это величественное творение, отмеченное печатью строгой, благочестивой красоты, задуманное и воплощенное для будущих времен, подобно пирамидам, только из более прочного материала – из беловато-серого гранита, добытого в Пералехосе, вознесло свою гордую главу к небу. В Эскориале было 16 внутренних двориков, 2673 окна, 1940 дверей, 1860 комнат, 86 лестниц, 89 фонтанов, 51 колокол.

Роскошная библиотека королевской резиденции насчитывала 130 000 томов и более 4000 рукописей. Особенно ценные арабские рукописи были найдены на захваченных кораблях, перевозивших сокровища султана Марокко Зидана. Султан Мавритании предлагал за эти рукописи два миллиона реалов, но испанцы потребовали, кроме того, освободить всех пленников-христиан, и так как султан на это условие не согласился, рукописи остались в Эскориале.

Во дворце хранились также 204 статуи и 1563 картины, в том числе шедевры Леонардо, Веронезе, Рафаэля, Рубенса, Ван Дейка, Эль Греко, Веласкеса.

Но больше, чем всеми этими художественными ценностями, испанцы гордились сокровищами, собранными в крипте собора, где находились 1515 рак из золота, серебра, позолоченной бронзы и ценных пород дерева, многие из которых были усыпаны драгоценными камнями. В них хранились мощи святых и мучеников – 10 целых скелетов, 144 черепа, 366 костей рук и ног, 1427 пальцев и прочие реликвии, в том числе рука святого Иеронима, нога святой Терезы, скелет одного из убитых Иродом младенцев, кусок веревки, которой был связан Иисус Христос, два шипа из Его тернового венца, кусок губки, которую подносил к Его губам стражник, и частица деревянного креста, на котором Он принял крестную муку. Был там и глиняный сосуд, воду в котором Иисус претворил в вино, и чернильница Блаженного Августина, и камень из мочевого пузыря святого папы римского Пия V. Злые языки утверждали, что однажды некий монах, разум которого помутил Сатана, опустошил драгоценные реликварии и свалил все в одну кучу, так что теперь нельзя было определить, какая из рук принадлежит святому Исидору, а какая – святой Веронике.

В отдельной часовне хранилась самая ценная реликвия Эскориала – «santa forma», чудотворная хостия, Божественная сущность которой проявилась потрясающим, мистическим образом. Когда-то ею завладели еретики-цвинглиане[41], бросили ее на пол и принялись топтать ногами. Но хостия вдруг начала кровоточить; на ней отчетливо проступили прожилки крови, явив тем самым доказательство пребывания в ней Бога. Это случилось в Голландии; оттуда, из какого-то монастыря, хостия была отправлена в Вену, потом в Прагу и попала наконец к императору Рудольфу II. У него-то и выкупил святыню король Филипп, заплатив за нее высокую цену – три своих нидерландских города и важные торговые концессии. Теперь «santa forma» хранилась в Эскориале, и ни один еретик не смел даже приблизиться к ней.

Придворный церемониал, такой же строгий и пышный, как и сам Эскориал, предписывал испанским монархам не только проводить определенное время в каждой из своих загородных резиденций, но определял также, когда, где и сколько дней должно длиться это пребывание. В Эскориале королю и двору надлежало находиться шестьдесят три дня в году. Даты пребывания были точно установлены. Карл III, отец нынешнего короля, умер от этого регламента: вопреки предостережениям своих лекарей он, несмотря на начинавшееся воспаление легких, переселился в предписанное время в Эскориал.

Веселого и благодушного Карла IV угнетало мрачное великолепие дворца. Поэтому он велел устроить королевские покои по своему вкусу. В то время как внизу парадные залы и жилые покои, в которых Филипп II провел свои последние десять лет, дышали монашеским аскетизмом, наверху Карл IV окружил себя привычной роскошью и комфортом и жил в свое удовольствие посреди шпалер и картин, изображавших играющих детей, веселых кокетливых пастушек и пышнотелых говорливых прачек.

Однако раз в неделю, как того требовал обычай, даже этот жизнерадостный монарх отправлялся в собор замка, чтобы навестить своих почивших в бозе предков. Он шел туда через Патио-де-лос-Рейес, двор Царей, мимо высеченных из гранита царей иудейских с инструментами в руках, с помощью которых был построен Иерусалимский храм: Давида с арфой и мечом, Соломона с книгами, Езекии с тараном, Манассии с отвесом, Иосафата с топором. Продолжая традицию, Эскориал стал для христианского мира тем, чем был для народа Ветхого Завета храм Соломона.

Карл IV шел к главному порталу собора. Эта дверь открывалась только для королей, живых и мертвых. С тягостным чувством, с торжественно-мрачным лицом шествовал король по главному нефу, через это гордое царство изысканной гармонии, и, несмотря на внушительный облик, казался карликом в гулком пространстве огромного собора, осеняемом гигантским куполом.

По мраморной лестнице он спускался в Пантеон-де-лос-Инфантес – усыпальницу принцев, принцесс и тех королев, чьим детям не суждено было взойти на престол. Потом отправлялся дальше, в восьмиугольный зал, роскошнейший и величественнейший мавзолей Европы, стены которого были облицованы яшмой и черным мрамором. Эта усыпальница находилась под главным алтарем, и священник, воздевая к небу хостию, стоял прямо над усопшими королями, так что те как бы тоже приобщались Благодати.

Здесь, посреди бронзовых саркофагов, в которых покоились останки его предшественников, Карл IV застывал в скорбном молчании.

Он смотрел на саркофаги,
Имена читая предков,
Благородных, строгих литер
Вереницы. Два свободных
Гроба с надписаниями ждали
Августейших постояльцев —
Короля и королевы.
Пять минут стоял дон Карлос,
Тихо до трехсот считая —
Дань обычаю, – а после
Он спешил на свежий воздух.

Тяжкой поступью своею
Тишину нарушив церкви,
Через двор шагал он, мимо
Иудейских венценосцев,
Ничего не замечая,
И, по лестнице поднявшись
В светлые свои покои,
Среди роскоши веселой,
Черные снимал одежды,
Надевал костюм любимый —
Для охоты…

15

Гойю поселили не в Эскориале, а в гостинице Сан-Лоренсо. В этом не было ничего странного и неожиданного: в Эскориале, несмотря на его огромные размеры, не хватало места для всех гостей двора. И все же он огорчился.

Его навестил дон Мигель. Гойя спросил, как поживает донья Лусия. Дон Мигель ответил, что она тоже здесь и чувствует себя хорошо. Он был сдержан и неразговорчив, но потом, когда разговор зашел о политике, немного оживился. Мирные переговоры в Базеле пока не принесли желаемого результата, рассказывал он. Франция отказывается выдать сына и дочь покойного Людовика XVI. Испания же считает долгом чести освободить королевских детей, и дон Мануэль не намерен уступать в этом вопросе.

Позже Гойя встретил аббата дона Диего и донью Лусию. Аббат тоже поделился новостями о политической ситуации. С военной точки зрения война проиграна, сказал он. Но из всех действующих лиц только королева проявляет благоразумие и ради долгожданного мира готова отказаться от требования о выдаче детей. Карлос, подстрекаемый доном Мануэлем, колеблется. Герцог же вынашивает идею жениться на юной французской принцессе и таким образом получить титул владетельного князя.

– А наша Пепа поддерживает его в этом намерении, – вставила Лусия.

В ее широко расставленных глазах с поволокой Гойя прочел почти нескрываемую насмешку и лукавство.

– Разве Пепа все еще здесь? – спросил он, неприятно удивившись.

– С тех пор как адмирал Масарредо был отправлен в отставку, у сеньоры Тудо начались трудности с пансионом, – пояснил аббат. – Она приехала сюда, чтобы подать прошение его величеству.

– Королева удивлена тем, что сеньора Тудо ожидает ответа на свое прошение не в Мадриде, а здесь, – прибавила Лусия. – Но вы ведь знаете нашу Пепу. Она не торопится покидать Эскориал. Вбила себе в голову, что ее Мануэль непременно должен жениться на дочери короля Франции. Поэтому и поет ему чуть не каждый вечер балладу о юном герое Рамиро, похитившем инфанту.

– Как бы то ни было, присутствие сеньоры Тудо в Эскориале отнюдь не облегчает миссию нашей делегации, ведущей переговоры о мире, – заметил аббат.

Гойе не понравилось, что его Пепа вмешивается в государственные дела. Это было против всех приличий, это нарушало богоданный порядок.

– Вы бы навестили ее, дон Франсиско, – с коварной улыбкой произнесла Лусия. – Она живет в нижней гостинице.

Франсиско решил держаться от Пепы подальше.

На следующее утро он отправился в Эскориал, чтобы, как того требовал этикет, присутствовать при утреннем туалете королевы. Он не знал, будет ли там Каэтана, и не понимал, хочет ли он увидеть ее или боится этой встречи.

Аванзал был полон нарядных дам и кавалеров. Тут был и аббат, и посланник королевской Франции месье де Авре, и Карнисеро, собрат Гойи по ремеслу, бездарный пачкун, мастер пошлых эффектов, дравший со своих заказчиков по три шкуры, при виде которого у Франсиско испортилось настроение.

Створчатые двери будуара отворились. Королева Испании сидела перед своим туалетным столиком. Началась привычная церемония утреннего туалета королевы: статс-дамы, принадлежавшие к высшей знати, исполняли это торжественное действо предписанными и заученными движениями – такая-то герцогиня подавала юбку, такая-то графиня – корсаж, такая-то маркиза – подвязки. Жесты их были плавны, лица, больше похожие на маски, нарумянены и напудрены; эти изящные куклы с застывшей на губах улыбкой меланхолично двигались по комнате, и Гойя смотрел на них и не мог понять, смешон этот сложившийся за века красочно-торжественный ритуал или великолепен.

