# Сон в красном тереме. Том 2

Цао Сюэцинь

«Сон в красном тереме» – наиболее популярный из четырёх классических романов на китайском языке. Это многоплановое повествование об упадке двух ветвей семейства Цзя, на фоне которого – помимо трёх поколений семейства – проходит бесчисленное множество их сродников и домочадцев.

Роман позволяет погрузиться в повседневность Цинской державы XVIII века, в том числе заглянуть в такие уголки старокитайской жизни, о которых не сохранилось больше никаких сведений.  Автор естественно и живо изобразил и описал многоликую социальную жизнь того времени, создал целый ряд типических характеров. Он искусно обрисовывает образы персонажей, сталкивающихся с противоречиями повседневной жизни, в соответствии с их положением в обществе и статусом, а также умело оттеняет внутренние переживания героев с помощью художественной обстановки. В романе раскрывается истинная социальная подоплека постепенного распада феодального общества в поздний период его существования, находят отражение требования эпохи об освобождении личности и равенстве людей в правах, а также зачатки демократического духа.

Cáo Xuěqín

Hónglóumèng


Перевод с китайского Владимира Панасюка


Перевод стихов Ивана Алексеева и Арины Чечеткиной


Комментарии Владимира Панасюка и Арины Чечеткиной


© Панасюк В.А., перевод на русский язык, комментарии. Наследники, 2025

© Алексеев И.А., стихи, перевод на русский язык, 2025.

© Чечеткина А.С., стихи, перевод на русский язык, комментарии, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

## Глава шестьдесят первая, в которой речь пойдет о том, как Бао-юй покрывал воровство, чтобы, «бросая камень в крысу, не разбить вазу» и как Пин-эр вершила справедливый суд, пользуясь своими правами

Итак, тетка Лю, выслушав мальчика-слугу, сказала:

– Ах ты моя обезьянка! Твоя тетя нашла себе старика! Разве теперь у тебя не стало на одного дядю больше? В чем же ты меня подозреваешь? Смотри, как бы я тебя не оттаскала за космы! Ну-ка, открывай скорей.

Все еще не открывая ворот, мальчик с улыбкой попросил:

– Тетенька, когда будешь возвращаться, принеси мне несколько абрикосов в награду! Я буду ждать здесь! Смотри не забудь, а то придешь ночью играть в кости и пить вино, я тебе ни за что не открою – можешь стучаться и звать кого хочешь.

– Сумасшедший! – выругалась тетка Лю. – Разве в нынешнем году у нас такие порядки, как раньше? Ведь сад отдан на откуп мамкам. Стоит на минуту остановиться под деревом, они так и впиваются в тебя глазами. А если тронуть фрукты!.. Твои родные тетки присматривают за садом, почему ж ты не просишь абрикосов у них, а вздумал обратиться ко мне? Это все равно, как если бы «крыса стала просить зерна у журавля»! Если зерна нет у крысы, живущей в амбаре, откуда ему быть у птицы, которая летает под небесами?!

– Ладно, – улыбнулся мальчик-слуга. – Зачем столько разговоров! Мне кажется, теперь я вам не нужен… Но хотя ваша дочка получила хорошее место, все равно ей не раз придется к нам обращаться! Без нас ей не обойтись!

– Ох и хитер ты! – улыбаясь, воскликнула тетка Лю. – Какое же это место получила моя дочка?

– Не притворяйся, я все знаю! – ответил мальчик. – Неужели ты думаешь, что только у тебя есть свой человек в доме?! Я прислуживаю у ворот, но в доме служат две мои сестры, занимающие положение. Так что не вздумай меня обманывать!

Разговор прервали женщины-служанки, которые кричали:

– Эй, ты, мартышка, передай тетушке Лю, пусть идет скорее!

Услышав голоса женщин, тетка Лю мгновенно поспешила к ним.

– Успокойтесь, я здесь, – отозвалась она.

Она вошла в кухню, где находилось несколько служанок: они не осмеливались хозяйничать и дожидались ее прихода.

– Куда ушла У-эр? – осведомилась у них тетка Лю.

– В чайную, к подругам, – ответили ей.

Тетка Лю поспешно спрятала порошок фулин и принялась рассылать ужин по комнатам девушек-служанок. В этот момент прибежала Лянь-хуа, маленькая служанка из дома Ин-чунь, и сказала тетке Лю:

– Сестра Сы-ци просила, чтоб ты прислала ей на ужин яйца всмятку.

– Больно дорого, – проворчала тетка Лю. – Не знаю, почему в этом году яиц мало, даже за десять монет яйцо не достанешь. Вчера господа посылали своим родственникам продукты и едва набрали две тысячи яиц, хотя покупать их ходили несколько приказчиков. А где я возьму яйца? Скажи Сы-ци, когда будут яйца, тогда и отведает.

– Недавно она попросила соевого творога, а ты приготовила кислый, и мне за это попало, – вспомнила Лянь-хуа. – Сейчас она просит яиц, а ты отказываешь. Неужто яйца такая редкость? Я не верю, что у тебя их нет. Лучше не заставляй меня искать!

Тетка Лю не успела ответить, как девочка сняла крышку со стоявшего тут же ящика. В ящике лежало около десятка яиц.

– А это что такое? – ехидно улыбаясь, спросила она. – Вот ты какая! Почему жадничаешь? Не ты нас кормишь, а господа! Сама, что ли, снесла эти яйца? Почему не хочешь их отдавать?

– Не болтай! – прикрикнула на нее тетка Лю, прекратив работу. – Может быть, твоя мать несет яйца? Я оставила для барышень несколько штук на приправу. Если отдать их вам, а они вдруг потребуют – что я отвечу? Вы там живете безо всяких хлопот, «принесли воду – подставляй руки, принесли поесть – разевай рот». Для вас яйца вещь обычная, и вы не знаете, сколько они стоят на рынке!.. Но об этом я уж не говорю – погодите, пройдет немного времени, и настанут такие денечки, что даже корешка от травы не сыщете! Я уговаривала их быть поскромнее – и так ведь каждый день едят рис, кур да уток. А они с жиру бесятся и что ни день устраивают скандалы. То им яйца, то соевый творог, то лапшу, то соленую репу – требуют что кому вздумается! Но я не вам прислуживаю. Если каждая служанка станет требовать для себя отдельное блюдо, придется готовить целый десяток и мне для самих господ некогда будет готовить.

– Кто это каждый день заказывает отдельные блюда? – покраснев от возмущения, закричала Лянь-хуа. – Ты наговоришь с три короба! Разве тебя здесь поставили не для того, чтобы ты готовила и для нас? Почему, когда недавно Чунь-янь сказала тебе, что Цин-вэнь просит приготовить для нее стебли сухой полыни, ты сама стала упрашивать ее съесть курочку или мясо? А когда Чунь-янь ответила, что мясное ей не нравится, и попросила приготовить нежирную лапшу, ты заторопилась, вымыла руки и сразу начала варить! Потом сама побежала туда и прислуживала ей, как собачонка! А теперь на мне решила отыграться и отчитываешь меня при всех!

