Михаил Юрьевич Макаров
Лебединая песнь Доброволии. Том 2

© М. Ю. Макаров, 2025

© Оформление ООО «КнигИздат», 2025

Часть третья
Финальные аккорды

1

20–21 января 1920 года

Село Батайск

Кавалерия генерала Барбовича стояла на обводе Батайска, по центру бригады – Сводно-гвардейский полк. Отсюда по кратчайшим векторам сподручно парировать попытки красных прорвать фронт на любом из его участков.

Регулярно форсируя замёрзший Дон, противник без устали наносил удары в разных направлениях. То атаковал Кулешовку, стремясь выбить из неё дроздовцев, то устремлялся дальше, на Азов, то кидался вправо, на станицу Ольгинскую, занятую донцами.

В каждом случае Сводно-гвардейский поднимался по тревоге, рысью выходил на исходную позицию, разворачивался в лаву (стройную, но, надо признать, довольно жиденькую) и после команд «Шашки вон! Пики на бедро!» галопом летел в атаку.

Практически всегда советские не принимали боя, пятились. С ликующими, от мороза румяными молодыми лицами, с песнями, любимой из которых была «Кудесник», гвардейцы победно возвращались на свой бивуак. Дружное «ура», троекратно выкрикиваемое ими «за царя, за Русь, за нашу веру» сделалось привычным и перестало резать слух тем добровольцам, что радели за республику. Вообще политические разночтения здесь, на краю гибельной пропасти, теряли смысл. Пришло осознание, что единственным непримиримым врагом являются большевики. Со всеми остальными силами, включая вздорных кубанских самостийников, можно и нужно было заключать союзы.

Носившуюся с одного угрожаемого участка на другой бригаду Барбовича соратники нарекли «пожарной командой», чем кавалеристы очень гордились. При этом гвардейцы были убеждены, что львиная доля заслуг принадлежит им, а не номерным полкам, собранным с бору по сосенке.

Гладко получалось не всегда. Раз гвардейская конница преследовала утекавших к переправам красных и нарвалась на фланговый пулемётный огонь с тачанок. Урон был понесён большущий. Эскадрон лейб-кирасир только убитыми потерял шестерых и столько же ранеными. Сразу четверть личного состава выбыла из строя!

Вместо того чтобы дать кирасирам прийти в себя, их перебросили на восточную окраину села, где позиции были особенно уязвимы из-за близости реки и нагой равнины, тянувшейся в сторону Ольгинской.

Каждодневно один взвод с офицером приходилось высылать на заброшенный хутор, венчавший правый фланг эскадрона, другой взвод следовало постоянно держать в полной боеготовности. Вдруг лобовая атака?

А ещё нужно было не забывать о зимней ковке лошадей, не напрасно же тыловики расстарались, выдали, наконец, подковы и ухнали[1]с шипами. Долгожданного снаряжения хватило, впрочем, лишь на ковку передних ног.

Одно к одному, некстати разболелся комэск Олешкович-Ясень. Температура подпрыгнула за отметку 40, в лёгких – бульканье, надсадные хрипы. Штаб-ротмистр лежал на печи, шинелью укрытый и кабардинской буркой, и всё равно его знобило. Всё пытался заснуть в надежде на чудесное избавление сном от хвори, ан не спалось, сознание мешкотно плыло по извивам дремотной реки, как за коряги цепляясь за внешние раздражители…

– Евге-ений Николаевич! Евгений Николаевич! – очередной проблеск разума вызвал настойчивый зов по имени-отчеству.

– Что? – штаб-ротмистр разлепил один глаз, надолго замолк, потом добавил с укором. – Что вам, Ника?

«Узнал… и как зовут помню… хорош-шо», – коркой обмётанные губы съёжились в подобии улыбки.

Ника, корнет Максимов, тренькая шпорами, привстал на цыпочки, преданно заглядывал в пылающее лицо командира.

– Тут, Евгений Николаевич, через Дон к нам перебежала одна. Мой разъезд её подобрал. Да, она сейчас сама объяснит. Покажись, наяда[2], господину ротмистру.

В грязно-оранжевый конус света, что отбрасывала висящая на крюку, вбитом в потолочную балку, керосиновая лампа с помятым жестяным абажуром, вступила растрёпанная женщина в английской шинельке. Броская примета – высокие горделиво очерченные скулы. Угловатое личико сметаны белее, оттого особенно контрастными кажутся коричневые конопушки на переносье. Круглы, желты и настороженны глаза, абсолютно совиные – таращатся под вздёрнутыми дужками бровей, мигать не умеют.

– Ты кто? – бревном лежавший Олешкович-Ясень вспомнил, что он главный, главному полагается снимать допрос.

– Я из чеки́ сбежала! – ответный возглас предъявлялся в качестве пропуска, ничего, что невпопад.

– Отку-уда?

– Отту́дова, с правого берега! – круговой взмах руки указал направление, одновременно распахивая незастёгнутую шинель.

Гуттаперчевыми розовыми мячиками выпрыгнули груди, выставились напоказ наливные ляжки-окорока, припечатанные к низу живота выпуклым треугольником курчавой вороной волосни.

Отчего-то скуластенькая женщина не спешила прикрыть срам. Бесстыдница эмоционально «разговаривала» руками, сыпала словесным горохом, тональность держа визгливую, базарную.

«Я брежу, – догадался офицер. – И мне мерещатся голые бабы… ная-ады…»

– Потом… всё потом, – натянул на голову презент эскадронного вахмистра Дробязко – бурку, нещадно вонявшую кислой шерстью.

В душной и тёмной берлоге Олешковичу-Ясеню повезло быстро уползти в спасительную ирреальность. Сон ему достался сюжетный. В нём гвардеец был мобилизован в Красную армию, где получил назначение на должность командира эскадрона. Ознакомившись с приказом, он переполошился: «Ка-ак?! На колу мочало – начинай сначала?! Я ведь из проклятой этой РККА сбежал в Польшу. Как же так?!» Вопросы не остались риторическими. Комиссар, подслушавший мысли подшефного (странно, но эта мистическая способность штаб-ротмистра ни капельки не удивила), терпеливо начал ему втолковывать: «Ты неграмотно сбежал, товарищ военспец. Тебе следовало при растущей луне пятки салом намазывать, в полнолуние же побег невозможен, потому как полная луна фокусирует отражение дезертира посредством специальной голографической линзы и возвращает вспять».

Затем в тревожную сонную белиберду проникла похоть. Нырнула под покров бурки, пышущее жаром тулово её оказалось бескостным, сплошной филей. Засосала губы тягучим поцелуем. С проворностью заправского факира (но ведь в цирке Чинизелли всё неправда, там всё подстроено!) расстегнула ремень, избавила от бриджей и кальсон. И тотчас принялась тереться изнанкой лона о голое бедро распластанного на печной лежанке кирасира. Обострившийся слух различил плотоядно-слюнявое чавканье междуножья, похожее на то, что издают мокрые губы лошади, когда та в нетерпении забирает с ладони кусок рафинада…

Ну, а потом самка, материализовавшаяся из ниоткуда, нанизалась на уд[3](опять-таки поразительно ловко!). Покрыла собою во весь рост, но обузою не сделалась. Овладела им, как покорным рабом госпожа, единственную функцию оставив, не покидать её слизистого естества, которое горячечная фантазия подопытного наипошлейшим образом ассоциировала с нижним ртом…

Впрочем, из тесной райской пещерки «раб» сподобился выскользнуть, но мимолётно, не успев испытать разочарования. Доля секунды потребовалась наезднице, дабы выверенным движением восстановить «status quo»[4]и довести интимную процедуру до пика наслаждения. Когда фейерверк иссяк, Олешковича-Ясеня окутала благодатная утомлённость, пришло ощущение, что сделано нечто весьма важное и нужное. Умиротворение предварило уход в сон, на сей раз в настоящий, глубоководный, лишённый любых видений. Тьма, тишина…

Пробудился штаб-ротмистр с ясной головой и волчьим аппетитом. Умывшись, побрившись тщательно, отзавтракав, принялся разгребать груду дел, накопившуюся в эскадронном хозяйстве за время его недомогания.

К своему удивлению он обнаружил, что сон про наяду, пресловутую нимфу рек и озёр, не сновидение вовсе, но явь. Что действительно через Дон к ним накануне перебежала молодая женщина, совершенно без одежд и вдобавок босая. Уму непостижимо, как она умудрилась не превратиться в ледышку по дороге, и тем не менее факт был налицо.

Беглянка утверждала, будто спаслась от расстрела, к которому была приговорена за помощь белогвардейской сестре милосердия.

– Героическая особа, господин ротмистр! – восхищался Ника Максимов, сияя, как самовар, начищенный к праздничному столу.

Что ж, поводов для радости корнет с утра имел предостаточно – мало того, что он помог вызволению красавицы из когтей красного дракона, так ещё старший офицер вернулся в строй, сняв с юношеских плеч субалтерна груз ответственности за эскадрон.

Величали отважную перебежчицу Степанидой Афанасьевной Криворучко.

– Да вы, ваши благородья, кличьте меня Стешей. Так-то мне привычней, – улыбка включила игривую ямочку на щеке, смягчая угловатость тяжеловатых скул, унаследованных, вероятно, от пращуров-степняков.

Девушка повторила историю своих злоключений штаб-ротмистру. Бойкий рассказ изобиловал подробностями, которые трудно придумать.

Стеша назвала точный адрес квартиры на Таганрогском проспекте, где пять лет жила в прислугах. Господа её носили фамилию Васильевы. Сергей Иванович, глава семейства, служил инженером на судоверфи. Его супружница, как у благородных людей заведено, наёмным трудом белых рук не марала, днями напролёт создавала уют в родовом гнёздышке, да на фортепьянах играла. У Васильевых две дочки – Варвара и Евдокия. В Добрармии состояла старшая, причём ударницей Варя была самой идейной, из тех, что на рукаве носили красно-чёрный угол и первыми пошли за генералом Корниловым в поход супротив безбожной коммунии.

Не успев отступить за Дон с белыми, Варя схоронилась в квартире родителей. Отсидеться надеялась, ан, на её беду нашлась на соседском деле подлая душонка, донесла в совдеп. Неминучая смерть грозила доброволице, кабы не Степанида Криворучко, хозяевам преданная до гробовой доски, а голодранцев-большевиков люто ненавидящая. В крайнюю минуточку исхитрилась Стеша чёрным ходом вывести Варвару Сергеевну из-под самого носа сыскачей и перепрятать в доме знакомого священника.

За свой поступок горничная поплатилась арестом. Главный чекист предложил ей сожительство, сулил райскую жизнь во дворце. Предложение заделаться содкомом Стеша с гневом отвергла и влепила комиссару хлёсткую «подщёчину». Тогда тот, мерзко ухмыляясь, отдал её на поругание китайцам. Косоглазые палачи, раздев пленницу донага, швырнули в «холодную». Покорно дожидаться поругания Стеша не стала, ночью проделала лаз в соломенной кровле и утекла из темницы, в чём была. А была – в чём мать родила.

– Подумала, лучше замёрзну я в степи, а имя своё честное не запятнаю! – янтарные блюдца глаз переполняла влага, грозившая брызнуть через край.

Лейб-кирасиры поспешили успокоить молодицу. По чрезмерности эпитетов повествование напоминало былинный эпос, враги в нём творили ужаснейшие злодеяния, герои же совершали чудесные подвиги, для простых смертных невозможные.

Червячок сомнения ворохнулся в душе Олешковича-Ясеня, однако эмоции победили разум. Был офицер слишком молод, двадцать два года не тот возраст, когда к человеку приходит мудрость.

– Ваше благородие, не гоните меня, оставьте при себе. Отслужу вам верою и правдою! – взмолилась Стеша, бухаясь на колени. – Не пожалеете, ей-богу. Я на всё согласная.

Комэску показалось, что женщина заговорщически ему подмигивает, словно намекает на сокровенное, известное лишь им двоим. Инсинуации штаб-ротмистр проигнорировал с каменным лицом, однако румянец, воспламенивший его гладкие смуглые щёки, выдавал волнение.

– Будешь мыть посуду и помогать в офицерском собрании, – с заминкой распорядился Олешкович-Ясень, хмуря соболиные брови.

Офицерское собрание действовало в Сводно-гвардейском полку со дня его возрождения. Не в масштабе, конечно, предусмотренном Положением от 1884 года, однако и не в форме импровизации, былой блеск компенсировался подчёркнуто скромным достоинством. Традиции императорской гвардии следовало поддерживать всемерно, невзирая на лихолетье, разброд умов и кочевой образ жизни.

Олешкович-Ясень был классическим представителем российской военной аристократии. Потомственный дворянин, сын чиновника особых поручений Министерства финансов, действительного статского советника[5], по окончании привилегированного Александровского кадетского корпуса он поступил в учебное заведение ещё более элитное – Пажеский корпус.

Грянувшая мировая война послужила причиной ускоренного выпуска юнкеров их курса в неказистом чине прапорщика. Неказистом, потому как согласно известной поговорке, курица – не птица, прапорщик – не офицер. Пилюлю разочарования Евгений скрашивал мыслью, что вышел не абы куда, а в отборную часть тяжёлой кавалерии Русской императорской армии – лейб-гвардии Кирасирский Его Величества полк, старшинство которого исчислялось с 1702 года, со времён правления Петра Великого!

Война, подставившая подножку на старте, даровала шанс построить стремительную карьеру. Русская гвардия, молодая и старая, не отсиживалась, неся рутинную караульную службу, в столице. Как стая львов, дрались гвардейцы на самых опасных направлениях.

Не были исключением и «жёлтые» кирасиры[6]. В июле пятнадцатого войска Северо-Западного фронта под мощным натиском врага в условиях жесточайшего снарядного голода оставляли Галицию, Литву и Польшу, тщетно пытаясь замедлить отступление посредством боёв местного значения.

Командир эскадрона, флигель-адъютант[7]штаб-ротмистр Петровский, перед тем как приказать Олешковичу-Ясеню возглавить атаку на сильно укреплённую позицию неприятеля, спросил: «Хотите «георгия», прапорщик?» Ответ поступил незамедлительный и честный: «Хочу!» Речь о высокой награде Петровский завёл из соображений дополнительной мотивации на выполнение приказа, казавшегося невыполнимым. Это было излишним, юный офицер пошёл бы на смертельный риск не в погоне за славой и орденами, а только из чувства бесконечной преданности трону.

События, произошедшие у местечка Коварск Ковенской губернии[8], в представлении о награждении были описаны следующим образом: «…увлекая своим примером нижних чинов, прапорщик Олешкович-Ясень перескочил проволочные заграждения, первым ворвался в неприятельский окоп. Этот геройский поступок увлёк весь эскадрон, враг был выбит, и нами были захвачены пленные».

Любой наградной документ предполагает гиперболизацию подвига. Не был исключением и процитированный.

Вместе с тем, откровенного лукавства он не содержал. В расположение немцев прапорщик ворвался первым из господ офицеров, опередившие его нижние чины в расчёт не принимались. И германцы действительно оставили траншею, правда, уже на следующий день отбитую позицию пришлось возвратить из-за фланговой угрозы. Речь о пленных во множественном числе также велась обоснованно, ведь, по правилам арифметики двое это уже несколько, и нет никакой вины героев-кавалеристов в том, что один из взятых немцев достался им тяжелораненым и испустил дух на бруствере окопа.

Живым Олешкович-Ясень остался чудом, вражеские пули изрешетили его тело в четырёх местах.

В исключительно тяжёлом состоянии эвакуирован был прапорщик в Царское Село, где принят в Дворцовый лазарет. Ежедневно больницу навещали Государыня императрица и великие княжны Ольга и Татьяна, причём отнюдь не в роли праздных сердобольных посетительниц. Высочайшие особы помогали в перевязке раненых воинов, всячески старались облегчить их страдания.

Квалифицированное лечение, заботливый уход вкупе с молодым и сильным организмом позволили Олешковичу-Ясеню к октябрю встать на ноги и начать самостоятельно передвигаться с помощью пары костылей.

Вскоре ему было разрешено посещать знакомых, с оговоркой – в пределах Царского Села. Время сразу пошло живее.

Один из званых обедов затянулся, и прапорщик в нарушение распорядка вернулся в лазарет очень поздно, часы как раз били полночь. Чтобы никого не потревожить, он разделся в ванной комнате и на цыпочках, не зажигая огня, прокрался в свою палату и в полной темноте тихохонько лёг в кровать. Под головой зашуршала бумага, что-то острое укололо затылок. Что за ерунда?

Силясь понять, в чём дело, Олешкович-Ясень рукой стал шарить по подушке. Нащупал маленькую твёрдую вещицу крестообразной формы, торопливо щёлкнул выключателем ночника, и в его скудном свете разглядел английской булавкой приколотую к наволочке поздравительную телеграмму и беленький эмалевый орден св. Георгия четвёртой степени.

Не веря происходящему, офицер читал телеграмму. «Объявить по армии… приказ… номер… дата… о награждении…» Строчки плыли в глазах, двоились, сердце било в набат. В этот момент ярко вспыхнула люстра под потолком, и в палату с шумом ввалилась толпа улыбающихся раненых. На соседних койках с криками «виват» подскочили уланы Вознесенского полка, оказывается, спящими они, хитрецы, притворялись. Все выстроились шпалерой напротив виновника торжества, комично беря «на караул» костылями и палками. Во втором ряду кто-то негромко затянул «Боже, Царя храни», вроде как в штуку, но когда гимн подхватили остальные, лица у всех стали торжественными.

Олешкович-Ясень расплакался от счастья, как ребёнок. Наутро он принял личные поздравления государыни и великих княжон. Георгиевских кавалеров в большом лазарете десятка не насчитывалось, восемнадцатилетний лейб-кирасир был среди них самым молодым. Он надолго оказался в центре внимания, его окружили всеобщим почётом. Объективности ради стоит заметить, что нашлись и завистники.

После этого знаменательного события здоровье кавалериста начало восстанавливаться ударными темпами. Ему разрешили съездить к семье в Петроград.

А в ноябре Олешкович-Ясень получил новую телеграмму-молнию, теперь из штаба Гвардейского корпуса. Ему предписывалось отбыть в царскую Ставку и там принести государю поздравление от гвардейской кавалерии в день Георгиевского праздника, отмечавшийся 26 ноября. От радости юноша взлетел на седьмое небо, ан оказалось – преждевременно он ликует.

Против поездки восстал лечащий врач, ибо одна из ран никак не закрывалась. Прапорщик призвал в ходатаи весь персонал отделения, слёзно умолял императрицу повлиять на упрямца-хирурга. В итоге общими усилиями сопротивление было сломлено. Началась канитель с оформлением литеры, командировки, предписания, и только двадцать пятого числа измотанный «войной» с медициною Олешкович-Ясень ночным поездом выехал в Могилёв.

Когда извозчик домчал его к губернаторскому особняку, государь уже начал на плацу обход строя, в котором по команде «смирно» замерло девяносто офицеров и батальон георгиевских кавалеров. Во время церемониального марша Олешкович-Ясень скромно стоял поодаль, опираясь на трость.

Затем был праздничный завтрак. Царь пожелал всем здоровья, много говорили о грядущей победе, провозглашались тосты за доблестных союзников, чьи чопорные представители присутствовали за столом.

После завтрака офицеры выстроились в шеренгу по порядку корпусов. Прапорщик оказался третьим с правого фланга. Обход строя Государь начал с дальнего конца, где стояли иррегулярные[9]. Сопровождающий императора флигель-адъютант по очереди представлял делегатов. Для каждого Николай Александрович находил ласковое слово, каждому достался личный вопрос. Неспешная процедура затягивалась, и «жёлтый» кирасир начал беспокоиться, хватит ли у него сил выстоять. Чёртова рана под коленом, растревоженная долгим путешествием, уже не ныла и не саднила, дёргала жгучей болью. Сохранять на лице бесстрастную маску становилось всё труднее.

Наконец очередь Олешковича-Ясеня подошла. Флигель-адъютант, подглядывая в шпаргалку, начал представление, но был остановлен упредительным жестом царя.

– Я его знаю, – тепло произнёс Николай Александрович, – помню по прошлогодним дворцовым приёмам. Бывший фельдфебель Пажеского корпуса?

– Так точно, ваше императорское величество! – отчеканил прапорщик, поражённый феноменальной памяти самодержца.

Государь пожал ему руку. Справляясь о здоровье, оговорился, что знает от «девочек» (так он назвал великих княжон) об улучшающемся состоянии здоровья лейб-кирасира. Следующий вопрос оказался каверзным.

– Довольны ли вы получить «георгия» по постановлению Думы? Ваш командир эскадрона ротмистр Петровский во время дежурства доложил мне о вашем подвиге и настоятельно просил о награждении. Я тогда ему ответил, что если Дума откажет в награждении, я дам вам «георгия» своей властью. Удовлетворены ли вы награждением?

Прапорщик стушевался, не ведая абсолютно, как и что отвечать. Озвучивать пацифистскую мысль: «Коли остался в живых, грех требовать большего» – недостойно воина. Евгения так и подмывало выпалить – он будет счастлив умереть в бою за обожаемого монарха, особенно после принятого тем судьбоносного решения встать во главе действующей армии…

Ни словечка не вымолвил пятнисто раскрасневшийся Олешкович-Ясень, не сумел преодолеть зажима. Крутившиеся в голове фразы казались плоскими и пафосными одновременно.

Николай Александрович на ответе настаивать не стал. Поблагодарив за службу, ласково простился с лейб-кирасиром и заговорил с его соседом, представителем гвардейской пехоты.

Обход завершился, царь вышел на середину строя.

– Господа офицеры, – сказал он с очень домашней интонацией, – дабы ознаменовать сегодняшний торжественный день, произвожу каждого из вас в следующий чин.

Ликующее «ур-р-ра-а» бросило в дрожь стёкла огромных арочных окон актового зала.

Олешкович-Ясень поперхнулся победным криком, в глазах померкло, испарина, ледяная испарина пробила виски. Он качнулся былинкой, выронил трость и наверняка рухнул бы на паркет, не поддержи его за плечи великий князь Дмитрий Павлович, стоявший рядом.

Захромавшего прапорщика довели до обитого алым шёлковым штофом кокетливого диванчика у стены, усадили. По приказанию великого князя лакей стремглав примчал большую рюмку коньяку.

Далее в программе праздника значился кинематографический сеанс, после которого – ужин и посещение оперы. Вечер сулил перспективы весьма заманчивые, но у Олешковича-Ясеня хватило ума не рисковать, несмотря на то что сорокаградусный шустовский[10]коньячок взбодрил его. Кирасир попросил вызвать извозчика, самостоятельно добрался до вокзала и с первым курьерским поездом двинул в обратный путь.

В купе он, не раздеваясь, лишь расстегнув тугие крючки шинели, обессилено опустился на полку. В левом сапоге хлюпало – противно, липко и тепло, то продолжала кровить открывшаяся рана. Надлежало сделать перевязку, в багаже новоиспечённого корнета и бинт имелся, и гигроскопическая вата, сил вот только не оставалось на то, чтобы разуться и стащить щегольские бриджи, по всей видимости, загубленные напрочь.

Окунаясь в зыбкую недужливую дремоту, ОлешковичЯсень говорил себе, что сегодняшнее поздравление государя императора наряду с награждением орденом св. Георгия в октябре, останутся счастливейшими событиями его жизни, невзирая на то, каких высот суждено ему достичь судьбой. Умиротворённая улыбка смягчила напряжённые губы юноши…

К мятежному октябрю семнадцатого, добившему Россию, исподтишка раненную в феврале, Олешкович-Ясень уже носил погоны штаб-ротмистра. Исполнял обязанности полкового адъютанта. Завидная карьера для неполных двадцати лет!

В начале 1918 года он чудеснейшим образом увернулся от смерти в Киеве, избежал расстрела. Взамен был мобилизован в РККА, короткая служба у красных до сих пор мучила его ночными кошмарами. Потом был побег в Польшу, настолько фантастически дерзкий, что вполне мог послужить сюжетом для приключенческого романа Луи Буссенара[11]. Из Варшавы Евгений через Украину приехал на Дон. Поступая в Добровольческую армию, заявил о намерении продолжать службу исключительно в гвардейской части. Поставленной цели, несмотря на бюрократические рогатки, добился.

К скороспелым белогвардейским соединениям, так называемым «цветным», где всякий гад был на свой лад, Олешкович-Ясень относился с глубоким скепсисом. Убеждения имел, естественно, монархические. Политику непредрешенчества, культивируемую безнадёжным простолюдином генералом Деникиным, в гвардейском кругу критиковал с употреблением площадной брани. К сожалению, когорта избранных, достойных по происхождению и уму возглавить здоровые силы, те, что способны спасти Родину от хама, на поверку оказалась до обидного малочисленной.

2

22–23 января 1920 года

Село Батайск

Расспросами о здоровье Олешкович-Ясень манкировал. Боялся сглазить исцеление. Он чувствовал себя более чем прилично, относя положительную динамику насчёт загадочного приступа ночного сладострастия.

День Евгений Николаевич провёл на ногах, массу дел переделал. За ужином одной тарелкой борща не обошёлся, попросил добавки. После чая офицеры сели за карты, но игра без интереса быстро наскучила, посему решили пораньше завалиться на боковую. Субалтерны откланялись.

Ещё утром штаб-ротмистр пришёл к выводу – довольно обитать на печи, где воняет кислятиной и вкрадчиво шелестят тараканы. Велел постелить себе в угловой комнате (старуху-хозяйку с золотушной[12]внучкой постояльцы выдворили на кухню изначально, сивобородый же хозяин с великой радостью вскарабкался на освободившуюся лежанку греть стариковские кости).

Скинувшему верхнюю одежду кирасиру крестьянская кровать, неказистая, скрипучая, но широкая и, главное, относительно чистой простынёй застеленная, показалась роскошным ложем.

Когда хату наполнило дремотное сопенье и храп, в спаленку пробралась Стеша. Без предисловий юркнула под стёганое одеяло, приникла тесно-тесно, как компресс. Живой огонь упругой наготы дезавуировал версию о том, что случившееся ночью было плодом больного воображения.

Вот теперь офицер овладел женщиной осознанно. Исследовал все тайники её ладного тела. Бесстыдство «наяды» удивляло, но не отпугивало, с усердием первого ученика Евгений, давно не девственник, однако и не претендент на лавры Джакомо Казановы, постигал урок плотской любви. Пещерная страсть обуяла его, условности, навязанные цивилизацией, облетели невесомой шелухой. Когда кавалерист, выжатый насухо, иссяк, женщина, секунду назад извивавшаяся под ним, колотившаяся в непритворном пароксизме, замерла, обессилено выдавливая из себя протяжный стон: «ми-и-и-иленький»…

Проснулся Олешкович-Ясень один, из оконца лился свет, денёк обещал порадовать, солнышко с утра всегда в радость, а зимой – вдвойне. Согретую постель офицер покинул без сожаления. Давно не чувствовал он себя так великолепно. И ни капельки стыда не было за то, что проспал не только подъём эскадрона, гимнастику, утренний осмотр и чистку лошадей, но даже начало занятий.

Физиология задвинула остальные дела на задний план. Большую часть суток штаб-ротмистр проводил в приятном обществе Стеши, кто-то другой, менее приятный, драил за неё посуду на кухне. В перерывах между жаркими соитиями кирасир пытался осмыслить происходящее. Степанида – типичный представитель низшего сословия, интеллект её примитивен, уровень курицы-несушки. Для духовного общения она категорически непригодна. Плебс! Но, позвольте, господа, откуда у воронежской деревенщины столь бурный темперамент? Как и где умудрилась овладеть она искусством французского, с языком, поцелуя, бросавшего в дрожь, заставлявшего ноги ватно подкашиваться? Логичных объяснений её талантам не находилось, но так ли уж они необходимы, эти самые объяснения?

К хорошему, как известно, человек привыкает быстро. В один из счастливых вечеров Олешкович-Ясень, привалившись к тёплому боку печи, дымил папироской, на сытый желудок особенно вкусной. Сибаритствовал, предвкушая очередное половое буйство. Прикидывал, повторить ли из полюбившегося или же на сей раз отведать новенького… К примеру, поэкспериментировать в позе «скорпиона», достоинства коей так превозносил в госпитале ротмистр Моложавый, титуловавший себя главным селадоном лейб-гвардии Уланского ея величества государыни императрицы Александры Фёдоровны полка.

Сладостные думы оборвал громкий стук в дверь, под аккомпанемент почтительного «дозвольте, ваш бродь», перешедший в скрип несмазанных петель.

Абсолютно некстати явившийся ординарец доставил пакет из штаба полка. Расписываясь за получение, штаб-ротмистр напрягся – начертанные в углу конверта три креста и блямба сургучовой печати авансировали события чрезвычайной важности.

Керосиновая лампа, свисавшая с потолка, свет давала скудный, чтобы прочесть бумагу, пришлось поближе, на край стола, переставить свечу.

Командир полка приказывал кирасирам срочно выступить в полной боевой готовности, с пулемётами. На сборный пункт надлежало прибыть в двадцать два ноль-ноль. Обозы велено было оставить в расположении эскадрона.

Безусые взводные и медноусый вахмистр сверхсрочной службы Дробязко не заставили себя ждать, по тревоге слетелись шмелями. Молодчики! Олешкович-Ясень распорядился выводить людей и лошадей на улицу.

– Какая задача поставлена, господин ротмистр? – спросил Ника Максимов, исполнявший обязанности старшего субалтерна.

– Задача не доведена. Полагаю, идём за Дон. Дальнейшие разъяснения получим в пункте сбора. Пункт сбора – на церковной площади. С Богом, господа!

Периферийным зрением Олешкович-Ясень отметил, как сильно новости взбулгачили Стешу. Она привстала на носки, кулачки к пышной груди прижала, а локотки оттопырила совсем по-девчоночьи. С приоткрытым ртом и распахнутыми глазищами ловила каждое слово.

«За меня волнуется», – на душу штаб-ротмистра пролился елей.

– Это чегой-то стряслося? – не успела за последним из корнетов затвориться дверь, наложница потребовала объяснений.

– Собери посуду, погрузи на тачанку. Остаёшься в тылу, – кирасир подставил до атласного лоска выбритую щеку, пальцем подсказывая, куда чмокнуть.

Сухость поцелуя списал на хлипкие дамские нервы.

Командирские хлопоты поглотили лейб-кирасира, тогда как времени в обрез оставалось, неудивительно, что женщина вылетела из его перегруженной проблемами головы. Уже когда эскадрон поседлался и начал строиться в походную колонну, Олешкович-Ясень вернулся в хату за полевой сумкой. Пробегая через кухню, удивился, что там ничего не собрано. Утварь на обычных местах стояла.