Среди статс-дам он увидел герцогиню Альбу, и его сердце радостно встрепенулось. Она вела себя и двигалась так же, как и другие, и внешне тоже напоминала нарядную куклу. Но если другие здесь, в Эскориале, над усыпальницей великих монархов, просто разыгрывали комедию, механически исполняя древний ритуал, и были смешны, то донья Каэтана пребывала в родной стихии, все это вошло в ее плоть и кровь с молоком матери, было ее исконным, наследственным достоянием.

Дон Мануэль вызвал Гойю к себе. Он рад его приезду, сказал герцог, хочет заказать ему еще один свой портрет и готов позировать, но пока, к сожалению, не располагает временем. Мирные переговоры, и без того очень непростые, осложняются еще и проблемами частного характера.

– Наша общая приятельница, сеньора Тудо, хочет сделать из меня героя, – пояснил он. – Это весьма любезно и патриотично с ее стороны, но не могу же я жертвовать страной только для того, чтобы потешить нашу приятельницу и себя самого ролью героя. Я политик. Я должен следовать голосу разума, руководствоваться нуждами страны и народа, а не чувствами.

Гойя слушал его с неприязнью, чувствуя какой-то очередной подвох, какую-то очередную ловушку, какое-то очередное унижение.

– К тому же королева нервничает под бременем ответственности за те решения, которые ей надлежит принять, – продолжал министр, – и ее раздражают даже вполне безобидные мелочи, например присутствие нашей милой сеньоры Тудо. Разумеется, сеньора готова подчиниться высочайшей воле, но чувствует себя обиженной, и ее можно понять. Поэтому я хотел бы, прежде чем она вернется в Мадрид, доставить ей маленькую радость. Как вы смотрите на то, чтобы повторить тот прелестный вечер, который благодаря вам положил начало моему знакомству с сеньорой?

– Это ее идея? – спросил Гойя, с трудом скрывая раздражение.

– Наполовину ее, наполовину моя, – признался дон Мануэль. – Пепа хотела бы, чтобы этот вечер состоялся здесь, в Эскориале, в моих покоях. Ей это доставило бы особое удовольствие.

Черный мрак окутал душу Гойи. Что ей опять взбрело в голову, этой Пепе? Зачем ей понадобилось устраивать свою двусмысленную вечеринку в самой резиденции короля? «Курице не место в Божьем храме», – мрачно произнес он про себя старинную поговорку. А он-то ей там зачем? Может, она решила показать ему, каких высот достигла? Самое досадное было то, что он не видел возможности отклонить приглашение министра.

И вот на следующий день вечером он снова поднялся по величественной лестнице и прошел длинными, строгими коридорами в покои дона Мануэля.

Перед дверью гостиной сидела дуэнья Пепы, тощая Кончита. Она подобострастно поклонилась Франсиско, но он успел заметить на ее костлявом лице знакомую наглую, злорадную усмешку.

Гости у дона Мануэля собрались те же, что и тогда у доньи Лусии; не было лишь Агустина и осторожного дона Мигеля. Пепа, в простом зеленом платье, была очень красива, не мог не признать Франсиско. Он хорошо понимал, что происходит в ее душе – смесь обиды и триумфа. Стоило лишь ей расстаться с ним, и на нее само посыпалось все, о чем только может мечтать женщина. Вот она, дерзкая, гордая Пепа Тудо, устроила вечеринку в самом роскошном дворце империи, над усыпальницей королей, и велела ему явиться, и он не смел отказаться от приглашения. «Trágalo, perro!» – «Получай, собака!»

Пепа непринужденно, с холодной любезностью поздоровалась с ним:

– Рада наконец увидеть вас, дон Франсиско. Я слышала, что вы приехали писать портрет его величества. Обидно, что вас заставляют ждать. Я здесь тоже по делам. Но уже добилась того, ради чего приезжала, и завтра могу вернуться в Мадрид.

Гойе захотелось схватить ее за плечи, встряхнуть как следует и осыпать отборнейшей площадной бранью; удержало его от этого лишь присутствие дона Мануэля.

Тот вел себя так, будто это было нечто само собой разумеющееся, что он предоставил Пепе Тудо свои покои в Эскориале для проведения вечеринки. Он казался весел, словоохотлив, шумен. Однако его веселость была наигранной. Правда, донья Мария-Луиза на многие его проказы закрывала глаза, но на этот раз он, пожалуй, перешел границы дозволенного.

Подлинную радость от этой вечеринки испытывал аббат. Он наслаждался обществом Лусии. Осторожно приблизившись к ней долгими окольными путями, аббат добился того, что она стала смотреть на политику его глазами, и сегодня оба они украдкой веселились по поводу кощунственного комизма этой вечеринки. Филипп II, великий прорицатель, опиравшийся в своих прогнозах на математические расчеты, едва ли мог представить себе, что над его могилой однажды будет развлекаться премьер-министр Испании со своей подружкой.

В этот вечер Пепа спела один из своих романсов, затем второй, третий. Она спела романс о короле доне Альфонсо, влюбившемся в Толедо в еврейку по имени Ракель ла Фермоса, в «прекрасную Рахиль», и семь лет прожил с ней, отвергнув свою королеву, Элеонору Английскую. Но в конце концов возмущенные гранды убили еврейку. Король был безутешен.

Над могилою Ракели
Он стоял, мрачнее тучи.
С болью жгучею утраты
Стал Альфонсо неразлучен.

Но потом явился ангел и открыл ему глаза на его вину. Альфонсо раскаялся и во искупление греха убил тысячу мавров.

Так пела Пепа. Остальные слушали в глубокой задумчивости.

– Наша Пепа, – заметил вдруг, казалось бы, без всякой связи дон Мануэль, – вознамерилась сделать из меня древнеиспанского героя.

Пепа, так же без всякого умысла, ответила:

– В моих жилах нет ни капли еврейской или мавританской крови. Я принадлежу к древнему, чистокровному кастильскому роду.

И она перекрестилась.

– Я знаю, – поспешил уверить ее дон Мануэль. – Мы все это знаем.

– Ты стала петь еще лучше, Пепа, – сказал Гойя, улучив минуту, чтобы поговорить с ней наедине.

Она посмотрела на него зелеными бесстыжими глазами:

– Мои романсы лучше, чем действительность.

– Ты, я слышал, теперь интересуешься политикой?

– Я не интересуюсь политикой, дон Франсиско, – ответила она дружелюбно. – Я интересуюсь Испанией. И доном Мануэлем. Когда был жив мой Фелипе и во время моего романа с адмиралом, меня интересовал флот. Когда моим другом были вы, меня интересовала живопись. Помните, как я обратила ваше внимание на то, что рука сеньора Масарредо на вашем портрете вышла слишком короткой? Теперь меня интересует дон Мануэль. Он величайший политик Испании – так почему бы ему не стать величайшим политиком мира? Но не думайте, что я забываю старых друзей. Дон Мануэль по моему совету предложил королю назначить нового художника на освободившуюся должность первого живописца короля. К сожалению, пока его просьба не нашла отклика в душе дона Карлоса, королю угодно сберечь эти деньги для казны.

Гойя взял себя в руки; на лице его не дрогнул ни один мускул.

– Пепа, на твоем месте я бы предоставил решать судьбу детей Людовика Шестнадцатого королю Испании и Конвенту Французской республики.

Она, по-прежнему не сводя с него глаз, ответила:

– Вы умны, дон Франсиско. Вы не похожи на героев моих романсов. Вы всегда умели извлечь наибольшую пользу из своего ремесла. И ваш совет, несомненно, хорош. Но я последовала ему еще до того, как вы мне его дали.

«Вытащи женщину из реки, и она скажет, что это она тебя спасла», – подумал Гойя. В то же время его крепкий, крестьянский, мужской инстинкт подсказывал ему, что́ у нее происходит в душе на самом деле, хотя он не смог бы выразить это словами. Именно ее попытки причинить ему боль говорили о том, как сильно она к нему привязана. Стоило ему поманить ее пальцем, и она при всей своей невозмутимости прыгнула бы к нему в постель. Поэтому, как бы она ни насмехалась над ним, как бы ни упивалась своим превосходством, ему было жаль ее.

Он с нетерпением ждал конца вечеринки. Неужели Мануэль и Пепа дерзнут провести ночь вместе – в Эскориале, под одной крышей с королевой, над усыпальницей Карла V и Филиппа II?

Лусия и аббат откланялись. Пепа и не думала уходить. Гойе тоже пора было домой.

– Доброй ночи, дон Франсиско, – сказала Пепа своим приятным, томным голосом. – Доброй ночи, Франчо, – прибавила она и посмотрела ему прямо в глаза.

В аванзале, рядом с дверью,
Прислонясь к стене, дремала
Вездесущая Кончита.
Но при виде Гойи, нагло
Ухмыльнувшись, встала,
Низко поклонилась. В страхе
Он перекрестился. Эта
Ведьма здесь, в Эскориале, —
Показалась ему бо́льшим,
Еще худшим святотатством,
Чем Годой в постели Пепы.

16

В гостиницу доставили письмо из Эскориала для придворного живописца Франсиско де Гойя-и-Лусьентеса. В нем было написано: «Завтра я свободна от дежурства у королевы. Почему Вас никогда не видно на моих утренних приемах? Ваш друг Каэтана де Альба».

Он давно уже ждал этого письма, и сердце его переполняла горечь. Теперь эта горечь мгновенно улетучилась. «Ваш друг Каэтана де Альба». «Elle est chatoyante», – подумал он почти с нежностью.

На следующий день едва он успел войти, как она жестом подозвала его.