– Амитофо! – всплеснула руками тетка Лю. – Вы только послушайте, что она болтает! С самого прошлого года так повелось, что, если кому-нибудь из барышень или служанок хочется поесть отдельно, они заранее присылают денег на покупку продуктов. Барышень и служанок наберется человек сорок, а то и пятьдесят, и каждый день они требуют по две курицы, по две утки да по десять-двадцать цзиней мяса. Посчитайте сами, может ли на это хватить связки монет, выдаваемой на овощи! С трудом удается накормить всех два раза в день, а тут еще одна заказывает то, другая – это. Обычных блюд вы не едите, требуете чего-то особенного!.. Если хотите, попросите госпожу, чтобы вам прибавили жалованья и готовили так, как на главной кухне готовят для старой госпожи. Тогда можете переписать все блюда, которые есть в Поднебесной, и каждый день просить новые. Пройдет месяц, подсчитывайте и расплачивайтесь наличными! Позавчера третьей барышне Тань-чунь и барышне Бао-чап захотелось бобовых ростков, жаренных на масле, они прислали мне пятьсот медных монет. Но я только рассмеялась и сказала: «Если б у барышень были такие большие животы, как у Будды Матрейи, все равно им не съесть на пятьсот монет. На то, что они просят, требуется лишь двадцать-тридцать монет». И я понесла лишние деньги им обратно. Но они не приняли их и сказали, что это мне на угощение. И при этом добавили: «Нынче кухня у нас близко, поэтому, видимо, к вам ходят и клянчат то одно, то другое. Одному нужен уксус, другому соль – а все это стоит денег. Не дать – нехорошо, а дать – никто не заплатит. Если не хочешь принять от нас подарок, можешь этими деньгами возместить то, что ты раздала». Это значит, что они сочувствуют слугам, и мы готовы молиться на них. Но тут, как назло, наложница Чжао узнала об этом. Она решила, что на нас деньги сыплются, как из мешка, и давай каждый день присылать к нам свою служанку. Прямо смешно! А вы с нее берете пример! Разве я могу на свои деньги делать все?!

Между тем Сы-ци, которой надоело ждать ужин, прислала другую служанку, чтобы поторопить Лянь-хуа.

– Ты что, подохла здесь? – закричала та, вбегая на кухню. – Почему до сих пор не принесла ужин?

Рассерженная Лянь-хуа покинула кухню и, возвратившись домой, рассказала Сы-ци о своем столкновении с теткой Лю, сильно сгустив краски. Девушка вся вспыхнула от возмущения.

Сы-ци только что вернулась от Ин-чунь, которой прислуживала за обедом. Остальные девочки-служанки уже ели. Увидев Сы-ци, они поспешно встали и предложили ей сесть. Однако Сы-ци, не обращая на них внимания, закричала:

– Все овощные блюда, которые принесли из кухни, выбросить собакам! Пусть на нас не наживаются!

Девочки переполошились, но не осмелились возражать и поспешили выполнить ее приказание, хотя некоторые пытались успокоить Сы-ци, уговаривая ее:

– Вы, барышня, неправильно поняли эту девочку! У тетушки Лю ведь не восемь голов, а только одна, неужели она осмелилась бы обижать вас?! А яйца сейчас действительно трудно достать! Но мы доказали тетушке, что она не права. Она поняла свою ошибку и готовит для вас то, что вы просили. Если не верите, барышня, пойдите сами и убедитесь!

Уговоры подействовали, и Сы-ци постепенно успокоилась. Девочки-служанки, не успевшие выбросить кушанья, снова принялись за еду. Правда, Сы-ци еще немного поворчала на них, но в конце концов все закончилось мирно.

Между тем тетка Лю тоже ворчала и гремела посудой, однако яйца сварила и велела отнести их Сы-ци. Сы-ци не хотела ничего принимать и все выбросила. Служанка, которая носила ей ужин, решила об этом умолчать, чтобы скандал не начался снова.

Оставшись одна, тетка Лю дала У-эр полчашки супа и полчашки рисового отвара, а затем рассказала ей о порошке гриба фулин. У-эр, услышав об этом, во что бы то ни стало захотела подарить часть порошка Фан-гуань. Она отсыпала примерно половину, завернула в пакетик и, воспользовавшись тем, что наступили сумерки и все сидели по домам, решила пробраться в сад, намереваясь разыскать Фан-гуань.

Никем не замеченная, она добралась до ворот «двора Наслаждения розами». Однако сразу войти она сочла неудобным и остановилась поодаль в тени куста розы мэйгуй, наблюдая издали за тем, что происходит во дворе. Не прошло и времени, достаточного для того, чтобы выпить чашку чая, как из ворот вышла Чунь-янь. У-эр окликнула ее.

Чунь-янь сначала не поняла, кто ее зовет, но, подойдя поближе, узнала У-эр.

– Ты зачем здесь? – поинтересовалась она.

– Позови Фан-гуань, – попросила У-эр, – мне нужно с ней поговорить.

– К чему такая поспешность, сестра? – вкрадчивым голоском спросила Чунь-янь. – Она сама придет к тебе дней через десять! Зачем она тебе? Ее только что куда-то послали, и тебе придется подождать. Если тебе нужно ей что-либо сказать, я могу передать. Я боюсь, что ворота сада скоро запрут на замок, так что тебе нельзя здесь долго оставаться.

У-эр вынуждена была оставить ей пакетик.

– Это для Фан-гуань, – сказала она.

Затем она рассказала Чунь-янь, что находится в пакетике, как обращаться с порошком, сколько нужно принимать за один раз, и в заключение добавила:

– Я достала немного этого порошка и хочу подарить ей. Если тебя не затруднит, передай ей этот пакетик!

С этими словами У-эр повернулась и поспешила к выходу из сада. Когда она проходила мимо «отмели Осоки», ей повстречалась жена Линь Чжи-сяо в сопровождении нескольких женщин. У-эр не успела спрятаться – пришлось подойти и справиться о здоровье управительницы дворца.

– Ты здесь? – удивилась жена Линь Чжи-сяо. – Я слышала, ты больна.

– Сейчас я чувствую себя немного лучше, – ответила У-эр, – мы вместе с мамой ходили гулять, и она послала меня во «двор Наслаждения розами» кое-что отнести.

– Тут что-то не то, – усомнилась жена Линь Чжи-сяо. – Я только что видела, как твоя мать выходила из сада, и заперла за ней ворота. Если мать посылала тебя сюда, почему она меня не предупредила? Почему позволила запереть ворота? Не врешь ли ты?

У-эр не знала, что ответить, и только произнесла:

– Мама посылала меня утром кое-что взять, но я забыла о ее поручении и только сейчас вспомнила. Она, наверное, думала, что я уже все сделала, поэтому ничего вам не сказала.