– Стеша! Сте-еша!

В ответ – молчок. Хозяева на расспросы плечами пожимают, руками недоумённо разводят, девчонка их плюгавая с хитрым видом в носу ковыряется.

Эскадронный – на улицу, дневального трясти. Вытряс, что Стеша, из хаты выбежав, во все лопатки почесала прямиком к реке. Занятый прилаживанием перемётных сумм к седлу своей норовистой кобылки ефрейтор женщину не остановил.

– Дык, я ж подумал, вашбродье, вы её послали… Она ж завсегда при вас…

– Болван! – в сердцах сорвалось с языка штаб-ротмистра.

Следовало признать, что куда бо́льшим болваном в сравнении с нижним чином оказался он сам. Беда одна не ходит. На пару с подлой бабой испарилась сумка с эскадронной канцелярией. Получается, Стеша была шпионкой, а вся история с её героическим побегом из чека – басней, которую Олешкович-Ясень проглотил, не усомнившись. Его доверчивость позволила красной лазутчице блестяще выполнить порученное ей задание. В эту самую минуту быстроногая, вероятно, уже достигла передовой заставы большевиков. Теперь жди беды. Предупреждённые о планах противника «товарищи» устроят наступающим кровавую головомойку.

С тяжёлым сердцем штаб-ротмистр командовал, привставая в стременах:

– Эскадро-он… вполоборота напра-аво… ры-ысью… Арш!

Низко над головами ползла рыхлая облачность, из всех оттенков серого безымянный небесный маляр подобрал самый унылый, самый тусклый колер – оловянный. Жирная мазня не оставляла шанса убывающей луне щегольнуть постройневшей на исходе месяца талией, кое-где высыпания звёзд наблюдались, но от них, чахленьких, проку в плане подсветки – чуть. Улицы, разумеется, не освещены, и если бы не изобильный снежный покров, темень царила бы – глаз коли. Три недели стояния в Батайске – срок более чем достаточный, чтобы изучить населённый пункт вдоль и поперёк. Ориентировались кавалеристы в потёмках без поводырей.

Вот глухую топотню сменило чеканное цоканье, значит, колонна вышла на Мостовую улицу, главную в Батайске. Вымощенная бутовым камнем, она вела на Ростов, в мирные годы по ней с юга купцы стадами гнали скот на продажу, без конца громыхали обозы с богатыми урожаями зерновых и бахчевых культур.

По левую руку резко кончились строения, и чёрною стеною вырос лес. Олешкович-Ясень очень удивился, когда впервые проезжал этим местом. Решил – очередная российская несуразица. Вскоре узнал, это высаженный для озеленения (по передовой европейской моде!) лесопитомник площадью, не пятнадцать ли десятин, аборигенами забавно и двусмысленно именуемый «рассадником».

Улица вывела к церкви Вознесения Христова. Строилась она во второй половине прошлого века, как деревянная, позже была обложена кирпичом. Храм получился узорчатый, пышный, благолепный.

Церковная площадь расчищена от снега. Но расчищена дурно – овальную плешку в центре стиснула по периметру толстая гряда сугробов высотой в человеческий рост. И глупо винить кого-то в работе спустя рукава, как известно, любое мирное благоустройство в разгар изнурительной войны представляется делом сугубо факультативным.

Так сильно был удручён угрызениями совести Олешкович-Ясень, что даже не отметил – на пункт сбора он привёл эскадрон первым.

– Слеза-а-ай! – нараспев скомандовал через плечо и шенкелем направил лошадь в сторону командира полка.

– Равняйссь! Смиррна-а! – дальше покрикивали взводные.

Генерал-майор Данилов, мужчина монументального сложения лет сорока с гаком, восседал на исполинском битюге рыжей масти. Семипудового толстяка могла возить исключительно ломовая лошадь – широкая в кости, крепкой мускулатуры, задастая, с отменным пищеварением и вольготным дыханием. Рядом с генералом находился его помощник Коссиковский, гнедой жеребец под полковником, красивый, словно с лубочной картинки, нервничал, всхрапывая, приплясывая.

Громоздкая фигура и бритое простецкое лицо делали Данилова похожим на оперного певца Шаляпина, сходство отмечали многие. Сравнения со знаменитостью генерала сердили. Имевшим неосторожность пошутить на означенную тему он выговаривал, что похож на собственное отражение в зеркале, а кроме того – на покойных батюшку Фёдора Ивановича, Новосильского помещика, члена Тульского окружного суда и матушку Елизавету Романовну, родившую в законном браке семерых детей.

Не отнимая жёстко выпрямленной ладони от среза папахи, Олешкович-Ясень доложил о чрезвычайном происшествии в эскадроне.

Данилов насупился, шевельнул мясистыми губами, словно смачно выругаться хотел, однако ограничился невразумительным «кхе». Кинул взгляд на наручные часы и чирикнул карандашом в записной книжке, которую держал раскрытой.

Олешкович-Ясень расценил затянувшееся молчание, как пытку. Не выдержал.

– Ваше превосходительство, операцию надо отменить!

– Отчего же? – наигранное удивление командира Сводно-гвардейского полка имело целью сподвигнуть подчинённого на полную искренность.

Клюнувший на удочку лейб-кирасир отчеканил на одном дыхании:

– Противник оповещён. Свою вину в инциденте признаю! Приму любое наказание!

Данилов с Коссиковским переглянулись и вздохнули сокрушённо.

«Иного способа смыть позор не остаётся», – штаб-ротмистр проверил, на месте ли кобура револьвера.

– Э-эва, чего удумал, саврас без узды[13]! – зоркое генеральское око отфиксировало драматический жест. – Пора открыть карты. Как полагаете, Дмитрий Владимирович?

– Подходящий момент, ваше превосходительство, – в глазах Коссиковского мелькнули лукавые искорки. – Воспитательные меры дали результат.

Физиономия Данилова, и без того обширная, расплылась блином на раскалённой сковороде, только не зашипела.

– Успокойтесь, милейший Евгений Николаевич, наступления нынче не будет.

Происходящее оказалось учением. В связи с разбросанностью эскадронов по Батайску генерал решил проверить, сколько времени понадобится для сбора полка по тревоге ночью.

– Ваш эскадрон показал лучший результат. Благодарю за службу. А девку вашу… Как, бишь, её там кличут? Стешка? Хозяева, вероятно, расстреляют её за доставку ложных сведений. Спору нет, легковерность ваша достойна порицания. Пропажа сумки с бумагами чревата последствиями. С другой стороны, мы с вами, слава Богу, не жандармы, не обучены раскусывать столь изощрённые уловки. Что же прикажете с вами делать? М-да-а…

– В качестве смягчающего обстоятельства, – паузой воспользовался Коссиковский, – я думаю, можно учесть африканский темперамент девки, слухи о котором достигли штаба полка.

«Неужто?!» – от жгучего стыда Олешкович-Ясень готов был провалиться сквозь землю.

– Мо-олодость, – в интонации Данилова просквозил оттенок зависти. – Возвращайтесь в строй, штаб-ротмистр. Третий эскадрон подходит. С опозданием в семь минут, однако. Лейб-драгун, господин полковник, надобно подтянуть.

– Будет исполнено, ваше превосходительство! – Коссиковский заговорил уставным языком.

Спустя четверть часа кавалеристы с песнями возвращались на биваки, как дорогому подарку радуясь возможности провести ближайшую ночь в тепле и безопасности.

Олешкович-Ясень ещё переживал за случившееся, но острота ситуации спала, и он уже начинал рассматривать её в качестве курьёза, попутно в недрах души сожалея, что страстная простолюдинка не покувыркается больше в его постели.

3

21–25 января 1920 года

Село Петрогоровка – колония Новоалександровка

Дроздовцы после удачного набега на станицу Елизаветинскую провели тактическую рокировку. Первый, наиболее сильный полк, прикрыл протяжённый участок от немецкой колонии Новоалександровка до села Петрогоровка. Соответственно, полковник Манштейн отвёл своих стрелков на левый фланг дивизии, в Азов, который регулярно обстреливался врагом тяжёлой артиллерией из Обуховки, и, тем не менее, считался куда более выгодным местом дислокации, нежели придонские селения.

Неудобства в виде бомбардировок с лихвой компенсировались благами цивилизации, вернее, её огрызками. В центре прифронтового Азова, как ни странно, оставались двух и трёхэтажные каменные дома, в которых функционировали не только водопровод и электричество, но и паровое отопление. А возможность спать на кровати с панцирной сеткой, раздевшись до исподнего, причём не грязный вещевой мешок под голову сунув, весь из жёстких углов, а уложив человеческую перьевую подушку, хорошенько её взбив, разве не предел мечтаний для бойца-окопника? А если с веничком предварительно попаришься, ну, как, скажите, избежать аналогии с раем на земле? Отменная общественная баня по сю пору в Азове работала, с просторным мыльным залом и жаркой парной…

Эффективность огня советских батарей была низка – стрелять с закрытых позиций «товарищи» – не мастаки. Вдобавок много гранат не взрывалось по причине заводского брака. Разрушения минимальные. Так что страдали от обстрелов преимущественно мирные обыватели, на долгие часы гром пушек загонял бедняжек в глубокие погреба-холодильники, заставляя клацать зубами от страха и холода.

Расслабиться выведенному в ближний тыл полку Владимир Манштейн не позволил. Сразу начались занятия, в которых исключения не делались даже для офицерской роты. Ежедневно господа офицеры оттачивали ружейные приёмы и маршировали по улицам, тянули носок, печатали шаг по булыжной мостовой, трамбуя, истончая покрывавший её слой снега.

Уходя из Азова, Туркул оставил там обоз и маршевую роту. Обоз – обуза маневру, а разношёрстная сырая масса маршевиков, днями прибывшая из тыла, нуждалась в сплачивании хотя бы на скорую руку.

Батальон капитана Петерса занял Новоалександровку, обеспечивая фланг. Основной кулак из двух батальонов, полковых команд и приданной артиллерии Туркул стянул в Петрогоровку, здесь же разместился штаб. Сторожевые охранения прикрыли северную окраину села, вытянувшуюся вдоль левого низменного берега Дона.

Петрогоровка господствовала над прилегающей местностью, пойма реки здесь своенравно вздыбилась. Не зря же молодой царь Пётр I облюбовал эти взгорья в качестве наблюдательного пункта во время своего первого азовского похода. Тогда, в 1695 году турецкому гарнизону крепости удалось выдержать трёхмесячную осаду превосходящих русских войск под командой генералов Гордона, Головина и Лефорта. Азов пал спустя год…

Дуб Петра Великого впечатлил Туркула.

«То-то ни один Володькин рассказ о Петрогоровке без этого персонажа не обходился», – думал полковник, задирая голову, пытаясь охватить взглядом растущее на вершине холма дерево, которому было больше двух столетий.

«Если верить преданию, конечно. А высоты в нём – тридцать два – тридцать три метра», – война отточила глазомер Туркула до абсолюта.

Толстая бурая кора, покрывавшая мощный ствол исполина, сплошь была изъедена глубокими вертикальными трещинами. Изогнутые ветви, кряжистые, как руки тяжелоатлета, образовывали раскидистую крону, сужавшуюся конусом к вершине. Осень иссушила резные листья, проредила, но облетели далеко не все. Порывы ветра извлекали из коричневой, покоробленной, мёртвой листвы вкрадчивый шелест, по звуку не пергаментный даже, к жестяному ближе.

Великан многое повидал на своём веку, и, вне всяких сомнений, был очень мудр. Молчун от рождения, он умел хранить чужие тайны.

В отрочестве Антоше Туркулу, любовью к чтению, увы, не отличавшемуся, случайно попалась тоненькая книжка с картинками про дохристианскую Русь, которая его увлекла. Автора он не запомнил, зато в память врезалось множество занимательных подробностей из жизни восточных славян. К примеру, дуб древние русичи почитали как магическое дерево, ведь ему покровительствовал сам бог грома и молнии Перун. Идолов Перуна для своих капищ[14]язычники вырубали исключительно из стволов дуба…

Уважая обычаи предков, полковник не возводил их в культ. Историческому древу он быстро нашёл практическое военное применение. Велел на его ветвях оборудовать гнездо наблюдателя на высоте пятнадцати метров от земли.

Днём в ясную погоду обзор был великолепен, цейссовская оптика позволяла отслеживать движение войск противника не только в станице Гниловской, но и на окраинах Ростова.

Одно плохо – свирепый ветрило с моря вынуждал часто менять наблюдателей, чтобы те не попадали с веток в снег, как окоченевшие воробьи.

«Проклятый мороз! – чертыхался Туркул. – Градусов бы на пять помягче, затащили бы на верхотуру щит из досок, на него – «максимку» и поливали бы оттуда всю округу кинжальным огнём».

Ночь на участке полка прошла тихо, зато по Азову красные без передыха садили из пушек.

Спокойным выдался в Петрогоровке и день следующий. Вечером Туркул приказал командиру второго батальона прозондировать окрестности Елизаветинской. Подполковник Ханыков выслал разведку – десяток стрелков при одном надёжном офицере. Ночью в районе хутора Шмакова вспыхнула стрельба, в считанные минуты улегшаяся. Разведка в Петрогоровку не вернулась, из чего усачом Ханыковым был сделан вывод, что, заплутав, она напоролась на «товарищей» и полегла в перестрелке либо оказалась в плену.

Очередные сутки были отмечены тем, что полковник Туркул получил приказ прибыть в Азов, в штаб дивизии, куда вновь наведался с инспекцией комкор. Генерал Кутепов довёл до старших дроздовцев общую обстановку на фронте. Доклад носил весьма оптимистичный характер, рефреном звучало – красных бить можно, как били их прежде. Эти слова стали новым девизом добровольцев, заклинанием фактически. Очень хотелось верить – успех не случаен. В конце совещания командующий добавил ложку дёгтя, попеняв Кубанской Раде, упрямо не желающей унимать сепаратистские настроения.

Затишье на фронте сменилось мелкими стычками. Советские начали выискивать слабое место в обороне противника. Перспективными для прорыва им показались складки местности на участке седьмой роты капитана Конькова. В разгар ночи большевики подкрались, обстреляли из «льюиса» и растаяли во тьме. Явно пытались спровоцировать «дроздов» на ответный огонь, засечь расположение пулемётных гнёзд хотели. Вечером непрошеные гости наведались туда же. На сей раз Василий Петрович Коньков, тёртый пехотный калач, своевольничать им не позволил. Рота открыла огонь пачками и наглецы задали стрекача.

Тем же днём в Новоалександровке в расположении первого батальона полковой священник о. Феодор Каракулин служил панихиду по офицерам и стрелкам, год назад павшим в бою за город Бахмут.

Не так много людей пришло на богослужение, порядка тридцати, но их хватило, чтобы создать давку в маленькой церковке. А уж духота такая случилась, от дефицита кислорода тухли свечи. Но человек, как известно, выносливее любого неодушевленного предмета.

Комбата Петерса на службе обязывала присутствовать должность. Естественно, в младенчестве капитан был крещён и глубоко-глубоко в душе он веровал, но к воцерковлённым его никак не отнести. В храм Евгения Борисовича не тянуло, а когда он там оказывался, душа его оставалась равнодушной.

Новоалександровка основана немцами-колонистами, купившими почти две тысячи десятин[15]земли, до них тут был захудалый хуторок с символическим названием Азовская Пустошь. Во второй половине минувшего века немецкие колонии вырастали по всему плодородному югу России. Особенностью области войска Донского стало то, что казачьи власти не разрешили возникать на их исконных землях поселениям с чужестранными названиями, всяким там, Блюменфельдам и Любенталям. То ли дело, «Новоалександровка», имечко, патриотичного русского уха не карябающее…

Народ работящий и набожный, немцы изначально отстроили в поселении высокую лютеранскую кирху. Действующая, просторная, она удобна для службы, но православный священник её порога не переступит.

Петерсу, в довоенном прошлом студенту физико-математического факультета императорского Московского университета, иррациональный подход отца Феодора непонятен. Ведь Иисус Христос – единый Бог для всех христиан. Разве осудит он православных за служение себе в храме дружественной конфессии?

Склонив непокрытую черноволосую голову, с мигающей восковой свечой в руке, Петерс вспоминал события, давшие повод к сегодняшней тризне. Драка за каменноугольный бассейн была изнурительной и невероятно кровавой. Уездный городок Бахмут, станция Яма, подле него расположенная, много раз переходили из рук в руки. Аналогичная свистопляска происходила под Константиновкой, Дебальцево, Попасной и другими шахтёрскими населёнными пунктами, несть им числа.

Рельсовой, сугубо маневренной вышла война за Донбасс. Белые оперировали небольшими отрядами, основная их тактическая единица – стрелковая рота. А уж если отряд насчитывал сотню пехотинцев, да человек полсотни конных при одном-двух орудиях, он уже считался внушительной силой. С вражеской стороны тоже действовали отдельные группы, но всегда превосходящие числом, от тысячи и более штыков и сабель. Потери добровольцы несли постоянно, как от огня противника, так и от сыпняка.

Прошедший год вместил в себя массу трагических событий столь густой концентрации, что его без натяжки можно было приравнять к целому веку мирной жизни.

«Что я чувствовал год назад в Бахмуте? – пытался вспомнить Петерс. – Наверное, похожий груз безмерной усталости плющил меня. Надежд на лучшее всё же было больше. Что будет спустя ещё год – не ведает даже тот, кому мы сейчас молимся».

Гудящий бас пастыря прорвал клейкую паутину мыслей:

– Бо-оже, Господь милосе-ердный, вспоминая годовщину смерти рабов твоих, просим тебя, удостой их места в царствии твоём, даруй благословенный покой и введи в сияние славы тво-о-оей. Сотвори ве-ечную память па-а-авшим!

Дроздовцы принялись креститься. Равняясь на соратников, трижды осенил себя крестным знамением и Евгений Петерс.

Мороз крепчал, достигая небывалой для Задонья силы. Столбик спиртового термометра Реомюра опустился аж до минус двадцати пяти градусов[16]. Холода сопровождались метелями, и потому переносились вдвойне тяжело.

Из штаба дивизии просочились слухи о готовящемся наступлении. «Дрозды» встретили их с настороженностью, смутно представляя, как можно вести активные боевые действия в таких погодных условиях. Каждая лишняя минута пребывания на улице грозила обморожениями.

Оборона – всегда испытание войск на прочность. Долгое стояние на месте пагубно влияло на добровольческие части, началась эпидемия перебежек в стан врага. Не избежали её и «дрозды», к красным переметнулось несколько из второго и третьего полков.

Второй полк по-прежнему стоял в Кулешовке, в нём сменился командир. Полковник Руммель, в последние дни с трудом волочивший ноги, свалился с подозрениями на возвратный тиф. Команду принял полковник Титов Всеволод Степанович, испытанный походник, в Великую войну – кадровый офицер пехотного Ивангородского полка.

Перебежчики мало того что дезертировали, опозорили честь дивизии, у них ещё хватило наглости поставить подписи под прокламациями, которые большевики разбрасывали с аэроплана над позициями дроздовцев. В подмётных листках иуды призывали однополчан экстренно последовать их примеру, мотивируя своё решение бессмысленностью дальнейшей борьбы.

4

26–27 января 1920 года

Окрестности станицы Елизаветинской – село Петрогоровка

На кофейной ли гуще, на ромашке ли гадать о замыслах врага – занятие пустое. Нужны фактические данные, и Туркул велел провести новую вылазку в расположение «товарищей». Начальник пешей разведки Гриша Годлевский получил задачу – кровь из носу – приволочь «языка», желательно командира.

И вот ночью в сторону Елизаветинской потопали девять стрелков, вёл их подпоручик Жильников. Для усиления от офицерской роты разведчикам приданы были подпоручики Яновский и Кузенко. Оба в полку – без году неделя, оба из ошмётков расформированной девятой пехотной дивизии, влитых в Азове в ряды дроздовцев. Яновский и Кузенко – субъекты мутные, в Добрармию угодили из-под палки, и офицеры доморощенные, из «керензят»[17], тем не менее разуметь обязаны, что рабоче-крестьянская власть за службу генералу Деникину их по головке не погладит. Инстинкт самосохранения должен был мобилизовать их на борьбу.

Замыкающим шагал младший унтер Драчёв, днями переведённый в команду разведки. Новое место Елизару шибко не нравилось. Разведчики хороводились компашками, меж собой шушукались, а при новичке умолкали, зыркали на него исподлобья, и на самый пустяковый вопрос добиться ответа от них было трудно. То ли дело, родимая четвёртая рота, где коноводили старые добровольцы, стократ проверенные в деле, и крепка была солдатская взаимовыручка.

«Спервоначалу завсегда так. Бог даст, обвыкну», – уговаривал себя Драчёв, от рождения по-крестьянски терпеливый.

Покумекав, он пришёл к выводу, что не всё так уж и плохо. К примеру, определённо хорош был поручик Годлевский Григорий Николаевич. Из тех офицеров, за которыми русский солдат хоть в огонь идёт, хоть в воду. Внешне громогласный атлет Годлевский не имел ничего общего с покойным капитаном Ивановым, сухоньким, невысоким, скромным. Меж тем сближало их не только имя, правда, и тёзками они были условными, ротный Иванов, однополчанами прозванный Гришей за бесхитростность, при рождении в метрике[18]записан был Петром. Главное родство этих командиров заключалось в самоотверженности и презрении к смерти.

Поручик Годлевский, десятого января подстреленный в бою за хутор Усть-Койсугский, из лазарета улизнул, и теперь ковылял с тросточкой по селу, серчал на сочащуюся гноем и сукровицей «дерябину» на бедре, из-за которой не мог лично возглавить поиск в тыл врага.

Обстоятельно инструктировал отделенного Жильникова, а тот в ответ насмешничал, пронзительный фальцет подпоручика не подходил его массивному тулову:

– Не журись[19], Григорий свет Николаич! Не успеешь первый сон доглядеть, как я тебе комиссара за шкирку приволоку. Какого желаешь? Заказывай! Пархатого или пейсатого?!

Холодрыга держалась лютая, полное впечатление, будто воздух, насквозь, до мельчайших молекул промёрзнув, вкрадчиво потрескивал. Ветер днём ещё угомонился, стало быть, жить можно. И можно не растирать без конца рукавицей деревенеющие от стужи щёки и нос, остальная-то сопатка прикрыта – ниже бровей насунута овчинная папаха, подбородок концами башлыка укутан. От дыхания башлык пушисто обындевел, там, где он касался губ, толстое сукно взмокрело, начало прихватываться колкой ледяной корочкой. Ощущение не из приятных, и Елизар досадливо мотал головой, сгоняя сыромятину к правому плечу, над которым косо торчал ствол винтовки, тоже белым инеем разукрашенный.

С молчаливым упорством разведка наискось резала плавни, клином вдающиеся в пойму. То и дело приходилось Драчёву прибавлять шагу, иначе отстал бы. Офицерики Яновский и Кузенко оказались на удивление прыткими, хотя на вид – мозгляки из студентов. В зарослях была проторена тропа, камыш свистяще шелестел, потревоженный торопившимися навстречу смертельной опасности людьми.

Выскочив к реке, пыл умерили. Покрались с оглядкой, памятуя о том, что из себя представлял Дон в ночь набега на Елизаветинскую. Форменный каток! Но сейчас, смотри-ка, снежок присыпал лёд, и шагать было вполне себе подходяще.

В нагом небе полная луна таращилась, покойницки бледная, в сизых с чёткими контурами узорах. Фосфорное её свечение отражал снежный покров, конца и края не имевший. Вся округа далече видна, впереди уже можно разглядеть островную станицу Елизаветинскую, направо горстью чёрных пятен разбросан хуторок Шмаков, промеж селений торчал курган «Пять братьев», главный ориентир здешних мест.

«Дрозды» спешили пересечь замёрзший Дон – место, открытое, как блюдо. Под обрывом правого берега укрылись. Противник близёхонько, от своих же утопали благо, чуть чего – подмоги не жди. Тут вышла непонятная Драчёву заминка. Разведчики затоптались, запереминались с ноги на ногу, и как-то так получилось, что Елизар, последним шедший, оказался вдруг в окружении.

Ловким стряхивающим движением подпоручик Жильников избавился от трёхпалых «шу́бинок», заткнул их за кушак, после чего, скрестив руки, положил себе на плечи ладони. Натужился. Разом дёрнул за оба погона. К-крак! Малиновые лоскутки, лохматясь обрывками нитками, оказались у него в горстях. Скопцеватая ряшка отделенного распустилась в блаженной улыбке, её владелец словно физическое облегчение испытал.

– Баста! – возопил он бабьим голосом, швыряя погоны на снег.

Его примеру последовали разведчики. Затрещала с «мясом» отдираемая материя. Расправившись с погонами, бойцы стали выковыривать кокарды из шапок.

До Елизара, наконец, дошла подлая суть происходящего, он ухватил винтовку наперевес, попутно отщёлкивая курок с предохранительного взвода. Патрон в патронник был дослан ещё на окраине Петрогоровки.

Грубый толчок в бок дал знать Драчёву – он на мушке у стоящего за спиной.

– Не дрягайся, кавалер! – спереди вырос вихлястый подпоручик Кузенко, уже распогоненный, наган на унтера наставил.

Кольцо вокруг Елизара угрожающе сжималось. Фехтованию на штыках его учил сам дядька Запрягаев.

Старательный ученик наставника в мастерстве не превзошёл, но вполне прилично насобачился драться.

Дистанция позволяла без труда достать гниду Кузенко средним уколом с выпадом на левую ногу. А вот другую гниду, простужено сопящую в затылок, Драчёв не видел и, стало быть, оценить опасности не мог. Насколько заспинный противник серьёзен?!

Представил, как, поразив штыком Кузенко в грудь, волчком проворачивается на левом каблуке к заднему… Ну, не успеть, как ни шустри, не успеть! Верная пуля или штык промеж лопаток!

Елизар опустил ствол винтовки, указательного пальца со спускового крючка не убирая. Демонстрировал – нападать не хочу, но, чуть чего, задарма не дамся.

Подтверждая, что главный изменник – он, Жильников объявил – они перебегают к большевикам, к подлинным своим братьям по классовой бедности. Предложил поддержать общество.

Накануне Драчёв впервые увидел подпоручика, цены ему не знал, однако ж фальшь в его словах уловил безошибочно. Студент, учитель, чиновник ли в довоенной жизни, тонкоголосый верзила Жильников весьма неуклюже подделывался под малограмотного мужика.

Одиннадцать человек, переполняемых отчаянной решимостью, с ружьями наизготовку, не оставляли Елизару шанса выкрутиться. Сила солому ломит!

Он совсем уже было хотел повесить трёхлинейку на плечо и вздохнуть: «Что ж, мужики, почапали», но тут представил воочию, как отреагирует на известие об его измене дядя Запрягаев. Злобно плюнет и разотрёт сапогом зелёный слизень харкотины.

– Будь ты проклят, июда! – так он скажет, и будет прав.

– Не, не пойду с вами, – прохрипел Елизар, готовясь к худшему.

Временем на агитацию перебежчики не располагали. Жильников решил увести упрямца с собой.

– Связать его! Вот, скажем, шкуру идейную приволокли! А ну, бросай винтарь, шкура!

Нежданно у Драчёва сыскался заступник – Мишаня Вшивцев.

– Отставить вязать! Пущай к своим вертается. И бить не смей, гражданин поручик, не при царском режиме! Не намахивайся, кому сказал!

Благодетель Мишка, как ни крути, тоже иудино семя, не хотел Елизар ему кланяться, как-то само собой под нос пробормоталось:

– Спасибочки, землячок…

Довелось им со Вшивцевым по мобилизации год без малого послужить в Красной армии в одной пехотной роте, а в июне девятнадцатого под Харьковом всем полком угодить к добровольцам в плен.

…Исполняя приказание, расселись они шпалерами на склоне косогора, после чего несколько белогвардейских офицеров отправились фланировать меж длинных рядов понурых пленников. Смысл променада скоро прояснился – купцы, товар отбирают, прямо как лошадей на ярмарке. Вопрос – куда потом отправится хабар, поведут в ярмо запрягать или на живодёрню сволокут.

Подбористый чернобородый капитан медленно приближался к Елизару, который, страх пряча, ковырял ороговевшую мозоль на пятке – добротные его яловые сапоги приглянулись одному из победителей.

Властным знаком капитан велел Драчёву встать. Парень поднимался с травы на дрожащих ногах, шептал молитву, готовясь к худшему. Комиссар все уши им прожужжал насчёт зверств, чинимых белым офицерьём.

– Какой губегнии? – мягкая картавость капитана подтвердила опасения.

Именно так, по-буржуйски, в понимании допрашиваемого и должен ерготать[20]волчара в интеллигентной шкуре.

С запинкой Елизар ответил. Офицер продолжил расспросы. Интересовали его почему-то не военные тайны, а то, сколько дворов насчитывала деревня Драчёвка, велик ли был земельный надел, в пользовании их семьи находившийся, какая скотина имелась в хозяйстве, живы ли его старики, успел ли Елизар жениться до призыва на действительную службу и тому подобное.

Интонация подкупала искренностью, пленный незаметно для себя ободрился, перестал заикаться, а на вопрос, не в их ли деревне к престолу[21]телушку огурцом зарезали, расплылся в улыбке, по достоинству оценивая чисто рязанскую прибаутку.

– Не-а, у нас соломой пожар тушили! – сверкнул свежий рафинад зубов.

– В четвегтую, бгатец, готу, – капитан стеком коснулся дюжего плеча Елизара.

Жест не показался обидным, наоборот, – великодушным, будто их благородие отпускал парню грехи, порождённые службой бесовской власти, и возвращал имя честного русского воина.

Фамилия у картавого капитана самой простецкой оказалась – Иванов. Его стрелковая рота полностью состояла из солдат, единственная в первом Дроздовском полку.

А Мишаня Вшивцев капитану Иванову не глянулся. Зато потрафил поручику Годлевскому.

– Экий битюг. Пойдёшь в разведчики, скула рязанская!

За последующие месяцы земляки виделись не раз. При встречах скупо перебрасывались словами. Прежняя дружба испарилась. Служил Мишка белякам вполне исправно, тем не менее по поводу елизаровского «георгия» и унтерских лычек съехидничал: «Из кожи вон лезешь, смотри, не пожалей вскорости…»

Сияния луны советскому гарнизону Елизаветинской недостаточно показалось, ракету пустили. Ввысь с фырчаньем взвилась багровая точка с кривым хвостом. Пух! Трескучий хлопок родил малиновую кляксу, миг всего повисевшую недвижно и начавшую мешкотно опускаться. Округа озарилась воспалённым марсианским светом. Сказать, что стало светло, как днём, было бы преувеличением, но разглядеть обступивших его людей Елизар сумел в мельчайших деталях.

