Александр Дресвянкин
Два поцелуя в стекло.

1.

Я помню тебя. Я знаю тебя. Я помню, ты шёл за мной по серым, мокрым неуютным улицам, догоняя меня, думая, что это шутка, что так не бывает. А, может, и бывает, только в каких-то нелепых фильмах с банальным сюжетом. Но ты ошибся. И на этот раз… Мне было так горько и обидно, обидно до слёз. А ты снова не понял меня. Переулки, переулки, переулки.... Так тревожно. Я не вернусь, а у тебя остались мои вещи. Дорогие мне вещи. Важные.

Ты уже почти нагнал меня:

– Ловить? – спрашиваешь, смеясь.

Как же больно, ведь я не шучу. Я ухожу. Не могу больше. А ведь всё из-за пустяка. Снова из-за пустяка. Ведь там же были дети! У них нет никого. Мне хотелось уделить им хотя бы чуточку внимания и заботы. Только поговорить с ними, тем более, что ты был занят своими делами, в тот момент я была тебе не нужна. Какие-то дети из детдома, им так хотелось поговорить со мной! Я застёгивала мальчику пальто, и весело болтала с ним. Так, о каких-то пустяках, о любимых игрушках – им ведь так мало надо! А ты как-то странно наблюдал за мной, а потом, когда я заговорила с тобой, то поняла, что ты обиделся на меня. Ты ничего не говорил, но я догадалась, тебе не понравилось, что я говорила с ними, я должна была ждать тебя, а не тратить время попусту на пустые разговоры. И я заплакала. Ты впервые увидел мои слёзы. Я пулей выбежала из этого унылого здания и помчалась по мокрым от дождя улицам.

Незнакомый мне район. Какой-то деревянный забор на узкой улочке, может за ним выход? Рослые мужики в тельняшках и грязных брюках таскают цемент, кто-то грузит песок, кто-то устроил себе перекур. Заметили меня. Будто в первый раз увидели женщину. Заорали, замахали руками. Противно. Надо скорее уйти отсюда. Снова выхожу на ту же улицу. Тебя нет. Отстал, а может, просто надоело идти за мной. Игра окончена. Понял-таки, что не шучу. Горько усмехаюсь. Что ж, теперь бы только до дома добраться. Людей так мало, спросить-то некого, где я вообще. Где? Грустно. Понимаю, что ты всё равно "проявишься". Но не сейчас, а тогда, когда я 6уду меньше всего ждать этого…

2.

Вернулся. Месяцы летят за месяцем, уже шестой заканчивается, но до сих пор ничего не понимаю. Город тот же, и не тот, вроде. Улицы, дома, всё на тех же местах, это неизменно. Но внешний вид, и самое главное содержание, всё другое! Того, что было нет, нигде. Оно, видимо, там, в поза той жизни осталось. Ту же, которую прожил, тоже не нахожу. Её можно лишь обозначить вешками на унылой линейке бытия. Четыре года. Но ничего эти два слова не скажут. О том, как прожито. И, что пережито. Нужно как-то приспосабливаться. Терпеть ненавижу! Подстраиваться, подо что-то, или под кого-то. Этот город, жизнь, и все они, вокруг – у всего этого новые правила и порядки. Новые, придуманные и установленные ими. Не мной и не для меня. Мои, похоже, остались там, в той, обозначенной вешками. Навсегда. Да и сам тоже.

Там всё было проще. Грязь это грязь, кровь это кровь, Родина там, где остались вы. Те, кто рядом друзья. И не надо ничего говорить, там, вообще, мало говорят, нет необходимости. Чем меньше говоришь, тем больше видишь, слышишь и понимаешь. Умение понять ценится более всего, a … "Но… кому это интересно, здесь, сейчас? Разговоры, бесконечные разговоры, пустые и ненужные". Отовсюду, с утра до вечера, как гудящий улей.

Город. На ночном балконе. Смотрю на звёзды, слушаю непонятное и … не слышу, по привычке, прячу огонёк сигареты в кулак.

