# Сказки на ночь для тех, кто боится темноты

Наталия Королева

1«Ледяная тюрьма 1907 год» Затерянный в снегах провинциальный городок Нерехта скован не только лютой зимой, но и древним проклятием. Одно за другим происходят таинственные исчезновения жителей, а нескончаемая метель скрывает ужасную правду. 2. «Луна над Москвой» — это хоррор, в котором страшно не от крови, а от узнавания. Чёрная комедия, в которой смеёшься, чтобы не заплакать. И история взросления, которая доказывает: героем может стать даже тот, кто всю жизнь просидел на диване.

## Глава

Ледяная тюрьма. 1907 год

Глава1.

Восточная граница Российской империи, 1907 год. Провинциальный городок Нерехта, утопающий среди бескрайних лесов и ледяных просторов, напоминал застывшую во времени картину, затянутую в вечную спячку. Зима в этом году выдалась особенно жестокой: метели не утихали неделями, держа город в ледяном плену.Тяжёлое ощущение замкнутого пространства окутало город, будто пеленой. Каждый дом, припорошённый снегом, каждый занесённый сугробами переулок казались частью гигантской ледяной крепости. Казалось, сама природа возвела эти стены — решив запереть людей внутри, спрятать их от внешнего мира, отрезать от больших городов, и железных дорог.

В этом заточении царила особенная тишина — не просто отсутствие звуков, а глухая, вязкая масса, давящая на барабанные перепонки сильнее, чем атмосферное давление. Она была осязаемой, как вата, набитая в уши. Её нарушали лишь порывы ветра, протяжно, по-волчьи завывающие в печных трубах, да хрусткий, неспешный скрип наста под редкими шагами запоздалого прохожего. Этот скрип звучал не как обычная зимняя примета, а как древний, полузабытый заговор — будто сама промёрзшая земля шептала слова на языке, которого никто уже не помнил, напоминая о временах, когда здесь бродили лишь охотники с обветренными лицами да странники, чьи кости давно стали частью мерзлоты.

Улицы, заметённые по самые заборы, тянулись между покосившимися избами с тёмными окнами, будто город закрыл глаза, чтобы не видеть того, что приближается. Кое-где, сквозь пелену метели, пробивался тусклый, болезненно-жёлтый свет лучины или сальной свечи. Он дрожал в морозном воздухе, отбрасывая на сугробы длинные, ломкие тени. Дымок из труб поднимался идеально вертикально,— но стоило ему подняться на сажень, как его рвал в клочья ледяной ветер, смешиваясь с клубами снежной бури.

Весь город жил по своим особым, закольцованным часам, забытый имперской канцелярией, почтовыми трактами и самой эпохой, что мчалась где-то далеко, за горизонтом. Здесь, на самом краю державы, где карта обрывалась пунктирной линией и пометкой «далее — неведомо». Время здесь текло иначе — медленно, вязко, как смола, застывающая на морозе. Часы на пожарной башне давно остановились, но никто их не заводил. И в этой застылости чудилось нечто тревожное: будто город не просто спал, а затаился, набрал в лёгкие ледяного воздуха и ждал. Ждал знака.

Улицы, ещё недавно наполненные оживлённым гулом торговцев, перезвоном колокольчиков и запахом свежесрубленных дров, теперь утонули в сугробах. А вместе с тишиной пришло нечто иное — неуловимое, липкое и страшное. Оно пряталось в каждом сугробе, в каждом порыве ветра. Сначала люди шептались, кутаясь в тулупы: о странных ночных звуках. Будто кто-то скребётся в ставни окон. Будто кто-то зовёт по имени — тихо, вкрадчиво, прямо в щель под дверью, и голос этот до боли похож на голос того, кто уже умер.

Глава 2.

Потом начались исчезновения.