Грубо вытесанная морда Вшивцева была неподвижной. Мишка умел разговаривать, как чревовещатель в цирке, не разлепляя узких губ.

– Ступай на четыре стороны, земляк, – подбородок, шершавая булыга, у него-таки двигался. – Только патроны отдай, чтоб ненароком вдогон пулять не начал. Пулять-то ты мастер, знаю.

«Общество», вняв доводам Вшивцева, порешило не творить расправы над упёртым бараном, который не ведает, что творит.

Засим[22]и разбежались. Елизар, как наскипидаренный, через Дон почесал обратно. Даже когда в плавни занырнул, в гущу тростника, не сразу перешёл на шаг. Сердце трепыхалось под самым горлом, так и норовило выпрыгнуть. Неуж взаправду спасся?! Неуж?!

Дежурный по штабу не стал откладывать доклад о происшествии до утра. Разбуженный Туркул вышел хмурый, массируя щёку, на которой шов наволочки оставил вертикальный рубец. Досадно мало удалось полковнику урвать у сна. Расфокусированный взгляд его плавал.

Драчёв службу знал, говорил кратко. Уточняющих вопросов у Туркула не возникло. К чему сотрясать воздух? Общая картина была ясна, детали же принципиального значения не имели.

С горьким вздохом полковник окунул лицо в ковш ладоней. Шевельнул плечищами. Встряхнулся. Когда поднял голову, стало видно – муть из глаз улетучилась. Крылья хищного, с горбинкой носа трепетали.

Ногой толкнул Драчёву свободный табурет.

– Присядь, братец.

Елизар конфузливо кашлянул в грязный мосластый кулак, прежде не доводилось ему сиживать в присутствии столь важного начальства. Примостился на краешке.

В следующую минуту младшему унтер-офицеру пришлось вскакивать по команде «свободен». Козырнув, он чётко исполнил уставный поворот «кругом».

– Погоди-ка.

Также образцово, через левое плечо, с щёлканьем об каблук каблуком Драчёв обернулся к командиру полка. Тот по-медвежьи сгрёб Елизара в объятия, от души хлопнул по спине.

– Благодарю, солдат! Вот теперь ступай.

– Так что, прикажете, господин полковник, обратно в четвёртую?

– Нет. К поручику Годлевскому иди. Где Годлевский, кстати?! Почему не поднят по тревоге?! Ах, прика-аза такого не было… Вам всё разжевывать надобно, штабс-капитан? У Годлевского половина команды к краснопузым переметнулась, а он по вашей милости до сих пор спит сном праведника?! Что за бл*дство, спрашиваю?!

Туркул бушевал. Дежурному офицеру крепко перепало на орехи. Нагоняй носил не вполне справедливый характер, дежурный был в штабе человеком новым, временным. Сравнялась неделя, как первый Дроздовский остался без оперативного адъютанта. Нил Васильевич Елецкий застрял в Екатеринодаре, куда был командирован по вопросу снабжения полка огнеприпасами. А недурственно справлявшегося с его обязанностями штабс-капитана Янчева отправила на больничную койку тяжёлая контузия. В лазарете Янчев заразился тифом, говорили, что он плох, лежит при смерти.

В штаб прихромал поручик Годлевский, пятью минутами позже полковник Фридман явился, числившийся главным дознавателем полка.

– Александр Карлович, что получается?! Не выкорчевали вы тогда в Койсуге измену?! – Туркул встретил помощника по строевой части упрёками. – Извольте срочно исправить ситуацию! К полудню ожидаю доклада. Не разочаровывайте меня!

Седовласый сухонький Фридман беспрекословно взял под козырёк. Его стараниями месяц назад в одной из рот были разоблачены красные агитаторы, один из которых, торгуясь за жизнь, предложил услуги по разоблачению всей подрывной сети в полку. Дотошный Александр Карлович готов был копнуть глубже, но не получил на то командирского благословения. Туркулу скорый суд над шпионами, их показательная казнь перед строем показались важнее агентурных игрищ, от коих густо наносило жандармским душком.

Последним пунктом в перечне указаний стоял надзор за офицерами, ранее служившими в девятой пехотной дивизии. Умолкнув, бессарабец с жадностью выкурил две папиросы подряд. Эмоции улеглись, но он знал – стыд за то, что в его полку нашлось аж одиннадцать предателей, долго будет есть ему глаза.

Но Туркул не был бы Туркулом, не умей он видеть профита в самой дрянной ситуации. Сейчас горечь позора скрашивал поступок курносого унтера. Какого орла воспитал капитан Иванов, пухом земля ему! Мало, кто способен не поддаться стадному чувству, когда на кону стоит твоя голова.

– Готовьте представление о производстве Драчёва в чин подпоручика! – новое распоряжение адресовалось поручику Годлевскому.

– Господин полковник, но у него низшее образование, церковно-приходская школа[23]!

– Что с того? Я не трактаты сочиняю, я с красной сволочью дерусь! У гниды-то Жильникова, небось, с образованием полный ажур?! Небось, гимназию с медалькой окончил? И где он теперь?! То-то! Слушать ничего не желаю! Чтоб нынче же бумага на Драчёва отправилась в штадив! Нарочным!

Остаток ночи на участке, занимаемом первым Дроздовским полком, прошёл спокойно.

5

30–31 января 1920 года

Екатеринодар

Предстоящую поездку на фронт генерал Деникин воспринимал, как повинность. Он утратил веру в победу на исходе минувшего года, когда его опрокинутые армии стремительно, словно с крутояра, покатились на юг. Признаться в малодушии главком мог только себе, потаённые уголки души, где клубились мрачные пораженческие мысли, не мог отворить даже Ивану Павловичу Романовскому, ближайшему соратнику и другу. Подчинённым главком обязан был беспрестанно внушать уверенность в неизбежном переломе ситуации. Причём перемены к лучшему должны случиться буквально со дня на день, покамест боевой дух войск не упал до нулевой отметки.

Но как прикажете заражать людей оптимизмом, коли у самого на сердце смута? Как назло, к нравственным мукам абсолютно не вовремя добавились страдания физические.

Чёрт! Стоило мельком вспомнить о травме, и рука рефлекторно придвинула настольное зеркало в бронзовой рамке. Из глянцевого овала глянул усталый человек, выглядевший гораздо старше своих сорока семи лет. Правая сторона лица его уродливо опухла. Набрякшее верхнее веко имело грозно-фиолетовый окрас, раздутая щека – сиреневый. В глазу полопались сосудики, алое пятно крови неровно измарало белок. Косые ссадины на скуле, начав подсыхать, потемнели, приобрели бордовый оттенок. Палитра, не физиономия.

Генерал попытался взбодрить себя каламбуром: «Вот ты и стал, Антоша, настоящим «цветным».

Шуточка сгодилась лишь на то, чтобы родить вымученную улыбку, моментально сменившуюся гримасой досады.

«Ну, на кой ляд, Антон Иванович, вздумал ты корчить из себя джигита! Хотел казачкам потрафить? Вот теперь цветами радуги и переливайся!»

Задним числом затея казалась идиотской, а ведь трое суток назад, когда поезд главкома отправился из Екатеринодара на станцию Песчанокопскую Ставропольской губернии, напротив, весьма удачной, адекватной важному поводу – смотру возрождённой кубанской конницы. Деникин решил предстать перед казачьими полками верхом, на равных. Сомнения в себе, как в наезднике, отмёл, ведь совсем недавно в разгар наступления на Москву практиковался в верховой езде. Готовился принимать парад победивших войск на Красной площади.

Конь соответствовал грядущему историческому событию – чистых кровей грациозный красавец арабской породы. Редкая белая масть жеребца символизировала идею, за которую, не щадя живота своего, бились патриоты России.

Тренировки проходили в крытом манеже. Вначале Деникин, давно не садившийся в седло, опасался пустить лошадь более быстрым аллюром, чем шаг. Отрицательно сказывались возраст и тучное сложение седока.

Но берейтор[24]был многоопытен, а именитый ученик отличался упорством, нескольких занятий ему хватило для достижения удовлетворительного результата. Плоховато обстояло с пластикой движений, наездник выглядел истуканом, в связи с чем инструктор требовал удвоить часы тренировок, пусть и в ущерб основным обязанностям…

Воспоминания вызвали горькую усмешку. Подумать только, в октябре организация триумфальных торжеств его заботила больше, нежели само освобождение Первопрестольной. Победа казалась тогда гарантированной.

Манеж – аналог оранжереи, в нём всегда светло и сухо. В Песчанокопской же в ночь перед смотром оттепель сменилась стужей, землю сковало ледяной коростой, которую под утро пушисто припорошил снежок, создав картину обманчиво безобидной пасторали.

Ко дню сегодняшнему парадный скакун Алмаз не подходил. Деникину подобрали смирную гнедую лошадку симпатичного экстерьера, взобравшись на широкую спину которой (адъютантам пришлось покряхтеть, подсаживая), генерал почувствовал себя вполне уверенно. Под опекой офицеров конвоя он проехал вдоль перрона. Отменно выезженная лошадь повиновалась незнакомому всаднику беспрекословно. Под копытами мирно похрустывала снежная корочка, морозец бодрил.

Решимость в генерале окрепла. К полкам, выстроенным «ящиками», он выехал, пунктуально соблюдая наставления инструктора – спина выпрямлена, плечи развёрнуты, слегка подана вперёд поясница, руки согнуты в локтях под прямым углом, ноги плотно прилегают к бокам лошади и к седлу, стремена – на самой широкой части стопы…

Гонористым кубанцам надлежало продемонстрировать, что у их главнокомандующего есть ещё порох в пороховницах. Нажимом шенкелей Антон Иванович побудил гнедую пуститься рысью. Та убыстрила ход до нужного аллюра, пошла ровно, ликующее возбуждение охватило всадника…

Всё произошло в мгновение ока. Поскользнувшись, кобыла сбилась с ноги, потеряла равновесие и завалилась вбок. Испугаться генерал не успел, но успел услышать, как в утробе несчастного животного ёкнула селезёнка. Мощный удар об землю вышвырнул Деникина из седла, не меньше сажени пропахал он лицом. Не выдерни инстинкт самосохранения генеральские ноги из стремян, лошадь придавила бы седока всей тушею.

Конвойцы бросились ощупывать пострадальца, пытаясь навскидку определить характер травмы и какая надобна первая помощь.

– Пустое, господа, пустое, – отшучивался Антон Иванович, а у самого от вида собственной крови, замаравшей снег, яркой, словно давленая клюква, началось головокружение.

Офицеры действовали споро. Пара-тройка минут, и главкома под руки усадили в подлетевшие саночки, укрыли буркой и умчали на станцию. Смутная чёрная масса конницы осталась за кадром, реакцию казаков на скандальное происшествие представить было легко.

Напутствовать войска пришлось генералу Романовскому, угрюмое «ура», исторгнутое в ответ полками, сорвало с придорожных тополей вороньё.

После смотра комкор Науменко и его начдивы приглашены были в салон-вагон Деникина. Антон Иванович сидел в кресле, забросив ногу на ногу, звенел шпорой и старался выглядеть беззаботным, невзирая на залепленное пластырями лицо. Подвинчивая кончик мушкетёрского уса, со смехом рассказал давнюю историю варшавского периода службы. На учениях под ним на полном скаку грохнулась лошадь. Вскочив, она протащила капитана Деникина, опрокинутого вверх тормашками и одной ногой застрявшего в стремени, целую сотню метров.

– Сей кунштюк стоил мне порванных связок и вывихнутой стопы. Тогда я был… эхе-хе-хе… на шестнадцать лет моложе. Посему, господа, нынче прошу проявить ко мне снисхождение.

– У каждого конника, ваше превосходительство, аналохичный случай имеется, – авторитетно поддакнул Науменко, выдержал паузу и добавил. – Не каждый только наберётся смелости им поделиться.

Командующий вторым кубанским корпусом интересно сложен – плечи покатые, а шея – длинная, столбом, как у племенного гусака. Настороженный взгляд царапает собеседника. Кондовый строевик с виду (одни вислые чумацкие усы чего стоят), Науменко имеет в активе Николаевскую Академию, ещё до Великой войны причислен к Генеральному штабу.

В молодом начдиве Фостикове, кроме погон с зигзагами, нет ничего генеральского. «Правая рука» Науменко производит впечатление кромешника девяносто шестой пробы. У него настёганная степными ветрами, стужей выдубленная сопатка, кожа на каменных скулах шелушится. Прищур стальных глаз предерзок. Одет Фостиков тепло, добротно, но просто, без обожаемого многими кубанцами горского щегольства. Внешне он напомнил генерала Топоркова, типаж, про который говорят – неладно скроен, зато крепко сшит.

«Как некстати выбыл из строя Топорков, – посетовал мысленно главком. – Говорят, рана у него плохо заживает. Слава Богу, ногу удалось спасти».

Второму начальнику дивизии, генерал-майору Косинову, – под пятьдесят лет. Он трудяга, пахарь войны. Помня Косинова полковником по Ледяному походу, Деникин обратился к нему по имени-отчеству:

– Мы-то с вами, Георгий Яковлевич, и похлеще знавали времена на Кубани? А?!

Внимание главнокомандующего ожидаемо польстило старому вояке, он с охотой закивал:

– Канешна, канешна! Не такие виды видывали, ваше превосходительство…

Гостям поднесли водки, хозяин кипяченым молоком довольствовался, ссылаясь на то, что «смирновская» не дружит с пилюлями, коими его напичкал перестраховщик-доктор.

Несмотря на все старания Деникина, разговор не клеился. Кубанцы диковато отмалчивались. Их поведение Антон Иванович отнёс на счёт сословного суеверия.

«Расценивают моё падение, как дурной знак, предвестник большой беды».

Главком ещё раз душевно пожелал сформированному корпусу славных боевых дел. Когда привставал с кресла для прощального рукопожатия, в ушибленном виске стрельнула боль, резко отдала в затылок, спровоцировала мучительную гримасу.

«Вот таким я и останусь в их памяти. Сморщенным, как печёное яблоко. Жалким».

Деникин с раздражённым пристуком отставил на край стола зеркало. Сколько ни гипнотизируй болячки, быстрее они не заживут. Назавтра назначена поездка к дроздовцам в Азов. И там совещанием с командирами не обойтись, надо явить себя войскам. Но как прикажете показаться с позорным «фонарём» под глазом? Что-то надо изобрести эдакое… К примеру, понятнее выглядели бы последствия ранения, они, по крайней мере, уважение вызывают в солдатской среде…

– Тьфу, тьфу, тьфу! – пугаясь своих мыслей, Антон Иванович бегло поплевал через левое плечо. – Чур, меня!

Судьбе угодно было распорядиться так, что за долгих тридцать лет армейской службы, за три войны Антон Иванович ранен был лишь единожды, и то легко.

Второго марта шестнадцатого года в период изнуряющего позиционного стояния под Луцком осколок шрапнели пронзил его левую руку повыше локтя, заставив не по-генеральски жалобно ойкнуть и выронить бинокль на дно траншеи. По счастливой случайности кость оказалась незадетой, а повреждённый кровеносный сосуд закрылся сам. Температура не поднялась выше 37,4. Излишне говорить о том, что ложиться в госпиталь Деникин отказался, продолжив командовать четвёртой стрелковой дивизией, за которой к тому времени прочно и абсолютно справедливо закрепилось неофициальное звание «железная».

На память о ранении осталась фотографическая карточка, на которой герой позирует с рукой, поддерживаемой белой перевязью. Антон Иванович себе на этом снимке нравился. За счёт удачного ракурса пропал пресловутый животик, боевому генералу неподобающий. Китель казался приталенным, а ноги, благодаря ловко пошитым бриджам, стройными, как в далёком юнкерстве. Бодрое выражение лица вкупе с весенним галицийским солнышком зримо передавали ощущение близкой (и очень большой!) победы русского оружия.

Магниевые вспышки репортёрских кодаков перестали раздражать Деникина с того дня, когда он осознал свою роль в истории. Объективные свидетельства о человеке, возглавлявшем сопротивление русской смуте на юге страны, вне всяких сомнений будут интересны потомкам.

«Кстати, фигура речи удачная. Надо запомнить. Подходящее название для мемуаров. «Эпизоды русской смуты». Ёмко, образно! А ещё лучше – «Очерки русской смуты». Да-с!»

Идея создать фундаментальный исторический труд, описать эпохальные события, активным участником которых он стал, подвергнуть их глубинному анализу, появилась у главкома давно. В том, что он приступит к воплощению масштабного замысла, Антон Иванович не сомневался. Лишь бы выпала возможность уединиться в тиши кабинета.

Ещё в детстве Деникин обнаружил в себе тягу к творчеству. Начинал, как все, с наивных виршей, втайне от родителей посылал их в «Ниву», самый популярный отечественный еженедельник, с мальчишеским максимализмом злился на молчание редакции. Приобретя ремесло и жизненный опыт, стал писать заметки на темы армейского быта. Его статьи и рассказы регулярно печатались в журнале «Разведчик» под псевдонимом Иван Ночин и пользовались интересом у читающей части офицерства. Критики оценивали произведения непрофессионального литератора доброжелательно, попутно отмечая заметное влияние сатиры Салтыкова-Щедрина.

– Что ж, равняться на талант Михаила Евграфовича незазорно! – смеялся Деникин (в то время – полковник), ознакомившись с рецензией.

Констатация собственной роли в истории государства Российского вовсе не означала, что Антон Иванович забронзовел на пьедестале. По твёрдому его убеждению – экзамен на испытание славой он выдержал с оценкой «отлично». Показателен был последний пример – отказ занять освободившийся пост Верховного правителя.

Новости, прилетевшие накануне по радио, обескуражили. Разворачивавшаяся на востоке России драма однозначно предвещала трагический финал. Причём очень скорый. Адмирал Колчак оказался вдруг в когтях социалистов, захвативших власть в Иркутске. Причём это стало возможным при прямом попустительстве главы союзных сил Сибири – французского генерала Жанена. Якобы этот Морис Жанен, поправ гарантии безопасности, данные им адмиралу, позволил чехословакам обменять Колчака на пропуск их эшелонов иркутскими мятежниками в сторону Владивостока.

Омерзительные мотивы предательства были понятны. Уму непостижимым оставалось, куда смотрели войска? Неуж подле Верховного правителя не осталось хотя бы сотни преданных русских офицеров? В чём причины политической и полководческой импотенции адмирала?!

Машинально примерив ситуацию на себя, Деникин вновь не удержался, поплевал через погон. И тут же выговорил себе: «Стыдно бабиться, ваше превосходительство!» Смягчающим обстоятельством было отсутствие свидетелей проявленной слабости, бессонную ночь Антон Иванович коротал в одиночестве.

Арест Колчака поставил каверзный вопрос о преемстве. Указом, изданным адмиралом в июне прошлого года, предусматривалось, что в случае его тяжкой болезни или смерти генерал Деникин по праву заместителя незамедлительно вступает в исполнение обязанностей Верховного главнокомандующего.

В декабре, когда отступление белых армий на Востоке переросло в бегство, Колчак дополнил прежнее распоряжение пунктом о передаче генералу Деникину также и Верховной всероссийской власти.

Если толковать документы буквально, арест не равнозначен болезни и тем паче смерти. К тому же разведка допускала возможность освобождения адмирала сохранившими боеспособность частями генерала Каппеля. Последний характеризовался, как наиболее эффективный колчаковский военачальник, лично преданный Верховному правителю. Деникину, не видевшему Каппеля даже на фотографии, тот представлялся внешне похожим на Александра Павловича Кутепова.

Наиболее ретивые деятели в окружении главкома ВСЮР, прознав о пленении адмирала, буквально насели на Деникина с требованием немедленно принять соответствующие титул и функции. Призывы обосновывались благой целью – сохранить идею национального единства.

Антон Иванович предпочитал семь раз отмерить. Шаткое военно-политическое положение южнорусской контрреволюции не позволяло всерьёз претендовать на всероссийский масштаб. Формальное же исполнение обязанностей Деникину претило. Отбрыкиваясь от назойливых политиканов, он объявил, что оставляет вопрос открытым до получения официальных сведений о событиях на Востоке.

Была ещё одна причина не занимать вакансию. Когда Добровольческая армия отправлялась в первый поход на Кубань, генерал Корнилов назначил Деникина своим помощником. Полномочия должность предусматривала неопределённые, зато имела жутковатую подоплёку – преемство.

Напрашивалась прямая аналогия с волеизъявлением Колчака. Соответственно, не нужно быть провидцем, чтобы спрогнозировать поведение бузотёров, кои сейчас с пеной у рта критикуют «царя Антона» за непозволительную осторожность. Петух не успеет прокричать, как та же братия обвинит его в том, что он взлетел на самый верх волей случая. Плюхнулся в неостывшее кресло погибшего вождя, не обладая и толикой нужных качеств.

«Как будто я заявлял претензии на эту роль?» – Деникин не заметил, как вступил в мысленную полемику с воображаемыми оппонентами.

Вождём от Бога был покойный Лавр Георгиевич. Львом! Бьющей через край энергией заряжал он соратников, умел найти доходчивые слова для масс, вдохновлял на подвиги, вёл за собой. Разумеется, всякое слово подкреплял личным примером. Демонстрировал презрение к смерти, всегда был впереди, всегда в огне. Фантастическая храбрость Корнилова импонировала войскам. Сказать, что он пользовался популярностью в солдатской среде, равносильно тому, что ничего не сказать. Солдаты искренне, беззаветно любили его.

«Лавр Георгиевич – полководец суворовского толка, спору нет. Только вот в эпоху генералиссимуса плотность действительного огня на передовой на несколько порядков ниже была, чем в наше время. И «адский косильщик» изобретён ещё не был, в небе не стрекотали аэропланы, и пушки палили ядрами, а не шестидюймовыми «чемоданами»[25]весом в тонну», – будучи человеком творческим, главком и размышлял образно.

Корнилов постоянно заявлял, что будущее каждого предопределено. «Кисмет»[26]было его излюбленным восточным изречением.

Деникин с ним соглашался с одной оговоркой – без особой нужды испытывать судьбу всё-таки не следует. Риск должен быть оправданным.

Раз за разом идейный упрямец Лавр Георгиевич сознательно подвергал свою жизнь опасности и тем не менее умудрялся выходить из огненных передряг без царапины. Долгое везение внедряло в умы подчинённых тезис, что их вождь и впрямь заговорённый.

Однако чудес на этом свете не бывает. 31 марта 1918 года генерал от инфантерии Корнилов погиб от разрыва вражеской гранаты, со снайперской точностью поразившей штаб добровольцев.

Истекавшая кровью маленькая армия не осиротела бы в критический момент, не демонстрируй её командующий фатального бесстрашия. Ну, какая, скажите, была необходимость торчать в белом домике на высоком берегу Кубани, представлявшем идеальную цель для красных артиллеристов?

Антону Ивановичу периодически закрадывался в голову вопрос (и не ему одному!), не намеренно ли Корнилов искал смерти под Екатеринодаром, осознав, что завёл людей в гибельный тупик. Гипертрофированное самолюбие не позволяло ему признать ошибочности своего замысла, не считаясь с ценой, штурмовать столицу Кубанского края, которую обороняли превосходящие силы врага.

«А я спас тогда добровольцев. Если бы не я, борьба завершилась бы уже весной восемнадцатого», – Деникин знал, что сказать в собственную защиту на суде истории.

«Однако довольно рефлексии! Коли не спится, рациональнее отвлечься на что-то рутинное», – главком придвинул бумаги, принесённые адъютантом вместе с вечерним чаем, давно, кстати, остывшим.

Начал с советских газет, их добыли в Ростове разведчики-ходоки генерала Кутепова. Наряду со знакомыми уже «Известиями», пресса противника была представлена «Коммунистом» и «Красным Доном». Последние две газетки – тонкие, поскромнее форматом, но достаточно информативные. Антон Иванович отметил тенденцию – большевики, едва завладев крупным городом, начинают кипучую работу – создают всевозможные учреждения с трудно произносимыми названиями – совнархозы, совпрофы, исполкомы… Каждой конторе поручается решение конкретной проблемы. Причём наряду с вопросами насущными, такими как обеспечение населения топливом и продовольствием, они открывают детские приюты, школы, куда мобилизуют воспитателей и учителей, клубы, библиотеки и даже, гляди-ка, театр, именующийся, естественно, народным…

Подобная активность не удивление вызывала у Деникина – чёрную зависть. Беспристрастный анализ позволял сделать вывод о системном характере большевизма, дающего всходы в рекордные сроки. Другой аспект, что произрастали на культивируемой «товарищами» почве исключительно сорняки – бурьян, чертополох, репейник…

Вялая гражданская власть ВСЮР не шла ни в какое сравнение с советским аналогом. Себя повинным в этом Антон Иванович не считал. Его главная задача – бить большевиков, и он с ней справлялся. Но одному, поддерживаемому горсткой единомышленников, сломать хребет чудищу, которое без всякого преувеличения «обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»[27], оказалось не по плечу.

Боевую работу стреноживала возня тыловых политиканов. Приходилось тратить время (без преувеличения драгоценное), силы, коих и так было в обрез, на то, чтобы нейтрализовать деструктивную казачью оппозицию. Задабривая кубанцев, донцов и терцев, главком одобрил создание для них представительного органа – Верховного Круга. Лично там выступил, терпеливо и аргументировано доказывал, что распри ведут к катастрофе, надо сплотиться.

Титанические усилия пришлось ему приложить, дабы Круг пошёл на сотрудничество. Прищемив хвост лидерам самостийников, Деникин понимал – политический успех носит временный характер, его надо каждодневно развивать и закреплять.

Итак, суверенный казачий парламент заработал. Какое же судьбоносное решение принято им в первую очередь?

Вот лежит на столе, полюбуйтесь, господа, амнистия красноармейцам – жителям Дона, Кубани и Терека. Всем офицерам, казакам и солдатам, перешедшим на сторону белых сил с оружием или без оного, объявлено полное помилование. Сдавшиеся освобождаются от военной службы на целых два месяца, если, конечно, сами не соизволят пополнить ряды ВСЮР. У сдающихся воспрещается отбирать носильные вещи…

Хм, нюанс сугубо иррегулярный. Раздеть пленного до белья у станичников в порядке вещей. Такое у них не мародёрством именуется, а дележом законной военной добычи, дувана – по-староказачьи!

Амнистия по содержанию – потешная, по смыслу – дурацкая. Противника в свой лагерь иными доводами переманивают. А главное, документ крайне несвоевременный. Кто согласится пересаживаться в посудину, давшую течь и обещающую вот-вот пойти ко дну?

Ещё кубанские законодатели в отместку за страхи, пережитые в ноябре минувшего года, потребовали выдать им для суда генерала Покровского, который руководил арестом фракции «черноморцев» и казнью священника Калабухова, самого одиозного из них. На эту беспримерную наглость (Покровский тогда лишь добуквенно исполнил приказ главного командования!) Деникин отреагировал вяло, фактически вторую щёку подставил, следуя вегетарианским заветам графа Толстого. Даже дежурного разноса ходатаям не устроил, ограничился ответом о необоснованности заявленных требований.

Виктора Покровского, дабы гусей не дразнить, откомандировал в Крым с прицелом на должность тамошнего главноначальствующего. Крайне решительный, чурающийся моральных предрассудков головорез однозначно пригодится в дальнейшей смертельной борьбе с коммунистами. Возникла, правда, неожиданная препона в лице генерал-майора Слащова, из чьего окружения поступил сигнал – спаситель полуострова недоволен перспективой оказаться на вторых ролях, пугает отставкой, конкуренту клеит оскорбительные ярлыки: «грабитель», «наёмный убийца» и тому подобные. Непростой кадровый выбор предстоит сделать Антону Ивановичу. Слащов при всех своих закидонах – военачальник, способный на нешаблонные стратегические решения, приносящие успех. Подобные академические умы на вес золота! В то же время, Покровского главком знает куда лучше и дольше. Их знакомство состоялось в слякотном марте восемнадцатого в ауле Шенджий, куда Покровский привёл Кубанский отряд на соединение с Добровольческой армией, с кровопролитными боями прорывающейся к Екатеринодару…

Очередной документ из пухлой стопы бумаг направил мысли в другое русло.

Управление генерал-квартирмейстера, ведавшее войсковой разведкой, представило сведения о новом командующем Кавказским фронтом противника. Тухачевский Михаил Николаевич происходил из дворянской семьи. Мировую войну он, кадровый офицер лейб-гвардии Семёновского полка, встретил в скромном чине подпоручика. В начале 1915 года угодил в плен, откуда якобы предпринял множество попыток побега, успехом не увенчавшихся. В Россию вернулся уже после большевистского переворота. Добровольно вступил в Красную армию. Работал на Восточном фронте, там дорос до командующего армией. Провёл несколько масштабных операций, в том числе Челябинскую и Петропавловскую, оправиться после которых белые не смогли. За победу над Колчаком был удостоен высших наград Совдепии – ордена Красного Знамени, а также почётного революционного оружия с вызолоченным эфесом.

Разведка исхитрилась заполучить копию наградного листа на Тухачевского. По прежней должности тот аттестовался как военачальник, продемонстрировавший «умелое использование решительных форм манёвра, смелость и стремительность действий, правильный выбор направления главного удара и сосредоточение на нём превосходящих сил и средств…»

Прежде Деникин, разумеется, озадачился бы – откуда что берётся. Неужели ему противостоит гений, поцелованный Господом Богом?! Ведь всего-то двадцать семь лет молодому человеку на днях исполняется. Сущий фендрик с кругозором полуротного командира. Вдобавок, почти всю большую войну промариновался в плену. Ни жизненного опыта, ни боевого, не говоря о фундаментальном военном образовании…

На третьем году российской смуты Антон Иванович не ищет мудрёных объяснений парадоксам. Постиг – ларчик просто открывается. Большевики ставят во главе крупного соединения человека, максимально им лояльного, чертовски работоспособного, знакомого с азами военного дела, имеющего сильную мотивацию, в случае с Тухачевским таковой является оголтелый карьеризм, Наполеоном возомнил себя подпоручик-«семёновец».

А суфлируют в оба уха кандидату в Бонапарты генштабисты, сугубо из шкурных соображений в услужение Советской власти поступившие. РККА создана исключительно мозгами маститых царских генералов, все уровни центрального военного управления наводнены ими.

Бывшие «их превосходительства» Сытин, Снесарев, Бонч-Бруевич, Самойло, Потапов, Парский Дмитрий Павлович… Каждого не упомнишь, не перечислишь, со многими главком лично знаком по старой армии. Всех их ожидает суд, причём не заоблачный, а земной.