Растерянность и сбивчивый рассказ У-эр насторожили жену Линь Чжи-сяо, тем более что недавно Юй-чуань сообщила ей о пропаже в доме госпожи и о том, что допрашиваемые служанки решительно заявляли, что им ничего не известно.

В этот момент подошли Сяо-чань, Лянь-хуа и еще несколько служанок. Догадавшись, что здесь происходит, они посоветовали жене Линь Чжи-сяо:

– Вы бы задержали ее, госпожа Линь, да велели хорошенько допросить. Последние дни она то и дело бегает в сад, и никто не знает зачем.

– Это правда! – подтвердила Сяо-чань. – Вчера сестра Юй-чуань говорила мне, что у госпожи во флигеле взломали шкаф и утащили много вещей. Кроме того, вторая госпожа Фын-цзе послала барышню Пин-эр попросить у сестры Юй-чуань немного розовой эссенции мэйгуй, но оказалось, что пропала целая бутылка. Никто бы не узнал об этой пропаже, если б эссенция не понадобилась второй госпоже!

– Я ничего об этом не слышала, – вмешалась в разговор Лянь-хуа, – но бутылку от этой эссенции я сегодня видела.

– Где? – поспешно спросила жена Линь Чжи-сяо, которую Фын-цзе каждый день торопила поскорее расследовать случай кражи вещей из комнат госпожи Ван.

– На кухне, – ответила Лянь-хуа.

Взволнованная управительница приказала немедленно зажечь фонарь и отправилась на кухню устраивать обыск.

– Госпожа, мне эту эссенцию подарила Фан-гуань, служанка второго господина Бао-юйя! – пыталась оправдываться У-эр.

– Мне все равно, Фан-гуань или Юань-гуань[1], – холодно отвечала управительница. – Если у тебя найдут краденую вещь, я доложу, а потом можешь оправдываться перед господами!

С этими словами она вошла на кухню, и Лянь-хуа услужливо показала ей место, где стояла бутылка из-под розовой эссенции. Предполагая, что здесь могут оказаться и другие краденые вещи, жена Линь Чжи-сяо приказала обыскать всю кухню. Был найден пакетик с порошком гриба фулин. Бутылку и порошок забрали, а У-эр повели к Ли Вань.

Надо сказать, что вследствие болезни сына Ли Вань стала уделять мало внимания хозяйственным делам, поэтому она отослала всех к Тань-чунь. Однако Тань-чунь уже ушла домой. Когда все приблизились к дому Тань-чунь, девушка умывалась, а ее служанки сидели во дворе и наслаждались свежим воздухом. Ши-шу вошла в дом, чтобы доложить о приходе жены Линь Чжи-сяо, однако через некоторое время она вышла и сказала:

– Барышня Тань-чунь велела передать, чтобы вы шли к Пин-эр и попросили ее сообщить обо всем второй госпоже Фын-цзе.

Фын-цзе уже собиралась ложиться спать, но, когда узнала о происшедшем, распорядилась:

– Надо дать матери У-эр сорок палок, и пусть ее больше никогда не впускают в ворота! У-эр пусть тоже дадут сорок ударов и отправят в деревню, а затем продадут или выдадут замуж.

Пин-эр передала приказание Фын-цзе управительнице. Но тут У-эр бросилась перед Пин-эр на колени и подробно рассказала, как Фан-гуань подарила ей эссенцию.

– В таком случае расспросим завтра Фан-гуань и узнаем истину, – ответила Пин-эр. – А что касается порошка фулин, то его прислали лишь позавчера, и пока старая госпожа и госпожа Ван не видели его, ничего нельзя было трогать, тем более красть.

Тогда У-эр рассказала, что порошок подарил ей дядя, которому тоже преподнесли его в подарок.

– Выходит, ты совсем не виновата, – улыбнулась Пин-эр, – и страдаешь по вине кого-то другого! Но сейчас уже время позднее, госпожа Фын-цзе отдыхает, и неудобно ее тревожить по всяким мелочам. Посиди-ка ночь под присмотром, а утром я обо всем доложу госпоже, и тогда выясним, кто прав, кто виноват.

Жена Линь Чжи-сяо не осмелилась возразить, увела У-эр и приказала женщинам строго присматривать за девочкой и не отпускать ее от себя ни на шаг.

Когда управительница ушла, женщины стали укорять У-эр:

– Ну зачем ты вздумала заниматься такими неблаговидными делами?

Другие же выражали недовольство и ворчали:

– И так по ночам нет покоя, а тут еще заставили сторожить эту воровку! Если мы недосмотрим, а она порешит с собой или убежит, опять будем виноваты мы!

Нашлись и такие, которые давно ненавидели семью Лю и, воспользовавшись моментом, стали злорадствовать и насмехаться над девочкой.

У-эр была возмущена несправедливостью, ее душил гнев, но жаловаться было некому. К тому же она была робкой девочкой. Ей хотелось чаю, но она боялась попросить, хотелось спать – а одеяла и подушки не было, просить же она не смела. Оставалось только плакать целую ночь.

А в это время служанки, не ладившие с теткой Лю и с У-эр, только зло посмеивались и не могли дождаться, пока их врагов накажут и выгонят из дворца Жунго. Их бросало в дрожь при мысли, что утром обстоятельства могут измениться, поэтому, встав пораньше, они побежали с подарками к Пин-эр, надеясь, что она за них замолвит словечко и поможет им избавиться от недругов. При этом они, не жалея красок, старались описывать пороки У-эр и ее матери.

Пин-эр терпеливо выслушала всех, а когда они ушли, отправилась к Си-жэнь и спросила ее, подарила ли Фан-гуань девочке розовую эссенцию мэйгуй.

– Бао-юй дал эссенцию Фан-гуань, – подтвердила Си-жэнь, – но кому отдала ее Фан-гуань, я не знаю.

Си-жэнь стала расспрашивать у Фан-гуань, и та, напуганная расспросами, призналась, что отдала эссенцию У-эр, а когда все ушли, она рассказала об этом Бао-юйю.

– С эссенцией мэйгуй уже разобрались, и все обошлось, – ответил ей взволнованный Бао-юй. – Но если начнут допытываться о порошке фулин, У-эр, конечно, расскажет все как было на самом деле. А когда узнают, что его подарил дядя, который прислуживает у ворот, он окажется во всем виноватым. Таким образом, человек пострадает за свою же доброту.

Он тотчас позвал Пин-эр и сказал ей:

– Дело с эссенцией закончено, но как быть с порошком? Пусть лучше У-эр скажет, что порошок ей тоже дала Фан-гуань.

– Конечно, это было бы хорошо, но только она вчера вечером во всеуслышание заявила, что порошок ей дал дядя, – возразила Пин-эр. – Как же ей теперь признаться, что порошок от тебя? И тот порошок, что пропал у госпожи, еще не найден! Если вещественные доказательства кражи обнаружены, разве можно простить девочку и искать другого виновного? Кто сознается?.. Да и всем остальным вряд ли это понравится!

– Зачем вы говорите глупости? – приблизившись к ним, с улыбкой сказала Цин-вэнь. – Порошок у госпожи украла Цай-юнь и подарила его Цзя Хуаню.