Вопросы, вопросы, множество их течёт из мира ко мне, но ещё больше из меня в мир. А ответы на них, странно, но не ищу. Неинтересны.

"Ты ж сам по себе, да и не должно это быть плохо, потому как ни к кому не лезешь со своим и не мешаешь. Ненормальность, аномалия, со стороны; может быть, хотя, так ли уж нормальны считающие себя таковыми, и насколько можно считать ненормальными тех, на кого повешен сей ярлык. У каждого своя система измерений, так что спорный вопрос. Общепринято! Мораль! Правила! Чьи они и для кого, если рождённый свободно выбирать человек, сам, в каждой конкретной ситуации определяет, что ему быть и как делать. Сами того не замечая, вы считаете человека интересным и умным, если он с вами согласен. Только тогда он для вас такой. Кого-то можете посчитать хорошим, если он так же беден. Потому что и вы бедные, а единственная причина этого то, что вы хорошие. То же с богатством и положением."

Однажды, четыре года назад, как раз накануне беседовал с батюшкой. Он сам подошёл и заговорил. Точно его страшных слов не помню, но смысл глубоко засел в голове:"… убийца, вольный или невольный, и сам знает, что убивать нехорошо, но в момент принятия решения необходимость перевешывает это знание… назовись, говори и делай что угодно, только сохрани жизнь, душу и сердце, никакие идеи и веры не могут сравниться по значимости с тем, что сохранишь дарованное свыше – жизнь…"

Звёзды не такие яркие, как в море и там. Ещё один. Светлячок на чёрном куполе. Проплыл и растаял. Военный, не наш. Мирные висят на месте, не отличить от настоящих, а наши по параллелям летают. Холодный камень упёрся в ногу. Еле допёр с кладбища. Может расхреначить его и выбросить? Надо бы у кого-нибудь узнать, можно ли. Нет, наверное, нехорошо будет, тем более, что на нём моё имя.

3.

Осенняя свадьба. И почему это люди так любят справлять свадьбы осенью? Холодно. И какое-то неприятное осознание того, что скоро наступит зима, а ведь совсем ещё не успели насладиться летним теплом и уютом, заставляет грустить, а не радоваться. Я мечтала, что выйду замуж весной, когда всё впереди, тепло впереди, жизнь впереди.... Мечтала.... Давно ли это было? Как будто я уже старушка, может, просто, очень много успело произойти? Ведь я даже выгляжу моложе своих лет, но… точит что-то изнутри, хочет старости, дряхлости, не я хочу, – ОНО.

Зачем я вообще приехала на эту свадьбу? Невесту, мою старую знакомую, я не видела уже несколько лет. Жениха её вообще не знаю. Зачем мне это? Захожу в огромный спортивный, (теперь это временно зал для гостей), вижу знакомые-незнакомые лица. Вроде они, а вроде… Ведь это же мой бывший класс, где я училась целый год, и даже любила… Увидели меня, рассматривают. Они так изменились с тех пор. Прошло тринадцать лет, у всех почти семьи. Смотрят-то как. Некоторые, вижу, узнали. Я хорошо одета – чёрные кожаные джинсы, дорогая рубашка, высокие каблуки.... Здороваюсь со всеми и ни с кем, с пафосным видом прохожу мимо гостей. Боже! А вот и он – моя школьная, безумная любовь. У него твоё имя. Он был отличником, прекрасно разбирался в математике, физике, а я была обычной, посредственной ученицей, хотя, свидетельство о среднем образовании без троек, смешно, даже с пятёрками. Он. Изменился немного. Почему-то быстрее заколотилось сердце, но ведь это было тринадцать лет назад!

– Привет, – говорит он тихо, а глаза улыбаются.

– Привет, я знаю, что я красива, (по крайней мере, лучше, чем в восьмом классе).

Гости потихоньку растворяются.

-Пойдём, погуляем немного перед началом торжества, предлагает он.

– Я не знала, что тебя тоже пригласят на эту свадьбу.