«Не сподобимся воздать по заслугам предателям мы, большевистские заправилы сделают это за нас, лишь только отпадёт острая нужда в военспецах…»

Силы вдруг оставили Деникина, навалилась вялость. Антон Иванович выключил лампу и в темноте шагнул к дивану. Затекшие от долгого сидения мышцы повиновалось плохо, пришлось покряхтеть, чтобы избавиться от гимнастёрки, а затем и от брюк. Раздеваясь, генерал боролся с искусом глянуть на часы. Боязно было обнаружить, что времени для сна остаётся меньше, чем он предполагает. Осторожно примащивался на левом боку, лечь, как обычно, на правый не позволяло ушибленное лицо. Под гнётом тела сердцу предстояло поныть больше обычного.

«Даже помолиться на сон грядущий сил не остаётся», – укорил себя Антон Иванович, погружаясь в чёрный спасительный омут забытья.

6

31 января – 1 февраля 1920 года

Станция Азов – посад Азов – станция Каял – село Петрогоровка

С рассветом красные затеяли сильный обстрел железной дороги и вокзала. Их активность наводила на мысль, что они, стервецы, разнюхали о прибытии в Азов поезда главнокомандующего ВСЮР. Удивительного в утечке информации мало, слухи о приезде Деникина двое суток циркулировали меж дроздовцев, а шпионов в их рядах сейчас хватало. Перебежчики чуть ли не каждые сутки – наглядное тому доказательство.

Третьего дня вернулся из отпуска и сразу вникать начал в обстановку генерал Витковский. Объехал позиции, указал генералу Кельнеру на огрехи обороны, попутно поблагодарив за добросовестное исполнение обязанностей начальника дивизии.

Выраженная безэмоциональным тоном признательность показалась формальной. Витковский словно одолжение сделал. Люди с его внешностью – субтильные блондины с женственно красивыми чертами лица и насквозь прозрачными светло-серыми глазами – обычно наделены мягким характером. Владимир Константинович – исключение, он господин въедливый, характер его колюч, гоно-рист, что объясняется происхождением, корни у начдива шляхетские[28].

Кельнер почтительно козырнул в ответ. С возвращением Витковского у него гора с плеч свалилась. Внимая распоряжениям, он винтил пушистый хвостик белесого уса, в нужные моменты кивал: «Будет сделано, ваше превосходительство», а сам мечтал, как вечером на радостях дерябнет в компашке с приятным и умным собеседником, то бишь – с собою.

Генеральские отношения особой доверительностью не отличались, однако позволяли подчинённому справиться, уладило ли начальство семейные дела, ради которых испрашивался отпуск.

– Насколько сие возможно в нынешнем бардаке, – Витковский поморщился, словно у него зуб разнылся.

Подробностей не последовало, равно как и дальнейших вопросов.

Месяц напролёт Витковский разыскивал своего старшего брата Константина. Поиски не увенчались успехом, достоверно одно удалось выяснить – накануне оставления добровольцами Ростова Костя был жив, хотя и нездоров. Сведения о том, что власти чудом успели эвакуировать лазарет, в котором он лежал, в Екатеринодар, а оттуда – в порт Новороссийск, на поверку оказались ложными. Вероятно, бедняга вдругорядь оказался под красными.

Брат – кадровый офицер Русской императорской армии, как и все мужчины в их дворянском роду. Кадетский корпус, военное училище, полк, академия, оконченная по первому разряду, затем служба на ответственных штабных должностях. В первые дни Великой войны капитан Константин Витковский ушёл в строй, причём исхлопотал себе должность, на которой цена жизни – копейка. Лётчик-наблюдатель в авиаотряде. Месяца не прошло, при совершении воздушной разведки над городом Нейденбург он был ранен в ногу запрещённой Гаагой[29]пулей «дум-дум»[30]. В живых остался против всех известных законов физики, логики и анатомии. Едва сняли гипс, сунул подмышку костыль и – на передовую, в адское пекло. В мае пятнадцатого года Константину снова крепко перепало. Наглотался ядовитого хлора, распылённого немцами перед атакой русских позиций у речки Бзура.

Упрямец и после этого остался в действующей армии, даже от отпуска отказался. Скрепя сердце дал согласие вернуться к штабной работе. Благодаря уму, знаниям и усердию в рекордный срок удостоился поста «врид начштаба пехотной дивизии». Но ожидать утверждения в постоянном статусе на означенную должность (генеральскую, к слову!) не стал. На предложение принять номерной стрелковый полк отчеканил: «Слушаюсь».

А последствия увечья и отравления газами, между тем, прогрессировали. Чуть натрудишь ногу, открывалась рана, нарывала, истекала тягучей отвратно пахнувшей слизью – гной напополам с кровью. Донимала одышка, появились головокружения, дважды терял сознание при подчинённых. Когда боли делались нестерпимыми, брат купировал их морфием. Естественно, втайне от врачей.

Роковой октябрь встречал на фронте полным полковником и полуинвалидом с наркотической зависимостью. Здоровье не позволило присоединиться к антибольшевистскому сопротивлению. От вынужденного безделья Костя круто захандрил, пьянствовать начал и опускаться.

Осенью восемнадцатого был призван на службу в РККА. Сочувствия «товарищам» не выказывал, рвения не проявлял ни малейшего, потому прозябал на рядовой должности, к тому же заштатной, при штабе 11-й армии, дислоцировавшемся в Минеральных Водах.

После занятия Северного Кавказа белыми тотчас был мобилизован. Желания служить не проявил и здесь, открыто критиковал порядки Добрармии, где царила сплошная, на его взгляд, импровизация. Ставил в пример регулярные принципы строительства вооружённых сил у красных. От греха подальше под предлогом плохого состояния здоровья был причислен к штабу командующего войсками Терско-Дагестанского края генерала Ляхова. Переехал в Пятигорск, на периферию, в рекомендованные медициной климатические условия.

Любая армия нуждается в компетентных старших командирах. Послужной список Константина Константиновича Витковского говорил за себя, и полковник, не прилагая усилий, очень скоро получил назначение на должность начальника штаба Ингушской конной бригады. Принимал участие в операциях в районе Царицына. Прямодушный, резкий на слово, нажил недругов среди горцев, с коими прежде по службе не соприкасался. Командирскую требовательность злопыхатели подвели под нелояльность властям. В октябре брат был откомандирован в тыл с двусмысленной формулировкой «для выяснения служебного положения». С приключениями он добрался до Ростова и там обнаружил, что никому до него нет дела. Расклеился окончательно и после приступа эпилепсии угодил в казённый лазарет, совершенно дрянной, где даже постельного белья не водилось.

Сейчас Косте на территории Совдепии придётся труднее, чем в прошлый раз. Для большевиков он уже не просто бывший царский офицер и потенциальный кандидат в военспецы. Он – пленный враг, он принимал участие в боях, командуя туземным соединением. За прегрешения, учинённые его дикарями, счёт могут предъявить персонально ему.

Помимо того, коммунисты не преминут посчитаться с ним за брата Владимира, генерал-майора деникинского производства. Вряд ли Константину удастся выдать себя за однофамильца начальника Дроздовской дивизии. Хитрость никогда не была его коньком, тогда как большевистские заправилы в политическом сыске преуспели, презренное жандармское ремесло с изнанки знают.

«Что ж ты не уберёг себя, Кока? Забыл, как ты мне дорог? Ведь, кроме нас с тобою, никого из Витковских не осталось на этом свете!» – как заклинание, твердил генерал.

Осознание бессилия, абсолютной невозможности помочь родному человеку доводили до озверения. Хоть волком вой, хоть на стену бросайся!

Их младший брат Сергей погиб в чине поручика в апреле 1917 года при катастрофе четырёхмоторного бомбардировщика «Илья Муромец». Трагедию в небе спровоцировал саботаж обслуги аэродрома, которую накачали самогоном агенты немецкого генерального штаба – большевики.

Похоронен Сержик в Петрограде, на Смоленском кладбище, рядом с могилой отца Константина Францевича, ветерана русско-турецкой кампании, генерал-майора.

А мама упокоилась в родном Пскове, куда, спасаясь от голода, бежала из столицы после краха державы. Её прах Владимир Витковский поклялся перевезти на родовой погребальный участок после искоренения красной заразы. При первой же возможности!

Теперь воссоединение славной дворянской семьи отодвинулось на неопределённый срок. Прагматик Витковский трезво оценивал соотношение сил противоборствующих сторон. Но он – кадровый военный, генерал в третьем поколении, и будет сопротивляться до последней возможности. Расчётливо, грамотно, с холодной головой. В полымя с шашкой наголо не кинется, он намерен уцелеть благодаря своему профессионализму и соответственно жизнь прожить долгую. Во время службы в лейб-гвардии Кексгольмском полку цыганка нагадала ему смерть в собственной постели в почтенном столетнем возрасте. Цивилизованному европейцу негоже верить в предсказанья, и Витковский суеверия высмеивал, в глубине души надеясь, что случится именно так, как ему наворожили.

В ожидании приезда на фронт главкома в Азов съехались командиры дроздовских полков, дав начдиву удобный повод по косточкам препарировать боевую работу последних недель.

Во время совещания Витковскому показалось, что ёрзавший на стуле Туркул прямо-таки жаждет отдельной похвалы за набег на станицу Елизаветинскую. Официально план вылазки приписывался генералу Кельнеру, но Витковский понимал, что у бригадира не тот полёт фантазии. Тактический замысел был дьявольски дерзок, а его реализация в сложнейших условиях (ночь, мороз, пурга) заслуживала высшего балла.

Любимчиков среди подчинённых Владимир Константинович не культивировал принципиально. Заведутся фавориты, значит, будут и парии, которые махнут рукой на свою репутацию и гирей потянут дивизию на дно.

Первой (читай – лучшей!) ротой Кексгольмского полка командуя, Витковский придерживался правила: «У меня плохих солдат нет». Только так и отвечал инспектирующим на строевых смотрах всех уровней.

Из трёх полковников генерал счёл нужным выделить Титова. Одобрил первоочередные шаги того в качестве командира части.

– Всеволод Степанович, так держать.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – палево-рыжий скуластый крепыш Титов ретиво привскочил, рукавом смахивая со стола бумаги.

Волнения нового командира полка Витковский не осудил. Причина ясна – колоссальная ответственность легла на его плечи.

Хватит ли у заурядного армеута потенциала решать сложнейшие командирские задачи в современных условиях? Зачастую причём самостоятельно, в условиях цейтнота. Судя по наградам (от «клюквы»[31]– до «Владимира» с мечами), в большую войну Титов трудился добросовестно. Но сейчас, сражаясь с противником, многократно превосходящим числом, говорящим с тобой на одном языке, идейно мотивированным, усердия и храбрости мало. Мыслить надлежит неординарно, как тот же Туркул…

«Чёрт, чёрт!» – генерал передёрнул плечами и, маскируя досаду, стряхнул с борта отутюженного кителя невидимую пушинку. Как внутренне ни противился, а на уровне подсознания признал таланты предприимчивого бессарабца. Ладно – ещё вслух не транслировал.

Поезд главнокомандующего задерживался, и Витковский успел принять доклад у командира час назад выгрузившегося из вагонов конного дивизиона. Штаб-ротмистр Коршун-Осмыловский был преисполнен значимости, не соответствующей скромным параметрам его подразделения. Из двух эскадронов общим числом сорок сабель оно состояло. Одно название что дивизион. Тот самый шерсти клок, которым довольствуются, подстригая худую овцу.

Дивизион формировался в недрах тыла с начала аж осени. Волокиту Коршун-Осмыловский объяснял импотенцией интендантства. Пришлось бомбардировать тыловых крыс грозными депешами за подписью самого генерала Кутепова, чтобы получить хотя бы полуфабрикат. Регулярная конница у добровольцев была в диком дефиците. Посему приходилось радоваться и такому копеечному прибытку.

К слову, отдельная добровольческая бригада, в мае 1918 года приведённая полковником Дроздовским на Дон из Ясс, собственную кавалерию имела. Её конный полк состоял из четырёх эскадронов, пулемётной и сапёрной команд, и в драке представлял собой увесистый кистень. Под командой Дроздовского кавалеристы с честью проделали весь второй Кубанский поход, сотканный из непрерывной череды мелких стычек, яростных боёв и изнурительных многодневных сражений. После смерти Михаила Гордеевича конница у «дроздов» была изъята, её влили в сводное соединение. В Ставке говорили – временно! Но не бывает более постоянных решений, чем те, что ангажируются временными.

В лоно родной дивизии конные дроздовцы не вернулись. Они отступили в составе войск генерала Шиллинга к Одессе. Оттуда уже под командой генерала Бредова двинули в Тирасполь. Известно было, что Бредов планирует идти в Румынию для последующей эвакуации своей группы морем в Крым. Вопрос, пустят ли на свою территорию экс-союзнички тех, кто в шестнадцатом году, неся огромные потери, грудью заслонил их, вдребезги расколоченных немцами и болгарами…

…Если не считать грома красной артиллерии, с утра крывшей не только по Азову, но и по Петрогоровке, на участке дивизии было спокойно.

Генерал Деникин прибыл в пятнадцать ноль-ноль. К этому времени большевики заткнулись, исчерпав, верно, дневную норму снарядов.

На расчищенной от снега вокзальной площади для встречи выстроились дроздовцы. Первый полк был представлен батальоном Ханыкова и командой пеших разведчиков, полк Манштейна – батальоном, квартировавшим в Азове.

В первую шеренгу командиры отобрали стрелков в английских шинелях горчичного цвета. Однообразно обмундированные шпалеры олицетворяли регулярную армию, сохранившую суровую дисциплину и волю к дальнейшей борьбе.

По центру стояла трёхдюймовая батарея, родная дроздовская, постоянно работавшая с Манштейном.

Замыкали строй Иркутские гусары – образчик возрождённой кавалерийской части. Кургузый дивизион, не тянувший численностью даже на полуэскадрон, годился лишь для ведения ближней разведки. Гусары были приданы «дроздам» недавно, проявить себя не успели.

Из двери вокзала, предупредительно распахнутой адъютантом, вышел главком. Экипирован он был по-зимнему – крытая серым сукном бекеша со скромными полевыми погонами; белая лохматая папаха нахлобучена по брови; портупея, так и не сумевшая утянуть выпирающее брюшко; на боку – кривая кавказская шашка. Правый глаз Деникина закрыт повязкой цвета хаки.

Необычная деталь подтвердила информацию – генерал расшибся, упав с лошади на смотре кубанской конницы. Потому он и не прибыл в назначенный день в Азов. В то же время бодрый вид Антона Ивановича развеивал слухи, будто он, сильно покалеченный, лежит в гипсе и без памяти.

Витковский скомандовал «смирно» и пошагал навстречу главнокомандующему. Порхающая ловкая поступь начдива, кажущаяся небрежность отточенных жестов создавали особый строевой шик, исключительно лейб-гвардейцам присущий.

Чеканя доклад, Витковский отметил, как сильно поседела у Деникина за месяц, что они не виделись, борода. Сплошное серебро, ни единой тёмной прядки.

Но держался главком ВСЮР демонстративно молодцевато, здоровый глаз блестел, под усами – радушная улыбка.

– Здравствуйте, славные дроздовцы! – Деникин вышел на середину строя, поприветствовал стрелков.

Батальоны откликнулись старательно, сотни глоток выбросили в стылый воздух клубки мутного пара. Особенно чётко рявкнул батальон Манштейна. Стояние в Азове не прошло даром, однорукий полковник, что называется, «подвинтил гайку».

Деникин прошагал дальше, натянутая тишина позволяла расслышать скрип его сапог и звяканье шпор.

– Здравствуйте, славная дроздовская батарея!

Артиллеристы выдали ответ пожиже, чем пехота, на троечку.

Гусары, можно сказать, опарафинились. Вразнобой ответили. Ладно, клячи их в разные стороны не шарахнулись, строя не сломали. Затоптались только, захрапели встревожено.

– Благодарю за боевую работу! – пухлая пятерня главкома, облитая хромовой перчаткой, взлетела к папахе. – Там, где стояли дроздовцы, всегда было прочно и устойчиво. Ваше имя многое говорит, но и ко многому обязывает! Не сомневаюсь, что в предстоящем в ближайшем будущем наступлении, которое, надеюсь, будет последним, вы впишите не одну славную историю в вашу героическую боевую историю!

Речь была в излюбленной манере Деникина – мудрёно сконструированная, витиеватая, простому человеку не продраться до сути сквозь кудрявые завитушки эпитетов.

«В предстоящем… в ближайшем… в будущем… Скажите, ваше превосходительство, когда конкретно?! – брюзжал мыслями Витковский, сберегая на породистом лице маску почтения. – И что значит – последнее наступление? Каким бы удачным оно ни вышло, стратегической победы оно нам не подарит. Методом исключения прихожу к выводу, что последним сие наступление станет именно для нас. Наша лебединая песнь, если выражаться поэтично. Если доходчиво формулировать – конвульсия. Да-с!»

Потом войска прошли церемониальным маршем, за который в Кексгольмском полку господ офицеров поголовно бы законопатили на гауптвахту. Проковыляли, как калики перехожие[32], для полного сходства посохов не хватало! Вслух Витковский оценил строевую подготовку лучших батальонов своей дивизии как удовлетворительную. Скрепя сердце сделал скидку на нынешний бардак.

Надо признать, приезд главкома поднял настроение солдатской массе. Людям полезно воочию увидеть верховного вождя, на гений которого они возлагают преувеличенно большие надежды – не даст пропасть, выведет…

Птица-тройка унесла генерала Деникина в Азов, в штадив. Учинённый им разбор оперативной обстановки на участке дроздовцев носил формальный характер, четверти часа для мало-мальски серьёзного анализа недостаточно.

Стемнело, когда поезд главкома упыхтел на станцию Каял, где по-прежнему находился штаб Добровольческого корпуса. Витковскому и командирам его полков приказано было сопровождать Деникина.

Возвратились дроздовцы поздно вечером. Туркул, добравшись до Петрогоровки, созвал ближний круг. К чаю выставил пузатую бутылку «Martell», презентованную, с барского, так сказать, плеча генералом Достоваловым. Промочив горло, полковник пересказал наиболее важные моменты каяльского совещания. Главком выступил с докладом перед старшими начальниками «цветных» дивизий. Прямым текстом заявил – приказ о наступлении по всему фронту он отдаст со дня на день.

– Антон Иваныч – спокойный, как слон, видно, что уверен в наших силах, – разомлевший от французского коньяка Туркул благодушно скалил зубы.

Имелась, однако, у него и дурная новость. В далёкой Сибири соратники по белой борьбе потерпели полную катастрофу, адмирал Колчак – в плену.

Взбудораженные «дрозды» угомонились далеко за полночь.

Ночью умер от тифа оперативный адъютант Янчев. На больничную койку его уложила тяжёлая контузия, сыпняк догнал штабс-капитана в лазарете. Не сподобился выкарабкаться из лап костлявой Боря Янчев, в декабре здорово отличившийся в Донбассе. В начале отступления Туркул вверил ему сводный батальон, рыхло слепленный из вчерашних красноармейцев. При этом полковник допускал, что много новобранцев по дороге дезертирует. Ан, ушлый Янчев привёл в Мокрый Чалтырь больше штыков, чем получил. И своих бойцов не растерял, и в пути следования ещё семь десятков насобирал с бору по сосенке: отставших от других частей, добровольцев, самочинную мобилизацию даже провёл в прифронтовой полосе…

Поутру дроздовцы чуть не прошляпили наступление противника. Спохватились, когда красные цепи молчком по темноте успели одолеть половину расстояния между Елизаветинской и Азовом. Завязывался очередной бой, солидный, судя по тому, как широко заводили невод «товарищи» – от Кагальника и до самого Батайска.

– Вот и наступление обещанное! – язвительно сообщил Витковский своему отражению в зеркале. – Что столбом застыл, Афанасий? Продолжай! – следующие реплики адресовались ординарцу, при первых разрывах снарядов поспешившему отнять золингеновское лезвие от густо намыленной щеки генерала.

Предстать перед дивизией с небритой физиономией Владимир Константинович не мыслил.

7

12–30 января 1920 года

Станция Каял – село Самарское

В окопах под пулями время на улитках ползает, в тылу же мчится, как нахлёстанное. По ощущениям – будто вчера корниловцев отвели в резерв на станцию Каял, а отрывной календарь на стене успел на целых двадцать листков похудеть. Хотя начинаешь пальцы загибать и обнаруживаешь, что изрядно, оказывается, событий последние декады января в себя вместили. Особенно, если тебе, как Маштакову Михаилу Николаевичу, приходится на новом месте обживаться, новое ремесло осваивать и вдобавок подстраиваться под придирчивые требования нового ротного.

К экзамену по матчасти Маштаков подошёл серьёзно. Вечер, не по своей воле потраченный на аккомпанемент Курскому соловью Плевицкой, компенсировал бессонной ночью. До подъёма при чахлом свете моргающего каганца штудировал руководство по ружью-пулемёту «льюис» образца 1915 года. Содержание тоненькой брошюрки оказалась заковыристым, пришлось попыхтеть.

Память у Маштакова в тридцать шесть лет не такая, чтобы козырять ей сокурсникам, как в длинноволосом студенчестве, однако пока не дырявая. Зубрить штабс-капитан не пытался, инструкция техническими терминами изобиловала. Утрамбовывал материал в извилинах слой за слоем, подчиняя мнемонической схеме, на ходу самим же изобретённой.

Командир пулемётной роты Горчаков был первопоходником радикального толка. Белое офицерство он делил на «старых честных добровольцев» и «сомнительных попутчиков». Навяленный ему потасканный субъект с замотанной грязным бинтом кадыкастой шеей явно относился к категории последних. Посему Горчаков вознамерился каналью на экзамене срезать и турнуть обратно в офицерскую, где от него будет меньше вреда.

Роль аудитории исполнял угол крестьянской хаты, отгороженный линялой занавеской. Горчаков опустился на походную кровать, ногу на ногу вальяжно забросил. Указал Маштакову глазами на некрашеный табурет. Закуток тесен, а командир пулемётчиков голенаст – аист, да и только. Маштаков острыми лопатками в стену вжался, дыхание затаил и всё равно при малейшем шевелении тыкался коленями в небрежно покачивающийся сапог экзаменатора.

Затравки ради Горчаков накинул пустяковый вопрос:

– Из какого количества частей состоит «льюис»?

– Из шестидесяти двух! – выпалил Маштаков без раздумий.

– Принадлежности сюда входят? – уточнение таило в себе подвох.

– Не считая принадлежностей! Они, это самое, частей пулемёта не составляют.

Далее ротный повыспрашивал про систему охлаждения. Испытуемый его непраздное любопытство удовлетворил. Перешли к вопросам приведения пулемёта в действие. Про стрельбу единичными выстрелами поговорили, автоматическую стрельбу с перерывами подробно обсудили, добрались до автоматической непрерывной стрельбы. Маштаков отвечал со знанием дела.

Горчаков качнулся на продавленной панцирной сетке, как в гамаке, только с натужным скрипом. Сардонической ухмылкой дал понять – это присказка, не сказка…

– Ну-с, перейдём к взаимодействию частей пулемёта.

Соискатель начал бойко, но на второй фразе споткнулся.

– Это самое, это самое, – залепетал.

Технические термины закружили хоровод в мозгу, и, вероятно, сдулся бы Маштаков, не ошпарь его ротный глумливым взором. Содрогнулся Маштаков, как от оплеухи, сгофрировал лоб, подбородок сжал в горсти. Понудил себя сконцентрироваться. Начал слова подбирать, фразу выстраивать. И выплыл-таки, не захлебнулся.

Лицедей Горчаков не подал виду, что разочарован.

– Перечислите движущиеся части! – позёвыванием изобразил скуку.

– Приводной шток, боевая личинка, подающий шип, подающий рычаг! – первые позиции у экзаменуемого горохом от зубов отскочили.

Пауза… Жилистая пятерня полезла за подсказкой в затылок, поскребла с хрустом. Петушиным гребнем на макушке вздыбились сальные волосы.

– Собачки магазина… это самое, как его… главная пружина… спусковой механи-изм… – Маштаков перечислял тягуче и, когда умолкал, принимался мучительно гримасничать.

Горчаков пощипывал густые усы, они у него двуцветные были – вороной с матовым отливом колер преобладал, а колючие кончики – ядовито-рыжие от курения крепчайших турецких табаков.

– Ручка для первого заряжания! Предохранитель! – отстрелялся Маштаков и с облегчением шаркнул по взмокревшему лбу рукавом чёрной гимнастёрки.

Струйки пота, сквозь брови просочившиеся, щипали глаза. Едкие, зараза, как кислота!

– Что нужно сделать после стрельбы? – судя по вопросу, ревизия знаний близилась к завершению.

У обнадёжившегося абитуриента второе дыхание открылось:

– Немедля разрядить пулемёт, осмотреть канал ствола, рабочие части и трущиеся поверхности. После чего их вычистить и смазать по возможности скорее!

– Гляжу, верхушек в теории вы нахватались, – с кислой миной резюмировал Горчаков.

Разборка-сборка «льюиса» также проблем не вызвала. Спасибо за науку Юрию Васильевичу Морозову! Земля пухом выпускнику Ораниенбаумских пулемётных курсов, пулемётчику-виртуозу. Натаскал Маштакова, когда полк в Нахичевани стоял.

Отыгрался Горчаков на тактических занятиях, где прикомандированный офицер показал себя профаном. Получив команду обеспечить фланг занявшей оборону пехотной роты, вылез на сто саженей вперёд цепи в степь.

– Все трое – покойники, «льюис» с санями и клячей Будённому презентовали! – объявил Горчаков и принялся цукать[33]штабс-капитана, как приготовишку.

Маштаков осознавал свой промах, слушал терпеливо, но стоило ротному подступить к черте, за которой – посягательство на честь офицера, заиграл желваками.

Ситуацию разрядил проезжавший мимо капитан Кромов. Это его батальон отрабатывал взаимодействие с пулемётчиками.

– Так, так его, Мстислав Константинович! Приветствую, – Кромов натянул поводья, пластично свесился в седле, подавая Горчакову руку.

Гнедая под ним озорно приплясывала, и рукопожатье вышло символическим.

Комбат крутнулся к насупленному Маштакову:

– Михаил Николаевич! Рад встрече. В пулемётчики переквалифицировались?

– Вы знакомы? – Горчаков насторожился.

– Угу, – худое лицо Кромова, выстеганное ледяными ветрами, полыхало багрянцем. – В одной ватажке из бандитского плена драпали.

Означенную историю в стиле мастера французской авантюрной прозы Луи Буссенара Горчаков, разумеется, слышал. В полку она ходила в разных вариациях.

– Прошу проявить к моему компаньону снисхождение, господин капитан, – Кромов скривил узкогубый рот гримасой, заменяющей улыбку.

Горчаков выразительным кивком ему ответил. Как не уважить просьбу, коль они с Кромовым одного добровольческого сословия? Чистопородные!

Помимо родословной, их объединяла нелюбовь к врид командира полка поручику Дашкевичу. Оба убеждены – не по уму и заслугам вознёсся семинарист Миша Чёрный, исключительно благодаря патронажу полковника Скоблина, который при всех его бесспорных командирских достоинствах падок на лесть и плоховато разбирается в людях.

Пользуясь случаем, Горчаков под орех разнёс расписание полковых занятий:

– Какой смысл изо дня в день тупо репетировать оборону?! Скоро идём на Ростов, так надо людям напомнить, как наступают. И обязательно разок-другой прогнать роты под завесой пулемётного огня с полузакрытой позиции. Пополнение сырое, надобно сиволапых выдрессировать. Чтобы не паниковали, когда пулемёты поверх голов, с рассеиванием по фронту работают. Не то деревенщина наша разбежится в бою, как стадо баранов!

– Соглашусь при условии, что первым номером, за «максимом» лично вы, Мстислав Константинович, будете работать, – учёба на юридическом факультете развила у Кромова способность к дипломатии.

На деле поддерживать идею тренировок с боевой стрельбой он не собирался. Кромов никогда не строил из себя фаталиста.

Разбирая поводья, каблуками понуждая лошадь тронуться, он подсказал Маштакову:

– Левую щеку разотрите, штабс-капитан. Прихватило.

Командир пулемётной роты понял – его дельное предложение улькнуло в пустоту, в связи с чем мысленно подосадовал: вот несмотря на то что Кромов – первопоходник и вроде бы идейный, есть в нём либеральная гнильца, объясняемая, впрочем, банально. Офицером Кромова не планида[34]сделала – война, отсутствует в нём кадровый стержень. Очкастые профессора в университетах навялили таким, как Кромов, вредную привычку рефлексировать по любому поводу.

«Великоват ему капитанский чин. Поручика бы за глаза хватило», – констатировал Горчаков, провожая взором напряжённую спину батальонного, задрыгавшуюся, как деревянная марионетка на верёвочках, лишь только лошадь перешла на рысь.

Веское слово Сергея Васильевича Кромова помогло. Спрос остался, зато убавилось мелочных придирок и обидных эпитетов. Маштаков старался не давать ротному повода для нападок и за подчинёнными следил, благо их всего двое было.

Второй номер расчёта – семнадцатилетний доброволец Арсений Бондаренко громадное усердие к службе проявлял. Относился к разряду ненавоевавшихся романтиков.

Ездовой Сляднев тянул солдатскую лямку тяп-ляп. Как записали Ваську сызнова в беляки, тотчас нацепил он личину простачка деревенщины и более её не стаскивал. Оружия не касался, погоны приладил на гнилую нитку, но по свычке вершил попутный крестьянский промысел. Сперва двуколку починил, а когда расчёту повезло санями разжиться, их обиходил. Подлатал упряжь – хомут, супонь, подпругу. Регулярно задавал лошади сена, в добычливые дни овсом баловал, поил её и чистил. Выцыганенной у коновала[35]вонючей мазью пользовал лошадку от «спотыку́чести», так Василий болезнь путовых суставов[36]нарек. Уход шёл кобыле на пользу – шерсть погустела, заблестела, перестали рёбра наружу выпирать. Так что, пожалуй, несправедливо капитан Горчаков продолжал титуловать их Карюху клячей.

Бдительный Арсений, в силу возраста не понимающий преждевременности тотальной опеки, хвостом таскался за Слядневым, который о дезертирстве и не помышлял. Рано. Станция наводнена свирепым офицерьём, сто раз на дню случались поверки-построения. Вдобавок морозище крепчал.

Соглядатая, невзирая на его малолетство, Васька стерёгся. Дури в том было немерено и всегда на боку – заряженный наган. Стерёгся, но знал – в нужный момент он балбеса охмурит.