Первой пропала старуха Агафья, сторожившая лавку купца Громова. Все решили, что она замёрзла, сбившись с пути в белой мгле. Но тела не нашли. Ни следов борьбы, ни разметённого снега. Только цепочка шагов, ведущая к частоколу, и обрывающаяся там, где начинался лес.

Следом исчез дьякон отец Алексей. Он вышел вечером проверить замки на церковной ограде. Священник нашёл лишь его шапку, аккуратно сложенную на снегу, и чётки, рассыпанные вокруг, словно бисер. Ни крика. Ни следов. Просто снег, впитавший человека целиком.

Страх проник в сердца горожан больше, чем сам мороз. В городе, где все знали друг друга в лицо, где двери редко запирались на ночь, теперь каждый шорох вызывал страх, и казался приговором. Дети перестали выходить на улицу. Мужчины сидели у окон с заряженными берданками, всматриваясь в темноту. Женщины молились в церквях, пока свечи не оплавлялись до основания. А старики, сидя у печей, тихо бормотали о древних проклятиях, о том, что земля здесь «нечистая», и что долг всегда приходится платить.

Но город хранил молчание. И метель продолжала выть, унося с собой ещё одну жертву — молодую учительницу Марию Ивановну. Она сгинула по дороге из школы. Нашли только её шерстяную шаль у ворот старого, заброшенного особняка на окраине. Шаль была покрыта инеем и странными тёмными пятнами, которые не отстирывались даже в кипятке и пахли медью и гнилью.

Глава 3.

В глубине этого провинциального городка, на холме, поросшем чёрным, колючим кустарником, стоял особняк купца Морозова. Здание, некогда гордость уезда, теперь напоминало гнилой зуб в десне города. Заброшенный, покрытый слоем инея, с выбитыми стёклами, зияющими, как пустые глазницы. Местные обходили его стороной, совершая большой крюк. Шептались о призраках. О ритуалах, что проводились в подвалах при свете свечей. Говорили, что сам Морозов, разбогатевший непонятным образом, заключил сделку с тёмными силами, продав душу за золото.

Иван Петрович Соколов, молодой учитель истории и географии, недавно прибывший из столицы, не верил в сказки. Рационалист, позитивист, и выпускник Императорского университета, он считал суеверия пережитком тёмного прошлого. Для него мир был понятен, измерим и подчинялся законам физики. Но исчезновение Марии, девушки, с которой они планировали свадьбу весной, стало для него трагедией.

— Это банальное преступление, — убеждал он себя, натягивая тёплое пальто. — Разбойники. Или маньяк. И я найду доказательства.

В самый разгар метели, когда ветер выл так, что гнул деревья, Иван отправился к особняку Морозова.

Дверь, огромная, дубовая, окованная железом, скрипнула, поддаваясь его плечу. Внутри было холодно — холоднее, чем на улице. Воздух стоял неподвижный, спёртый, пропитанный запахом вековой пыли, сырости и ещё чем-то кислым, сладковато-тошнотворным, напоминающий запах испорченного мяса, оставленного на солнце.

Иван зажёг керосиновую лампу. Пламя дрогнуло, выхватывая из мрака коридор. Стены коридора были покрыты странными письменами. Не надписями вандалов, а древними символами, выцарапанными прямо на штукатурке. При свете лампы казалось, что знаки движутся, извиваются, словно черви.

Он прошёл в библиотеку. Книги лежали на полу, страницы слиплись от влаги. Под слоем грязи и обрывков старых обоев, на столе, заваленном колбами и странными инструментами, лежал дневник в кожаном переплёте.

Иван открыл его. Почерк был нервным и ломаным, буквы плясали.

«12 декабря 1888 года. Они голодны. Стена, которую я воздвиг, треснула. Я думал, что контролирую процесс. Я думал, что могу обмануть Древних. Но они не берут золото. Они берут жизни. Прости меня, Господи, за то, что я натворил. Я открыл дверь, чтобы спасти город от чумы, но впустил нечто худшее. Теперь дань должна быть уплачена. Иначе они заберут всех».