-Приглашали всех одноклассников, которые смогли пойти.

Мне хочется рассматривать его, не отводить взгляда я вернулась в восьмой класс.

– Как ты живёшь, спрашиваю я.

Вместо ответа, мой бывший одноклассник пожимает плечами и улыбается, тоже не отводя от меня взгляда. Мы уже вышли из этого скучного зала, спускаемся по лестнице, находим какой-то маленький кабинет. Можно поговорить наедине.

– Женат?

– У меня маленький сын. Ещё года нет.

– Всё хорошо?

– Мы не живём с женой. Разведены.

– Почему? То есть… Извини. А как же сын?

– А…

– Я не хочу, прости. Всё будет нормально.

Заныло сердце, так заныло. Он казался мне таким недосягаемым, таким умным, а я? Что я умела? Оставалась на дополнительные занятия по химии, лишь бы только в свидетельстве не было троек. После строгой и умной учительницы по алгебре и геометрии в другой школе, где я училась до этого, в этой преподавала хорошая, но слабая, в отношении знаний, казашка, которая объясняла даже мне понятный, несложный материал, "пережёвывая" по несколько раз за урок. О том, что я занималась в музыкальной школе, конечно, знали, он даже слышал, как я играла на одном из праздников, но мне казалось, что ему было всё равно, и я могла только мечтать о том, чтобы он обратил на меня внимание. Я всё ещё смотрела на него, не отводя глаз, а моему сердцу было больно от воспоминаний о моей неумелой, детской и болезненной любви, не ждущей взаимности. Хотелось сказать ему главное, ведь теперь можно. Но он опередил меня.

– Я тоже очень любил тебя.

– Но…

– И я не мог сказать об этом.

– Как ты догадался?

Это был глупый вопрос, ведь всё и всегда было написано у меня на лице. Я никогда и ничего не умела скрывать, как ни пыталась. Я всегда помнила это лицо. Не могу сказать, что часто вспоминала, но помнила. И ещё, он мне снился. Его лицо – твоё имя. Ты и тогда был во мне, когда я смотрела в его лицо. И он смотрел на меня, впервые, так долго. Он угадал моё желание, как и я угадала его, а точнее, захотела исполнения своего, ведь моя детская любовь так и не имела окончания. Да, я уехала в другой город, не из-за него, конечно, по обстоятельствам, но, когда я изредка приезжала сюда, я выискивала его на этих смешных и нелепых улицах, в надежде, хотя бы раз увидеть.

Я целовала его в этом маленьком полутёмном кабинете, и боялась прикасаться к нему, так же, как и он ко мне, опасаясь, что всё это растает; как и те подростковые мечты о неумелой и чистой любви, любви тринадцатилетней давности.... Вряд ли когда-нибудь мы ещё встретимся, вряд ли когда-нибудь так близко увидим друг друга…

4.

Несправедливость и предательство. Никогда их не разделял. Как впервые столкнулся с ними, ещё после первой, так и преследуют до сих пор.

"Но не о них же ты думаешь, когда делаешь необходимое кому-то".

Осмысление произошедшего происходит позднее, в ночной тишине у холодного стекла, за которым единственно родная, во всём мире, живая и тёплая слезинка дождя, и хочется поблагодарить её за поддержку, прикоснуться. Губами.

Далёкая весна предолимпийского года. Шок после первых выстрелов, тушение пожаров, поиски в развалинах ещё живых. Первые. Не просто умершие, убитые. Кровь изувеченных детей. Вчерашние мальчишки мгновенно повзрослели. Ещё недавно они играли в это. Ни тактика, ни фортификация им не были знакомы, да и автомат-то многие – впервые; на кораблях другое оружие. Страх и растерянность «убивали» огромным количеством расходуемых патронов, благо – их немеряно. Палили без разбора, направо и налево, по любым шевелящимся кустам и теням. До судорог в руках, до одури в голове от пороховых газов, до заклинивания стволов от перегрева. Уже через месяц всё стало привычно, до безразличия. Патрулирование по городу с местной милицией, окопы, конвой санитарных и продовольственных колонн. Втянулись, как будто всю жизнь только этим и занимались.