– А кто об этом не знает! – воскликнула Пин-эр. – Юй-чуань так убивается! Надо потихоньку допросить Цай-юнь, и если она сознается, ее оставят в покое, да и других служанок перестанут допрашивать. А через некоторое время никому не захочется впутываться в это дело! Жаль лишь, что Цай-юнь до сих пор не признается и всю вину взваливает на Юй-чуань, уверяя, будто порошок украла она! Эти девушки живут как кошка с собакой, все в доме знают, как они грызутся. Разве при таком положении мы можем оставаться в стороне?! По крайней мере, мы должны все хорошенько проверить. Недаром говорят: «Кто обвиняет потерпевшего – сам вор». Но как мы можем обвинять Цай-юнь, если у нас нет доказательств?!

– Ладно, – решил Бао-юй, – всю вину я возьму на себя. Скажу, что просто пошутил, желая напугать Цай-юнь и Юй-чуань, поэтому стащил у матушки порошок. Таким образом, оба дела прекратятся.

– Конечно, уберечь человека от репутации вора – дело доброе, – согласилась Си-жэнь. – Но если твоя матушка об этом узнает, опять скажет, что ты ведешь себя как мальчишка.

– Ерунда, – возразила Пин-эр. – Послать людей найти краденое в комнате наложницы Чжао очень просто, только при этом можно повредить кое-чьей репутации. О других можно было бы не заботиться, но этого человека задевать не стоит. Не хочется, «бросая камень в крысу, разбить вазу».

Она подмигнула и подняла кверху три пальца. Си-жэнь поняла, что речь идет о третьей барышне Тань-чунь.

– В таком случае разумнее всего, чтобы Бао-юй принял вину на себя, – поспешно заявили все, кто здесь присутствовал.

– А по-моему, нужно позвать Цай-юнь и Юй-чуань и хорошенько их допросить, – предложила Пин-эр. – Иначе они подумают, будто я глупа и ничего не могла выяснить, – они ведь не знают, из-за кого мы так делаем. Если мы это дело так оставим, они еще больше пристрастятся к воровству, и мы с ними ничего не сможем поделать.

– Верно, – одобрительно заметила Си-жэнь, – нужно и о себе подумать!

Пин-эр распорядилась позвать двух служанок.

– Можете не волноваться, воровку уже нашли, – сообщила она девушкам.

– Кто же это? – вырвалось у Юй-чуань.

– Сейчас ее допрашивают в комнате второй госпожи Фын-цзе, и она во всем призналась, – ответила Пин-эр. – Но я сразу поняла, что она не виновата, и мне очень жаль, что она от страха сознается в том, чего не делала. Второй господин тоже жалеет ее и хотел взять часть вины на себя. Я могла бы раскрыть это дело, но вся беда в том, что настоящая воровка со мной в дружеских отношениях. С хозяйкой дома, где лежит украденное, можно было бы особенно не считаться, и пропажа легко бы нашлась, но я не хочу повредить репутации одного хорошего человека. Вот я и попала в затруднительное положение. Приходится просить второго господина Бао-юйя принять на себя всю вину. Что вы об этом думаете, я вас спрашиваю? Если вы обещаете впредь соблюдать осторожность и заботиться о собственной репутации, второй господин на этот раз примет вину на себя; иначе я сейчас же доложу обо всем госпоже Фын-цзе и попрошу ее, чтобы она зря не обижала невиновную.

Цай-юнь невольно покраснела и от стыда готова была провалиться сквозь землю.

– Не волнуйтесь, сестра! – сказала она. – Незачем обвинять честного человека! Раз уж дело приняло такой оборот, я все скажу! Наложница Чжао много раз просила меня достать этого порошка для Цзя Хуаня, и я взяла его у госпожи. Я виновата! Когда госпожа бывала дома, мы часто брали порошок и дарили другим. Я думала, что и на этот раз все сойдет благополучно. Но я не могу допустить, чтобы обвиняли невинного! Отведите меня ко второй госпоже Фын-цзе, сестра, я во всем признаюсь.

Все были поражены откровенным признанием Цай-юнь.

– Ты всегда была честной, сестра Цай-юнь! – воскликнул Бао-юй. – Не нужно ни в чем признаваться, я скажу, что сам утащил порошок, чтобы вас припугнуть, но, поскольку поднялся скандал, решил открыться. Только прошу вас, сестрицы, впредь будьте благоразумнее, это для всех будет лучше!

– Зачем вам брать вину на себя, если все это сделала я? – настаивала на своем Цай-юнь. – Пусть будет что угодно, отвечать должна я!

– Не говори так! – поспешно остановили ее Пин-эр и Си-жэнь. – Если ты признаешься, в это дело окажется замешанной и наложница Чжао, а если об этом узнает третья барышня Тань-чунь, она будет сердиться! Если же всю вину примет на себя Бао-юй, никто не пострадает! Ведь об этом, кроме нас, никому не известно!.. Только впредь будьте осторожнее!.. Захотите что-нибудь взять, лучше подождите приезда госпожи Ван! Тогда, если вы даже весь дом раздадите, мы будем в стороне.

Цай-юнь опустила голову, немного подумала и согласилась.

Уговорившись обо всем, Пин-эр отвела в сторону обеих служанок и Фан-гуань, затем позвала У-эр и велела ей в случае расспросов говорить, что порошок гриба фулин она получила от Фан-гуань. У-эр бесконечно благодарила ее за милость.

Затем Пин-эр повела девушек к себе. Здесь уже находилась жена Линь Чжи-сяо с несколькими женщинами, охранявшими тетку Лю. При появлении Пин-эр она доложила:

– Сегодня утром я приказала привести сюда под охраной тетку Лю, и так как на кухне некому хозяйничать, я велела жене Цинь Сяня готовить на барышень.

– Кто это такая жена Цинь Сяня? – удивилась Пин-эр. – Я ее что-то не помню!

– Она обычно дежурит по ночам в южном углу сада, – объяснила жена Линь Чжи-сяо, – а днем отдыхает, поэтому вы, барышня, не видели ее и не знаете. У нее скуластое лицо, большие глаза; она очень аккуратная и проворная женщина.

– Да, да, – подтвердила Юй-чуань. – Как это вы, сестра, забыли ее? Ведь она приходится тетей Сы-ци, служанке второй барышни Ин-чунь. Отец Сы-ци – слуга старшего господина Цзя Шэ, а дядя ее служит здесь, у нас.