А вот штабс-капитана Маштакова пермяк совершенно не боялся. По Васькиному разумению офицер был не от мира сего. Сам себе чистил сапоги, на бесправного нижнего чина Сляднева не покрикивал, кулак в харю ему не совал и Бондаренке рукоприкладствовать не дозволял, частенько говорил Ваське «вы», будто в глазах у штабса двоилось, и это на трезвую голову. Каждую свободную минуту Маштаков утыкивался в книжицу про пулемёт, шуршал листками, карандашом на полях чирикал и ничегошеньки-то вокруг себя не замечал.

Худого не видел Василий от своего командира, оттого услужить ему не считал зазорным. Господа, они к жизни плохо приспособлены. Прокормиться, одёжку постирать, побаниться – на каждом шагу у них закавыка.

Когда корниловцев с передовой отвели в Каял, разок они, грязнущие, завшивевшие до безобразия, помылись организованно. Минула неделя, и выяснилось, что на станции туго с дровишками, заготовить негде, на все четыре стороны – голая степь. Жильё худо-бедно отапливали, на баню же дров не отпускалось. Но тиф лютует, гигиену справлять надобно, и комендант завёл очередность помывки многочисленного служивого люда. До пулемётчиков черёд дошёл на исходе января месяца.

Притопали строем в общественную баню, а там такой дубак, что даже в парилке шинель снять боязно. Заиндевелая груда кривых сучьев в углу валяется, но ими и мыльного отделения не прогреть.

Потолкались в неприютном помещении господа оберофицеры с вольнопёрами, уныло ругнули охамевших тыловых крыс и не менее уныло к выходу потянулись. Маштаков – в их числе, порог уж переступил, его придержал за хлястик Васька.

– Вашбродь, – так он обращался к штабс-капитану, хотя тот утверждал, будто в Добрармии никаких «благородий» нет.

«Право слово, блаженный! «Благородия», они во всякой армии, при всякой-разной власти водятся», – кондовые мужицкие знания вернее книжных, Сляднев в этом убеждён.

– Погодьте, вашбродь… Я чё изобрёл-то…

«Изобрёл» пленный красноармеец следующее. Баня была под одной крышей с прачечной, посредине которой на земляном полу на треноге стоял огромный крутобокий чугунный котёл, закопчённый до эфиопской черноты. Под означенного «эфиопа» ездовой перенёс хворост из предбанника, разжёг. С гулким пристуком уложил на дне чана впритык три кирпича. Воду с колодца Васька таскал не один, в четыре руки с Арсением.

Затрещали, в трудно разгорающемся огне корчась, сырые ветки, дым пополз кверху, в его ядовито-белой гуще мелькали юркие языки – рыжие, рваные, облизывали шершавые чумазые бока казана.

Сляднев в воду указательный палец макнул.

– Годится. Одёжу скидовайте, вашбродь, да залазьте.

С заминкой на осмысление происходящего Маштаков внял совету. Обмундирование штабс-капитана перекочевало в вытянутые руки Сляднева. Полетел в корыто комок грязного, мокрой псиной пахнущего белья.

– Оставь, сам разберусь! – окрик остановил нагнувшегося за тряпичным свёртком Ваську.

Самостоятельно залезть в котёл голый офицер не смог, ему ассистировал второй номер, за локоть поддерживал. При виде жуткого фиолетового рубца, опоясывавшего впалый бок Маштакова, Арсений с уважением цокнул языком.

– Штыковое?! В штыки ходили? Ну, вы молодчага, Ми-хал Николаич. Где вас угораздило?!

Вместо ответа штабс-капитан с предосторожностями перенёс худую волосатую ногу через край казана, на который опирался руками. Он норовил переместиться внутрь до того, как очередной раздвоенный язык пламени вспорхнёт снизу и опалит телеса, как кухарки палят ощипанную курицу перед потрошением. Гимнастическая лёгкость упражнению не сопутствовала, однако обошлось без кряхтения и суетливых дрыганий конечностями. Даже не шаркнула о чугунный борт мошонка, от холода и страха сжавшаяся в клубочек.

Переступая на шатких бугристых кирпичинах, Маштаков старался утвердиться поустойчивее. Не хватало ещё грохнуться. Воды было почти по пояс, и она успела нагреться до сносной температуры.

– Так откуда шрам, господин капитан? С большой войны?! – репьём цеплялся доброволец.

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Вам, юноша, я другое место оторву. Пр-ричинное! – обычно дружелюбный офицер рыкнул так, что желание любопытствовать у Бондаренко отпало.

А ведь как он жаждал расспросить про впервые увиденную татуировку на левом плече командира. На ней кинжал осью симметрии делил лицо человека и волчий острозубый оскал, образуя хищную маску, под которой синела подпись: «Человек человеку – волк!».

Пообвыкнув, осмелев чуток, Маштаков присел на корточки, воды стало ему «по шейку». Шаловливо тряхнул плечами, плеснул через край волной. Но баловать некогда, вернулся в вертикальное положение, обмылком вооружился и мочалкой. Круговыми движениями намыливаться начал. Молчком трудился, усердно. Обливался водой из своего же чана, ковшиком зачерпывал. Процедуру омовения повторил дважды.

Какое блаженство – если не грехи, то хотя бы, верхний самый гадостный пласт грязи смыть со шкуры…

– Этюд «Грешник в адском котле»! – напросилась ассоциация.

– Тогда я – кто? Чёрт?! Кочегарю?! – в игру включился Арсений. – Подкинуть дровишек, Михал Николаич?

– Побереги для себя и Васи-и-илия, – истома овладевала штабс-капитаном.

Но побороть себя лени он не позволил. У оконца с треснутым по диагонали стеклом, зябко ёжась от сквозняка, наскоро побрился, подровнял усы и впрок до мяса ножницами, где-то сворованными плутом Бондаренко, обкорнал ногти на руках. Целых две причины было вернуть себе человеческий облик – завтрашний строевой смотр, на который ожидался главком, и предстоящая встреча с Леной Михеевой. Наконец-то выпал шанс её проведать.

Лазарет корниловцев стоял в селе Самарском, от станции в полуверсте, дорога вела туда торная. Маштаков шагал размашисто, скапливал минутки для дорогого свидания. Вернуться в роту он должен был к полуночи.

Мороз, судя по нервическому взвизгу снега под подошвами сапог, треску дыхания, мутным паром рвавшегося сквозь башлык и в один миг обледеневшим ресницам, продолжал лютовать. Стужи штабс-капитан не замечал, не столько давешняя баня и энергичная ходьба путника подогревали, сколько трепет волнения.

То была не первая его вылазка в Самарское. Разумеется, у моря погоды он не ждал и сгонял в лазарет на второй день отвода ударников в тыл, ещё в штате офицерской роты находясь.

Встреча тогда получилась скомканной. Сестра милосердия Михеева работала, меняла раненым повязки, отпустили её ровно на пять минут. Не то чтобы уединиться, отойти в сторону не вышло. Из приотворённой двери перевязочной доносились сдавленные стоны, по узкому сумрачному коридору ковыляли ходячие раненые, сновал измученный медперсонал, у каждого своя печаль, своя главная забота.

Три месяца не виделись, а старше стала Лена на три года. Минимум! Тиф, он время вскачь гонит. Приятная округлость форм, что прежде так красила девицу, пропала. Фигура сделалась угловатой. В кулачок сжалось лицо, глазищи половину его занимали, вылитая марсианка с иллюстрации к фантастическому роману Уэллса. Глаза, до болезни ярко-изумрудные, потускнели до унылого цвета хаки. Косынка была повязана очень туго, отсутствие непокорной золотистой прядки, постоянно из-под неё выбивающейся, подсказывало – рыжая грива безжалостно острижена если не под машинку, то очень коротко.

Ахнула сестра Михеева, завидев нежданного гостя, руками всплеснула. Кое-как укротила растерянность, потеплела взглядом. На запавшей щеке проткнулась памятная милая ямочка. Без слов понятно стало, как рада Лена штабс-капитану, рада, что бедокур до сих пор жив и здоров.

Оба смутились. Требовался разговор по душам, который обстановка категорически исключала. Чтобы не молчать, обменялись общими фразами на тему чудесного спасения девушки.

Скромница приписала успех своей отважной товарке Варе Васильевой, если бы не та, никакой побег из Совдепии не удался бы. И вздохнула горько – Варенька снова оказалась под красными.

Маштаков ни разу не видел Васильеву, соответственно его, обладателя сугубо прикладного мышления, новость не взволновала.

– Жаль, жаль. Но снаряд дважды в одну воронку не падает. Обойдётся! – выразить сочувствие требовали элементарные правила приличия.

Они пообещали друг другу во что бы то ни стало увидеться в самые ближайшие дни. Всенепременно tete-а-tete[37].

На прощальном поцелуе офицер не настаивал. Дело не в стеснении вовсе, компрометировать честную девицу не хотелось ему при посторонних. Но узкую трепетную ладонь, шершавую от регулярной стирки бинтов, пятернёй накрыл и бережно огладил.

Тем же памятным вечером Маштакова скоропостижно перекрестили в пулемётчики. После знакомства с капитаном Горчаковым он понял, что об отлучках из расположения роты в обозримом будущем ему следует забыть. Лавочка прикрылась!

И на перевязку-то записаться не было повода. Старая рана на шее, докучавшая много месяцев кряду, перестала вдруг кровить и гноиться. Словно бабка-ворожея нашептала. Багровый кружок рубца выцвел до бледно-розового колера, вполне безобидный вид приобрёл. Едва заметной стала рытвина от шрапнельной пули, ворот гимнастёрки ее, разумеется, беспокоил, натирая, но острая боль при резких движениях адамово яблоко более не пронзала. Попутно отпала осточертевшая надобность постоянно бинтовать шею.

Симулировать Михаил не стал из суеверия. Знал – правило «Не буди лихо, пока оно тихо» осечек не даёт.

Разрешения отлучиться испросил лишь, выдержав испытание и будучи зачисленным в кадры пулемётной роты. Горчаков в ответ продемонстрировал, что командир он строгий, но исключительно справедливый.

И вот штабс-капитан в грифельной ретуши ранних зимних сумерек топал вдоль обочины дороги, ведущей в село Самарское. В попутном направлении тащился обоз, гужевой оказией офицер не воспользовался. В скорости вряд ли выиграешь, а зазябнешь, на санях сидючи, наверняка. К тому же путь недолог и не тянет своя ноша. В холщовом «сидоре», на плечо закинутом, полкаравая хлеба, банка мясных консервов британской фирмы «Maconochie» да «косушка»[38]ректификата. Ни вина, ни коньяку, ни даже банальной водки раздобыть в этой дыре Маштаков не смог. Спиртяга, к слову, в тысячу рублей ему обошёлся! Цена баснословная, ну да не в деньгах счастье…

Самарское – центр волости, до начала войн население его превышало пять тысяч жителей обоего пола. Ближняя к станции окраина села именовалась Задонской Слободой, в ней второй Корниловский полк расквартирован.

Ориентир лазарета Михаил помнил с прошлого похода – рядом должен быть аптекарский магазин с вывеской, во всю длину коей теснились аршинные буквы: «МАЙДЕЦКИЙ СТАНИСЛАВЪ КЛИМЕНТЬЕВИЧ». Пустяшная подробность зачем-то врезалась в память.

Под лазарет ударники облюбовали здание земской школы. Маштакову везло сегодня, на нужную улицу он вышел, ни разу не заплутав. Везение на этом не закончилось, на крыльце лазарета офицер опознал знакомую личность. Там в наброшенном на плечи полушубке в одиночестве курила Жанна Баранушкина. Чёрный платок и чёрное платье старшей сестры милосердия знаменовали траур по погибшему мужу.

– Добрый вечер, – отдавая дань чужому горю, штабс-капитан поздоровался с самой душевной интонацией, на которую был способен.

Куцым вышло счастливое замужество Жанны. Она обвенчалась с поручиком Баранушкиным в Курске, на следующий день после освобождения города. Восьмого сентября, если не изменяет Маштакову его хвалёная память. Сам-то он приглашения на свадьбу к первопоходникам не удостоился по причине малого срока службы в Добрармии.

Реакция на приветствие у Жанны запоздалая. Будто она дремала стоя.

– А-а, это вы, – процедила с апатией, по-мужски жадно, взасос затягиваясь папиросой.

Раздувшийся оранжевый огонёк на миг подсветил туго обтянутые кожей костлявые скулы и заодно – ввалившиеся миндалины глаз.

«Как она исхудала», – мыслями посочувствовал пулемётчик.

Алёша Баранушкин был убит двадцать шестого декабря при отступлении за Дон. Полковник Скоблин послал его в авантюрную разведку, когда дивизия, брошенная (читай – преданная) донцами Мамантова, экстренно возвращалась в Ростов с полпути к Новочеркасску, который имела приказ отбить и до которого не дошагала. Засуетившись, заметавшись в потёмках, преследуемые конницей Думенко, корниловцы угодили в капкан. На подходе к Нахичевани конные разведчики донесли – туда ворвались будёновцы. Скоблин докладу не поверил, с площадной бранью погнал Баранушкина перепроверять себя же. Поручик беспрекословно исполнил приказание, чтобы пару минут спустя рухнуть замертво вместе с лошадью, покромсанный пулемётными очередями.

В полку гибель поручика и его людей восприняли обыденно, никто не осудил начдива, дескать – без нужды отправил на убой. Никто, в том числе молодая жена, не назвал Алёшину смерть глупой.

Завзятые вояки понимали – Скоблин спасал дивизию, в условиях жесточайшего цейтнота спасал. Не поверил докладу? Что ж, трудно поверить в невероятное. Будённый свалился в Нахичевань, как сам дьявол из преисподней. Безосновательно Скоблин обвинил Баранушкина, будто тот спьяну всё перепутал? Оскорбил?! Так в бою нет места реверансам.

Об одном кручинилась Жанна – корниловцы, прорываясь из огненного мешка, не вывезли тела её мужа. Лишили возможности предать Алёшеньку земле по-христиански.

– Простите, а Елена Михайловна, это самое, где сейчас находится? – вопросил Маштаков, сама деликатность.

Ответную реплику предварил недоумевающий взгляд. Затем – порывистая затяжка, сухой щелчок пальцев, пульнувших окурок в пирамиду ближнего сугроба.

– Михеева убыла с транспортом раненых в Екатеринодар. Третьего дня.

Жанна развернулась и ушла внутрь здания. Без «до свидания» и других слов прощания.

Маштаков, впрочем, не надулся. Ошарашенному, ему не до обид было. Вот именно такого развития событий он не ожидал. Он почему-то воспринимал Лену и лазарет единым целым.

– Надо же… надо ведь, – забормотал.

Не прекращая растерянного бубнежа, побрёл обратно. Когда отошёл на изрядное расстояние, уже слободы достигнув, спохватился – эх, уточнить следовало, правильно ли Жанна его поняла.

«Может, перепутала? В голове-то у неё, судя по очумелому виду, сумбур! Не-ет, она отчётливо произнесла: «Михеева», фамилию назвала. Они ж подруги. Как тут можно перепутать?! Да и меня она узнала… Вроде как… Но вдруг всё-таки не расслышала вопрос?»

Поедаемый сомнениями ковылял штабс-капитан, и ноги у него заплетались. Когда исподволь промерзать начал, понял, какую крупную ошибку допустил, не зайдя погреться в лазарет.

Одет был Маштаков, как дед из детской загадки про лук. В семь шуб! Шинель, меховая безрукавка, кожанка, суконная гимнастёрка, две пары нательного белья… Перечисленные предметы обмундирования стужа, однако, не принимала во внимание, прожигала, как картонки.

Осенила идея – для согрева хватить спирта.

«До лампады, что чистый! Снегом вон закушу».

Побоялся на морозе не совладать с намертво заледеневшим узлом на горле вещмешка. Мышка-мыслишка, на секунду обнадёжившая, вильнула хвостиком и растворилась без следа.

Оставалось утешаться логическим силлогизмом[39]: «Когда человек замерзает, ему тепло становится. Мне не становится, значит ни хрена я пока не замерзаю».

В сени ввалился на негнущихся (деревянные ходунки!) ногах. Запнулся о порог, рухнул ниц на пару со своими «ходулями», грохот произвёл такой, будто охапку дров с размаху рассыпали.

Досрочному возвращению обрадовался взводный Обух. Под локоть фиксируя, провёл охромевшего вояжера в боковушку, которую они на двоих делили.

Поручик Обух – большой оригинал. Всю первую неделю службы под его началом Маштакова поручик молчал, как сфинкс. Потом вдруг распорядился притащить в командирский закуток ещё одну лавку.

– Располагайся! – перстом, напоминающим семенной огурец, ткнул в ложе.

Жизнь научила Маштакова остерегаться непредсказуемых субъектов. Но на отдельной лавке спать куда комфортнее, чем на тесных полатях с фельдфебелем Гаврилюком и тремя унтерами под незатихающий аккомпанемент зверского храпа, надсадного кашля и зловонного пердежа.

– Задрыг, Николаич? – по отчеству Обух обращался к штабс-капитану, когда хотел уважить возраст.

Чаще он говорил ему: «Мишка». Обух – человек поразительной бесцеремонности. Он со всеми запанибрата и мог «тыкнуть» даже капитану Горчакову, правда, вне строя.

А ещё Обух обуреваем желанием научиться игре на гитаре. Часами тренькал он на инструменте, одолженном Маш-таковым у адъютанта Копецкого. В медвежьих лапах поручика гриф казался хворостинкой.

Насобачившись бойко извлекать из одной струны незатейливого «Чижика-пыжика», Обух решил – самое трудное позади. Рано радовался, игра аккордами ему не давалась, невзирая на упорные тренировки. Не выходило одновременно зажимать несколько аккордов, притом – нужных. Скверно гнулись толстенные пальцы. Проблемы были и с чувством ритма.

Тем не менее, взводный хорохорился, мол, скоро к Плевицкой аккомпаниатором его станут приглашать, не Маш-такова.

– Мне лишь бы ангажемент заполучить. Надьке одного взгляда хватит. Ну что Эмблема? Одни мощи. А русской бабе самец надобен. Чтоб до гланд продрал!

В этом месте поручик ржал, гордясь собственной статью племенного жеребца.

Был он действительно могуч, широк в кости. Мускулистое мясо распирало заморский френч, лопнувший подмышками на первой же, наверное, примерке. Галифе, обшитые снизу жёлтой кожей, обтягивали ляжки-окорока. Кумпол бритой головы сидел на неохватных плечах безо всякого участия шеи, загривок, впрочем, наличествовал – в тугих, не ущипнуть, поперечных складках. Сломанные уши выдавали увлечение французской борьбой. Нос был приплюснут, смачные губы плотоядно выворочены. Нижний массив физиономии зарос щетиной. Глазки – крохотные, кабаньи, мутные – упрятаны под козырьки надбровных дуг. Ручищи загребущие, клешня́тые.

Название тупой части топора, чей удар, если в лоб придётся, быка с ног валит, идеально подходило ему в качестве фамилии. Не фамилия – сценический псевдоним, нарочно придуманный!

Дождавшись, пока долговяз Сляднев, кряхтя, стащит с Маштакова скукожившиеся сапоги (заодно с портянками и наизнанку вывернутыми дырявыми носками) и вон уберётся, Обух съехидничал:

– Я говорил, Мишка, не по твоим усишкам эта цаца!

Штабс-капитан страдальчески морщился, разминая пальцами ноющие ледышки ступней. Превозмогая муку, выдавил:

– За цацу в морду схлопочешь! У-у-у…

Ценивший в людях дерзость взводный поощрил реплику подчинённого:

– Огрызаешься, волокита. Слюни не распускаешь. Молодца-а!

Действуя в своей беспардонной манере, Обух взвесил в руке «сидор» Маштакова, не похудел ли. Без разрешения распустил петлю на горловине и с победным видом факира, обученного извлекать из цилиндра кроликов, вынул на свет божий бутылку.

– У нас, между прочим, к ужину блины-с! А они сухую глотку дерут. Напомни, Николаич, ты спирт запиваешь или разбавляешь?

Толстые блины пропеклись плохо, зато вдоволь напитались топлёным маслом, глянцево лоснились. Маштаков отломил хрусткий подгорелый краешек, пихнул в рот. Жевал, игнорируя горечь и недосол. Торопился набить желудок в надежде, что горячая пища согреет его изнутри.

К блинам шла селёдка. Ею и закусывали немой первый тост.

Взводный плотоядно чавкал и замер вдруг с таким загадочным видом, что Маштаков обязан был спросить, в чём дело.

– Запоминаю эффект от спиртяги по тысяче «колокольчиков» за пузырёк. Целое состояние при нищенском нашем жаловании! Да, что говорить, коли стакан молока до двадцати рублей дошёл, а коробушка спичек – до семидесяти пяти! – в подпитии на поручика накатывало философское пустословие.

Репертуар его был постоянен.

Тактические занятия он обзывал игрой в солдатики.

– К чему попусту морозить людей? И без того половину кашель бьёт, вторая половина – сопливится. Вдобавок, нашей войнушке мудрёная тактика не нужна. Знай, ломи вперёд за единую-неделимую!

Другим объектом критики был у него капитан Горчаков.

– Корчит из себя тоннягу[40]! А на позицию его на аркане не затащить. Вот раньше в пулемётной командир был отчётливый! Матвей Сумайстроч… Тьфу! Хрен с первого раза выговоришь! Сумайсторчич! Серб! По-русски ни бельмеса!

Завсегда в первой цепи и сам за «максимкой». В октябре под Курском его угораздило. Прямым попаданием «чемодана»[41]. В молекулы разорвало! Вот с того времени чистоплюй в манишке и коноводит нами.

На офицеров военного времени Обух взирал свысока, и по всем замашкам был кадровым. Как-то упомянул: «Из училища вышел в полк в девятьсот восьмом году». Если это правда, чем объяснить его скромный чин?

К Маштакову по данному аспекту взводный претензий не выкатывал. Штабс-капитан покладисто соглашался с тем, что, имея на плечах погоны с четырьмя звёздочками, он так и остался «стрюцким»[42].

Захмелевший Обух по одному и крайне старательно вытер жирные пальцы холщовым полотенцем сомнительной свежести. Достал из нагрудного кармана френча пухлую колоду карт.

– Метнём?!

– Играем не дольше полуночи, – поставил твёрдое условие Маштаков.

– Раньше управимся. Чую, Мишка, обдеру тебя ноне, як липку.

Переселив Маштакова в свои «апартаменты», взводный без дальних разговоров предложил ему перекинуться в картишки. Ответ, будто штабс-капитан сроду не держал в руках колоды, Обух расценил, как откровенное лукавство. Принялся настаивать, обидно уличать во вранье. Маштаков отнекивался, но потом дал слабину. За гостеприимство положено расплачиваться.

– Будь по-вашему (тогда он ещё не перешёл с прямым начальством на «ты»). Научите чему-нибудь попроще.

А что может быть примитивнее «железки»? Любому новичку полчаса хватит, чтоб усвоить её нехитрые правила.

Высшая карта в «железке» – девятка. Туз ценится в одно очко. Король, дама, валет и десятка стоимости не имеют, потому называются «жиром». Банкомёт делает ставку, понтёр её покрывает целиком или уменьшает. Тогда банкомёт объявляет «замётано» и сдаёт по две карты партнёру и себе. Игроки смотрят свои карты, выигрывает набравший восемь или девять очков. Если случается «en carte», то бишь девятка или восьмёрка пришли обоим игрокам, они бросают карты, и метка продолжается.

Правила содержали ещё ряд нюансов, несложных для запоминания.

Первый вечер играли без интереса. Тренировались, позёвывая, почёсываясь. Маштаков путался, проигрывал. На следующий день решили играть по гривеннику. Сразу затеплился азарт, игра пошла, причём раз за разом банк срывал Маштаков. И не то чтобы ему слепо везло, как новичку, он играл расчётливо, запоминал отыгранные карты, трезво прикупал. Естественно, Обух с громогласным ехидством констатировал, что прав был на сто процентов, не поверив басням насчёт штабс-капитанского невежества в карточной игре.

С того самого памятного дня каждый вечер взводный грозил ободрать подчинённого «як липку». Покамест тщетно.

8

31 января – 7 февраля 1920 года

Станция Каял – станция Батайск – станица Гниловская

Встреча главнокомандующего с войсками на станции Каял дублировала азовский сценарий.

Также компактно на стиснутой грядою сугробов вокзальной площади выстроились батальоны. В первые шеренги тоже были отобраны ударники в шинелях поновее, преимущественно английских. Начдив Скоблин, пружинисто под-шагавший с докладом к главкому, бретерской небрежностью отточенных жестов, сам того не зная, копировал начдива Витковского.

Бодрая приветственная речь Деникина имела единственное отличие – за боевую работу генерал вместо «славных дроздовцев» благодарил «славных корниловцев».

Точно также недоумевали офицеры по поводу подвязанного глаза «Царя Антона». Аналогичным было желание людей скорее разойтись по квартирам, пятнадцатиградусный мороз с порывистым ветром в придачу превращали парад в мучение.

Ощутимого воодушевления приезд главкома не принёс: как оратор, зажечь бойцов он не умел. Да и возможно ли в принципе воспламенить уже перегоревших в золу и уго́лья?

Тем не менее, корниловский историк записал: «Полки радостно встретили своего старого соратника. Его речь встряхнула многих и заставила смотреть на происходящее более разумно».

Боевой дух ударников находился на высоте и без лирических домыслов доморощенного летописца.

Костяк дивизии – молодое идейное офицерство, на биологическом уровне ненавидевшее большевиков, передохнув, готово было возобновить погибельную драку. Воюя пятый год кряду, эти ландскнехты[43]Доброволии мирного выхода из междоусобицы для себя не мыслили. Забубённый лозунг «Победа или смерть!» был их девизом.

Юноши-добровольцы, студенты и гимназисты, недавно примкнувшие к белым, воинского опыта не имели, но обладали искренним романтическим порывом. Сплотив вокруг себя преданную интеллигентную прослойку, старые корниловцы в бою могли не страшиться пули в затылок.

Офицеры-фронтовики, поставленные под ружьё мобилизацией, руководствовались правилом: «Попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй». Определённый урон противнику они причиняли.

Весомую силу представляли собой бывалые солдаты и унтера. Армейское ярмо им ещё на германской войне обрыдло, но благодаря долготерпению русского мужика они продолжали тащиться в господской запряжке, выполняя приказы неугомонных начальников.

Пленных красноармейцев и мобилизованных селян в «цветных» полках насчитывалось теперь до половины от общего числа штыков. Эта политически тёмная масса воевать не желала категорически, но также она и не смела противиться беспощадной воле поводырей в красно-чёрных погонах.

Сходную разблюдовку имели советские части на противоположном берегу Дона. Конечно, с поправкой на классовую и национальную составляющие их ядра.

Следующие сутки корниловцы провели в подготовке к выступлению на передовую.

Второго февраля полки погрузились в эшелоны, отправившиеся на станцию Батайск. Оттуда с рассветом Скоблин повёл людей походным строем в Койсуг, занимать позиции. Короткий переход получился бы прогулкой, кабы не клятая стужа, приведшая к обморожениям среди бойцов. Дивизии отвели участок до станицы Елизаветинской исключительно.

Три дня прошли в оборонительных боях. Ежедневные атаки красных отбивались ударниками без труда, настойчивости враг не проявлял.

Шестого февраля корпус генерала Кутепова получил приказ наступать. Свершилось! Корниловцам предстояло идти на Ростов через станицу Гниловскую, её планировали с налёту захватить ночной атакой.

В авангарде шёл первый полк. Второй – за ним по пятам. Правее двигались запасный Корниловский полк и первый Марковский.

Марковская пехотная дивизия, возрождённая после декабрьского разгрома в селе Алексеево-Леоново, наконец, вернулась на фронт. Командовал соединением генерал Канцеров. По дороге из ближнего тыла марковцы завернули на побережье Азовского моря, где утопили в крови восстание, поднятое в Ейске местным подпольем. Оставшиеся в живых повстанцы рванули через замёрзший залив в направлении Таганрога. Вдогон ударила артиллерия, сокрушая гранатами лёд. Двадцать вёрст пути немногим удалось одолеть, счёт утонувших и замёрзших шёл на сотни. Когда победители покидали усмирённое побережье, «благодарное» население шипело в спины: «Погодьте, чернопогонники, мы вам Ейск припомним!»

Уступом за левым флангом корниловцев встала «ящиками» регулярная кавалерия генерала Барбовича. Ближнее, особенно чёткое каре составлял Сводно-гвардейский полк.

Наступление началось в ноль-ноль часов. Погода помогала добровольцам, маскировала отчаянный ночной маневр хлопьями снега, густо с чернильного неба валившими. Отрадно, что небесная канцелярия на сей раз не разразилась круговертью пурги или того хуже – слепой метелью.

Войска двигались заснеженной равниной. Белое покрывало поймы девственным не было, там и сям его пятнали тёмные проплешины скованных льдом речушек и небольших озёр. Заболоченные низины надёжно промерзли, это позволяло деникинцам резать местность по кратчайшему вектору.

Пехота шла побатальонно, кавалерия – полковыми «ящиками», артиллеристам место было отведено в арьергарде с наказом «не отставать». Над плотно сбитыми колоннами курился туман отрывистого дыхания тысяч молодых здоровых мужчин, поспешавших на смертельную страду. При подготовке к наступлению командиры правдами и неправдами постарались обмундировать своих людей сообразно собачьему холоду. Утеплились, как могли, поголовно, и тем не менее сейчас даже счастливые обладатели полушубков и валенок шагали резво, согреваясь ходьбой. Соответственно, у старших начальников не возникало нужды подстёгивать строй окриками «шире шаг».

Не унимавшаяся от самого Крещения стужа нынче ставила рекорд. Минус двадцать пять градусов по шкале Цельсия показал ртутный термометр. И это на юге, рядом с морем!

Ночь, снег валит, кладбищенское безмолвие, холодрыга. Люди теряли счёт времени. Те, кто имел часы, не пытались разглядеть конфигурацию стрелок на циферблате, любые лишние шевеления попусту расходовали силы и тепло.

Вот завиднелось главное русло Дона – широкое, с плавным изгибом. Не замедляя хода, корниловцы сошли на замёрзшую гладь реки и через плавни, хоронясь в зарослях, направились вниз по течению. Теперь задувавший с севера ветер сделался встречным, ледяным наждаком обдирал он лица, мучения превращая в настоящую пытку. Садист-низовик, впрочем, и добрую службу сослужил, относя от вражьего стана предательское шуршанье сухого тростника и скрип снега, рождаемый сапогами.