– Как славно, что вы наконец пришли, дон Франсиско, – приветливо сказала она. – Нам нужно многое обсудить. Прошу вас, останьтесь, когда все уйдут.

Она произнесла это своим резковатым, но милым голосом, с искренней сердечностью и довольно громко, не заботясь о том, что ее слова слышат другие.

К сожалению, этих «других» было много, и кое-кого из них Гойя предпочел бы вовсе не видеть. Например, светловолосого высокого доктора Пераля. Был среди гостей и его собрат по ремеслу, пачкун Карнисеро, и смазливый франт маркиз де Сан-Адриан, в любезности которого Гойя всегда чувствовал едва уловимое пренебрежение, и тореадор Костильярес, которому, по мнению Гойи, в Эскориале вообще было не место.

И для каждого у герцогини находилось доброе слово, каждого она жаловала приветливым взглядом. Радость Франсиско постепенно иссякла, испарилась. От желавших вступить с ним в беседу он отделывался односложными ответами. Потом и вовсе повернулся ко всем спиной, принялся рассматривать пестрые шпалеры на стенах.

Супружеская чета Альба занимала как раз те из немногих покоев, оформленных по желанию короля в легкомысленном вкусе последнего десятилетия. Одна из шпалер была выполнена по эскизу Гойи в те времена, когда он беззаботно и радостно писал как бог на душу положит. Это была веселая сцена из народной жизни. Четыре девушки забавлялись, высоко подбрасывая на платке пелеле – набитую соломой тряпичную куклу. Композиция была недурна, движения естественны. И все же Гойя остался недоволен своей работой. Эти махи, эти девушки из народа, заставлявшие куклу прыгать, казались ненастоящими. Это были не махи, а придворные дамы, изображающие пастушек, и их веселость напомнила ему тех нарумяненных и напудренных кукол, которых он видел на утреннем приеме королевы. Смешные, судорожные движения пелеле выглядели правдивей движений девушек.

Ему самому в свое время очень понравился этот веселый маскарад, и он с охотой принял в нем участие. Все принимали в нем участие. Его парижские коллеги изображали версальских дам и шевалье в виде пастушков и пастушек, таких же чопорных и неестественных, как его махи и их кавалеры. Многим из этих галантных пастушков и хорошеньких пастушек уже отрубили головы. Да и сам он за прошедшие годы, хоть жилось ему лучше, чем прежде, многому научился, и веселость этой народной сцены казалась ему теперь глупой, неестественной и неприятной.

Радостные пустые лица на шпалере нельзя было назвать портретами, и все же это были портреты. Гойя мог с полным правом отрицать, что одна из дам с кукольными лицами – Альба, но это была она. Изобразить конкретное лицо, оставив его при этом анонимным, – в этом ему не было равных. Да, она увлеченно играла своим пелеле, эта Альба.

– Господа, я кончила! – неожиданно скоро объявила герцогиня и любезно, но решительно отпустила гостей. – А вы останьтесь, дон Франсиско, – повторила она.

– Мы идем гулять, Эуфемия, – сказала она дуэнье, когда все ушли. – Позвольте представить, дон Франсиско: донья Луиса-Мария Беата Эуфемия де Феррер-и-Эстала.

Гойя низко поклонился и сказал:

– Для меня это честь и удовольствие – познакомиться с вами, донья Эуфемия.

Дуэнья знатной дамы была важной фигурой, от которой во многом зависело состояние любовного небосклона – сияет ли на нем солнце или чернеют грозные тучи.

Камеристки подкатили к ней другой туалетный столик, уставленный баночками и флаконами; перед прогулкой герцогине нужно было защитить кожу от солнца. Матово-смуглое овальное лицо Каэтаны на глазах у Гойи стало очень белым. Даже после этого и несмотря на неестественно высокие брови, это было все то же неповторимое лицо герцогини Альбы. Где были его глаза, когда он рисовал третью девушку для шпалеры с пелеле?

– А какое платье желает надеть на прогулку моя овечка? – обратилась дуэнья к своей госпоже. – Зеленое парижское, андалузское или белое муслиновое из Мадрида?

– Конечно же белое, – ответила Альба. – И к нему красный шарф.

С Гойей она больше не говорила: завершение туалета поглотило все ее внимание. Переодеваться в присутствии мужчин было для мадридских дам привычным делом, и они, не смущаясь, обнажали перед ними руки, плечи, спину, грудь; только ноги не принято было показывать – это запрещал старый обычай. Однако донья Каэтана не стала скрывать от глаз гостя даже ноги. «Ножку маха показала – все равно что „да“ сказала», – вспомнился Гойе припев старинной тонадильи.

Сгорая от страсти и вожделения, он тем не менее искусным, привычным взглядом, с деловитостью мастерового запечатлел в памяти каждую деталь церемонии. Ею обстоятельно руководила почтенная дуэнья Эуфемия, длинная и тощая старуха, одетая во все черное; крупная голова ее со скошенным лбом, плоским носом и мясистым ртом была посажена на тонкую, как веретено, шею. Герцогиня обращалась с ней то властно, как с рабыней, то шутливо-доверительно, как с близкой подругой, которой поверяют самые сокровенные, почти постыдные секреты.

Белое муслиновое платье было короче, чем требовали приличия; оно не волочилось по земле и как нельзя лучше подходило для прогулки. Красный шарф был наконец повязан, пышные черные волосы убраны под тонкую сетку.

Явились и постоянные спутники доньи Каэтаны во время прогулок – паж Хулио, бледнолицый, остроносый мальчишка лет десяти с наглыми глазами, и Мария-Лус, маленькая арапка лет пяти. Дуэнья взяла зонтик, паж – шкатулку с пудрой и духами, арапка – крохотного белого песика по кличке Дон Хуанито.

Герцогиня со своим гостем и маленькой свитой прошла по парадным коридорам и спустилась по величественной лестнице в сад. Извилистые, посыпанные гравием дорожки петляли среди цветочных клумб и живых изгородей из самшита и тиса, уводя маленькое общество все дальше от мрачной громады замка. Наконец донья Каэтана повернула на тропинку, которая, быстро сужаясь, вела вверх к Силья дель Рей – «Королевскому трону», как назывался выступ скалы, с которого открывался великолепный вид на Эскориал.

Воздух был упоительно свеж, в светлом небе стояло бледное солнце, дул легкий ветерок. Альба шла твердыми, бодрыми шагами в своих изящных туфельках, выворачивая наружу носки, как того требовала мода; в левой руке она несла сложенный веер и слегка им помахивала. Маленькая, прелестная в своей решительности, она энергично шагала по узкой каменистой тропинке, прорезавшей серо-бурый пустынный склон и полого поднимающейся вверх, к предгорью Гвадаррамы.

Гойя шел следом за ней. Он чувствовал себя скованно: тесноватый камзол, шляпа, шпага и парик стесняли его движения. Но всем приглашенным в Эскориал надлежало являться туда в парадном платье. Он видел перед собой изящную фигурку герцогини; красный шарф, туго стянувший ее талию, подчеркивал нежную округлость бедер. Крохотная, тонкая, как веточка, она не то шла, не то летела; походка ее – ни плавная, ни стремительная, ни танцующая – не поддавалась определению.

Путь в гору по залитой солнцем то серо-бурой, то белёсой каменной пустыне показался Гойе долгим. Дуэнья, одетая во все черное, с достоинством, безропотно сносила тяготы этого пути, паж Хулио нес шкатулку со скучающей миной, арапка Мария-Лус то забегала вперед, то отставала, собачка сердито тявкала, то и дело требовала опустить ее на землю, чтобы отправить свои естественные надобности. Гойя не мог не отметить про себя всю смехотворность этой маленькой, пестрой, модно-экстравагантной процессии на фоне древнего пустынного пейзажа.

– Сеньора Тудо живет в той же гостинице, что и вы? – спросила герцогиня через плечо.

– Насколько мне известно, сеньора Тудо уехала, – ответил он нарочито равнодушным тоном.

– Я слышала, вы устроили сеньоре Тудо прелестный праздник? – продолжала она. – Или это был дон Мануэль? Расскажите же! Не будьте таким букой. Дон Мануэль настойчив, но и итальянка не любит уступать. Как по-вашему, кто из них добьется своего?

– Я не посвящен в детали этой интриги, госпожа герцогиня, – сухо ответил он.

– Ну тогда хотя бы не называйте меня госпожой герцогиней.

Они наконец достигли выступа скалы, именуемого Силья дель Рей – «Королевский трон», – любимого места короля Филиппа, с которого тот любовался рождением своего детища – строительством замка. Альба села на камень, положив закрытый веер на колени, дуэнья и дети устроились на земле за ее спиной. Гойя остался стоять.

– Садитесь и вы, – велела она через плечо.

Он неловко опустился на землю, ему мешала шпага, острые камешки впивались в тело.

– Cubríos![42] – приказала Альба, и он не знал, невольно или намеренно, всерьез или в шутку она употребила известное выражение, которым король оказывал честь своим двенадцати первым грандам.

Она сидела на камне, эта маленькая, изящная, своевольная женщина, и смотрела поверх залитой полуденным сиянием пустоши на замок. Так, наверное, сидел когда-то ее знаменитый предок, в очередной раз явившись по вызову короля Филиппа; здесь он, возможно, обдумывал приказы короля, которые тот отдавал в своей тихой, вежливой манере, – напасть на какое-нибудь непокорное государство, сжечь какую-нибудь провинцию, ставшую рассадником ереси.

Альба сидела тихо, остальные тоже застыли в неподвижности. Дрожащий горячий воздух над бескрайней каменной пустыней, из которой вырос замок, огромный и мертвый, как и сама пустыня, казалось, заворожил ее.