В длинной череде неразличимых за грязью и кровью событий было и светлое пятнышко. С переводчиком кубинцем после обстрела подобрали женщину. Головы, практически нет, беременная, минута – другая и сердце встанет. Врачей нет, местные орут, плачут, а у меня только сумка с перевязочными да шприцы антишокеры.

Не господь, но ребёнка можно было попробовать спасти. Перевязки с уколами делал, но с таким, не имел дела. Даже не знаю, откуда пришла мысль о том ,что через пару минут ребёнок задохнётся без кислорода.

…спирт на руки, на штык-нож, огромный глоток вовнутрь. Дурнота, кровавый туман от вида внутренностей, красный комочек, пуповина, бинт…

Очнулся от шока через сутки, а через неделю на корабль пришла делегация – принесли "крестника". Чего-то лопотали, жали руки.

Через две недели, когда всё уже шло к концу, в рейде по пригороду – перестрелка, ранение, плен. Яма, четыре столба с колючкой, постоянный ливень, без жратвы. Раны, язвы, всё гниёт, бъют, колют грязный опий, чтоб не сдохли. Не все выжили. Отбили въетконговцы, а свои, свои уже списали и отправили домой извещение, тогда это было в первый раз.

"Где она осталась – слепая вера в мифический интердолг? Кому она и вы оказались нужны, когда всё закончилось!? Выброшены и отвергнуты со всеми вашими болячками и проблемами. Потерянное не смогли компенсировать даже боевые награды, приобрели же вы только пищу для размышлений, на всю оставшуюся».

С чем и как жить, когда возвращаешься, да и все ли захотят «вернуться»? С какими сдвигами в сознании выныриваешь на поверхности вашего и нашего (никуда от него проклятого и любимого не деться). И это уже не маленькая трагедия человека, а большая катастрофа государства, чей гражданин оказался в таком положении.

«Что делает нас такими? Не самиздатовский Оруэлл и не ложь в государственном масштабе. Первая трещина в сознании появляется не от дурного воспитания и влияния улицы, а от пощёчины призванных защищать тебя, от наплевательства окружающих, от отсутствия государственной совести. Совершённая над человеком несправедливость, большая, циничная, несмываемая, наверняка, вызовет серию ответных, моральных "неверий" и ломок убеждений".

Никогда не было много женщин. Среди тех же, с которыми что-то было, никогда не было девочки, (знаешь, о чём это). Не знал, что такое девственница, из-за этого чувствовал некую обделённость. Чем-то главным. А главным стало совсем не это. Это, как оказалось, ни для кого из вас, давно не имеет большого значения. Для вас, для всех, было что-то своё – главное. У всех разное. Лишь одно у всeх было одинаковое.

«… а никто и не виноват, если так устроен и не может иначе…»

Не искал нового. Никогда. Ежели, что-то уже было. И осудить за суть – вечный поиск лучшего, – не могу. Даже после – «… лучше бы там остался, не возвращался!.."

Да. Наверное. Лучше. Для всех. Не для меня.

Нет, никого не бросал, все предавали. Не меня, отношение, ожидание и наивную веру. Может хоть его это минует, выросшего там – в далёкой стране; и носящего моё имя.

5.

Ты часто спрашивал меня: «Зачем ты говоришь, что такое с тобой уже было?»