Одолели версту, и на гребне правого берега авангард разглядел белесые столбики дымов. То советские бронепоезда стерегли подступы к Ростову. Уже близко.

Шагали и шагали без остановок, постепенно люди начали осознавать, что происходящее с ними в ночи – реально. Томление перед близкой сшибкой, в которой многие полягут, сменялось нервической весёлостью. Уже скоро, господа. Совсем скоро!

Дон пересекали, поравнявшись со станицей Гниловской, тут основное русло ширилось за счёт притока.

Головная рота напоролась на непонятные препятствия под снегом. Что за чёрт?! Горбы какие-то… Оказалось – перевёрнутые вверх днищами лодки, в Гниловской их уйма, станица знаменита рыболовным промыслом. Лодки – это хорошо, значит, войска достигли цели. Прибрежная коса подле Гниловской неширока, десяток саженей – и она круто взмывает вверх.

Обходные тропы искать недосуг, путь у корниловцев один. Строй рассыпался, люди стали взбираться по обледеневшему откосу. Карабкались, буксовали, на четвереньках съезжали назад, друг с дружкой сталкивались, верхние нижним наступали на головы, оскользнувшиеся зыбко балансировали, пытаясь удержать равновесие. Получалось не у всех. Вот плечистый вольнопёр, до самых очков замотанный башлыком, вниз кубарем покатился, выронил винтовку с примкнутым штыком. Раззява… Всё, однако, происходило практически беззвучно, даже матюкались шёпотом.

Труднее было лошадям, коих мать-природа не приспособила для лазания по горам. Храпящих упирающихся испуганных животных волокли под уздцы. Ударники, муравьями облепив подводы, толкали их в гору рывками на «раз-два». И так – за метром метр.

Пулемётчики на хребтах тащили «льюисы», «максимки» и «гочкисы», пыхтели под пудовыми ящиками с патронами.

В темноте казалось – круча не имеет конца и ведёт прямиком на небеса.

Когда выбрались наверх, перевести дух командиры не разрешили.

– Впер-рёд!

Батальон капитана Кромова без выстрела захватил дремавший под парами броневой поезд. Командный состав был переколот в вагонах.

Второй и третий батальоны выбрасывали из хат сонных полураздетых красноармейцев. Без прелюдий чинили блиц-допросы.

– Какого полка, сволочь?!

– Ба… Бахчисарайского имени товарища Ленина…

– Непростой полк раз имя главаря носит. Навроде, гвардии?! – врид командира полка поручик Дашкевич старался не выдать бурной радости от ошеломительного успеха.

Бахчисарайцев сцапали со всеми пулемётами и пушками, их четырёхорудийная батарея стояла незапряжённой на площади у церкви.

Дашкевич получил приказ спешно продвинуться к северной окраине Гниловской, смотревшей на Ростов. Второй корниловский остался в прибрежной части станицы, резерв дивизии. Запасный Корниловский полк вместе с марковцами были направлены брать ростовский пригород Темерник.

У советских меж тем шок прошёл, по улицам затрещала пальба, ручная граната шарахнула. Бумм! Очаги сопротивления возникали разрозненные, но и на их подавление потребовалось время.

За хлопотами корниловцы не заметили, как полностью рассвело. Набесившись за ночь, угомонился ветер, снег перестал сыпать. Зарделся, как стыдливая тургеневская барышня, восток. Идеальная видимость позволяла осмыслить реакцию противника.

Ага, в стороне Таганрога зашевелилась чёрная змея. Оптика подсказала – выступила пехота, крупные силы. В том же направлении обнаружились дымы бронепоездов. Стало быть, красные решили стукнуть обнаглевшим белякам в тыл, прогнать обратно за Дон. Маневр затевался грамотный, но не скорый. Пара часов пройдёт, пока таганрогская группа по льду подтянется на расстояние атаки.

А вот привет из Ростова, до которого рукой подать. Конница! Не ведая, что добровольцы овладели Гниловской, густой колонною красная конница безалаберно текла по тракту.

Её подпустили вплотную и ошарашили ружейными залпами. Конница бросилась наутёк.

Поручик Дашкевич, находившийся по своему обыкновению в стрелковой цепи, остался недоволен результатом. Внезапность не обеспечила должного урона противнику. Всадники горохом рассеялись по полю, чтобы воссоединиться, покинув сферу действительного огня.

– Почему пулемёты молчат?! Капитана Горчакова сюда!

Подбежал, пригибаясь (вражеская артиллерия затевала пристрелку), командир пулемётной роты. Отрывисто козырнул, плюхнулся в снег около Дашкевича, стоявшего на одном колене с расчехлённым цейсом в руках.

Причина срочного вызова была ясна, как божий день.

– Виноват, Михаил Никитич, – Горчаков пытался оправдаться, не уронив достоинства первопоходника. – Затворы морозом схватило. Не работают пулемёты.

– Сделайте так, чтоб заработали! Пять минут даю вам, капитан! Пять! Не справитесь, сдавайте роту помощнику и валите в обоз!

Возмущённо фыркая в заиндевевшую щёточку усов, Горчаков ринулся исполнять приказание. Но как, как заставить проклятущие машинки стрелять?! У «максимов» водяное охлаждение, при минус двадцати их не реанимируешь. Ствол «льюиса» охлаждается воздухом через кожух, однако деликатный британец на анафемскую русскую стужу не рассчитан. Смазка на холоде загустела, как смола, связала движущиеся части.

На позициях пулемётной роты малопонятное для Горчакова происходило. Расчёт новичка Маштакова пыжился извлечь из опрокинутых на бок саней ржавый бочонок. Судя по тому, как усердно кряхтели штабс-капитан и его чубатый второй номер, столитровая ёмкость была полнёхонька.

Деревенщина ездовой меж тем выпрягал из перекошенных оглобель заполошно ржущую лошадь. Не довезли, стало быть, до места, закинулись на повороте…

На выручку подоспел Обух. Втроём изъять груз получилось. Правда, при этом у саней жалко хрустнул, ломаясь в щепы, дощатый борт.

– В сторону, инвалиды! – силач поручик покатил бочку один, в железной утробе забулькало.

– Мишка, помогай! Ставим на попа́!

В три пары рук бочонку было придано вертикальное положение. Затем его рискованно накренили, удерживая за верх. Взводный бебутом отковырял пробку, наружу хлестнула блестящая, упругая, винтом перекрученная струя. Резкая вонь объявила содержимое. Керосин!

– Мочить тряпки! Оттир-р-рать затвор-ры! Ррр! – рычал Обух.

Суматошные действия подчинённых надлежало привести к знаменателю, приличествующему регулярной армии. Горчаков, раздувая ноздри, отчеканил ряд конкретных распоряжений, не смущаясь, что большая их часть носит характер post factum[44], а остальные из другой оперы. Понизив голос, укорил поручика – к офицеру, каким бы тот ни был тюфяком, в присутствии нижних чинов обращаться следует по уставу.

От краснорожего потного Обуха клубами валил пар. Вряд ли смысл нотации достиг его запыхавшихся мозговых извилин.

Тут маштаковский «льюис» выдал короткую – на три патрона – очередь. Пробную. Секундная пауза – и следующая очередь прострекотала, подлиннее, поувереннее.

– Взво-од! По кавалерии! Наводить в середину. Пр-ристрелка! О-огонь! – Обух раскомандовался.

Дар речи вернулся к пулемётам вовремя. Отогнанная от станицы красная конница собралась, развернулась лавой и при поддержке артиллерии, в том числе тяжёлой бронепоездной, пошла в атаку на левый фланг корниловцев. Провисший фланг этот обращён был к заливу, по льду которого с запада поспешала многочисленная таганрогская группа.

Советские батареи наперебой громыхали и со стороны Темерника, создавая огневую завесу для своей пехоты, валившей на Гниловскую густыми цепями.

Планы большевиков явно изменились. Теперь им мало было вышвырнуть добровольцев обратно за реку. Они вознамерились отрезать новоявленный tête de pont[45]и уничтожить скопившуюся на нём живую силу противника.

Сражение ширилось по всему фронту, выгнувшемуся подковой. Полуокружённым корниловцам оставалось рассчитывать только на себя да на приданный Марковский полк. От соседей помощи не ждали – слева дроздовцы дрались за станицу Елизаветинскую и хутор Обуховский, справа алексеевцы с жарким боем наступали на Ростов от Батайска, имея задачу перерезать железнодорожную ветку.

– Где же наша кавалерия?! – спохватился поручик Дашкевич.

А кавалерия угодила в капкан. Спасаясь от ураганного артогня, Сводно-гвардейский полк схоронился за хатами на краю станицы. Укрытие было удачным, за холмом гвардейцы полностью выпали из обзора противника, но сама улица простреливалась из Темерника насквозь, и кавалеристы не то что выйти, носа высунуть из-за домов не могли. Полк растянулся колбасой – эскадроны, спешившись, стояли в шеренгах по три, за ними – вереница тачанок с пулемётами и в хвосте две запряжки с горными пушками. Бесполезное беспомощное стояние резервною колонною не могло продолжаться долго. Когда противник обогнёт Гниловскую с востока, судя по напору, ждать этого оставалось недолго, конница предстанет перед ним, как экспонат на выставке.

9

7 февраля 1920 года

Станица Гниловская – предместье Темерник

– По ко-оням! Садись! – из оцепенения вывел шаля-пинский бас генерал-майора Данилова.

Командиры эскадронов с рвением подхватили команду.

Усаживаясь в седле, разбирая поводья (нарочитая скупость жестов гримировала волнение), штаб-ротмистр Олешкович-Ясень обнаружил на перчатках липкое, а на снегу под мордой кобылы – россыпь клякс цвета раздавленной клюквы. Блямм, прибавилась ещё одна зазубренная звёздочка. Кровь капает. Откуда?

Чёрт, да у его Айши прострелены обе ноздри. Раненая лошадь вела себя как ни в чем не бывало, разве что взгляд у бедняги погрустнел. В какой момент её угораздило?

– Кирасиры её Величества за мной! Марш! – Данилов личным примером указал направление движения и аллюр.

Рванувшего рысью монументального всадника сопровождал вестовой с полковым значком в руке. Белое полотнище затрепетало на ветру, в верхнем углу открылся алый квадрат. Благородное сочетание цветов у Жени Олешковича-Ясеня ассоциировалось с другой эпохой, с другой страной. Династическая тридцатилетняя война Роз! Забава в сравнении с русским бунтом…

Штаб-ротмистр повёл свой эскадрон за «синими» кирасирами. За направляющими тронулись остальные эскадроны.

Полк немедленно подвергся обстрелу. Осыпаемая градом пуль колонна зазмеилась промеж одноэтажных строений в расчёте уменьшить потери. Эффект маневра оценить трудно, альтернатива ему отсутствовала, а потери в любом случае были неизбежны.

Оставив западню позади, гвардейцы вымахнули на край поля. Темерник оказался теперь от них справа. Малое расстояние до вражьих цепей, что так нахраписто наступали из предместья, вогнало в дрожь. Хорошо различимы были тачанки, ползшие в интервалах между цепями, это они поливали свинцом из пулемётов.

Тут Михаил Фёдорович Данилов принял парадоксальное решение, многим, Олешковичу-Ясеню в том числе, показавшееся гибельным. Генерал повёл полк на север, повёл колонной, подставляя красным хищникам беззащитный правый бок.

Меньше версты отделяло гвардейцев от большевиков. На руку удирающей коннице играло то, что враг шагал по неборонённой пахоте, промёрзшие глыбы чернозёма не давали ему разбежаться. Стрельба на ходу снижала меткость, зато рикошеты число жертв удваивали. Клюнув каменную землю, получив новый импульс, остроконечные русские пули с противным взвизгом под самыми немыслимыми углами летели дальше, вырывали соотечественников из шеренг одного за другим.

Скакавший за штаб-ротмистром трубач Омельченко вдруг встряхнул плечами, всплеснул руками, будто в пляс пустился. Лошадь его дико рванулась в сторону и поскакала параллельно колонне, волоча за собой труп седока, каблуком застрявший в стремени. Трубач потерял папаху, бедовая хохлацкая голова его уродовалась о чёрствую пашню.

Никто не попытался пресечь глумления над телом эскадронного любимца. Живым не до мёртвого трубача. Подстреленные всадники продолжали вылетать из седел; спотыкались, падали, ломая ноги, раненые лошади, но конница, охваченная желанием выскочить из-под кинжального флангового огня, безудержно мчалась вперёд.

К Олешковичу-Ясеню подскочил корнет Максимов, лицо – мела белее, глазищи чайными блюдцами распахнуты.

– Я…я… ранен в грудь… Что делать?!

Оценить на скаку тяжесть раны штаб-ротмистр не мог. Подумал, раз субалтерн держится в седле и связно разговаривает, ранение не смертельное.

– Садитесь на тачанку, Ника! Да покрепче держитесь. Мы идём в атаку.

Так Олешкович-Ясень понимал стратегию безумного генеральского маневра.

И в ту же минуту, дезавуируя его догадки, из головы колонны донеслась команда строиться поэскадронно. Штаб-ротмистр передал её лейб-драгунам, скакавшим за его эскадроном.

– По-олк! Строй фронт! – Данилов протяжно выкрикнул следующую команду.

Новый сюрприз. Олешкович-Ясень был уверен, что они зайдут левым плечом вперёд, выстроятся лицом к наступающему противнику и атакуют в лоб. Оказывается, генерал мыслил иначе. Его изощрённый маневр обещал бо́льший успех, но был крайне труден по части реализации.

Лейб-кирасиры выстроили фронт вправо, остальные эскадроны – влево. При этом эскадронам, шедшим в хвосте колонны, пришлось перейти на усиленный галоп и продолжать его после команды «левое плечо вперёд».

Полк монолитно разворачивался, занося цепкие когти над флангом противника. Осью захождения был эскадрон Олешковича-Ясеня.

И в ответственейший этот момент внезапный могучий удар в грудь едва не катапультировал штаб-ротмистра из седла. Удержаться ему удалось, навалясь на шею Айши, в её гриву клещом вцепившись. Крик, порождение жуткой боли, офицер задавил горловым хрипом, но слёз, из обоих глаз брызнувших, обуздать не смог.

Видя, что с комэском беда, к нему на выручку устремились взводные унтер-офицеры Клейгерист и Ян Михальский, оба молоденькие, из кадет.

Их порыв совпал с командой в атаку. Превозмогая ломоту в грудной клетке, Олешкович-Ясень выдернул из ножен саблю, жестом возвращая унтер-офицеров к своим взводам.

Двумя с половиной сотен крошечных хищных молний выблеснула на ярком солнце сталь.

Атака полка вершилась в лучших традициях гвардейской кавалерии российской императорской армии. Перед строем вынесся огромный всадник на битюге рыжей масти. Словно бронзовый монумент, ожив, в галоп сорвался с гранитного пьедестала. На полкорпуса сзади их превосходительства вымахивал вестовой, красавец с лубочной картинки, в одной руке – поводья, другая твёрдо держала длинное бамбуковое древко значка. Полковое знамя плескалось на студёном ветру кипенно-белыми крылами вырвавшейся на волю птицы.

Олешкович-Ясень сдерживал аллюр лейб-кирасир, позволяя другим эскадронам заскакать в тыл и фланг советской пехоты.

Дерзкий маневр, замысленный генералом Даниловым, удался. «Товарищи» опешили, увидев за своей спиной конницу врага, пять минут назад трусливо драпавшую, а теперь несущуюся неукротимым тараном.

Красноармейцы начали сбиваться посреди поля в кучу, подтаскивать какие-то ящики. Тщились впопыхах развернуть пулемёты рылами навстречу летящей смерти. Суетливые потуги их были обречены на неуспех.

Галоп жадным топотом пожирал дистанцию. Вот уже различимы лица врага – вытянутые, серые, унылые лица обречённых. Рёв гвардейского «ура» послужил катализатором к психологическому перелому. Пехота дружно воткнула в снег штыки и задрала руки. Отречением от рукопашной спешила вымолить пощаду.

Данилов распорядился отогнать пленных от ружей. Бережёного Бог бережёт. Вдруг, оправившись от испуга, осознав, что кавалеристы значительно уступают числом, большевики вновь ухватятся за трёхлинейки?

Торопливый подсчёт пленников остановили на восьмистах. Довольно! Не в бухгалтерии.

Лейб-драгунам было поручено отконвоировать добычу в Гниловскую, там передать под расписку корниловцам. Безоружные красноармейцы строились поротно, шеренги ровняли их командиры с пустыми револьверными кобурами на поясах.

Ещё гвардейцы разжились двумя лёгкими орудиями. Одно ездовые трусливо кинули посредине поля, обрубили постромки и налегке задали лата́ты. Прислуга второй трёхдюймовки выказала куда большее мужество, доскакав с пушкой до окраины Темерника, где ей не повезло. На быстром аллюре колесо зацепило фонарный столб, запряжка опрокинулась. Ездовым ничего не оставалось делать, как удирать через заборы от гнавшихся за ними кавалеристов.

В тесный круг сбившись, кирасиры возбуждённо галдели, чадили, как паровозы. Разбирали по косточкам победный бой.

У тачанки Олешкович-Ясень с Никой Максимовым с нетерпением и страхом избавлялись от многослойных одежд. Им помогала Наденька, сестра милосердия, черниговская амазонка. Внимания морозу подстреленные не уделяли. Грелку замещали взвинченные до отказа нервы.

Офицеры оказались везунчиками. За обоих кто-то истово молился.

Корнету досталась излётная пуля. Пробив кожу, она застряла меж рёбер, продолговатый кусочек свинца в мельхиоровой оболочке легко пальпировался. Кровоточило входное отверстие умеренно. Нагой по пояс Максимов был костляв, ощипанный курёнок, да и только. На Рождество юноше стукнуло восемнадцать, офицерского чина он удостоился прежде совершеннолетия, в августе произведён был из юнкеров.

Случай штаб-ротмистра казался ещё более фантастичным. Полёт пули-дуры, пронизавшей бурку, шинель, толстый шарф и меховой тельник, остановил орден святого Великомученика и Победоносца Георгия. Затерявшаяся в тряпичных дебрях пулька осталась ненайденной. Правда, поиски её формальный характер носили. Олешкович-Ясень до подмышек задрал гимнастёрку вместе с бельём и обнаружил в области сердца, там, где грудную клетку ломала боль, кровоподтёк, на глазах наливающийся грозовым фиолетом.

Вспыхнувшая стрельба заставила кавалеристов синхронно повернуть головы в сторону, куда угнали пленных. Там перепуганными овцами рассеялись по полю красноармейцы. Хватило-таки у них отчаяния на побег.

– Мало конвоя! – скрежетнул коренными зубами штаб-ротмистр. – Первый взво-од, садись!

Взвод кирасир рысью ушёл к Гниловской. Остальные, примолкнув, напряглись, помрачнели. Причина моментальной смены настроения понятна, кому охота дублировать рискованную работу.

Развитие событий, впрочем, оставляло надежду на мирный исход. Подмога не размахивала клинками, рубя направо и налево бегущих, не топтала их конями, рыскающие по заснеженной пашне всадники больше походили на пастухов, собирающих разбежавшуюся отару.

Окончательную ясность внёс подскакавший унтер Михальский с ликующей улыбкой на нежно-румяном и, разумеется, безусом лице.

«Не гвардия, а отряд скаутов[46]», – посетовал мыслью Олешкович-Ясень.

Его собственные двадцать два года по меркам Доброволии были возрастом зрелого мужа.

Корниловцы, захлёбываясь от радости, тараторил Ян Михальский, при виде приближавшейся к станице колонны вообразили, будто это ринулись на штурм «товарищи», и открыли по ним огонь.

– Представляете, Евгений Николаевич?! Дюжину краснопёрых уложили наповал! Не меньше! Ай, да ударники! Поквитались за нашего Омельченко! Красавцы!

Олешкович-Ясень щенячьих восторгов подчинённого не разделял.

– Господин старший унтер-офицер, помните – с недавних пор вы – взводный. Оставлять людей без командира непозволительно.

«И не простой взводный, а кандидат в вахмистры эскадрона», – нотацию завершил в уме.

Только сейчас к месту сбора подоспели пулемётчики и артиллерия, по буграм замёрзшей пашне за эскадронами им было не угнаться.

Пулемётную команду возглавлял штабс-капитан номерного гренадерского полка Сидамонов-Эристов. Когда обсуждался вопрос о его прикомандировании к лейб-гвардейцам, решающим доводом «за» стало наличие у претендента княжеского титула. Взыскательный генерал Данилов не мог допустить, чтобы столь ответственную должность в полку занял, пусть и временно, человек незнатного происхождения. Не секрет, что на Кавказе князем числился каждый второй дворянин, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

Зато безукоризненным было реноме полкового «бога войны»[47]. По окончании Константиновского училища барон Фитингоф-Шель вышел подпоручиком в гвардейскую бригаду конной артиллерии. Стремительность его карьеры у многих сослуживцев вызывала зависть, к двадцати восьми годам Александр Иванович сумел дослужиться до полного полковника.

Адепт регуляторства, он не желал слышать о произвольном толковании «Наставления для действия артиллерии в бою». Пусть пьяные махновцы перевозят снаряды в кособоких тарантасах, у него комплекты огнеприпасов будут транспортироваться исключительно в колёсных передках с коробом, имеющим шесть гнёзд на тридцать патронов. Критиканы (надо полагать, из числа завистников) называли передки главной причиной того, что артиллерия на маневренной войне не поспевает за конницей, однако Фитингоф-Шель стоял на букве устава незыблемо, как гранитный утёс. Остзеец[48]по крови, он был образцом пунктуальности.

Одолев красную пехоту, гвардейцы собрались прямиком идти на Ростов.

Ан, у Олимпиадовки возникла новая препона. В какой-нибудь полуверсте от них, на железнодорожной насыпи, опоясывавшей северную часть города, показался состав. Он пятился задом и был сборным, хвост составляли пассажирские вагоны, на фасадах которых цейссовская оптика позволила разглядеть агитацию – огромные портреты бородатых мужей в партикулярных платьях, вероятно, властителей Совдепии. В середине поезда катила четырёхосная платформа с морским орудием.

Время на раскачку отсутствовало. Полковник Фитингоф-Шель выказал молниеносную реакцию, а его расчёты – отменную выучку. В одну минуту артиллеристы сняли с передков обе «горняшки», изготовились к бою и влупили прямой наводкой по пыхтящему локомотиву. Гранаты легли точно в цель. Толстым столбом повалил мутный пар из пробитого котла.

Инерции у малой скоростью ползшего состава хватило ненамного. Поезд обречённо замер, настежь распахнулись двери, из них люди посыпались. Белый снег вороньём испятнали чёрные кожанки, команда была флотской.

Сводно-гвардейский полк словно буйное помешательство охватило. Без команды солдаты и унтера вскочили в сёдла, ордой с гиканьем и свистом ринулись вперёд. Офицеры вынуждены были последовать за ними.

Дробная рысца по пахоте душу вытряхивала из зашибленной груди Олешковича-Ясеня.

Всё было кончено, прежде чем он настиг свой эскадрон. Балтийцы, отпетая братия, огонь, воду и медные трубы прошедшие, так растерялись, что о сопротивлении и не думали. Пощады не удостоился ни один.

Штаб-ротмистр перехватил алчный взор Михальского, пустившего коня на вольт[49]вокруг зарубленного матроса. Мускулистая шея трупа рассечена была наискось, до позвоночника.

«Голову хотел снести. Казачьих замашек нахватался паныч», – отметил Олешкович-Ясень с неприязнью.

Труба призывно пропела сбор. На сигнал отреагировали не все кавалеристы. Особо увлёкшихся сбором трофеев пришлось офицерам подстёгивать как в переносном, так и прямом смысле слова.

Клейгеристу повезло заиметь маузер в лакированной деревянной кобуре, и теперь выжига хвастался обновкой перед взводом.

Туча тучею восседал на своём эпическом жеребце Михаил Фёдорович Данилов, крайне раздосадованный инцидентом партизанщины. Эскадронных командиров спасло от разноса заступничество полковника Коссиковского.

– Ваше превосходительство, успей «товарищи» открыть огонь из шестидюймовой, размазали бы нас по полю.

Кавалергард, как всегда, выглядел франтом. Его мужественный подбородок, на секунду выглянувший из обросшего инеем жёлтого башлыка, выбрит был до салонного лоска. Бритьё перед боем Коссиковский не считал дурной приметой и оставлял без комментариев суеверные предостережения однополчан.

Всадники разбирались по взводам, выстраивая резервную колонну за командиром полка.

Захваченный поезд назывался «Советская Россия». Им одним дело не ограничилось. Дальше на путях виднелась ещё парочка «подкидышей» – «Вся власть Советам» и «Товарищ Чуркин».

– Братцы, что за герой такой Чуркин, кто знает?! Из какой былины? – заёрзал в седле Ян Михальский, когда лейб-кирасиры поравнялись с застывшими на насыпи составами.

Паровозы, брошенные машинистами, в недоумении фыркали паром, из-под днищ в рельсы отрывисто били вразлёт белёсые струи, похожие на коротко подстриженные дедовские усы.

Против ожиданий полк в Ростов не пошёл. Данилов получил приказ дожидаться подхода донцов, что двигались навстречу от Аксая. Ночёвка была назначена в Темернике.

Разочарование от несбывшихся надежд с наскока вернуть город рассеялось быстро. Включился инстинкт самосохранения. Кровь, вскипячённая боем, остывала в жилах. Отрезвев умом, люди постигли, в каких экстремальных условиях провели почти сутки. На волосок от смерти, без отдыха и питания. К вечеру мороз озверел окончательно. Таращившееся днём зимнее солнце иллюзию тепла хотя бы создавало.

Расквартировку взял на себя Коссиковский. В охранение полковник назначил лейб-драгун. Лошадей приказал не рассёдлывать, только отпустить подпруги, и вообще находиться в полной боевой готовности.

Все разговоры вертелись вокруг даниловской тактической уловки. Сложнейший в исполнении обходной маневр в итоге многим спас жизни и обеспечил красивую победу. Конная атака на нерасстроенную пехоту на ровной местности, начатая за полторы версты, это, господа, не фунт изюма! Офицеры восхищались проницательным умом, недюжинной смелостью и абсолютным хладнокровием своего семипудового «Шаляпина».

«Недаром говорится, что история конницы есть история её начальников», – думал Олешкович-Ясень, осторожно укладываясь на кровати, подбирая телу положение, при котором проклятая боль в грудной клетке задремлет вместе с ним.

10

7 февраля 1920 года

Станица Гниловская – предместье Темерник

Дерзновенный пируэт гвардейской кавалерии крепко подсобил корниловцам, ведшим неравный бой на три стороны. Угроза с севера, таким образом, отпала, часть наседавшей оттуда советской пехоты сдалась, вторая половина ретировалась. Правда, на ударников легло бремя сторожить принятых пленных, коих по рапортичке значилось восемьсот душ. Тех самых, ошибочно принятых поручиком Дашкевичем за атакующего противника, и по его команде расстрелянных из ружей.

Таганрогскую группу красных, наступавшую по льду, опасно многочисленную, корниловский резерв – второй полк, он занимал позицию в прибрежной оконечности Гниловской, подпустил вплотную и разметал залповой пальбой.

Огибая залив, со стороны Таганрога к станице на полных парах поспешали броневые поезда красных. Их ждала аналогичная встреча: от огня выдвинутых на прямую наводку пушек броневики бежали. Таким образом, попытка большевиков выйти с запада в тыл добровольцам потерпела фиаско.

На помощь корниловцам со стороны Азова спешили «дрозды». Они с сильным боем прорывались к Гниловской через станицу Елизаветинскую.

Правофланговые части белых – первый Марковский полк и запасный Корниловский – пошли брать Темерник с юго-запада, но встретили упорное сопротивление. Артиллерийский взвод марковцев вступил в дуэль с четырёхорудийной батареей врага, спустя час сбил её. Деникинцы возобновили натиск и вновь споткнулись, на сей раз их остановил бронепоезд «Гром». Теперь надолго.

Обещанная начдиву Скоблину подмога в виде крепостей на колёсах запаздывала. С раннего утра из Батайска к Ростову ползли гуськом «Атаман Самсонов», «За Русь Святую», вспомогатель и площадка тяжёлого бронепоезда «На Москву». Скорость отряда замедлялась неисправным состоянием путей. Противник, проявив завидное трудолюбие, в шахматном порядке демонтировал рельсы на протяжении пяти вёрст до станции Заречье, последней перед Доном на левом берегу.

Мешкотное продвижение группы сопровождалось обстрелом тяжёлых орудий противника из Нахичевани.

Условия для прицельной стрельбы с возвышенности были идеальны – местность открытая, вылитая разделочная доска, ровнёхонький участок железной дороги, проложен по дамбе, контрастно-чёрный на фоне снегов. Деревья, которыми обсажена насыпь, сообразно времени года стояли нагие, вереницу коптящих составов не скрывали, напротив, служили образцовыми ориентирами для корректировки огня. Видимость стопроцентная, разве что слепящее полуденное солнце затрудняло работу наблюдателям.

Нахичеванские батареи пристреливались обстоятельно, как на полигоне. Добившись нулевой вилки[50], повели огонь на поражение. Граната клюнула насыпь под самым боком бронепоезда «За Русь Святую», но по счастливой случайности не рванула. Следующая поразила переднюю контрольную площадку, веером разлетелась острая щепа от сложенных у борта шпал, запасной рельс, лежавший там же, взвился, бешено кувыркаясь в клубах дыма. Другой разрыв в нескольких саженях от паровозного тендера вздыбил столб чернозёма, баобаба неохватней.

Ни малейшей возможности для маневра. Осознавая свою беспомощность, капитан Каньшин, человек, по убеждению подчинённых, лишённый нервов, жалобно поскуливал в командирской рубке «Руси». Свидетели проявленной им слабости, естественно, отсутствовали.

Воистину героическими усилиями ремонтников на путях появилась новая «заплатка», составы продолжили движение.

После того как наконец-то в зоне видимости оказался Ростов, артиллерийскую бомбардировку с набережной поддержали пулемёты, открыв счёт потерям среди номеров, работавших на открытых площадках бронепоездов.

Каньшин имел приказ не стрелять до особого распоряжения. Всё потому, что снаряды к морской пушке Канэ шли буквально на вес золота. Но чахнуть над «златом», когда забуксовал штурм, было глупо, и капитан взял на себя ответственность. Самостоятельно открыл огонь по вражескому «Грому», шрапнелью прижавшему к земле ударников. «Гром» боя не принял, пыхтя, уполз в Нахичевань.

Корниловцы сразу устремились к Темернику. Овладели предместьем, перебежками начали спускаться к железнодорожному вокзалу. На них перенесли огонь батареи из города.