Гойя тоже неотрывно смотрел на этот призрачный пейзаж. И вдруг он увидел нечто огромное, бессущностное и в то же время отчетливо-зримое, серо-буро-белёсое, как пустыня, похожее на гигантскую ползущую жабу. А может, черепаху? Это нечто имело человеческую голову с огромными выпученными глазами. Оно медленно, но неотвратимо приближалось с широкой, веселой, сатанинской ухмылкой на чудовищной исполинской роже, уверенно предвкушая добычу. Надо было немедленно уходить, спасаться! Почему все так спокойны и невозмутимы? Есть призраки, промышляющие лишь по ночам, а есть такие, которые обретают силу днем. Эти встречаются редко, зато они опаснее. Гойя знал одно такое чудище, являвшееся средь бела дня, он слышал о нем еще ребенком. У него были безобидные и даже приятные прозвища – Эль Янтар, Обед или, еще лучше, Сиеста. Но эта «жаба» с ее веселой ухмылкой и с этим сиянием – коварный призрак, который появляется только на солнце, и нужно найти в себе силы, чтобы встать и уйти.

Тут Альба вдруг нарушила молчание, и призрак мгновенно исчез, пустыня вновь стала обыкновенной.

– Знаете, в этот раз в Эскориале со мной случится нечто необычайное… – сказала она.

– Почему вы так думаете? – спросил Гойя.

– Мне предсказала это моя Эуфемия, – ответила Каэтана, – а ей можно верить. Она умеет заглядывать в будущее. Она знается с ведьмами. Когда-нибудь она разозлит меня, и я донесу на нее инквизиции.

– Не богохульствуйте, душечка, – откликнулась дуэнья. – Господин придворный живописец – человек умный и понимает шутки, но вы ведь, чего доброго, забывшись, можете сказать такое и при чужих людях.

– Расскажи нам что-нибудь, Эуфемия, – попросила Альба. – Расскажи о тех, что были заживо погребены в стенах Эскориала.

– Это старые небылицы, и дон Франсиско их, верно, знает.

– Не ломайся! Рассказывай! – велела Альба, и Эуфемия поведала им следующую историю.

Один юноша из деревни Сан-Лоренсо, по имени Матео, бранил монахов, возмущаясь высокими податями, которыми монастырь обложил крестьян, и вообще прослыл еретиком. Монахи донесли на него. Тогда Матео превратился в черного пса и выл ночи напролет, чтобы натравить крестьян на монахов. В конце концов те повесили пса на коньке монастырской крыши. Он же снова изменил обличье, превратился в статного молодого воина, явился в деревню, сказал, что убил сто двадцать семь мавров, и снова начал возбуждать крестьян против братии. Но один ученый монах, распознав в воине повешенного пса и прежнего смутьяна Матео, донес на него инквизиции. Когда пришли стражники, воин опять превратился в собаку. Тогда монахи поймали собаку и заживо замуровали ее в фундаменте возводившегося нового корпуса. Это было как раз в то время, когда обитель перестраивалась в замок Эскориал.

– Люди по сей день иногда слышат в полнолуние вой этой собаки, – заключила свой рассказ Эуфемия.

– Любопытная история, – заметил Франсиско.

– Между прочим, у меня есть еще одна вещунья, которая мне предсказывает будущее, – сказала Альба Гойе через плечо. – Камеристка моей бабки. Эту камеристку – ее звали Бри́гида – сожгли в свое время как ведьму. Многие говорили, что она была невиновна, но когда палач попросил, чтобы она поцеловала его в знак прощения, она отказалась, а это верный знак того, что она ведьма. Эта Бригида иногда является мне и говорит, что́ меня ждет. И все сбывается.

– Что же она вам предсказала? – спросил Гойя.

– Что я не доживу до старости, – деловито ответила она, – и что мне следует, не теряя времени, брать от жизни все, что она дает.

Герцогиня на Франсиско
Устремила взгляд глубокий,
Лунно-серебристый, молвив:
«Верите ль вы в ведьм?» – «Конечно,
Верю!» – резко он ответил.
И на грубом сарагосском
Диалекте, на котором
Он порою по привычке изъяснялся,
Повторил: «Еще бы! Как же
Мне не верить в ведьм?»

17

Шли дни. О ней не было ни слуху ни духу. Франсиско сидел в своей комнате в гостинице и ждал. Снова и снова рисовал то полуденное видение. «Elle est chatoyante», – думал он.

И вдруг ему передали приглашение переселиться в замок. Его сердце радостно и в то же время испуганно встрепенулось; он решил, что этой милостью он обязан ей. Но оказалось, что понадобился он не ей, а самому королю. Досадная политическая напряженность миновала, раздор между доньей Марией-Луизой и Мануэлем кончился, у короля появилось время и желание позировать Гойе.

Карлос ценил Гойю. При всей своей флегматичности и любви к покою он сознавал важность заботы о престиже. К тому же традиционное покровительство испанских монархов искусству, в особенности живописи, не было ему в тягость. Ему импонировала мысль о возможности увековечить себя в полотнах прославленных мастеров.

Вместе с Гойей он усердно обдумывал, как ему лучше предстать перед зрителями на этот раз. Он заказал три парадных портрета, долженствующие заодно напомнить подданным королевскую подпись: «Yo el Rey» – «Я – король».

Гойю всегда восхищало то, как Веласкес в своих портретах Филиппа умел отразить величие королевской мантии на лице ее носителя. У него он учился добиваться единства портретируемого и его платья. Он писал Карлоса и в красном камзоле, и в голубом, и в коричневом, расшитых золотом и серебром, с лентами и звездами, в пурпуре и горностае, в гвардейском мундире, стоя и верхом. Ему не раз удавалось создать из добродушного, грубоватого, нарочито величественного лица своего короля Карлоса и его царственного облачения, его упирающегося в грудь двойного подбородка, выпуклого брюшка и сверкающих бриллиантами орденов некий новый, органичный, возвышенный образ, ассоциирующийся у зрителя с понятием «монархия», не затушевывая при этом вальяжной телесности Карлоса. Он радостно предвкушал поиски новых, более тонких и правдивых вариантов знакомой темы.

Карлос считал своим долгом помогать портретисту и подолгу терпеливо позировал, порой в неудобных позах. Он не требовал перерывов, но был им очень рад и с удовольствием принимался дружески болтать с Гойей, просто как испанец с испанцем. Сняв тяжелый сюртук, он грузно опускался в широкое кресло или расхаживал по комнате. На жилете его поблескивали цепочки от часов; часто король заводил разговор о своей коллекции. В одном он, несомненно, превзошел своего великого предшественника, императора Карла, говорил он полусерьезно-полушутя: ему удалось добиться того, что все его часы показывали одно и то же время с точностью до секунды. И он с гордостью доставал свои часы, слушал их, сравнивал, показывал Гойе, давал послушать и ему. Главное – носить часы постоянно, разъяснял он. Для безукоризненной работы им необходима непосредственная близость к человеческому телу, ибо в часах есть что-то человеческое. Он придает этому большое значение и следит за тем, чтобы его любимыми часами постоянно пользовались; те, которые он не носит сам, он велит носить своему камердинеру.

Для трех заказанных портретов Гойе понадобилось бы не более трех или четырех сеансов; с помощью сделанных эскизов и присланных ему в ателье сюртуков и мундиров он, вероятно, управился бы с работой скорее. Но Карлосу было скучно в Эскориале, его радовали сеансы, он усердно позировал своему придворному живописцу – пять дней, восемь дней, утро за утром, по два-три часа. Ему явно доставляло удовольствие общение с Франсиско. Он расспрашивал художника о его детях, рассказывал о своих. Говорил об охоте. Делился своими гастрономическими пристрастиями, всякий раз восторженно отзывался о ветчине, которую привозили ко двору из Эстремадуры, из родных мест его дорогого Мануэля.

В конце концов королева заявила, что Гойя довольно потрудился на короля и что теперь она сама желает воспользоваться услугами придворного живописца.

Донья Мария-Луиза была в хорошем настроении. Известие об «оргии» Пепы в Эскориале она, вопреки ожиданиям, восприняла без особого возмущения. Для нее было важно, что эта особа уехала и теперь она снова могла заявить свои права на Мануэля, не роняя собственного достоинства. А тот, в свою очередь, обрадовался, с одной стороны, тому, что Мария-Луиза не устроила ему сцену ревности, а с другой – что хоть какое-то время ему не придется выслушивать настойчивые призывы Пепы к героическим поступкам. К тому же умная Мария-Луиза проявила необыкновенное великодушие. Она сделала вид, будто он уже давно добивается установления добрососедских отношений с Французской республикой, хвалила его перед грандами и министрами как человека, который хочет дать Испании мир. Дружба королевы и премьер-министра стала крепче, чем прежде.

Таким образом, Гойе позировала веселая и очень благосклонная Мария-Луиза. Он уже писал ее около десяти лет назад, еще принцессой. Тогда она, будучи невзрачной дурнушкой, все же могла производить впечатление на мужчин. Теперь, постарев и еще больше подурнев, она тем не менее стремилась к успеху не только как королева, но и как женщина. Она выписывала себе платья, белье, драгоценные притирания и духи из всех столиц Европы, наносила на ночь маску из теста и диковинных масел, брала уроки танцев, ходила взад-вперед перед зеркалом с цепочками на щиколотках, чтобы улучшить походку. Она с барственным бесстыдством рассказывала Гойе о том, чего стоило ей стремление сохранить молодость и женское обаяние. Ему нравилась ее бурная энергия, и он решил написать ее такой, какой она была, – некрасивой, но интересной.

Ему не хватало его мастерской, а еще больше Агустина с его советами, с его ворчливой критикой и множеством мелких, но полезных услуг. Перенаселенность Эскориала не позволяла ему просить разрешения вызвать во дворец помощника.