– А-а-а! – протянула Пин-эр. – Так бы сразу и сказала! Но только ты слишком поторопилась с назначением. Сейчас, как говорится, вода ушла, и все камни обнажились. Все, что пропало из комнаты госпожи, мы нашли. Оказывается, однажды Бао-юй зачем-то заходил к этим двум негодницам, а те стали над ним подшучивать: «Ничего не берите отсюда, пока вашей матушки нет дома!» Однако Бао-юй, улучив момент, когда они отвлеклись, вошел и стащил что-то. Девчонки об этом не знали и с перепугу подняли переполох. Когда Бао-юй узнал, что девушек обвиняют в воровстве, он во всем признался и показал мне вещи, которые утащил. А что касается порошка фулин, то его тоже где-то достал Бао-юй и раздарил многим слугам и служанкам – не только тем, кто живет в саду, но и тем, кто живет вне сада. Даже сыновья мамок выпросили у него порошок для своих родственников и для подарков знакомым. Си-жэнь получила свою долю, но часть отдала Фан-гуань, а та поделилась со своими подругами – это дело обычное. Две корзиночки с порошком, которые недавно прислали, в целости и сохранности стоят в зале, где обсуждаются хозяйственные дела. Никто их не тронул! Зачем же обвинять людей в воровстве? Я сейчас доложу обо всем моей госпоже!

С этими словами она круто повернулась и направилась в спальню Фын-цзе. Здесь она точь-в-точь повторила то, что уже говорила.

– Пусть это и так, – ответила ей Фын-цзе, – но все же Бао-юй любит вмешиваться не в свои дела. О чем бы его ни просили, он соглашается. Когда его похвалят, разве он найдет в себе силу отказать в какой бы то ни было просьбе?! Если мы сделаем вид, что верим ему, он и впредь будет выгораживать других. Как мы тогда сможем справиться с нашими людьми?! Все это надо еще раз хорошенько расследовать! Мне думается, нужно созвать служанок из комнат госпожи, но так как бить их неудобно, следует поставить их на колени на черепки от битой посуды, на самом солнцепеке. Продержать их так, не давая ни пить, ни есть, до тех пор, пока они во всем не признаются, а признаются они непременно, будь они даже выкованы из железа!

Фын-цзе замолчала, немного подумала, а затем добавила:

– «Муха садится только на треснутое яйцо»! Если старуха Лю не воровала, почему люди указывают на нее?! Правда, наказывать ее за воровство нет оснований, но следует отказаться от ее услуг! Ведь если даже из императорского дворца кого-нибудь изгоняют за оплошность, это не значит, что его обижают.

– Не волнуйтесь! – улыбнулась Пин-эр. – Говорится же: «Где можно простить, следует простить». Ну, что особенного случилось у нас сейчас? Нужно только радоваться, что представился случай проявить милосердие! Если вы будете придираться к мелочам, это станет известно за пределами дома и вызовет ненависть к вам. А вам и о себе следует подумать! Ведь вы находитесь в тяжелом положении. Вы ожидали ребенка, но на шестом-седьмом месяце произошел выкидыш! Разве это случилось не потому, что вы переутомились и подорвали здоровье излишними заботами?! Лучше сделайте вид, будто вы обо всем знали и просто решили покончить дело миром.

Они поговорили еще немного, и, наконец, Фын-цзе, улыбаясь, сказала:

– Пусть будет по-твоему. Действительно, не стоит раздражаться из-за пустяков!

– Вот видите, я права, – улыбнулась Пин-эр.

Она встала, вышла за дверь и отпустила всех, кто с ней пришел.


Если вы хотите знать, что было дальше, прочтите следующую главу!

章节结束[2]

## Глава шестьдесят вторая, которая повествует о том, как опьяневшая Сян-юнь спала на подушке из опавших лепестков гортензии и как глупая Сян-лин испачкала юбку из гранатового шелка

Когда Пин-эр вышла из комнаты, она сказала жене Линь Чжи-сяо:

– «Крупные неприятности умей сводить к мелочам, а на мелочи вовсе не обращай внимания». Только те процветают, кто придерживается этого правила. Если по всякому поводу звонить в колокола и бить в барабаны – лишь суматоха подымется. Сегодня же надо вернуть на кухню тетку Лю и ее дочь, а жену Цинь Сяня отправить на прежнее место. Служанок же необходимо каждый день тщательно проверять!

Пин-эр повернулась и ушла в дом. Мать и дочь Лю поклонились ей вслед. Жена Линь Чжи-сяо повела их обратно в сад и доложила обо всем Ли Вань и Тань-чунь.

– Хорошо, что все окончилось тихо, – обрадовались те.

Но, увы, Сы-ци и другие служанки радовались преждевременно. Жена Цинь Сяня, очень довольная тем, что получила выгодное место, приняла кухонные дела и начала распоряжаться, однако сразу обнаружила нехватку многих предметов, утвари и продуктов.

– Первосортного неклейкого риса не хватает два даня, – говорила она, – простой рис тоже перерасходован, угля недостает…

Между тем она потихоньку приготовила корзину угля и один дань неклейкого риса в подарок жене Линь Чжи-сяо да отослала еще подарки в контору. Потом она приготовила угощение, позвала служанок, работавших на кухне, и заявила им:

– Я попала на это место исключительно благодаря вашей помощи, так что отныне будем жить одной семьей, и если я чего-нибудь не сумею досмотреть, вы мне помогайте!

Но веселье в самом разгаре было прервано появлением служанки, которая объявила жене Цинь Сяня:

– Приготовишь завтрак и можешь уходить! Все дела передашь снова тетушке Лю; оказывается, она ни в чем не виновата.

Это известие как громом поразило жену Цинь Сяня – она притихла, опустила голову, собрала все свои пожитки и ушла. Выходит, она напрасно расходовалась на подарки. Теперь еще ей пришлось за свой счет покрывать недостачу. Даже Сы-ци от злости вытаращила глаза, когда узнала эту новость, но так как изменить что-либо было не в ее силах, ей пришлось смириться.

Наложница Чжао, которой Цай-юнь украдкой подарила много всяких вещей, о чем было известно Юй-чуань, трепетала от страха, и ее прошибал холодный пот при мысли, что ее будут допрашивать и могут обвинить в краже. Поэтому она каждый день окольными путями старалась разузнать, что говорят в доме.

Но вот однажды к ней пришла Цай-юнь и радостно сообщила:

– Всю вину принял на себя Бао-юй, так что отныне можно не беспокоиться!

Только после этого у наложницы отлегло от сердца. Зато на Цзя Хуаня, который слышал весь этот разговор, слова Цай-юнь произвели самое неожиданное впечатление. Он схватил все, что ему подарила Цай-юнь, швырнул ей в лицо и выругался:

– Лицемерная девчонка, не нужны мне твои подарки! Теперь я все понимаю! Неужели Бао-юй согласился бы принять вину на себя, если б ты с ним не якшалась?! Если уж ты мне делала подарки, нужно было молчать и никому об этом не рассказывать! Ты же все рассказала ему, и держать мне эти подарки у себя просто неудобно.

Задыхаясь от волнения, Цай-юнь стала клясться, что ничего подобного не было, и, не выдержав, разрыдалась. Однако Цзя Хуань не верил ни одному ее слову и только твердил:

– Я не посчитаюсь с нашими отношениями и расскажу откровенно второй госпоже Фын-цзе, что ты сама все крала и давала мне, хотя я тебя об этом не просил! Иди и хорошенько обо всем подумай!