«За Русь Святую» поливал из «максимов» набережную, бил из «трёхдюймовки», дефицита в снарядах не испытывавшей, по верхним этажам и чердакам особняков, где красные обустроили пулемётные гнёзда.

На часах было пятнадцать-тридцать, когда головной бронепоезд «Атаман Самсонов» достиг моста через Дон.

Грандиозное металлическое сооружение, в 1917 году соединившее берега реки, воплотило в себе последние достижения мировой инженерной мысли. Два пути, три пролёта имел мост. Подъёмная ферма, длиною шестьдесят метров, весившая более семисот тонн, за минуту взлетала на сорокаметровую высоту при помощи электромоторов, противовесов и стальных канатов. Умный механизм подъёма был заказан за океаном. Наблюдение за его сборкой осуществлял выписанный из САСШ[51]знаменитый инженер Гунтер.

Дабы предотвратить набег вражеских бронепоездов, красным достаточно было развести мост. Но то ли поломалась капризная механика, то ли «товарищи» не умели ею управлять, коммуникация осталась цельной и вполне исправной выглядела.

Однако мастаки каверз не должны были пренебречь шансом устроить очередную, когда она прямо-таки напрашивалась. Могли, к примеру, заминировать мост, чтобы поднять его на воздух во время движения белогвардейских поездов. Хотя переправа была нужна самим «советам» для вылазок на батайскую сторону. А может, они просто не предполагали, что агонизирующий противник дерзнёт вернуть Ростов?

Лёгкий бронепоезд «Атаман Самсонов» входил в состав Донской армии. Командовавший им поручик Воронов лично проинспектировал инженерное сооружение, прежде чем дать отмашку машинисту.

– Вперёд!

Затаив дыхание, шепча молитвы, малым ходом въезжали донцы на мост, казавшийся бесконечным. Спустя несколько тягучих минут «Самсонов» благополучно перебрался на правый берег.

Пришёл черёд Каньшина. Рупорный раструб, к которому приник капитан, выхаркивая команду, обжёг. Хорошо, усы с бородкой защитили, не то бы прилип губами к ледяной жестянке, пришлось бы с мясом отдирать.

То, что проскользнул меж струйками Ава Воронов, везунчик двадцати пяти лет отроду, ничего не значило. Враг мог привести в действие адскую машинку в любой миг, мог дать зелёный семафор передовому составу, заманивая, а потом обрубить путь назад. На войне идущий вторым часто подвергается большему риску.

Резонанс стальных конструкций умножил мерную стукотню колёс. Людские сердца обмерли. Ну? Ну-у же!? Ну, давай! Поезд вырвался из ущелья горбатых ферм. Учащённый перестук сменился привычным, сдвоенным, рождаемым стыками рельс. Тук-тук, тук-тук…

– Пронесло!

Корниловцы к этому времени овладели вокзалом и по пустым улицам углублялись в город. Обученные тактике уличных боёв, методично осваивали квартал за кварталом.

Каньшин высунулся из люка по плечи, ему нужно было видеть всю панораму боя. Периферийное зрение зацепило внизу, в мелком русле впадающей в Дон речонки, лежащий на боку английский танк, брошенный добровольцами при бегстве за Дон. Грозное оружие, на которое возлагались неоправданно большие надежды, бесполезно ржавело, на четверть клепаного панциря вмёрзнув в лёд.

Мерзко щёлкнувшая по бронированной покатой крыше вагона пуля загнала Каньшина внутрь.

Похихикивая нервически над собой, юрким ужиком капитан в амбразуру выглядывал убежище призового стрелка, едва не отправившего его в царство покоя.

«По траектории судя, забрался шельмец высоко… Даже не четвёртый этаж… Вот колокольня собора подойдёт… По-наб-лю-даем… Терпения наберёмся … Ага-а, стёклышко блеснуло… Явно оптика, явно… Кодекс Дурасова[52]предоставляет мне полное право на ответный выстрел… Так что прошу прощения, Господи, за то, что вынужден осквернить храм твой бризантным…»

– Первая площадка! Поручик Воротынский! Отражатель! Угломер! Прицел! По наблюдательному пункту! Наводить по звоннице[53]! Один снаряд! Огонь!

Световой день в начале февраля кургуз. Мышастая ретушь ранних сумерек отменила стрельбу прямой наводкой. Вслепую не повоюешь, бой поневоле унялся, к неудовольствию добровольческих штабистов, наступавших на Ростов по карте с циркулями и цветными фаберовскими карандашами наперевес. Ну, а те, кто со вчерашнего вечера безвылазно торчал на морозе и спозаранку метался под пулями, павшей тьме возрадовались. До утра людям разрешено было пожить.

Бронепоезда не рискнули оставаться на правом берегу, упыхтели обратно в Батайск. А врид командира запасного полка корниловцев Филипский приказал ротам вернуться к вокзалу. Чревато было размазывать скудные силы по лабиринту большущего города.

Штаб прагматичный Филипский поселил в вокзальном буфете. Там, помимо голландки, в отведённом под кухню закутке имелась плита, а ещё обнаружены были запасы провизии. Форменная пещера Али-Бабы для иззябших, валящихся от усталости с ног бойцов, у которых почти сутки маковой росины во рту не было!

Чубатый ординарец Савка, пройда из макеевских[54]коногонов[55], по-шустрому раскочегарил плиту. Конфорку небрежно смахнул на пол, чтоб вода закипела скорее. Дождавшись бульканья, высыпал в чугунок щедрую жменю кубиков «maggi». Помещение быстро наполнилось дурманом мясного бульона. Скоромный аромат был чистой фикцией для сведущего человека, каковым являлся штабс-капитан Филипский. Временно исполняющий должность комполка до войны учился на химическом факультете и знал – эффект достигнут благодаря кислотному гидролизу растительных белков. Продукт «Maggi Kub» изобрёл один башковитый итальянец, чью фамилию память Филипского не сохранила.

– Начальник д-дивизии! – взволнованный дежурный офицер рта не успел захлопнуть, как в буфет по-хозяйски вторгся полковник Скоблин.

За ним – упыхавшимся обындевелым колобком – начштаба Капнин.

Напичканный событиями день Скоблин провёл в свойственной ему вездесущей манере. Верхом, в санях и пешком успел проинспектировать все участки фронта, на которых билась его дивизия.

Удостоил похвалы Пашкевича за грамотные действия. Числясь в резерве, второй полк нанёс врагу существенный урон, умудрившись при этом ни единого человека не потерять ранеными и убитыми. Обмороженные были, в такую погоду обморожений не избежать.

Мишу Чёрного пожурил за малахольность, за обстрел колонны с пленными. Посоветовал, с кавалерией взаимодействуя, не благоговеть перед генеральским чином их командира.

Филипского вместо приветствия огорошил вопросом:

– Почему топчешься?!

– Сделал всё возможное, господин полковник. Сопротивление кошмарное. Нахрапом на сей раз не выгорело, – каланча Филипский за должность не цеплялся, басил, что думал. – У меня большие потери. До двухсот человек выбито, с учётом раненых.

– А ты без потерь хотел? – одеревенелые пальцы Скоблина боролись с тугими крючками шинели.

Запасный полк на скорую руку был сколочен в Донбассе из мобилизованного населения, работал в составе дивизии месяц. Шахтёров Скоблину не жаль было, нерационально жалеть пушечное мясо, волей случая затесавшееся в ряды Добрармии.

– Прими, чумазый! – побеждённая шинель, взмахнув наизнанку вывернутыми рукавами, полетела в направлении ординарца Савки. – Как марковцы? Не сачкуют? – вопросы адресовались Филипскому.

– Никак нет. Тоже потери несут изрядные.

– Командует ими кто?

– Капитан Марченко. Однорукий.

– Однорукий? Это же Дионисий! Каким ветром инвалида обратно в строй надуло? Он же был комендантом штаба корпуса! Осенью я его там видел. Ну, да ладно. Офицер он, помнится, боевой, первопоходник как-никак. Бульон у тебя поспел, чумазый? Так какого рожна ты саботажничаешь?! Ну-ка, сообрази нам с Константином Львовичем по кружке! Константин Львович, ты чего в уголок забился? Всё скромничаешь? Причащайся! Твоим стратегическим мозгам надобно взбодриться.

– Благодарю, братец, – Капнин принял у Савки дышащую паром медную кружку, обхватил ладонями её исцарапанные бока, блаженствуя, сдавленный стон издал.

На несколько минут установилась тишина, нарушаемая лишь плямканьем губ, с опаской припадающих к огненным краям непрезентабельных посудин, и отрывистыми словечками «славно», «душевно».

Во время трапезы в буфет, прихрамывая, вошёл начальник артиллерии корниловцев, не так давно развёрнутой в бригаду из четырёх дивизионов, полковник Ерогин. Он прибыл в Темерник вместе с начдивом. Задержала его не хромота, старший артиллерист решил сперва наведаться на позиции первой батареи, проверить хозяйство подполковника Пио-Ульского.

– А ну, почтенному Льву Михайловичу поднесите, хозяева. Он всю дорогу кашлял, как чахоточник.

Смуглый горбоносый красавец восточного типа Ерогин, среди присутствующих самый возрастной, скептически понюхал содержимое кружки.

– Покрепче… кх… не найдётся?

– Рано праздновать! – Скоблин был ярым противником водки на передовой.

Кружки с бульоном опустеть не успели, а начальник дивизии уже принялся раздавать директивы.

– Лев Михайлович, Филипский жалуется, мол, красные уйму пулемётов выставили. Чуть рассветёт, посбивайте их к разэдакой матери, отворите дорогу пехоте. Потом, потом вам Филипский ориентиры сообщит. Не сбивайте с мысли!

Следующие указания адресовались начальнику штаба, тот автоматическим жестом извлёк из кармана гимнастерки записную книжку с привязанным к ней карандашиком.

– Пашкевичу, правофланговому, наступать на участке от Дона включительно до Садовой улицы исключительно. Дашкевичу – от Садовой до окраины города включительно. И так следовать на Нахичевань насквозь, до восточной окраины…

– Николай Владимирович, для уличного боя чересчур широкий участок первому полку нарезаете, – Капнин высказался настоятельно.

– Господи-ин капитан, – заиграл в ответ желваками начдив, – я помню, что, в отличие от вас, академического образования не имею. Однако военное училище окончил по первому разряду. С выпускным баллом – девять целых тринадцать сотых! К вашему сведению!

Начштаба от публичной, заведомо бесполезной дискуссии уклонился. Подумал – других вариантов всё равно нет, ударники могут рассчитывать только на свои силы.

«Марковцы нам приданы, но не подчинены. Кавалерия вообще самостоятельно оперирует. Вот какого, спрашивается, рожна Данилов умотал на север? Ладно, хоть дроздовцы приняли участок в Гниловской и обеспечивают наш левый фланг».

– Ночуем в первом полку, Константин Львович, – объявил начдив. – С утра там будет самое пекло.

Тактический замысел прояснился – очистить Ростов от красной шушеры должен персонально полковник Скоблин. И никто иной.

Когда старшие корниловцы собирались в дорогу, поступило донесение из штаба корпуса.

Донская конница генерала Гусельщикова заняла станцию Аксайская, перерезав железную дорогу на Новочеркасск.

Скоблин раздосадовано цыкнул кариозным, давно нуждавшимся в лечении зубом – прыткий ГенГус может составить конкуренцию.

11

8 февраля 1920 года

Станция Батайск – станция Ростов

Срочный вызов к командующему дивизионом обкорнал и без того куцый сон Каньшина. Не ему одному «повезло», по тревоге были подняты все комброны. Полковника Баркалова интересовало их компетентное мнение относительно взятых накануне трофеев.

– Что из этого вооружения, господа, можно немедля развернуть на север?

По рукам пошёл список пленённых бронепоездов. Описание было поверхностное, вряд ли достаточное для серьёзных выводов.

– То, что отхватила гвардейская кавалерия, больше походит на вооружённые вспомогатели, – высказался командир тяжёлого бронепоезда «На Москву» Карпинский.

– Вычёркиваем! – Баркалов рьяно, так, что из-под пера брызнули чернила, вымарал несколько верхних строчек. – «Гром» также выносим за скобку как сошедший с рельсов. Он вчера корниловцам крепко докучал, пока наш Виктор Модестович героически его не турнул.

Офицеры заулыбались, а Каньшин поджал губы, шутка про героизм показалась ему сомнительной. Разве заслужил он упрёка в том, что «Гром» трусливо бежал при первых выстрелах «Руси»? Впадать в амбиции, впрочем, было недосуг, и капитан поторопился со своей репликой.

– «Товарищ Руднев» вооружён морскими пушками. Если у них семьдесят пять миллиметров калибр, разрешите мне позаимствовать огнеприпа-а-асов, – несвоевременную тягучую зевоту Каньшин в последний момент успел замаскировать ладонью. – Извините, господин полковник.

– Берите, сколько осилите. Я прикажу выделить вам дополнительно людей для погрузки.

– А я бы приценился к бронепаровозу «Смерть Директории», – у Воронова, командира «Атамана Самсонова», приданного штабом Донской армии, губа оказалась не дура.

– Бронепаровоз остаётся в Добровольческом корпусе, – с интонацией чёрствой, возражений не терпящей, парировал Баркалов.

Он выглядел переутомлённым. Лицо землистого цвета, помятое, под щелями слезящихся глаз набрякли коричневые мешки, одутловатая правая щека периодически подёргивалась. Косая наполеоновская прядка волос на просторах рано облысевшего лба небрежно растрёпана.

Человек, не знающий комдива‐6, мог ошибочно заподозрить его в пьянстве, тогда как измученный вид Владимира Павловича Баркалова объяснялся последствиями травмы, датированной ноябрём минувшего года.

…После оставления Харькова тяжёлый бронепоезд «Грозный» работал с дроздовцами. Ведя упорные арьергардные бои, «дрозды» начали отход к станции Мерефа. Сопровождать их «Грозный» не смог, так как рейдирующая конница красных исхитрилась оседлать железную дорогу в ближнем тылу. Крепость на колёсах двинула в обход и с горем пополам допыхтела до станции Основа, которая оказалась забита составами, уходившими на юг.

Начались мудрёные и очень нервозные маневры по расчистке бронепоезду дороги. Сочувствующие большевикам путейцы нашкодили при переводе стрелки, в связи с чем паровоз «Грозного» слетел с рельс и грохнулся на бок.

Баркалов находился в командирской рубке на тендере, руководил машинистом по рупорной связи. Крушение вышло внезапным, схватиться за поручень полковник не успел, его с размаху швырнуло на опрокинувшийся потолок, а дальше, пока локомотив кувыркался, трижды припечатало к стенам.

Извлечённый из своей башенки в полубессознательном состоянии Баркалов идти не смог, в площадку его транспортировали на носилках.

Пару часов отлежался и вернулся к исполнению обязанностей. Руки-ноги целы, голова не пробита, значит, к службе годен. А гул под черепом, тошнота и боли в позвоночнике – ерунда.

С того дня Владимир Павлович страдал тиком и жуткими мигренями, что такое полноценный сон, он забыл. Рекомендации докторов пройти полный курс лечения полковник отложил до лучших времён, а времена эти всё дальше и дальше за горизонт ускользали.

Баркалов – непримиримый и последовательный враг советской власти. В конце октября семнадцатого участвовал в боях с большевиками в Москве. После поражения уехал на Дон, вступил в Алексеевскую организацию, представлявшую собой кадр принципиально новой армии – Добровольческой. В «Ледяном» походе занимал должность начальника разведывательного отдела. С появлением в армии броневых поездов как опытный артиллерист получил назначение в бронепоездные части, где выказал лучшие командирские качества. Его продвижение по карьерной лестнице носило абсолютно заслуженный характер.

В конце совещания Баркалов поставил задачи на день. Они оказались предсказуемыми – помогать огнём и маневром штурмующей Ростов пехоте.

Ночью на станции Заречье оставался другой донской бронепоезд, «Атаман Платов». Ему предстояло отойти в Батайск для заправки водой. Исправна была одна колея, пришлось целых полтора часа дожидаться возвращения «Платова». Только после этого «Атаман Самсонов» и «За Русь Святую» попыхтели цугом в направлении Ростова.

За месяц регулярных выездов на позиции пейзаж сделался знакомым. Намётанный глаз артиллеристов различал среди однообразия снегов мелкие детали, каждая – потенциальный ориентир.

Пару вёрст одолели, достигли речки Койсуг. Стальной арочный мост через этот приток Дона белые взорвали, отступая. Ближний пролёт был разрушен полностью. Над пропастью свисал, угрожающе покачиваясь и скрипя, товарный вагон, удерживаемый остальным составом, искорёженным, варварски заваленным на бок. Сапёры толкнули его с обрыва, изощрялись, дабы максимально затруднить восстановление переправы. Вторая ферма одним концом держалась за высокий каменный устой «быка», другой её конец, оторванный взрывом, ржавой диагональю воткнулся в дно реки, вмуровался в лёд.

«Иллюстрация к Откровению Иоанна Богослова[56]в антураже двадцатого века», – такая мысль навещала капитана Каньшина при каждом выезде.

Ветка, по которой бронепоезда деникинцев курсировали на север, недавно ещё ограничивалась берегом Койсуга. Радуясь причине не лезть дальше, к чёрту в пекло, солдатня тут всегда хохмила: «Станция Березай, кому надо – вылезай!»

Теперь появился обводной мост. Примитивное грубое сооружение на козлах из сколоченных «иксом» неотёсанных брёвен, завибрировало, когда на него вползла страдающая одышкой многотонная махина.

Надёжность времянки была обоснована инженерными расчётами. Вчерашний день их подтвердил, и всё равно у каждого из заточённых в бронированном склепе похолодело под ложечкой. Господи Иисусе, пронеси!

Каньшин – не исключение. Чтобы отвлечься от страхов, он переключил внимание на влачащееся мимо предмостное укрепление.

Перед окопами, отрытыми вдоль берега, колючие проволоки в два кола. Бойницы в бруствере обшиты тёсом. Обильный снежный покров придал фортификации бутафорский вид – траншейки мелкие, низкие, округлых форм брустверы походят на валики турецких диванов.

К «быку» взорванного моста прилепился дощатый сарайчик. Благодаря сугробу на крыше закопчённая печная труба едва выглядывает. Тянущийся из сарая телефонный провод провис на рогатках под гнётом снега.

Здесь стояла застава первого Алексеевского полка. Уму непостижимо, как пехота выдерживала морозы в хилом скворечнике.

Алексеевцы всегда стайкой выбегали к бронепоезду, махали руками. Мальчишки, командовал коими юнец-подпоручик, радовались, что за ними есть настоящая сила.

Никто сейчас из сарая не выпорхнул. Какая надобность держать под мостом заставу, коли ушли на Ростов войска? Потому и траншеи не чищены.

Правее в пойме торчала покалеченная водокачка, ровнёхонько две версты до неё. За месяц боёв выгодный пункт наблюдения множество раз кочевал из рук в руки.

Обводной мосток остался позади. Разрешается перевести дух. Ненадолго, до большого моста через Дон.

Нынче боевая часть «Руси» вышла в составе двух бронеплощадок. А то ведь был период, когда площадка № 1, наследство покойного «Витязя», простаивала в ремонте.

…Двадцатого января красные навалились на Батайск серьёзно, к самой окраине подступили. От семафора по ним крыл шрапнелью бронепоезд Каньшина. Соответственно, он навлёк на себя огонь сразу нескольких ростовских батарей. Кроме того, со станции Заречье взялся жарить броневой поезд большевиков. Из 42-линейного орудия, шутка ли?!

«За Русь Святую» вынудил атакующую пехоту залечь. Разогнал пулемётные тачанки и гурты всадников.

Вражеская бомбардировка меж тем силилась, одна из гранат перебила путь позади бронепоезда. Пространство для маневра скукожилось до полуверсты.

В паровоз ударил «чемодан», спасла слоёная броня из высокосортной стали, снаряд срикошетировал и лишь потом разорвался. Ба-бахх! В результате попадания контузию заработал машинист Никандрыч.

Б-бах! Взрыв очередного снаряда перебил ось колесной пары первой бронеплощадки, грохоча и скрежеща, повалилась та боком на рельсы, намертво обездвиживая весь состав.

Пальбы по поднявшейся советской пехоте Каньшин не прекратил, хотя понимал, что превратился в завидную статичную мишень.

На выручку ему пришёл «Атаман Самсонов», завесил беглым огнём. Красные артиллеристы поддались на удочку, перенесли стрельбу на забияку.

С разрешения комдива Баркалова покалеченная площадка в комплекте с командой оставлена была у семафора. «За Русь Святую» сдал задом к Батайску, на стрелке перешёл на соседний путь и вернулся к отцепленному вагону. Встал с ним борт о борт. Началась муторная канитель по возвращению подранка на рельсы при помощи ломов, лебёдки, американского реечного домкрата и отборного русского мата.

Неравная дуэль стоила «Самсонову» контрольной площадки. Он потерял её, напропалую маневрируя. Не успел затормозить перед порванными гранатой рельсами. Теперь наступила Каньшина очередь прикрывать собрата, пока люди Воронова чинят путь.

Вспомогатель уволок подбитую бронеплощадку «Руси» в депо, а перестрелка продолжала яриться, невзирая на то, что темень загустела, как вакса.

Ремонт занял двое суток. И всё это время поручик Воротынский стоял над душой у пролетариев, симпатий к классовому врагу не испытывавших и потому работавших спустя рукава.

Владислав по-прежнему начальствовал. Исцелиться народными средствами у Пал Палыча не вышло. «Typhus exanthematicus»[57]– не банальная инфлюэнца[58]. Когда подполковнику совсем худо стало, Каньшин распорядился его и других тифозных эвакуировать в госпиталь на станцию Торговая.

Указание Воротынский пытался оспорить, но в силу природной интеллигентности переубедить комброна не смог. Капитан был непреклонен – здесь, на базе, за больными ухаживать некому, а в госпитале им будет оказана квалифицированная медпомощь. Вероятно, хм, будет оказана…

Решетов в дискуссии не имел даже совещательного голоса. Увозили господина подполковника в разгар приступа, с температурой за сорок, мечущегося в бреду.

Дурное предчувствие истязало поручика. Стыд душил. Его-то больного Пал Палыч на произвол судьбы не бросил, когда из-под Льгова на юг они продирались. Как с малым дитём нянчился, гоголем-моголем потчевал с ложечки, горчичники ставил. Себя Владислав обзывал тряпкой, а Кань-шина – бездушным механизмом. Обзывал вслух, но в отхожем месте, на крючок запершись. Только там появлялась возможность уединиться. Ненадолго.

Сам Воротынский держался бодряком. Усталость от боевой страды и хронический недосып компенсировались не столько усиленным довольствием – мясо, рыба, овощи, молоко, ешь-пей вволю, сколько надеждой, робким росточком в сердце проклюнувшейся на то, что наступление принесёт крупный успех.

Поросль на обветренных щеках поручика загустела, курчавиться вздумала. Былого великолепия баки не достигли, но о лучших временах напомнили. Особенного после того, как их обиходил парикмахер из нестроевых. Подстриг идеально, словно многолетний классический английский «lawn»[59], подрезав снизу под безукоризненно-чёткий уголок – сорок пять градусов ровно.

Здоровье и бодрость духа в прямой зависимости от ухоженности бачков находятся – данный вывод буквально напросился. Зная, что единственно чему подчиняется жизнь, так это законам математики, Владислав парадоксального умозаключения не отверг тем не менее. Война приучила его доверять логике абсурда.

Мистическим образом бачки а-ля денди укрепили командирский авторитет Воротынского. Команда на глазах становилась управляемой.

Правой рукой Владислава, вернее – его кулаком, ударной колотушкой, был подпоручик Держируков, титуловавший себя чемпионом Нижнего Новгорода по французской борьбе в среднем весе. Желающих усомниться в спортивных победах могучего пулемётчика не находилось.

Горсточка вольнопёров, сдружившись, образовала здоровое ядро команды. Их было пятеро – кандидат в офицерский чин энциклопедист Павел Мухин; проныра Петроченков, смахивающий на кудлатого озорного щеночка; хрупкий очкарик Костя Лозяной по прозвищу Водолаз; пятнадцатилетний реалист Серёжа Вишняков, быстро оперившийся под покровительством силача Держирукова; и ещё один, харьковский студентик, фамилию которого Воротынский никак не мог запомнить, несмотря на то что она ассоциировалась с каким-то знаменитым историческим деятелем.

Людская масса сродни флюгеру, ветрами управляется. Чуть пошли в гору дела добровольцев, и враз окрепли духом колеблющиеся, а смутьяны хвосты поприжали.

Опять проявляют усердие в службе перебежчики из РКККА. Меньше балакают «на мо́ве» «петлюровцы», и, гляди-ка, они уж не шушукаются по углам с заговорщицким видом.

Даже махновец Кандыба перестал выставлять напоказ в распахе ворота матросский тельник и мурлыкать разбойничью песню «Что там в лесе зашумело». Завидев господ офицеров, снарядный теперь встаёт почтительно, руки принимает по швам.

А старший фейерверкер Пивень снова не стыдится своих «георгиев», с последним, жалованным генералом Кутеповым, у него их три. Пивень расспросил Воротынского, будет ли в случае победы над красными сохраняться прибавочное жалование[60]для кавалеров после выхода в отставку. Ответу «всенепременно» фейерверкер возрадовался, ощерился ртом, в котором передних зубов оставалось наперечёт…

…Дорожной философии положил конец белый клубочек, из ниоткуда вспухший над трудягой-паровозом. Секунда и целая стайка аналогичных образовалась, пониже первого. По бронированной двускатной крыше отчётливо защёлкали металлические градины.

Похожие на вату пушистые комки безобидны были не только на вид. Большевики пристреливались шрапнелью, чей эффект воздействия на сухопутные дредноуты равен нулю.

Как бы то ни было, Воронов и Каньшин, не сговариваясь, приказали своим машинистам прибавить ходу. От греха подальше.

Лёгкая батарея противника хлопотала впустую. Только себя на правобережье обнаружила, в связи с чем Каньшин прикинул, не проучить ли её.

Но тут слева от насыпи узрел он корниловскую полубатарею. Трёхдюймовки становились на позицию. Номера, как заведённые, махали лопатами, расчищали снег.

«Если комбат толковый, сообразит, что нужно вразумить «коммунаров», – определился Каньшин.

Близ станции Заречье группу ждал приём куда более серьёзный. Огонь открыла тяжёлая артиллерия красных. Работали из Ростова, профессионально работали, по действительным реперам[61].

Бронепоезда вызова не приняли, они имели задачу не самоё себя защищать, а помогать пехоте. А той крепко доставалось от пушек врага, паливших по цепям, которые, неся потери, перебегали по кладбищу на горе. Большевики метко били, понудили корниловцев залечь меж надгробных плит и крестов.

Чесавшая по кладбищу с закрытой позиции батарея была невидима, но остроглазый Воротынский сподобился высмотреть её наблюдательный пункт на крыше монументального четырехэтажного здания.

Поручик испросил разрешения на стрельбу.

– Три патрона! – осуждая себя за расточительность (цель была под вопросом), каркнул в рупор Каньшин.

Воротынский двумя управился. Шестикратное увеличение цейса дало возможность полюбоваться, как от прямого попадания гранаты брызнула бурыми осколками кирпичная труба, торчавшая над коньком крыши. Прятавшийся за нею корректировщик навряд ли уцелел.

Тем временем Каньшин вычислил позицию зловредной батареи. «За Русь святую» повёл частую стрельбу обоими калибрами по площади перед кафедральным собором.

Отдавая приказание, капитан на сей раз решил обойтись без реверансов перед Всевышним.

«К чему лицемерить?!» – подумал с неожиданной злостью на весь мир.

Бодались на равных час или около того. В итоге гайка оказалась слабее у красных, вероятно, ударники прорвали-таки их оборону. Иначе чем объяснить тот факт, что, словно по мановению дирижёрской палочки, угомонились басы советской артиллерии? Навряд ли её задавили огнём бронепоезда. Снаряды у всех трёх батарей также не могли одномоментно выйти.

«Атаман Самсонов» и «Русь» с оглядкой переползли по мосту через Дон на станцию Ростов-главный. Там командиры поспешили в здание вокзала. Нужно было скоординировать дальнейшие действия с корниловцами. Оказалось – полковник Скоблин в штадиве отсутствует, с утра он находился в боевой линии, личным примером воодушевлял атакующих.

От расстеленной на столе карты, близоруко щурясь и позёвывая, оторвался капитан Капнин. Сунул за ухо карандаш, протянул освободившуюся руку для приветствия. С Каньшиным они были знакомы. Поручик Воронов представился начальнику штаба ударной дивизии с молодцеватым прищёлкиванием каблуками.

Несколькими ёмкими фразами очертив оперативную обстановку, Капнин поставил офицерам задачу:

– Двигайтесь в сторону станции Нахичевань, господа. Взрежьте им левый фланг. Опрокиньте в бегство.

Константин Львович старался держаться с академической невозмутимостью. Волнение, однако, присутствовало, и выдавали его бисеринки пота, усеявшие обширный лоб. Надо умудриться вспотеть, когда по залу ожидания благодаря разбитым стёклам гуляют бросающие в дрожь сквозняки…

Ситуация балансировала весьма неустойчиво. Вопреки прогнозам белогвардейских штабных умов враг оказался способен на упорное сопротивление.

До Нахичевани – десять вёрст. Из них бронепоезда и одну-то с великим трудом одолели. Пути были бестолково забиты разношёрстыми составами. Каньшин с Вороновым сделали попытку их растащить, расчистить себе дорогу. Потерпев фиаско, решили протолкнуть пробку вперёд до выходного семафора. Бесполезно, только зря время растранжирили. Ничего им не осталось, как возвращаться обратно в Ростов, утешаясь мыслью, мол, один чёрт пора пополниться водой и топливом.

12

8 февраля 1920 года

Станция Ростов

Воротынский с усилием распахнул наружу тяжёлый люк, высунулся из башни по пояс. Нерационально было упускать шанс провентилировать лёгкие от пороховых газов.

Они двигались по первому пути, примыкавшему к дебаркадеру. Громадою из красного кирпича нависло над бронепоездом здание вокзала, для губернского города не по чину масштабное, напоминающее крепостной бастион. В своё время возведением в пойме Темерника железнодорожного вокзала, габаритами превосходящего столичный, толстосумы Юга поднимали свой статус.

– Ростов – ворота Северного Кавказа как-никак! Да и мы – не пальцем деланные, хоть и провинцией числимся!