Я знаю, знаю, что это неприятно тебе. Прости меня за это. Но, как быть с тем, что такое же, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, уже было? Не вспоминать. Не возвращаться. Начать всё с начала. Я искренне хотела этого, правда, хотела. Ты знаешь, я не люблю оглядываться. Я много чего боюсь, что удерживает меня, но всегда предпочитаю идти вперёд. И иду. У меня и в мыслях не было обижать тебя этими словами. Я не понимаю, почему всё повторяется по кругу. Может быть, я никогда не пойму этого, И вот, снова…

Я любила. Тогда тебя ещё не было в моей жизни. Я не знала, какой ты, я вообще ничего не знала. Повстречался он. Случайно. Очередная импровизация жизни. На улице, потом на трамвайной остановке, трамвая не было так долго, такого не случалось никогда. Это уже не было наивной подростковой любовью, это было непонятно что. Подруги удивлялись, такую меня не знали. Я и сама не знала себя такой, поэтому долго не могла понять, что это. Он водил меня по спортивным магазинам, подробно расспрашивал продавцов о типах палаток и спальных мешков (я в это время весело примеряла рюкзаки), однажды, подарил мне дурацкую плюшевую обезьяну. По моей просьбе залезал на дерево, чтобы нарвать черёмухи, и мог спокойно схватить меня за волосы, чтобы не упасть с ветки. Мы прыгали в спальном мешке в парке, под дождём, на глазах у людей одна голова, четыре ноги, и я смеялась, как сумасшедшая. Мог в переполненном троллейбусе начать наступать мне на ноги, я, естественно, отвечала тем же, вызывая удивление и недовольство пассажиров. Ломали стереотипы. Были счастливы. Так мне казалось. Поняла, что люблю, испугалась, но летела на встречу к нему с бьющимся сердцем. Мне было всё равно, что "завалила" экзамен в институте, приближалась сдача диплома. Мне было всё равно. Я любила. Никогда не говорила ему об этом. Ни разу. Не намекала даже. Мне кажется, что мы вообще ни о чём не говорили с ним серьёзно. Бесконечные шутки, короткие встречи, долгие вечерние телефонные разговоры. Он уезжал – я ждала. Мучилась. Но и в мыслях не было, что когда-нибудь он решит расстаться со мной. Он. Сам. Всего два счастливых месяца. ЦЕЛЫХ ДВА. Мы никогда не ссорились, никогда не выясняли отношений, я даже ни о чём не подозревала, а как-то он даже намекнул, что через полгода всё решится. По- хорошему так намекнул, давая надежду, хотя я не просила. Я вообще у него ничего не просила. Это был первый мужчина, от которого мне ничего не было нужно. Никогда. Я любила его за него самого, хотя стеснялась ужасно, но и думала, что потеряю. Он просто, однажды, сказал мне по телефону: "Прости…" И всё. Даже не пытался ничего объяснить. И я не просила объяснений, не умела просить, не знала, как… Потом два года мучений и болезни. Сумасшедшего самоанализа, ради чего? Надежда. Я всё ещё надеялась, ведь он звонил мне по телефону иногда. И я звонила ему тоже, ничего не понимая. Он говорил, что несёт за меня какую-то ответственность. Что за чушь! Я никогда не смогла бы объяснить этих слов. Мне нужно было забыться. Встречался кто-то, и даже, казалось, "задевал" моё сердце, – мне так хотелось подарить его кому-нибудь. Но был ОН. Да, кажется, стал забываться, и вдруг… звонок: "Можно приехать?" можно… Можно? Конечно, можно! Что надеть? Как себя вести? В доме холодно, отопление не включили, с едой туго. Я одна, одна в доме, вот уже неделя, как одна. Нет же! У меня были пирожки, я сама пекла. И борщ тоже, и что-то из второго.... Забыла, закружилась. А до ЕГО приезда ещё четыре часа, три… два… час. На следующий день, я думала, что умру. Всерьёз думала. Не вынесу. Больше не смогу. Впервые, за время нашего знакомства, мы говорили с ним серьёзно. Я говорила. Он, в основном, молчал. Мне хотелось, чтобы он не уезжал так скоро. Раннее осеннее утро. До его отъезда оставалось пятнадцать минут… десять… пять. Я запомнила его глаза. Он всё ещё шутил. Похвалил мой чай (в нём не было заварки, один кипяток, и случайно попавшийся волосок кошачьей шерсти). Я у-ми-ра-ла. Проводила до автобуса. Снова: "Прости…" Я знала, что могу больше не увидеть его. Никогда. Умирала, а надо было жить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.