Но вот дон Мануэль подарил королеве в знак примирения жеребца Марсиала, гордость его конюшен, и та пожелала отблагодарить его, заказав для него свой конный портрет. Писать огромные парадные портреты без помощников, да еще в короткий срок, было почти невозможно. Теперь Гойя мог с полным основанием привлечь к работе своего друга и ученика дона Агустина Эстеве.

Агустин приехал. Соскучившись по другу, он приветствовал его широкой улыбкой. Ему было приятно, что Франсиско добился для него приглашения в Эскориал.

Однако вскоре он заметил, что во время работы Гойя иногда вдруг уносится куда-то мыслями, забывая обо всем на свете, что он поглощен мучительным и бесплодным ожиданием каких-то событий или вестей. Постепенно из слов и намеков Лусии, Мигеля, аббата он понял причину этих мук и увидел, насколько неисцелима и опасна болезнь, поразившая его друга на этот раз.

Он начал критиковать работу Франсиско. Портреты короля получились далеко не такими, какими могли бы быть. Да, он вложил в них много труда, но мало внутренней сосредоточенности. Это чисто репрезентативные полотна, недостойные сегодняшнего Гойи.

– И я знаю причину этой неудачи, – говорил он. – Вы заняты второстепенными вещами. Ваше сердце не участвует в работе.

– Послушай, ты, умник, – относительно спокойно возражал Гойя, – завистник несчастный, жалкий недоучка, ты прекрасно знаешь, что эти портреты ничуть не хуже всех остальных, которые я написал с дона Карлоса.

– Верно, – отвечал Агустин, – и именно поэтому они плохи. Вы сейчас можете больше, чем раньше. Я повторяю: вы слишком ленивы. – Вспомнив о Лусии, он рассердился не на шутку. – Вы уже стары для амурных приключений! – продолжил он враждебным тоном. – Вам нужно еще многому научиться, а времени у вас остается все меньше. Если вы и дальше будете тратить его впустую, то все, что вы сделали, останется втуне, а сами вы уподобитесь выработанному и заброшенному руднику.

– Говори, говори, – тихо, со злостью в голосе отзывался Гойя. – Сегодня я хорошо слышу, сегодня я услышу все, что ты скажешь.

– Тебе выпало невероятное, незаслуженное счастье, – не смущаясь, продолжал Агустин. – Тебе позирует король, один раз, второй, расхаживает перед тобой в одном жилете, показывает тебе свои часы… И что ты сделал с этой уникальной возможностью увидеть его насквозь? Ты передал в лице твоего Карлоса то, что видим в нем мы, патриоты? Ты ослеп от своих любовных бредней, не видишь даже того, что видно любому ремесленнику. Qué vergüenza! Карлос был с тобой любезен, рассказал тебе об эстремадурских окороках, и ты уже вообразил его великим королем и пририсовал к парадному мундиру и Золотому руну[43] достойное лицо.

– Ну вот, ты сказал все, что хотел, – все так же нарочито спокойно произнес Гойя. – А теперь я отправлю тебя домой. Причем на самом старом муле, какого только удастся найти в Сан.

Он ожидал, что Агустин вспылит. Думал, что тот выскочит вон, громко хлопнув дверью, так что содрогнется весь Эскориал. Но ничего подобного не произошло. Агустину, доставшему из ящика стола эскизы Франсиско к портрету короля, случайно попался на глаза лежавший там лист с изображением «полуденного призрака». Он впился в него глазами и умолк.

– Это так, безделица. Набросал от скуки. Баловство. Каприз, – почти смущенно пояснил Гойя.

С этой минуты Агустин больше не упоминал о новых амурных приключениях Франсиско и о его пренебрежении к своему искусству. Более того, он был с ним ласков и осторожен в высказываниях, даже когда речь шла о чисто ремесленных сторонах их работы. Франсиско не знал, радоваться ему или огорчаться тому, что Агустин оказался столь проницательным в отношении его личной драмы.

Королева Мария-Луиза позировала Гойе верхом на жеребце Марсиале в мундире лейб-гвардейского полка. Будучи прекрасной наездницей, она сидела в мужском седле, высоко и гордо подняв голову.

Гойю вполне удовлетворило бы, если бы королева во время следующих сеансов сидела на деревянных козлах. Но ему доставляло острую радость заставлять ее вновь и вновь показывать свое наездническое искусство, тем более в присутствии Агустина. Он просил королеву повернуть лошадь то в ту, то в другую сторону, держать голову то так, то этак. Желая подчеркнуть важность участия в работе Агустина, он то и дело спрашивал его:

– Агустин, как по-твоему, оставить так? Или тебе больше нравится эта поза?

Много лет назад, впервые
Портретируя вельможу,
Самого себя дерзнул он
Написать на заднем плане,
Крохотным, едва заметным.
Ныне же, желая другу
И помощнику доставить
Радость, он велит испанской
Королеве перед ними
На коне скакать покорно,
Прежде чем он соизволит
Подойти к мольберту с кистью.
Жаль, не дожил старый Гойя
До великой славы сына.
То-то б рот раскрыл старик!

18

Гойя шел по коридору, который вел из покоев доньи Марии-Луизы в его покои. Он возвращался от королевы, лакей в красных чулках нес его мольберт, кисти и краски. Вдруг впереди показалась герцогиня Альба. Маленькая, изящная, она твердой походкой шла ему навстречу, сопровождаемая доньей Эуфемией.

У него задрожали колени, пол под ним закачался.

– Хорошо, что я вас встретила, дон Франсиско, – сказала она, остановившись перед ним. И на медленном, отчетливом французском продолжила: – Мне здесь уже невмоготу. Я еду в Мадрид на день или на два. В среду. Вы там будете?

У Гойи перехватило дыхание от жгучей, хмельной радости. Вот оно – исполнение заветного желания! Обещанное на определенное время, на среду, на ночь со среды на четверг. И в ту же секунду расчетливый крестьянский ум напомнил ему, что как раз это время ему не принадлежит. Королева назначила следующий сеанс на раннее утро четверга. Если он не придет, его будущее рухнет как карточный домик. Он никогда больше не удостоится чести писать портреты высшей знати, никогда не станет Первым живописцем короля. Он низвергнется в бездну былого ничтожества. А если он сейчас же, пока еще в воздухе не растаял отзвук ее последних слов, не ответит ликующим «да», глядя в ее надменное, насмешливое, удивительное лицо, Альба пойдет дальше по коридору и он навсегда потеряет ее.

Альба уже сделала едва заметное движение, собираясь пройти мимо, ее насмешливый рот тронула лукавая полуулыбка. Он знал: эта роковая женщина прекрасно понимает, что происходит у него в душе. Его охватил страх, что он уже все проиграл.

– Я не ослышался? Мне позволено засвидетельствовать вам свое почтение в среду вечером? В Мадриде? – торопливо, хриплым голосом спросил он по-испански.

– Вы не ослышались, сударь, – ответила она по-французски.

Он не помнил, как добрался до своей комнаты. Тяжело опустившись на стул, он долго сидел и бездумно смотрел в пустоту. Единственное, что он смутно сознавал, – это то, что все наконец разрешилось, что жребий брошен.

Но потом его изворотливый крестьянский ум принялся искать выход. Он считал вполне справедливым, что за ночь с Альбой судьба назначит высокую цену; иначе и быть не могло. Но зачем же платить всей карьерой? Нужно просто найти вескую, убедительную причину для отмены сеанса. Если бы, например, кто-нибудь заболел – кто-нибудь из его семьи – какой-нибудь смертельно опасной болезнью? Да, он должен предъявить первому камергеру королевы депешу подобного содержания.

– Когда ты наконец отправишься в Мадрид, к Эскерре? – обратился он спустя час к Агустину нарочито грубым тоном. – Сколько мне еще ждать заказанные краски?

Агустин изумленно уставился на него:

– Красок нам хватит еще по меньшей мере на три-четыре дня. К тому же это может сделать обычный посыльный. Я подробно напишу, какие именно краски нам нужны, и Эскерра выдаст ему все по списку.

– Ты поедешь в Мадрид! Сегодня же! – мрачно произнес Гойя.

– Ты что, спятил? – возмутился Агустин. – Ты же обещал закончить портрет к именинам дона Мануэля. И сам потребовал у королевы четыре сеанса. А теперь хочешь отослать меня?

– Ты поедешь в Мадрид! – повторил Гойя и хрипло, еще более сердито и решительно прибавил: – Там ты узнаешь, что моя дочь Элена серьезно заболела и что Хосефа требует моего немедленного возвращения.

– Ничего не понимаю, – озадаченно произнес Агустин.

– Тебе нечего понимать! – разозлился Гойя. – Твое дело привезти мне известие о болезни моей дочери Элениты, вот и все!

Ошеломленный Агустин принялся взад и вперед расхаживать по комнате на своих ходулях, напряженно пытаясь понять, что это все значит.

– Стало быть, ты хочешь отменить назначенный королевой сеанс… – проговорил он наконец, как бы рассуждая вслух. – Ты хочешь уехать в Мадрид.

– Мне надо в Мадрид! – ответил Гойя страдальческим, почти умоляющим тоном. – От этого зависит моя жизнь.

– И ты не нашел другого повода?.. – медленно произнес Агустин.

Гойе уже самому было не по себе, но другого повода он не находил.

– Помоги мне, – взмолился он. – Ты же знаешь, как я работаю, когда нужно управиться к определенному сроку. Портрет будет готов вовремя, и нам не придется за него краснеть. Только помоги мне сейчас!

С той минуты, как Агустин увидел рисунок полуденного призрака, он знал, что Франсиско готов совершить одну из своих величайших и опаснейших глупостей и никто и ничто не сможет его удержать.