Поручик извернул шею, выглядывая часы на центральной башне, увенчанной островерхим снежным колпаком. Фигурные стрелки показывали ровно двенадцать.

«Неужели только полдень? – с недоверием сощурил слезящиеся глаза Владислав. – Целую вечность воюем, и всего – то полдень?»

Сверхточный швейцарец «Breguet»[62], за цепочку выдернутый из-за борта кожанки, иное время сообщил, два без четверти, и оно соответствовало биологическим часам организма.

Механических повреждений на блине вокзального циферблата незаметно. Отстают часики либо механизм сломался?

Воротынский морщился, как дурной знак расценивая неисправный хронометр при входе в город.

Кислое созерцание прервал подпоручик Держируков.

– Смотаюсь-ка я в разведку! – изрёк он в форме утверждения.

Вопросительную гримасу на лице врид командира пулемётчик купировал заверениями:

– Пять минут! На одной ноге крутнусь!

Многим обязанный удальцу Держирукову, Владислав вынужден был одобрить его затею.

«В самом деле, надо же хотя бы минимально прояснить обстановку», – перед собой оправдывался за слабость характера.

Подручных Держируков отобрал осмысленно: вольнопёр Петроченков – в игольное ушко пролезет, Присяжный, старший из «петлюровцев» – амбал, «хвостик» Серёжа Вишняков – потому что фарт приносит.

Пятью минутами вылазка не ограничилась, пришлось поручику поволноваться.

Хорошо ещё, от Каньшина не поступило вводных, вероятно, капитан вновь отлучился в штаб к корниловцам.

Сурового комброна Воротынский побаивался. Копия ведь царь Иоанн Грозный после убийства родного сына, с холста художника Репина сошедший. Не то что улыбки, тени сострадания на клиновидном лице Каньшина никто из подчинённых ни единого раза не видел. Хищная бородка, усы, висящие по-калмыцки уныло. Обмороженные, распухшие, как переваренные пельмени, уши, все в шелухе. Бр-р-р…

Время оцепенело. Состояние напомнило то, что испытал он, гимназистом пятого класса, неся на проверку папе дневник, в котором по роковому стечению обстоятельств меж авантажных пятёрок затесалась наипозорнейшее «удовлетворительно» по греческому языку. О, боги, наш Владюша изгнан из почётной когорты круглых отличников! И какая разница, что мёртвый греческий язык недавней реформой системы образования отнесён к дисциплинам необязательным…

Такая глубокая драма была пережита тогда, что по сей день, спустя десять лет, из коих крайние пять отняли казарма, война и смута, острота подростковых переживаний не притупилась.

А ведь какой, казалось бы, пустяк. Тем более – злосчастную «тройку» он исправил в течение недели…

– Тихо! – цыкнул поручик на некстати разгалдевшихся солдат.

Снаружи, кажется, барабанили в задраенную дверь. Точно!

– Ефрейтор Мухин, живо открывайте!

Лязг запоров, протяжный визг петель («Сто раз приказывал смазать, как об стену горох!»), и в проём, подталкиваемые ветром, полезли разведчики. Целы-невредимы! Упыхавшиеся, глазищи выпучены, гнутся под бременем добычи.

На каждом плече Присяжного – по объёмистому тюку.

Петроченков, связав мешки за горло, повесил их перемётными сумами себе на грудь и спину.

– Руку подай, Водолаз! – прикрикнул на недогадливого Лозяного, однокашника по гимназии.

Маленький Вишняков тоже кряхтит усердно, тоже, гляди-кась, с уловом, волочит по платформе тюк одеял.

Держируков – замыкающий, как и полагается командиру при отходе. Играючи закидывает он в каземат громоздкий чувал с чем-то мягким. Вдогонку порыв ветра швыряет путаный ворох колючих снежинок.

Солдаты без промедления начали дува́нить законную военную добычу. Воротынскому претит алчность, обуявшая команду, но любопытство побеждает принципы, и офицер проворно взобрался на снарядный ящик. Дьявольщина! И отсюда ничего, кроме копошащихся спин, не видно. Привстал на цыпочки, рукой для устойчивости опёрся на затвор орудия. Вытянул худую шею, выглядывая поверх. Так, сахар, табак, спички…

– О-о-о! – под рёв одобрения из распотрошенного чувала на пол вываливаются куски кож.

Это ж сколько можно добрых сапог стача́ть? Уйму!

Боевая рубка на глазах уподобилась универсальному магазину «Мюр и Мерилиз», что семиэтажною громадою высился на Кузнецком Мосту в златоглавой.

Держируков надзирал за справедливостью делёжки.

– Ку-уда столько?! – войлочной стелькой с оттяжкой хлестнул по чьим-то чумазым лапам, не в меру загребущим.

Поскрёб за ухом, в Воротынского шалый взор вперил:

– Жаль до состава, ну, в тупике который, не добралися. Там в цистерне, кажись, спиртяга. Покудова пешка не прочу́хала, надобно урвать спиртяги-то. Господин поручик, разрешите мне ещё разик выйти на променад. Возьмём с хлопцами пару вёдер, фляжки, какие есть. Лучше, конечно бочонок!

Энергетический натиск Держирукова неукротим. Течение горной реки в сезон дождей, да и только.

«Спирт – продукт на войне полезный», – Владислав кивал, он уже готов был одобрить затею.

В самый последний момент спохватился, головой мотнул, освобождаясь от чужого поводка.

– Лучше скажите, что за эшелон – на соседнем пути? Оттуда крики доносятся.

– Санитарный, что ль? Дык, краснопузые его бросили. А блажат ихии подстилки, внутря́х запертые. Сами понимаете, господин поручик, бабьё сюда тащить не с руки было. С бабьём какая воинская дисциплина? Никакой. Блуд один.

– Они кричат, будто пленные доброволки, – хихикнул Петроченков, рассовывая по карманам бумажные кубики с махоркой. – Хитрые бестии!

– И вы не проверили? Если не врут?! – Воротынский решительно взялся за ручку двери.

Рывком отворив, спрыгнул на платформу, в коловорот просыпающейся метели.

– Погодьте, господин поручик. Куды ж вы один-то? – на секунду Держируков опешил. – Мухин, Пивень, а ну догоняйте их благородье!

Воротынский пригнулся, чтобы легче шагалось против ветра. Одной рукой папаху на голове стерёг, другой бойко отмахивал. Перейти на бег не позволял снежный покров, ноги в нём утопали по щиколотку.

Если бы артиллериста спросили, почему, едва заслышав про брошенный санитарный поезд, он стремглав кинулся из вагона, внятный ответ родился бы у него не сразу. Вероятно, им двигало желание доказать (себе – в первую очередь), что он иного кроя, нежели примитивное большинство, и дележка дармового барахла, пусть нынешним безвременьем оно и возведено в ранг несметных богатств, для него – вздор. Его предназначенье – честное служение тем, за кого обязана сражаться белая армия. Армия, её чуждыми корысти основателями красиво наречённая Добровольческой.

Поручик обогнул «Русь» с хвоста, так было ближе. Поезд на соседнем пути действительно оказался «летучкой», об этом свидетельствовал огромный красный крест на стенке вагона. Былую принадлежность «летучки» выдавала надпись «Имени 1–й Донской дивизии», проступавшая сквозь небрежную штриховку гашёной известью.

В крайнем окошке, где стекло было разбито и драконьими клыками торчали кривые зазубренные осколки, отчаянно размахивала рукой кареглазая девушка лет двадцати. Красивое смуглое личико умоляющая гримаска корёжила.

– Господин офицер! Я – невеста командира корниловского полка! Проявите милосердие! Спасите!

Такое не могло быть актёрством. Вскочив на подножку, Владислав дёрнул на себя дверь. Безрезультатно. Концы ржавой проволоки, продетой в проушины, кто-то жестокосердный закрутил на совесть. Грубая проволока даже не гнулась.

– Дозвольте, вашбродь, – Пивень отстранил поручика.

Стряхнув с правой руки «шубинку», толстыми суставчатыми пальцами, по мощи мало уступавшим кузнечным клещам, старший фейерверкер взялся за проволоку и тотчас по-собачьи зарычал. Голые пальцы прилипли к стылому металлу, не спасла грубая, словно сапожная подмётка, кожа. Крепко бранясь, Пивень отодрал клешню. С мясом, как говорится. Накинул на проволоки рукавицу, через неё разгибал-откручивал.

Кррак! Треклятая железяка, наконец, переломилась.

Из тамбура гурьбой повалили освобождённые сёстры милосердия. Кареглазая смуглянка, судя по всему, была у них заводилой.

Время для разговора отсутствовало. Обошлись фразами первой необходимости. Девушка представилась Варей Васильевой, корниловской ударницей.

– Поручик Левитов – мой жених!

«Как тесен мир», – констатировал про себя Владислав. Его знакомство с упомянутым корниловцем носило шапочный характер, однако ж было достаточным для того, чтобы сформировать мнение. Субъективное, разумеется. Левитов являлся типичным представителем касты так называемых «коренных добровольцев». Скудоумный сноб из семинаристов с претензиями на исключительность. Подобные экземпляры непривилегированным офицерством Добрармии с едкой иронией именовались «княжатами».

«Но почему тараторка произвела своего суженого в командиры полка? Кажется, он более скромную должность занимает. Впрочем, это не суть».

Как она оказалась у красных, Васильева обещала рассказать позднее.

– Не мне, – предупредительно улыбнулся Воротынский. – Если надобность возникнет, спрашивать будут другие.

Санитарный поезд, ранее принадлежавший Донской армии, достался большевикам в дни декабрьской катастрофы. Часть персонала бежать не успела и была вынуждена обслуживать врага. Некомплект большевики пополнили за счёт мобилизованных студенток медицинского института. Волей случая в их ряды затесалась Варя Васильева.

Сейчас при контрударе белых «летучка» оказалась плотно затёртой другими составами. Комиссары отцепили паровоз и на нём удрали, а сестриц с доктором заточили в обездвиженном быстро остывающем поезде. Логику их последнего поступка мог объяснить только животный садизм.

– Ростов взят? – выспрашивала Варя.

Уступая напору, Воротынский поделился крохами информации, которыми располагал.

– Если уличный бой затянулся, результата не предугадать, – процитировала Васильева один из неписаных законов гражданской войны. – Господин поручик, устройте встречу с командиром бронепоезда. Попрошу его не бросать нас на произвол судьбы. Третьей кабалы под красной сволочью мне не вынести!

Почему кабала будет третьей по счёту, офицер уточнять не стал.

Пока капитан Каньшин решал судьбу санитарного поезда, Варя громко шепталась с другой сестрой милосердия, того же возраста, выглядевшей до крайности измотанной. В осунувшемся лице – ни кровинки, глаза запали, нос заострился птичьим клювиком, одежда мешковата, словно с чужого плеча позаимствована. Так бывает, когда человек скоропалительно худеет.

Шипящие обрывки фраз, интонации, с которыми они произносились, подсказывали – Варя убеждает подругу совершить некий поступок, а та упорствует.

Раскипятившись, Васильева бросила секретничать, повысила голос:

– Зина, милая, я тебе добра желаю! Доверься, я знаю, что говорю, я в похожие ситуации попадала. Будет правильно, если мы отойдём с нашими в Батайск. Там переведём дух, оглядимся. Идти в город прямо сейчас рискованно. Слышишь, слышишь, какая там пальба?! Тяжёлый пулемёт работает. О, ещё один! Это всё в районе Садовой, к твоему сведению.

Полуобморочная Зина покорно кивала, с каждым сказанным словом соглашалась, вывод, однако, сделала кардинальный.

– Я всё-всё понимаю, Варюша. Спасибо за заботу… Такая ты у меня умница. Я всегда тебе завидовала, всегда на тебя хотела быть похожей. Можно я всё-таки пойду? Потихонечку? Матушка с батюшкой дома с ума сходят в неведении… Мне их так жалко, Варюша. Богом клянусь, я осторожненько пойду, переулочками, на цыпочках…

– Значит, ты родителей жалеешь? Подумай – легче им будет, если тебя подстрелят?! – жизнь научила Васильеву быть жёсткой до беспощадности.

Невольный свидетель девичьего разбирательства Воротынский заподозрил вдруг – а ведь мятущаяся Зина напоминает его юнкерскую любовь Верочку Вербину, в дореволюционной вариации, разумеется. И тождество не столько в трогательной ямочке, украсившей щёчку при извинительной улыбке, не в эталонной русопятости, хотя визуальные параметры всегда первичны. Простосердечие, нежелание притворяться удобной для окружающих роднили эту бледненькую Зину с курсисткой словесно-исторического отделения Вербиной…

Поручик загадал, если Зина согласится остаться, произойдёт нечто хорошее, касающееся лично его. К примеру, Пал Палыч Решетов преодолеет кризис и пойдёт на поправку. Дабы не спугнуть удачу, важно было не вмешиваться в разговор, не сбивать естественного хода событий.

До полуночи «За Русь Святую» без выстрела простоял под парами на станции Ростов. Оберегал перегон на левый берег захваченных советских бронепоездов и составов с военной добычей. Когда по мосту отстучали колёса последнего товарняка, «За Русь Святую» отправился в Батайск, с натугой волоча за собой на сцепке санитарный поезд.

Станцию Батайск было не узнать. В течение долгих полутора месяцев из соображений маскировки погружённая во мрак, она празднично сияла электричеством. Бояться бомбардировки более не надо. Враг повержен!

13

8 февраля 1920 года

Ростов

Ночь гвардейцы скоротали в окраинных домах Темерника. Толком не отдохнули. Половина состава была назначена в усиленное сторожевое охранение. Остальным посчастливилось вполглаза покемарить. Лошадей не рассёдлывали.

На рассвете полк построил резервную колонну «по три». Порысили на север. Миновали скаковой круг[63], поравнялись с останками крепости Святого Димитрия Ростовского.

Обветшалые, вросшие в землю каменные стены едва угадывались из-под пышных сугробов. Трудно представить, что когда-то здесь высились редуты, равелины и бастионы самого мощного фортификационного сооружения юга России. Шутка ли, крепость имела на вооружении более двухсот пушек! Её предместья и дали начало городу, наречённому в честь канонизированного православной церковью митрополита. Когда границы империи расширились, укрепление потеряло военно-стратегическое значение, высокие земляные валы были срыты, толстые стены постепенно стали разрушаться и освободившаяся территория пошла под жилую застройку.

В районе Всехсвятского кладбища громыхало. То прорывались в город корниловцы. Бой на погосте разгорался всё жарче, артиллерия с обеих сторон прямо-таки лютовала.

Сильные духом отражали натиск, не помышляя об отступлении, а тыловые крысы, как водится, уже ринулись наутёк. Прямиком в руки гвардейской кавалерии хлынул объятый страхом поток беглецов.

«Недосуг потрошить эту шушеру!» – снисходительно хмыкали победители.

Будто по заказу, торжественность момента знаменуя, сквозь тучи прорвалось солнце, небесный прожектор косым раструбом озарил путь эскадронам. Триумфальный азарт горячил кровь, мороз «хорошо за двадцать» не ощущался вовсе.

Почётное право первыми войти в освобождённый Ростов было доверено лейб-кирасирам. Накануне они понесли самые большие потери.

Олешкович-Ясень вёл эскадрон, согнувшись коромыслом. Под утро ушибленная пулей грудь разнылась пуще прежнего. О каком наслаждении победой можно вести речь, господа, коли боль не позволяет держать спину ровно? Merde![64]

Без преувеличения геройские усилия прилагал штаб-ротмистр, чтобы не улечься обессилено на шею Айши. Кобыла же вышагивала на удивление бодро. Пулевая отметина на её умной красивой морде в рекордный срок поджила, хватило одной ночи. И когда Айша фыркала, выкидывая на стороны мутные струйки пара, ноздри её влажно лоснились, напоминая чёрную замшу идеальной выделки.

Толп ликующей публики на улицах не наблюдалось, однако встречающие были. И не в единичном числе, притом что конница втягивалась в город рабочим кварталом. Улыбались ростовчане, руками приветственно размахивали.

А вот старушка, голова бедовая, дырявым пуховым платком повязанная, выскочила на дорогу, на носочках вскинулась, протянула Яну Михальскому свёрток в промасленной бумаге.

– Отведай, солдатик, пирожков с капусткой!

Колонна двигалась к центру. В голове, молодецки подбоченясь, ехал генерал Данилов, сошедший с пьедестала монумент, оплот закона и твёрдой власти.

На вертикально вздетых пиках трепетали эскадронные значки. Лейб-кирасиры выбрали флажок, соответствующий поводу. Треугольник их жёлтого полотнища развевался на ветру, во всей красе демонстрируя государственный герб Российской империи. Чёрный двуглавый орёл здесь не был ощипан либералами, подобно курице перед потрошением, но был грозен, увенчан короною, на груди нёс червлёный щит с Георгием Победоносцем, когтистые лапы сжимали символы власти – золотые скипетр с державою.

Значок являл собою частный вызов беззубой деникинской политике непредрешенчества. Вызов сознательный, ибо гвардейцы убеждены – глубинный русский люд с энтузиазмом подхватит лозунг реставрации монархии. Стоит лишь выкликнуть погромче!

Плохо зная Ростов, Олешкович-Ясень такой отчётливый ориентир, как театр Асмолова, всё же не прозевал. Значит, они вышли на Таганрогский проспект.

Любимое детище табачного магната возведено в псевдорусском лубочном стиле. Особую нарядность зданию придавала скатная кровля мудрёной конфигурации. Трехъярусный фасад венчала пара декоративных шатровых башен. Прихотливая композиция, разновеликие проёмы, многочисленные кокошники, наличники, розетки, вставки, кронштейны создавали воистину праздничное настроение. Парадный подъезд заботливо прикрывался навесом на фигурных чугунных устоях.

Неуёмные по части реформ большевики успели насадить свои порядки и в храме Мельпомены. Растянули по фасаду длинный кумачовый транспарант, на котором кривобокие пляшущие буквы складывались в надпись «ПЕРВЫЙ СОВЕТСКИЙ ТЕАТР». Афиша извещала о спектакле «Красная правда» – в трёх актах, по пьесе некоего А. Вермишева.

Датой премьеры значилось двадцать первое февраля. Олешкович-Ясень в уме произвёл арифметическое действие, переводя календарь на привычную систему исчисления – юлианскую.

«Что получается? Нынче мы революционному драматургу аншлаг сорвали?!» – слоновья доза злорадства подействовала, как наркоз, уняла проклятую боль.

Штаб-ротмистр с облегчением выпрямился, расправил плечи.

Проспект широченный, зато проезжая часть неподобающе узка, стиснута высокими грязными сугробами. За шесть недель правления коммунары превратили город в помойку. Эвон, псина дохлая в лёд вмёрзла, лохмотья унавоженной соломы повсюду…

И в эту минуту, обрывая мысленные негодования кирасира, из-за парадного подъезда театра, зверски рыча мотором, хрипато кашляя чёрным выхлопом, вывернуло громоздкое, сплошь из углов, прошитых строчками клёпок, железное чудище. Двуглавый броневик «Остин» британского производства. На боку его, в лягушачий колер выкрашенном, бесстыже раскорячилась кроваво-красная звезда. Из цилиндрических башен по пулемёту торчало. Тупые стволы «максимов» таращились на стороны, придавая бронированной «морде» британца очумелое выражение.

Прямиком на гвардейцев нёсся «Остин», грозя смести, сокрушить, намотать кишки на колёса.

– Сто-о-ой! – заревел трубой иерихонскою Данилов.

Кому адресован был приказ – не понять. То ли устало идущим за генералом эскадронам, то ли экипажу броневика, что тараном летел на конницу?

Господи, да ведь сейчас пулемёты изрыгнут смерть… Го-осподи!

Сильным толчком шенкелей Олешкович-Ясень послал Айшу вперёд. Понимая – защитить Михаила Фёдоровича он не в состоянии даже гипотетически.

Зажмурился от ужаса штаб-ротмистр, готовясь принять неизбежное.

«Почему, почему он не стреляет?!» – в полнейшем отчаянии недоумевал.

Меж тем «Остин», вместо того чтобы открыть огонь на поражение, вильнул, как пьяный, влево и врезался в сугроб. Двигатель заревел, форсируя тридцать своих лошадиных сил. Однако ж и целого табуна оказалось недостаточно, колёса буксовали вхолостую, грязно плевались пережёванным шинами снегом.

Первым у кирасир опомнился взводный унтер-офицер Клейгерист. Чёртиком высигнув из строя, пальнул навскидку из маузера. И попал, благо цель была габаритной. Пуля с дзиньканьем высекла из брони на покатом лбу «Остина» яростную белую искру, срикошетировав куда-то вбок. Вреда не причинила. Маузер – машинка скорострельная, в считанные секунды Клейгерист опростал десятизарядный магазин. Бил прицельно, стараясь смотровую щель поразить.

Резкие щелчки пуль наверняка взбулгачили нервы людям, прятавшимся в стальном чреве. Вкупе с осознанием тезиса, что самостоятельно из снежной западни не выбраться, обстрел сподвиг их на капитуляцию.

В левом борту с опаской отворилась дверь. Один за другим, в три погибели скрючившись, на свет божий неуклюже полезли – мордоворот, судя по шубе с сановным бобровым воротником, комиссар из важных, размалёванная губастая девица в косынке сестры милосердия, явная комиссарская подстилка, содком… Последним выбрался усач шофёр, целиком в скрипучий хром запакован, в половину физиономии – марсианские очки-консервы.

Тёплую бражку кольцом стиснули конные. Нервозность седоков передалась лошадям, они приплясывали, храпели, прядали ушами.

– Укиех! – промычал с набитым ртом Ян Михальский.

Не успел унтер прожевать бабулин гостинчик, посему косноязычил.

Повторять команду не пришлось. Инстинкт самосохранения добавил пленникам сообразительности. Три пары рук дружно взметнулись к насупившемуся небу.

Ефрейтор Вентцель, тоже из сумских кадет, весь цвет последнего состава лейб-кирасирского эскадрона – гуттаперчевые мальчишки, гимнасты – легко переломился в поясе и с седла, как в погреб, заглянул в сумрачную утробу броневика.

– Поня-атненько!

Многозначительная реплика Лёвы прояснилась, когда из «погреба» наружу извлекли поочерёдно тяжёлые мешки с сахаром и ящик табака, этот полегче был, но, зараза, габаритный, еле протиснулся в проём.

«Комиссар не мог пролезть к пулемётам, – догадался Олешкович-Ясень. – Завалили боевое отделение приданым. Ветошники, мать их!»

Восторг чудом спасшегося от неминуемой гибели переполнял комэска.

Пленные тут же получили своё «аз воздам»[65]. Вариант военно-полевого суда даже не рассматривался, слишком велик был ужас, пережитый гвардейцами. Троицу с мясницким хеканьем пошинковали в капусту, не делая исключения для безоружной женщины.

Казнь вершилась при свидетелях – обыватели наблюдали за ней, кто с содроганием, кто с притворным безразличием, а кто и с патологическим любопытством.

Генерал Данилов в защиту слова не вымолвил. Как знать, может, и он не прочь был принять участие в расправе, да остановило высокое положение?

Только теперь гвардейцы разглядели на корме бронеавтомобиля, под звездой надпись «Мефистофель».

«Ни в жизнь бы не поверил, расскажи кто другой, что его атаковал дьявол, помеченный персональной пентаграммой», – Олешкович-Ясень в миллионный раз поразился буйству фантазии большевиков.

Заслуживший персональную похвалу командира полка Клейгерист прикидываться скромником не пытался, напротив, давил фасон, небрежно поигрывая длинноствольным маузером.

– Трофейчик весьма кстати пришёлся!

Сахар с табаком погрузили в сани к пулемётчикам. Командир их, штабс-капитан Сидамонов-Эристов, будучи уроженцем Кавказа, страдал от стужи более других, в связи с чем у него возник вопрос:

– Не боитесь, ротмистр, что я ваши дары на флакон горячительного обменяю?

Олешкович-Ясень вымученной улыбкой дал понять – шутка оценена. Грудь кирасира опять боль вздумала терзать, в связи с чем на приятельский трёп он настроен не был.

Во избежание посягательств на законную добычу славного сводно-гвардейского полка к «Мефистофелю» был приставлен парный караул.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ухналь – плоский гвоздь для крепления подков к копытам лошади.

Вернуться

2

Наяды – в греческой мифологии дочери Зевса, нимфы рек и озёр, изображались в виде прекрасных обнажённых девушек с распущенными волосами.

Вернуться

3

Уд, тайный уд – мужской половой орган (устар.).

Вернуться

4

Status quo – возврат к исходному состоянию (лат.).

Вернуться

5

Статский советник – в Российской империи гражданский чин 4-го класса Табели о рангах, соответствовал чину генерал-майора.

Вернуться

6

«Жёлтые» кирасиры – прозвище кавалеристов лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка, связанное с приборным цветом сукна (воротники, обшлага, погоны, выпушки, околыши фуражек).

Вернуться

7

Флигель-адъютант – младшее свитское звание офицеров, состоявших в Свите императора.

Вернуться

8

Ковенская губерния – одна из северо-западных губерний Российской империи. Губернский город – Ковно (ныне Каунас).

Вернуться

9

Иррегулярные войска – воинские соединения, не имеющие постоянной организации; в РИА состояли из казаков и инородческих частей.

Вернуться

10

Шустовский коньяк – продукт товарищества российских купцов Шустовых, поставщика двора его императорского величества.

Вернуться

11

Луи Анри Буссенар – французский писатель, автор приключенческой литературы, популярной в России начала XX века.

Вернуться

12

Золотуха – устаревшее название диатеза.

Вернуться

13

Саврас без узды – озорник, хулиган (устар.).

Вернуться

14

Капище – языческий храм, святилище (устар.).

Вернуться

15

Десятина – 1,09 га; 2 000 десятин – 2 180 га.

Вернуться

16

Минус 25 градусов по Реомюру = Минус 31,25 градуса по Цельсию.

Вернуться

17

«Керензята» – прозвище прапорщиков, произведённых в период Временного Правительства, возглавлявшегося Керенским А. Ф.

Вернуться

18

Метрика – метрическая книга для записи актов гражданского состояния в России по 1918 год (устар.).

Вернуться

19

Журиться – огорчаться, удручаться (кубанск. диалект).

Вернуться

20

Ерготать – картавить, грассировать (просторечн.).

Вернуться

21

Престол – престольный праздник в память святого, во имя которого освящён храм.

Вернуться

22

Засим – затем, после этого (устар.).

Вернуться

23

Церковно-приходская школа – в дореволюционной России начальные училища при церковных приходах. Предназначались для беднейших слоёв населения.

Вернуться

24

Берейтор – специалист по обучению лошадей и верховой езде.

Вернуться

25

«Чемодан» («сундук») – прозвище, данное в Первую мировую войну снарядам германской тяжёлой артиллерии.

Вернуться

26

«Кисмет» – в исламе судьба, предопределённость.

Вернуться

27

Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй – эпиграф к книге А. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву».

Вернуться

28

Шляхта – привилегированное сословие в Великом Княжестве Литовском, Речи Посполитой и Российской империи.

Вернуться

29

Имеются в виду Гаагские международные конвенции 1899 и 1907 гг. о законах и обычаях войны.

Вернуться

30

«Дум-дум» – экспансивные пули, способные увеличивать диаметр при попадании в человека.

Вернуться

31

«Клюква» – ироничное название ордена Святой Анны 4-й степени, носившегося на эфесе холодного оружия с красным темляком.

Вернуться

32

Калики перехожие – старинное название странников, поющих духовные стихи и былины.

Вернуться

33

Цукать – ругать (школ., устар.).

Вернуться

34

Планида – судьба, участь (разг., устар.).

Вернуться

35

Коновал – ветеринар (устар., сельск.).

Вернуться

36

Путовый сустав – нижняя часть ноги, в этом месте лошадей связывали верёвкой (путами), чтобы не разбежались при пастьбе.

Вернуться

37

Тет-а-тет, с глазу на глаз (франц.).

Вернуться

38

«Косушка» – 0,3 литра (устар.).

Вернуться

39

Силлогизм – логическое заключение, сделанное из двух посылок.

Вернуться

40

Тонняга – прозвище гвардейских офицеров, получивших хорошее воспитание, подчёркнуто соблюдавших правила хорошего тона, имевших щеголеватую выправку, носивших хорошо сшитые мундиры тонкого сукна и державших себя отчуждённо вежливо с товарищами по полку.

Вернуться

41

«Чемодан» – снаряд крупнокалиберного орудия.

Вернуться

42

В дореволюционной офицерской среде одно из оскорбительных прозвищ штатских лиц.

Вернуться

43

Ландскнехт – немецкий наёмный солдат эпохи Возрождения, дословно – слуга страны.

Вернуться

44

После сделанного (лат.),

Вернуться

45

Тет-де-пон, плацдарм (франц.).

Вернуться

46

Скауты – в дореволюционной России участники молодёжного патриотического движения с военно-спортивным уклоном.

Вернуться

47

Артиллерия – бог войны, авторство крылатого выражения приписывается французскому генералу де Грибовалю (1715–1789 гг.),

Вернуться

48

Остзеец – прибалтийский немец.

Вернуться

49

Вольт – фигура манежной езды, движение по кругу.

Вернуться

50

Нулевая вилка получается при пристрелке, когда на одних и тех же установках прицела наблюдаются разные знаки падения (недолёт и перелёт).

Вернуться

51

САСШ (Северо-Американские Соединенные Штаты) – название США в дореволюционной России.

Вернуться

52

Русский дуэльный кодекс, издан в 1912 году.

Вернуться

53

Звонница – сооружение в церкви для подвешивания колоколов.

Вернуться

54

Макеевский угледобывающий район в Донбассе.

Вернуться

55

Коногон – рабочий, управляющий лошадьми в шахте (устар.).

Вернуться

56

Название последней книги Нового Завета в Библии, часто упоминаемое как Апокалипсис.

Вернуться

57

Typhus exanthematicus – сыпной тиф (лат.).

Вернуться

58

Инфлюэнца – грипп (устар.).

Вернуться

59

Lawn – лужайка (англ.).

Вернуться

60

За каждый георгиевский крест жалованье награждённого прибавлялось на 1/3. После увольнения в отставку прибавочное жалованье сохранялось пожизненно.

Вернуться

61

Действительный репер – точка на местности, используемая для пристрелки.

Вернуться

62

Breguet (Бреге́) – марка швейцарских часов класса «люкс».

Вернуться

63

Скаковой круг – дорожка для скачек верховых лошадей в виде двух параллельных прямых, соединённых округлыми поворотами.

Вернуться

64

Дерьмо (франц.).

Вернуться

65

Аз воздам – я отомщу (библейск.).

Вернуться