Жестикулируя, он бросился к двери. Наложница Чжао обрушилась на него с бранью:

– Выродок несчастный! Что ты болтаешь?!

Цай-юнь судорожно рыдала. Наложница Чжао всячески ее утешала:

– Милое дитя, он несправедливо тебя обидел! Но я-то вижу, в чем дело. Я соберу все твои подарки, а дня через два он одумается и изменит свое отношение к тебе!

С этими словами она принялась собирать вещи, которые Цай-юнь подарила Цзя Хуаню. Но разгневанная Цай-юнь забрала у нее подарки, завернула в узел и, незаметно пробравшись в сад, швырнула все в речку. Кое-что из вещей утонуло, кое-что уплыло. А сама Цай-юнь, возмущенная и обиженная, вернулась домой и, укрывшись с головой одеялом, проплакала всю ночь.

* * *

Вскоре наступил день рождения Бао-юйя. Оказалось, что в этот же день родилась Бао-динь.

Госпожи Ван не было дома, поэтому день рождения праздновался не столь шумно, как в предыдущие годы. Один лишь даос Чжан прислал подарки и новый амулет с именем взамен старого, да еще несколько монахов и монахинь из буддийских и даосских монастырей прислали письменные пожелания счастья, статуэтку бога долголетия, бумажных коней, изображения духов-покровителей дворца Жунго и еще кое-что. Друзья и знакомые семьи Цзя накануне дня рождения принесли поздравления. Ван Цзы-тэн прислал в подарок целый набор одежды, пару обуви и чулок, сотню персиков, как символ долголетия, и сто пучков тонкой, как серебряные нити, лапши. Половина всего этого была отослана тетушке Сюэ.

Что касается других членов семьи, то они прислали кто что мог: госпожа Ю подарила пару туфель и пару чулок, Фын-цзе прислала расшитый узорами шелковый кошелек для благовоний с четырьмя застежками, в который вложила золотую статуэтку бога долголетия и персидскую безделушку. В храмы были посланы люди для раздачи милостыни бедным.

Бао-цинь тоже получила подарки, однако перечислять их здесь мы не будем.

Сестры делали подарки соответственно своим возможностям: одна прислала веер, другая – надпись на шелке, третья – картину, четвертая – стихи, – лишь бы только оказать знаки внимания.

Бао-юй в этот день встал рано. Умывшись и причесавшись, он вышел во двор и остановился перед главным залом, где Ли Гуй и другие слуги уже расставили курительные свечи и приготовили все необходимое для жертвоприношений Небу и Земле. Бао-юй зажег свечи, совершил жертвоприношения и после возлияния чая и сожжения жертвенных бумажных денег отправился в кумирню предков дворца Нинго, где тоже совершил положенные церемонии. Затем он поднялся на возвышение, устроенное для любования луной, и поклонился в ту сторону, где находились матушка Цзя, Цзя Чжэн и госпожа Ван. После этого он зашел к госпоже Ю, поклонился ей, посидел у нее немного и возвратился во дворец Жунго. Он навестил тетушку Сюэ, которая задержала его на некоторое время, затем повидался с Сюэ Кэ и, наконец, вернулся к себе в сад.

Здесь в сопровождении Цин-вэнь и Шэ-юэ, а также девочки-служанки, которая несла за ним коврик для совершения поклонов, Бао-юй обошел комнаты старших по возрасту, начиная с Ли Вань. Повидавшись со всеми, Бао-юй отправился навестить своих нянек, побыл у них и опять вернулся к себе. Теперь слуги хотели поклониться ему и поздравить, но Бао-юй никого не принимал. Си-жэнь говорила всем, что по приказу госпожи Ван ее сын не должен принимать поздравлений, так как по молодости не имеет права пользоваться подобной привилегией. Поэтому никто не совершал перед ним поклонов.

Пришли Цзя Хуань и Цзя Лань, но Си-жэнь и их не впустила, и, посидев немного в прихожей, они ушли.

– Как я устал сегодня от ходьбы! – пожаловался ей Бао-юй.

Он прилег на кровать, выпил полчашки чаю и хотел отдохнуть, но в этот момент в дверь с шумом ввалилась ватага девочек-служанок. Среди них были Дуй-мо, Сяо-ло, Цуй-люй, Жу-хуа, Чжуань-эр, кормилица с Цяо-цзе на руках, Цай-луань, Сю-луань и другие. В руках они держали красные коврики.

– Нас так много, что мы чуть не сломали дверь! – кричали они. – Угощайте нас лапшой!

Вслед за ними появились Тань-чунь, Ши Сян-юнь, Бао-цинь, Син Сю-янь и Си-чунь.

Бао-юй с улыбкой поднялся им навстречу.

– Спасибо за внимание… Скорее подавай чай! – крикнул он Си-жэнь.

Он пригласил всех сесть. Си-жэнь подала чай. Не успели девушки выпить по глотку, как появилась нарядно одетая Пин-эр.

Бао-юй бросился к ней навстречу:

– Сестра, я только что был у второй госпожи Фын-цзе. Она сказала, что не может принять меня, поэтому я послал служанку пригласить тебя…

– А я как раз помогала Фын-цзе одеваться и не могла выйти, – перебила Пин-эр. – Уже потом я узнала, что вы меня приглашаете. Разве я заслуживаю такой чести? Вот я и прибежала поклониться вам!

– Спасибо, что ты удостоила меня своим посещением! – улыбнулся Бао-юй.

Си-жэнь поставила возле дверей табуретку и предложила Пин-эр сесть. Пин-эр поклонилась Бао-юйю, а тот в ответ поклонился ей. Тогда она опустилась перед ним на колени, и Бао-юй тоже опустился на колени. Си-жэнь поспешно подняла его, но на каждый поклон Пин-эр он продолжал отвечать поклоном.

– Ну, что ж, кланяйся еще! – подтолкнула его Си-жэнь, когда поклоны окончились.

– Зачем? – спросил Бао-юй. – Уже все!

– Сейчас она кланялась и поздравляла тебя с днем рождения, – сказала ему Си-жэнь, – а теперь ты должен кланяться ей, потому что и у нее сегодня день рождения.

– Так, значит, и у тебя день рождения? – воскликнул Бао-юй, торопливо кланяясь.

Пин-эр в ответ снова поклонилась ему, как было положено по этикету.

Незаметно подтолкнув в бок Бао-цинь и Сю-янь, Ши Сян-юнь сказала:

– Если б вы все четверо стали поздравлять друг друга, то, наверное, потратили бы на это целый день!

– Значит, и у сестрицы Сю-янь сегодня день рождения? – воскликнула удивленная Тань-чунь. – Как это я забыла? Немедленно сообщите второй госпоже Фын-цзе, чтобы она прислала барышне Син Сю-янь такие же подарки, как барышне Бао-цинь.

Служанка поддакнула и побежала выполнять ее приказание. А что касается Сю-янь, то она вынуждена была пригласить гостей на угощение, так как Сян-юнь выдала ее.