– Я поеду в Мадрид, – ответил он наконец с несчастным видом, – и привезу тебе это известие.

– Спасибо!.. Попытайся меня понять, – прибавил он.

Оставшись один, Гойя принялся за работу. Он старался не отвлекаться, но не мог собраться с мыслями, они разлетались и кружились вокруг заветной ночи в Мадриде. Он пытался представить себе эту ночь и то возносился в восторженных и нежных мечтах к небесам, то мысленно предавался созерцанию непристойнейших сцен, некогда увиденных им в кабаках мадридских окраин.

Вечером за беседой с Лусией и аббатом Гойя постоянно чувствовал на себе всезнающий, чуть ироничный взгляд Лусии. Да, он был искусен в обхождении с женщинами – и с герцогинями, и с блудницами, но эта ночь в среду вселяла в него страх: он боялся осрамиться. Сейчас он завидовал аббату – его светской ловкости, его элегантности, над которой прежде посмеивался. Он боялся смеха Альбы, а еще больше ее улыбки.

Далеко за полночь (Гойя уже забылся беспокойным сном) вернулся Агустин. Он стоял на пороге, весь в пыли, в дорожном платье; слуга за его спиной держал в руке горящий факел.

– Вот вам ваше письмо, – сказал Агустин.

Франсиско приподнялся на кровати и взял письмо. Оно легло на его ладонь пудовой тяжестью.

– В нем все написано так, как вы велели, – прибавил Агустин.

– Спасибо, Агустин.

Утром Гойя сообщил первому камергеру королевы, маркизу де Вега, что, к своему огромному сожалению, вынужден отменить сеансы, на которые имел честь получить высочайшее ее королевского величества согласие. Объяснив причину, он протянул маркизу письмо. Тот взял его и, не читая, положил на стол:

– Ее величество все равно отменила бы сеансы. Инфант Франсиско де Паула серьезно заболел.

Гойя побелел как саван.
Глядя на маркиза, что-то
Вымолвил невнятно
И, пошатываясь, вышел
Неприлично скорым шагом.

Камергер – с гримасой легкой
Отвращенья – визитера
Проводил до двери взглядом.
«Что за дикие манеры
У придворных живописцев!
Чернь! Плебейское отродье! —
Думал он. – И это терпят
Даже здесь, в Эскориале!»

19

– Мы идем в театр, в «Крус», – заявила Альба, когда он пришел к ней. – Сегодня дают «Враждующих братьев», глупая пьеса, насколько я слышала, но Коронадо играет шута, а Хисмана субретку, и тонадильи, уж верно, будут хороши.

Гойю разозлил небрежный тон, которым она ему это сообщила. И это прелюдия к ночи любви?

У входа в театр собралась толпа мужчин, чтобы посмотреть, как женщины выходят из карет и паланкинов; это была единственная возможность полюбоваться женскими ножками.

– Какие аппетитные ножки! – крикнули из толпы, когда Альба вышла из паланкина. – Нежные, кругленькие – так бы и съел!

Гойя помрачнел. Он пустил бы в ход кулаки, но опасался скандала.

В зрительный зал вел длинный, темный коридор, в котором царили шум и сутолока, вонь и грязь; торговцы наперебой предлагали воду, сласти, тексты песен. Требовалось немало усилий, чтобы не испачкать в этой клоаке платье и обувь. Немногочисленные ложи – а женщинам в сопровождении мужчин разрешалось смотреть спектакль только из ложи – были распроданы, и Гойе пришлось долго торговаться и как следует тряхнуть мошной, но ложу он все же добыл.

Едва они успели занять свои места, как в партере поднялся шум: москетерос[44] узнали герцогиню и приветствовали ее криками и аплодисментами. Еще более жгучий интерес Альба вызвала у женщин, хотя те реагировали и не так бурно. Они сидели в отведенном для них секторе, в так называемом галинеро – «курятнике», все в черных платьях и белых платках, как того требовал обычай, и, повернув как по команде головы в сторону их ложи, весело закудахтали и засмеялись.

Гойя изо всех сил старался сохранять невозмутимость на хмуром лице. Каэтана, делая вид, будто весь шум адресован не ей, а какой-то другой даме, приветливо и беззаботно болтала с ним.

Пьеса и в самом деле была глупой и весьма слабой пародией на одну из комедий Лопе де Веги. Хитрый и коварный младший сын настроил отца против своего добродетельного старшего брата, а потом еще и отбил у того девушку. Уже в первом акте состоялась дуэль; сцена происходила на кладбище, явились привидения, злой брат изгнал доброго в лес, запер отца в башне и обрек его на голодную смерть. Крестьяне возмутились бесчинствами нового господина, их горячо поддержала публика, и когда актер, изображавший альгвасила – полицейского начальника, поднялся на сцену из зрительного зала, чтобы встать на сторону злодея, зрители оплевали его и хотели отлупить; ему пришлось заверить их, что он – всего лишь актер Гарро.

– А вы, собственно, кто – чорисо или полако? – спросила Альба.

Мадридская публика, страстно приверженная своему театру, еще полвека назад разделилась на два враждебных лагеря: одни называли себя чорисо – «колбаски», по имени давно умершего комика, другие – полако, в честь аббата, опубликовавшего памфлет, направленный против соперников.

Гойя признался, что он – чорисо.

– Я так и думала! – сердито произнесла Альба. – Мы, весь род Альба, начиная с моего деда, – полако.

Веселая тонадилья, исполненная после первого акта, объединила оба враждебных лагеря в общем ликовании. Потом начался второй акт со звоном цепей и шуршанием соломы в тюремной башне. Ангел в образе мужчины в коротких штанах по моде того времени, но с крыльями за плечами утешал томившегося в заточении старца. Девушка, не поверившая клевете злого брата, встретилась с графом в темном лесу. Растроганная и заинтригованная публика притихла. Альба сказала, что теперь можно незаметно уйти.

Они с наслаждением вдыхали свежий вечерний воздух.

– А сейчас мы пойдем в какую-нибудь из ваших таверн, – решительно заявила Альба.

Гойя, сделав вид, что не понял ее, предложил дорогой ресторан.

– К Сеферино?

– В какую-нибудь из ваших таверн, – повторила Альба.

– Но мы же не можем отправиться в Манолерию в вечернем платье… – угрюмо возразил Гойя.

Манолерия было предместьем, где жили простолюдины.

– Это вы мне можете не объяснять, – ответила Альба своим резковатым, порывистым голоском. – Я прикажу отнести меня домой, переоденусь и буду ждать вас.

Он отправился к себе, разочарованный и мрачный. И ради этого он вытерпел столько мук, затеял опасную авантюру с письмом о болезни маленькой Элены, поставил на карту свою карьеру?.. «Qué vergüenza!» – эхом отозвался у него в душе хриплый голос Агустина.

Прежде чем переодеться, он прошел на цыпочках в детскую и посмотрел на Элениту. Та безмятежно спала.

Гойя надел свой старый костюм махо. Недовольство его сразу же улетучилось, грудь переполнило радостное ожидание. Костюм порядком поистерся, к тому же штаны, ярко-зеленая жилетка и короткая красная куртка были ему тесноваты. Но с этим нарядом у него было связано много воспоминаний, и воспоминания эти приятно грели душу. Опоясавшись широким шарфом и засунув за него нож – наваху, он почувствовал себя другим человеком, помолодевшим и жаждущим приключений. «Надел рясу – и ты уже знаешь латынь», – вспомнил он старинную поговорку. Потом закутался в огромный плащ – капу, который, собственно, был уже запрещен[45], и надел широкополую шляпу, закрывающую половину лица, – чамберго.

Так, изменив внешность до неузнаваемости, он пустился в путь. Привратник Каэтаны не хотел впускать его, и когда он с довольной ухмылкой показал лицо, тот весело сверкнул зубами. Альба тоже улыбнулась при виде его маскарада, и, как ему показалось, одобрительно. Сама она была в дорогой пестрой юбке и расшитом разноцветными шелковыми нитками лифе с глубоким вырезом. Волосы она убрала под сетку. Все это было ей к лицу, и она вполне могла сойти за маху.

– Куда же мы идем? – спросила она.

– В винный погребок Росалии в Баркильо, – ответил Гойя. – Но у вас могут быть неприятности из-за мантильи.

Эуфемия накинула на нее мантилью, а на тападас – женщин в вуали – в Манолерии смотрели косо. Каэтана, не ответив, еще ниже опустила мантилью на лицо.

– Позвольте мне пойти с вами, душечка! – взмолилась дуэнья. – Я тут буду умирать от страха, зная, что вы в Манолерии!

– Вздор, Эуфемия, – строго произнесла Каэтана. – Дон Франсиско, уж верно, сумеет меня защитить.

Погребок был полон народа. Гости сидели, пили и курили; говорили мало: здесь не принято было болтать и суетиться. Большинство мужчин были в широкополых шляпах. Женщины, крепкие, некоторые миловидные, сидели с открытыми лицами. Над головами клубились густые облака дыма. Кто-то играл на гитаре.

Новых гостей встретили со сдержанным любопытством и не очень приветливо. Один из посетителей предложил Гойе контрабандный табак.

– Сколько же он стоит? – спросил Гойя.

– Двадцать два реала.

– Я что, похож на габачо? – возмутился Гойя. (Так презрительно называли чужеземцев, особенно французов.) – Плачу шестнадцать, как все.

– Может, сеньор купит хотя бы сигару для своей дамы? – вмешалась в разговор молодая торговка.

– Я не курю, – ответила Альба, не поднимая вуали.

– Напрасно! – заявила торговка.

– Курение очищает мозг, пробуждает аппетит и укрепляет зубы, – поддержал ее торговец табаком.

– Но даме придется сбросить мантилью, – язвительно заметила торговка.