Сердце Ивана ёкнуло. Он перевернул страницу. Там была схема. Схема подвала. И рисунок существа — бесформенного, сотканного из тени и льда.

В этот момент снаружи послышался шорох. Тяжёлый, влажный звук, будто кто-то огромный протащил своё тело по снегу, оставляя глубокие борозды.

Иван подбежал к окну. Протёр запотевшее стекло.

По свежему, нетронутому снегу, ведущему к крыльцу, тянулась цепочка следов. Но это не были следы человека или зверя. Отпечатки были слишком длинными, с множеством пальцев, заканчивающихся глубокими ямами от когтей. И они светились слабым, фосфоресцирующим голубым оттенком.

Глава 4.

На следующий день метель усилилась. Город всё еще был отрезан от внешнего мира. Телеграфная линия оборвалась.

Пропал весь скот у крестьянина Сидорова. Десять коров и пять лошадей. Ворота распахнуты настежь. Ни крови, ни следов борьбы. Только на деревянном заборе выступил узор инея, который при ближайшем рассмотрении напоминал оскал гигантской пасти.

Иван понял: это не животные. И не люди.

Он попытался предупредить жителей. Собрал сходку у волостного правления. Но страх сделал людей жестокими и недоверчивыми.

— Столичный вы наш, учёный! — кричал пьяный кузнец, размахивая молотом. — Вам бы только страхи наводить! Сами придумали чудищ, чтобы девчонок пугать! Мария сама сбежала, небось, с любовником!

Лишь немногие поверили ему. Фельдшер Анна Сергеевна. И старый сторож Ефим, его сын Ваня пропал неделю назад.

— Я видел их, — тихо сказал Ефим, глядя в пол. — В тумане. Они не ходят. Они скользят. И от них пахнет землёй.

Втроём они отправились в особняк Морозова. Анна взяла с собой набор хирургических инструментов и святую воду. Ефим — старый топор и икону Николая Чудотворца. Иван — дневник и револьвер, который он так и не решился использовать, но теперь держал наготове.

Подвал особняка встретил их могильным холодом. Лестница скрипела под ногами, словно жалуясь на вторжение. Внизу, в просторном помещении, раньше служившем винным погребом, они увидели ЭТО.

Алтарь из чёрного, пористого камня, исписанный теми же символами, что и стены наверху. В центре алтаря зияла трещина, из которой бил слабый, ледяной сквозняк. На полу, вокруг алтаря, были свежие пятна крови. Тёмной, почти чёрной.

Анна, осветив угол фонарём, ахнула. Она нашла лоскут ткани. Ряса. И пуговицу с изображением креста.

— Отец Алексей... — прошептала она. — Они забрали его сюда.

— Данью были не животные, — понял Иван, листая дневник. — Морозов пытался кормить их скотом, чтобы откупиться. Но этого им было мало. Им нужны — люди.

В этот момент дверь в подвал захлопнулась сама собой. Замок щёлкнул.

Из темноты угла донёсся звук. Влажное хлюпанье. Скрип льда. И тяжёлое, хриплое дыхание, будто воздух проходил через лёгкие, заполненные водой.

— Они здесь, — прошептал Ефим, крестясь дрожащей рукой. — Они пришли за своей данью.

Глава 5.

Дверь в дальнюю часть подвала, ведущую в ещё более глубокие катакомбы, дрогнула. Из-под неё потекла струйка мутной, ледяной воды, смешанной с кровью.

То, что вышло оттуда, заставило кровь застыть в жилах.

Существа. Высокие, неестественно тонкие, словно слепленные из битого стекла, льда и тени. Их тела были прозрачными, и внутри, вместо органов, пульсировал тусклый синий свет. Лиц не было. Только гладкие, ледяные маски с пустыми глазницами, из которых сочились клубы пара. На конечностях — длинные, острые когти.