– Интересно все же получается! – заметила Тань-чунь. – На протяжении года нам каждый месяц приходится праздновать чей-либо день рождения, потому что у нас живет очень много людей. Случается, что у двоих или у троих день рождения совпадает! Даже первый день нового года не пропадает даром – его заняла старшая сестра Юань-чунь!.. Поэтому не приходится удивляться, что на ее долю выпало счастья больше, чем другим. Да еще наш прадед родился в этот же день! Только он празднует день своего рождения в потустороннем мире! Потом минует праздник фонарей, и тут же подходит день рождения тетушки Сюэ и сестры Бао-чай. И как удивительно, мать и дочь родились в один и тот же день! Затем в первый день третьего месяца – день рождения госпожи Ван, в девятый день – день рождения второго господина Цзя Ляня. Вот только во втором месяце никто не родился.

– Как никто? – воскликнула Си-жэнь. – В двенадцатый день второго месяца родилась барышня Линь Дай-юй… Правда, она не из нашей семьи.

– Ну и память у меня стала! – засмеялась Тань-чунь.

Бао-юй улыбнулся и, указывая пальцем на Си-жэнь, громко произнес:

– Она сама родилась в один день с барышней Линь Дай-юй, поэтому и запомнила!..

– Так вы, значит, родились в один день? – всплеснула руками Тань-чунь. – Сколько лет живем вместе, а не знали об этом и ни разу тебя не поздравили! День рождения Пин-эр тоже был нам неизвестен – только сейчас узнали!

– Нам не выпало счастья принимать поздравления и получать подарки, – заметила Пин-эр. – Зачем же говорить об этом дне?! Не лучше ли, чтобы он проходил для вас незаметно? Зря Си-жэнь сболтнула! Лучше я поздравлю барышню, когда она вернется домой!

– Прости, если тебе доставили лишние хлопоты, – промолвила Тань-чунь. – Но все же я не успокоюсь, пока не отпраздную день твоего рождения.

– Совершенно верно, – поддержали ее Бао-юй и Сян-юнь.

– Пойдите ко второй госпоже Фын-цзе и передайте ей, что сегодня мы не отпустим Пин-эр, – приказала Тань-чунь служанкам. – Мы все сложимся и отпразднуем этот торжественный день.

Девочки-служанки убежали, а через некоторое время возвратились и доложили:

– Вторая госпожа благодарит барышень за то, что вы оказали Пин-эр такую честь. Она, правда, не знает, чем вы собираетесь угощать Пин-эр, но просит, чтобы и ее не забыли, не то она потребует Пин-эр к себе.

При этих словах все рассмеялись.

– Сегодня на нашей кухне ничего не готовили, – сказала между тем Тань-чунь. – Все прислали с общей. Так что давайте соберем деньги, велим тетке Лю купить лапши и овощей и устроить для нас пир здесь.

– Это будет чудесно! – поддержали ее остальные.

Затем Тань-чунь приказала служанкам пригласить Ли Вань, Бао-чай и Дай-юй и послала за теткой Лю.

Тетка Лю не могла взять в толк, что от нее требуется, и в недоумении сказала:

– Ведь на общей кухне уже все приготовлено!..

– Ничего ты не понимаешь! – ответила ей Тань-чунь. – Сегодня день рождения барышни Пин-эр. На общей кухне приготовлено для господ, а мы собрали деньги на угощение для именинницы, так что приготовь для нас отдельно! Только выбери блюда повкуснее и скажи, сколько они будут стоить, а потом уж я отдам тебе деньги.

– Так, значит, сегодня можно пожелать барышне Пин-эр жить тысячу лет? – воскликнула обрадованная тетка Лю. – А я и не знала!

С этими словами она поклонилась Пин-эр. Взволнованная Пин-эр бросилась ее поднимать. Тетка Лю побежала готовить угощение.

Между тем Тань-чунь пригласила Бао-юйя отведать лапши. А когда пришли Ли Вань и Бао-чай, она послала служанок пригласить тетушку Сюэ и Дай-юй.

Погода стояла теплая, и Дай-юй, которая уже оправилась от болезни, не замедлила явиться. Зал заполнился нарядно одетыми людьми.

Сюэ Кэ прислал в подарок Бао-юйю платок, веер, благовония и кусок шелка. Бао-юй должен был пройти к нему и отведать лапши. Таким образом, в обоих домах было приготовлено угощение по случаю дня рождения двух молодых людей. В полдень Бао-юй выпил с Сюэ Кэ два кубка вина, потом Бао-чай подвела Бао-цинь к Сюэ Кэ, чтобы она поднесла ему кубок, а сама сказала:

– Наше домашнее вино незачем отправлять к Бао-юйю, пригласи приказчиков и выпей с ними! Только мы с братом Бао-юйем не сможем составить тебе компанию, потому что нам нужно принимать гостей.

– Пожалуйста, пожалуйста! – тотчас согласился Сюэ Кэ. – Они вот-вот должны прийти.

Бао-юй извинился перед Сюэ Кэ, встал и вышел вместе с Бао-чай. Но едва они миновали боковые ворота, Бао-чай приказала запереть их на замок и взяла себе ключ.

– Зачем ты велела закрыть эти ворота? – спросил удивленный Бао-юй. – Ведь через них и так почти никто не ходит. А что, если твоей матушке или младшей сестре вздумается пойти за чем-нибудь домой?!

– Предосторожность никогда не излишня, – возразила Бао-чай. – У вас здесь за несколько дней случилось семь или восемь происшествий. Правда, никто из наших служанок в них не замешан, но я думаю, это потому, что ворота, ведущие к нам, всегда закрыты. А если б они были открыты да наши люди стали бы проходить через них, так как дорога здесь короче, кто мог бы поручиться, что они не оказались бы замешанными в эти дела?! Так что лучше запереть ворота, не то, если опять что-нибудь случится, могут всю вину свалить на наших людей!..

– Значит, и тебе известно, сестра, что у нас произошла кража? – изумился Бао-юй.

– Ты знаешь о пропаже эссенций мэйгуй и порошка фулин только потому, что нашли нужным тебе сообщить об этом. Если бы тебе не сказали, ты бы ничего не узнал, – проговорила Бао-чай. – А ведь произошло еще кое-что поважнее. Счастье, если никто не проболтается! А если об этом узнают, еще много людей пострадает! Я говорю тебе об этом только потому, что ты ни в какие дела не вмешиваешься. Пин-эр я давно уже об этом сказала – она умница и понимает, что к чему. Я хотела, чтобы ей все было ясно, так как Фын-цзе сейчас болеет. Если никто не попадется, все кончится благополучно, но если дело раскроется, Пин-эр будет знать, что предпринять, и невинные не пострадают напрасно. Послушайся меня, будь осторожнее… И никому не рассказывай о том, что я тебе сказала…

Они подошли к «беседке Струящихся ароматов» и здесь увидели Си-жэнь, Сян-лин, Ши-шу, Цин-вэнь, Шэ-юэ, Фан-гуань, Жуй-гуань и Оу-гуань, которые стояли у пруда и, склонившись над водой, наблюдали за рыбками.