– Уймись, Санка! – сказал торговец. – Не приставай к людям, длинноногая!

Но Санка не унималась:

– Сеньор, велите своей даме снять мантилью. В приличных местах не принято носить вуаль, а здесь и подавно.

Кто-то из мужчин за соседним столом заметил:

– Наверное, дама – габача.

Франсиско предостерегал Каэтану, говорил, что ее мантилья подействует на людей как красная тряпка на быка. Он знал нравы махо, потому что сам был одним из них. Эти парни не любили нескромных взглядов, они считали себя лучшими, достойнейшими испанцами, и их раздражало снисходительное любопытство чужаков. Тот, кто приходил в их таверны, должен был уважать их обычаи и не прятать своего лица.

Звуки гитары смолкли. Все смотрели на Гойю. Сейчас ему ни в коем случае нельзя было уступить.

– Кто сказал «габача»? – спросил он спокойным, равнодушным голосом и не спеша затянулся дымом сигары.

Ему никто не ответил. Хозяйка, упитанная Росалия, обратилась к гитаристу:

– Давай, не ленись, сыграй фанданго!

– Кто сказал «габача»? – повторил Гойя.

– Я, – отозвался махо за соседним столом.

– Ты не хочешь извиниться перед сеньорой? – спросил Гойя.

– Ему не в чем извиняться, – подал голос другой. – Она же не сняла мантилью.

Он был прав, но признать этого Гойя не мог.

– Тебя никто не спрашивал! – грозно произнес он. – Прикуси язык, иначе твои дружки увидят, как я танцую фанданго на твоем трупе.

Это были слова, как нельзя лучше подходившие к нравам Манолерии, и все в кабачке радостно оживились.

– Считаю до десяти, – сказал тот, что назвал Альбу габачей, – и если ты – раз уж ты такой добрый, что до сих пор меня не тронул, – за это время не уговоришь свою кичливую подружку снять эту тряпку, то получишь от меня такого пинка, что долетишь до самого Аранхуэса.

Гойя, видя, что от него ждут уже не слова, а дела, встал, сбросил плащ и взялся за наваху.

И вдруг все присутствующие изумленно ахнули. Альба сняла мантилью.

– Альба! – вскричал кто-то. – Наша Альба!

– Извините, сеньора, – сказал противник Гойи. – Видит бог, вы не габача. Вы – наша, своя!

Гойе эти примирительно-хвалебные речи были еще противней, чем ссора. Ибо то, что сказал этот парень, было неправдой: Альба им никакая не «своя». Она всего лишь знатная дама, изображающая маху. Ему стало стыдно перед настоящими махами за то, что он привел ее сюда. В тот же миг ему пришло в голову, что сам он, Франсиско Гойя, для своих гобеленов рисовал не простых девушек, а вырядившихся в пастушек герцогинь и графинь, и его охватила злость.

Альба дружески болтала с гостями, подражая их манерам. Слова сыпались из ее уст, легкие, непринужденные, приветливые, и, кроме него, казалось, никто не чувствовал фальши в ее поведении, ее барственной снисходительности.

– Нам пора! – сказал он вдруг чуть более резким и повелительным тоном, чем хотел.

Альба на мгновение растерялась и удивленно вскинула глаза, но тут же с выражением дружеского превосходства и едва заметной насмешкой пояснила собеседникам:

– Да, сеньоры, к сожалению, нам пора идти. Господин придворный живописец ожидает важную персону, с которой должен написать портрет.

Все рассмеялись. Абсурдность этого объяснения всех развеселила. Гойя кипел от бессильной ярости.

Вызвали паланкин.

– Приходите еще! – радушно кричали им вслед.

– Куда теперь? – спросил он с горечью.

– В вашу мастерскую, конечно, – ответила она. – Туда, где вы ожидаете свою важную персону, чтобы написать ее портрет.

От этой неожиданной радости у него перехватило дыхание. Но ведь она так переменчива; она еще может передумать, пока они добираются до его дома.

Возбужденный, измученный бессильной злостью на ее капризы и на свою беспомощность, терзаемый то досадой, то ожиданием, то страстью, он шел рядом с ее паланкином по ночному городу. Вдруг послышался звон колокольчика – священник нес кому-то Святые Дары. Носильщики опустили паланкин, Альба вышла, Гойя расстелил для нее на земле свой носовой платок, и все преклонили колени и стояли так, пока священник и мальчик-служка не прошли мимо.

Наконец они добрались до его дома. Серено, привратник, открыл дверь. Они поднялись наверх, в мастерскую. Гойя неловко зажег свечи. Альба небрежно уселась в кресло.

– Здесь темно и холодно, – пожаловалась она.

Он разбудил слугу Андреса. Тот принес два серебряных шандала со множеством свечей и долго с недовольной миной возился у камина, разводя огонь. Альба с открытым лицом смотрела на него. Они с Гойей молчали, пока Андрес не ушел.

Наконец они остались одни. Комната погрузилась в теплый полумрак, на стене смутно белела шпалера с религиозной процессией, огромной статуей святого и исступленной толпой, с ней соседствовал мрачный кардинал Веласкеса, казавшийся призраком. Альба подошла к картине.

– Кому же он принадлежал до вас? – спросила она скорее себя, чем Гойю.

– Это подарок герцогини де Осуна, – ответил он.

– Верно, я помню, что видела его в Аламеде. Вы с ней спали? – спросила она вдруг любезно своим резковатым детским голосом.

Гойя не ответил. Она все еще стояла перед картиной.

– Я многому научился у Веласкеса, – медленно произнес наконец Гойя. – Большему, чем у кого бы то ни было.

– В моем загородном доме в Монтефрио есть одна маленькая, странная и почти неизвестная картина Веласкеса. Когда будете в Андалусии, дон Франсиско, посмотрите на нее, пожалуйста. Мне кажется, здесь, у вас, ей самое место.

Она принялась рассматривать лежавшие на столе эскизы к портрету королевы.

– Кажется, вы собираетесь изобразить итальянку почти такой некрасивой, какая она есть. Она не будет возражать?

– Донья Мария-Луиза умна и поэтому желает, чтобы ее портреты были похожи на нее.

– Да, женщине с такой внешностью нужно быть хотя бы умной.

Она села на диван и откинулась на спинку.

– Пожалуй, я напишу вас в образе махи, – сказал Гойя, окинув взглядом ее маленькую фигурку, ее матово-смуглое, чуть припудренное лицо. – А впрочем, нет. Я не хочу, чтобы вы опять получились как бы в маске. Я должен понять, какова Каэтана на самом деле.

– Вы никогда этого не поймете, – заявила Альба. – Я и сама этого не знаю. Мне кажется, я и правда скорее маха. Меня мало заботит, что́ обо мне думают другие, а ведь это как раз свойственно махе, не так ли?

– Вы не сердитесь на меня за то, что я на вас так бесцеремонно смотрю?

– Не сержусь, потому что вы – художник. Но ведь вы не всегда только художник? Или я ошибаюсь? Во всяком случае, вы могли бы быть хоть чуточку разговорчивей.

Он молчал.

– Меня воспитали как маху, – продолжала Альба, возвращаясь к прерванной теме. – Мой дед велел воспитывать меня по принципам Руссо. Вы знаете, кто такой Руссо, дон Франсиско?

Гойю этот вопрос скорее позабавил, чем обидел.

– Мои друзья любезно предоставляют мне иногда возможность заглянуть в «Энциклопедию»[46], – ответил он.

Альба коротко взглянула на него. «Энциклопедия» была особенно ненавистна инквизиции; иметь ее, пользоваться ею было опасно. Но она ничего не сказала на его слова и продолжала:

– Отец мой умер рано, и дед предоставил мне полную свободу. Кроме того, мне временами является покойная камеристка моей бабушки и говорит, что́ мне следует делать и чего делать нельзя. Нет, серьезно, дон Франсиско, вам лучше изобразить меня махой.

Гойя молча ворошил уголья в камине.

– Я не верю ни одному вашему слову, – ответил он наконец. – Вы вовсе не считаете себя махой и не ведете ночных бесед с покойной камеристкой. – Он обернулся и вызывающе посмотрел ей в лицо. – Я же говорю что думаю, когда мне этого хочется. Я – махо, хоть и читаю иногда «Энциклопедию».

– Это правда, что вы убили четырех или даже пять человек? В драке или из ревности?.. – спросила Альба приветливо-равнодушным тоном. – И вам пришлось бежать в Италию, потому что вас разыскивала полиция? Кстати, вы и в самом деле похитили монахиню в Риме и только благодаря нашему послу унесли оттуда ноги? Или это просто слухи, которые вы сами же и распространяете, чтобы привлечь к себе внимание и получить больше заказов?

Вряд ли эта женщина пришла сюда, в его мастерскую, ночью, только для того, чтобы оскорблять его, подумал Гойя. Она просто хочет его унизить, чтобы потом самой не чувствовать себя униженной. Он совладал с собой и ответил спокойным, дружелюбным и даже веселым тоном:

– Махо любит бахвалиться, говорить громкие слова. Вам ведь это должно быть известно, герцогиня.

– Если вы еще раз назовете меня герцогиней, я уйду! – заявила Альба.

– Не думаю, что вы уйдете, герцогиня. Мне кажется, вам очень хочется… – Он сделал паузу, подыскивая слово. – Сломать меня.

– Зачем мне ломать тебя, Франчо? – почти ласково произнесла Альба.

– Не знаю, – признался Гойя. – Откуда же мне знать, что рождает ваши желания?

– Это уже философия. Или ересь. Боюсь, что ты у нас еретик, Франчо. Боюсь, что ты больше веришь в дьявола, чем в Бога.

– Если инквизиция и займется кем-то из нас двоих, то скорее вами, – заметил Гойя.

– Инквизиция не станет заниматься герцогиней Альбой, – ответила она с такой искренней уверенностью, что это даже отдаленно не напоминало высокомерие. – Кстати, не обижайся на меня, когда я говорю тебе гадости, и не принимай это всерьез. Я не раз молилась Пречистой Деве Марии дель Пилар, чтобы Она не оставила тебя своими милостями и щедротами – уж очень мучает тебя дьявол. Но… – Она посмотрела на деревянную статую Богоматери Аточской. – Ты уже не полагаешься на помощь Пречистой Девы Марии дель Пилар. А ведь прежде ты верил Ей больше, чем другим, ведь ты из Сарагосы. Стало быть, ты к тому же еще и далеко не образец верности.

Альба встала и подошла к древней, почерневшей от времени деревянной статуе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Мария дель Пилар Тереса Каэтана де Сильва и Альварес де Толедо, 13-я герцогиня Альба (1762–1802) – последняя представительница древнего кастильского рода Альба по мужской линии. Одним из ее предков был знаменитый маршал Фернандо Альварес де Толедо, герцог Альба (1507–1582), полководец Карла V и Филиппа II, командовавший испанскими войсками в ряде кампаний.

Вернуться

2

Королева Франции Мария-Антуанетта (1755–1793) была гильотинирована по приговору Революционного трибунала через девять месяцев после казни ее супруга Людовика XVI.

Вернуться

3

Мадам Руаяль – дочь Людовика XVI и Марии-Антуанетты, герцогиня Ангулемская (1778–1851). Король Людовик XVII (1785–1795) – сын Людовика XVI и Марии-Антуанетты.

Вернуться

4

Франсиско Гойя-и-Лусьентес (1746–1828) родился в деревне Фуэндетодос (Арагон), в семье крестьянина-арендатора.

Вернуться

5

Омфала – в древнегреческой мифологии царица Лидии; прежде всего известна по мифу, в котором она становится госпожой и любовницей Геракла, проданного ей в рабство Гермесом и выполнявшего для нее женские работы.

Вернуться

6

Колисео-дель-Принсипе – театр в Мадриде.

Вернуться

7

Сапатер-и-Клавериа Мартин (1747–1803) – испанский коммерсант, близкий друг Франсиско Гойи. Их переписка стала одним из источников биографических данных художника.

Вернуться

8

Байеу-и-Субиас Франсиско (1734–1795) – испанский художник. Шурин Франсиско Гойи. Ректор мадридской Королевской академии художеств Сан-Фернандо – главного учебного заведения Испании в области изящных искусств (1788–1795).

Вернуться

9

Мануэль Годой, маркиз Альварес де Фариа, герцог Алькудиа (1767–1851) – испанский государственный деятель, фаворит королевы Марии-Луизы и ее мужа короля Карла IV. В 1792–1798 гг. – первый министр королевства. Фактически управлял Испанией с 1792 по 1808 г., за исключением периода 1798–1801 гг.

Вернуться

10

Имеется в виду статуя Богоматери, установленная в базилике Девы Марии дель Пилар (или Богоматери Столпа в Сарагосе, названной в честь Ее явления в этих местах около 40 г. н. э.).

Вернуться

11

Маэлья Мариано Сальвадор де (1739–1819) – испанский художник, пользовавшийся большим почетом при дворе. Менгс Антонио Рафаэль (1728–1779) – известный немецкий художник. В 1760-х и в конце 1770-х гг. жил в Испании, где получил титул первого живописца короля Карла III. Винкельман Иоганн Иоахим (1717–1768) – немецкий искусствовед, историк античного искусства, поклонник классической манеры письма. Считался крупнейшим авторитетом в области живописи.

Вернуться

12

Веласкес (Диего Родригес де Сильва-и-Веласкес; 1599–1660) – испанский живописец, крупнейший представитель мадридской школы времен золотого века испанской живописи, придворный художник короля Филиппа IV.

Вернуться

13

Богоматерь, или Пречистая Дева Аточская – изображение Девы Марии, которое было помещено в базилике, сооруженной на окраине Мадрида у не существующих ныне одноименных ворот. Легенды о чудесных исцелениях породили культ Пречистой Девы Аточской. Многие испанцы считали ее своей покровительницей.

Вернуться

14

Карнисеро Антонио (1748–1814) – испанский художник и гравер, автор нескольких портретов Карла IV и Марии-Луизы, написанных в классической манере.

Вернуться

15

Мансанилья – сухое белое вино, изготовленное из винограда сорта «паломино» и выдержанное под слоем дрожжей.

Вернуться

16

Сарсуэла – испанская разновидность музыкально-сценического представления, близкая оперетте, где музыкальные номера, хоровые или сольные, чередуются с разговорными диалогами и танцами.

Вернуться

17

Масарредо-и-Саласар Хосе (1745–1812) – испанский адмирал, картограф, астроном и преподаватель морского военного дела. Участник американской Войны за независимость, французских революционных и Наполеоновских войн.

Вернуться

18

Калье (исп. calle) – улица.

Вернуться

19

Тиранка (La Tirana) – прозвище испанской актрисы Марии дель Росарио Фернандес (1755–1803), которая считается одной из крупнейших актрис своего времени. Франсиско Гойя дважды писал ее портреты.

Вернуться

20

Давид Жак Луи (1748–1825) – французский живописец и рисовальщик, центральная фигура и главный представитель неоклассицистической школы рубежа XVIII–XIX вв., педагог и политический деятель.

Вернуться

21

Дантон Жорж Жак (1759–1794) – видный политический деятель, один из отцов-основателей Первой Французской республики, министр юстиции времен Французской революции. Казнен во время революционного террора. Демулен Камиль (1760–1794) – французский адвокат, журналист и революционер. Инициатор похода на Бастилию 14 июля 1789 г., положившего начало Великой французской революции. Казнен в период террора. Марат Жан-Поль (1743–1793) – политический деятель эпохи Великой французской революции, один из лидеров якобинцев. Был заколот в собственной ванне.

Вернуться

22

Прадо (Пасео-дель-Прадо) – бульвар в центре Мадрида.

Вернуться

23

Ховельянос Гаспар Мельчор де (1744–1811) – испанский писатель, юрист, экономист и общественный деятель эпохи Просвещения.

Вернуться

24

Кабаррус Франсиско (1752–1810) – испанский государственный деятель, основатель и директор Испанского государственного банка. При Карле IV Кабаррус сначала был в немилости, затем состоял генерал-интендантом дорог и каналов и главным директором королевских фабрик.

Вернуться

25

Каталонская крепость Фигерас в начале 1794 г. была захвачена французскими войсками.

Вернуться

26

Волнующая, потрясающая (фр.).

Вернуться

27

Немного (фр.).

Вернуться

28

Эскориал – монастырь, основанный в XVI в. монахами ордена Св. Иеронима, в комплекс зданий которого входит загородная резиденция испанских королей.

Вернуться

29

Шефтсбери Энтони Эшли-Купер (1671–1713) – английский философ, писатель и политик, деятель Просвещения. Автор сочинений, собранных в трех томах под заглавием «Характеристики людей, нравов, мнений, времен», посвященных этическим, эстетическим, религиозным и политическим проблемам.

Вернуться

30

От исп. colegial – учащийся высшего учебного заведения.

Вернуться

31

Мирабо Оноре-Габриель Рикети, граф де (1749–1791) – видный деятель первого периода Великой французской революции, аристократ, перешедший на сторону революции и пользовавшийся большой популярностью как оратор и публицист.

Вернуться

32

Какой позор! (исп.)

Вернуться

33

Здесь: лаконичном стиле (исп.).

Вернуться

34

Эррера Хуан Батиста де (ок. 1530–1597) – испанский архитектор, геометр, математик, яркий представитель культуры Позднего Возрождения в Испании, создатель архитектурного стиля, названного его именем.

Вернуться

35

Жанна Бекю, по мужу – графиня Дюбарри (1743–1793) – официальная фаворитка французского короля Людовика XV.

Вернуться

36

Кальдерон де ла Барка Педро (1600–1681) – испанский драматург и поэт, чьи произведения считаются одним из высших достижений испанской литературы золотого века.

Вернуться

37

Отрывок из философской повести Вольтера «Кандид» (1759), занесенной в «Индекс» – список произведений, запрещенных Католической церковью. Цит. по изданию: Вольтер. Избранные сочинения. М.: РИПОЛ КЛАССИК, 1997. Перевод Ф. Сологуба.

Вернуться

38

Малыш (исп.).

Вернуться

39

Здесь: междометие (исп.), выражающее удивление, сомнение, протест и т. п.

Вернуться

40

Битва при французском городе Сен-Кантене, состоявшаяся 10 августа 1557 г. в ходе Восьмой Итальянской войны (1551–1559), закончилась победой испанцев над французами.

Вернуться

41

Цвинглиане – последователи швейцарского реформатора церкви Ульриха Цвингли (1484–1531), выступавшие против догматов и обрядов католицизма.

Вернуться

42

Здесь: Наденьте шляпу! (исп.)

Вернуться

43

Имеется в виду орден Золотого руна, династический орден, одна из самых древних и почетных наград Европы.

Вернуться

44

Здесь: зрители последних рядов партера (исп.).

Вернуться

45

Указ, запрещающий носить длинные плащи, был издан в 1766 г. в целях борьбы с преступностью, так как скрытых под плащом и широкополой шляпой злоумышленников было трудно ловить.

Вернуться

46

«Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел» в двадцати восьми томах, изданная во Франции в 1751–1772 гг. под руководством Д’Аламбера и Дидро, при участии Вольтера, Монтескье, Руссо и др., оказала сильнейшее влияние на мировоззрение передовых людей своего времени.

Вернуться