Заметив Бао-юйя и Бао-чай, они закричали:

– Идите скорее за стол! Уже все приготовлено!

Бао-чай подбежала к девушкам и вместе с ними отправилась в беседку в «саду Благоуханных роз», окруженную насаждениями из гортензий.

Все были в сборе, пришла даже госпожа Ю, только Пин-эр отсутствовала.

Следует сказать, что, когда Пин-эр вышла, ей принесли подарки из семей Лай Да и Линь Чжи-сяо, а за ними одна за другой приходили с поздравлениями служанки. Пин-эр пришлось посылать ответные подарки с выражениями благодарности. Затем она доложила обо всем Фын-цзе. Пин-эр принимала не все, иногда она отказывалась от подарков, а из того, что принимала, часть тут же раздаривала.

Наконец, Пин-эр пришлось подождать, пока Фын-цзе поест и переоденется, после чего она и смогла направиться в сад. Дорогой она повстречала несколько девочек-служанок, которые искали ее. Они вместе отправились в «сад Благоуханных роз», где были разостланы циновки и расставлены столы, приготовленные для пиршества.

– Вот теперь все именинники в сборе! – радостно воскликнули присутствующие при ее появлении.

На почетном месте было специально поставлено четыре стула, и все настаивали, чтобы их заняли виновники торжества, однако те не соглашались.

– Я уже стара, вам не компания, – говорила тетушка Сюэ. – Есть мне не хочется, вина я не пью, так что разрешите мне уйти в зал отдыхать, чтобы не мешать вам веселиться, а на почетном месте, конечно, следует сидеть именинникам.

Но госпожа Ю и слушать ее не хотела.

– Пусть лучше мама приляжет в зале, если она уж так хочет, – вступилась за мать Бао-чай. – Если она чего-нибудь попросит, мы ей отнесем. Так будет удобнее. К тому же она сможет присмотреть там за служанками.

– В таком случае придется отпустить тетушку Сюэ, – согласилась Тань-чунь. – Чувство уважения к старшим более всего проявляется в повиновении их желаниям.

Тетушку Сюэ проводили в зал, велели девочкам-служанкам расстелить для нее матрац и положить подушки.

– Хорошенько разотрите госпоже ноги! – приказала Тань-чунь. – Если госпожа захочет чаю или воды, не кивайте одна на другую, а первая из вас, кто услышит, пусть бежит исполнять ее желание! Мы пришлем госпоже всякие яства. Она отведает их и вам даст. Смотрите никуда не отлучайтесь!

Девочки поддакнули, и Тань-чунь вместе с остальными удалилась.

Наконец, уговорили Бао-цинь и Сю-янь занять почетные места, а возле них по обе стороны сели Пин-эр и Бао-юй: первая обратившись лицом к западу, второй – лицом к востоку. Тань-чунь и Юань-ян сели напротив них. За столом, который стоял возле западной стены, заняли в порядке старшинства места Бао-чай, Дай-юй, Сян-юнь, Ин-чунь и Си-чунь и усадили возле себя Сян-лин и Юй-чуань. За третьим столом уселись госпожа Ю и Ли Вань, которые взяли к себе Си-жэнь и Цай-юнь. Четвертый стол был предоставлен в распоряжение Цзы-цзюань, Ин-эр, Цин-вэнь, Сяо-ло и Сы-ци.

Тань-чунь предложила выпить за каждого именинника отдельно, но Бао-цинь и другие виновники торжества запротестовали:

– Так мы очень быстро опьянеем!

Тань-чунь отказалась от своего предложения. Тогда приглашенные женщины-рассказчицы решили спеть песни с пожеланием долголетия.

– Нет, нет, нам простонародные песни не нужны! – закричали им. – Лучше пойдите в зал и развлекайте песнями тетушку Сюэ!

Вместе с тем было приказано служанкам выбрать самые лучшие яства и отнести тетушке Сюэ.

– Что-то скучно, – сказал Бао-юй, – давайте играть в «застольный приказ».

Разгорелся спор, как играть: одни доказывали, что нужно играть так, как они предлагают, другие утверждали, что интереснее их игры выдумать нельзя.

– Послушайте меня! – воскликнула Дай-юй, чтобы положить конец спорам. – Пусть каждый напишет свое предложение, а потом будем тянуть жребий: чья игра окажется первой, в ту и будем играть.

– Замечательно! – раздались одобрительные восклицания.

Тотчас же служанки принесли тушечницу, кисть и цветную бумагу.

Сян-лин, которая лишь недавно стала учиться сочинять стихи и каждый день старалась писать иероглифы, не утерпела.

– Разрешите, я запишу, – заявила она, вскакивая с места.

Все согласились. Каждый высказал свое предложение, и Сян-лин старательно записала их на отдельных бумажках. Затем бумажки были свернуты в трубочки и положены в вазу. Тянуть жребий Тань-чунь приказала Пин-эр.

Перемешав бумажки в вазе, Пин-эр опустила туда палочки для еды, вытащила одну бумажку и развернула.

– «Угадывание вещи, спрятанной под чашку», – прочла она.

– Надо же было тебе вытянуть эту игру! – воскликнула Бао-чай. – Она существовала еще в допотопные времена! Ее правила теперь заменены другими. Проигравшему довольно трудно выполнять приказ по этим правилам. Я уверена, что половина из нас не справится с этой игрой. Давайте вытащим что-нибудь попроще, чтобы в игре могли принимать участие все.

– Зачем же отменять игру, если выпал жребий? – возразила Тань-чунь. – Впрочем, пусть тащат еще, и если кто-нибудь не сможет выполнить приказ по правилам этой игры, пусть выполняет по правилам другой, более легкой.

Теперь она приказала тянуть жребий Си-жэнь. Си-жэнь вытащила «бой на пальцах».

– Вот эта игра простая и легкая, и мне по вкусу! – засмеялась Сян-юнь. – В «угадывание спрятанной вещи» я играть не буду – только скуку нагоняет.

– Она нарушает приказ, – запротестовала Тань-чунь. – Оштрафуй ее на один кубок, сестра Бао-чай!

Бао-чай улыбнулась и наполнила вином кубок Сян-юнь.

– Сейчас я пью, – заявила Тань-чунь, – и буду распоряжаться за столом. Чтобы все выполняли мои приказания беспрекословно! Подайте сюда игральные кости! Бросать будет сначала сестрица Бао-цинь, а затем остальные по порядку. У кого количество очков совпадет, тот начинает игру.

Бао-цинь бросила кости – оказалось три очка. Следом за ней бросали Сю-янь и Бао-юй, но они набрали разное количество очков, только у Сян-лин, бросавшей кости после них, оказалось тоже три очка.

– Лучше всего начинать с предметов, находящихся в комнате, – предложила Бао-цинь. – Отгадывать вещи, которых здесь нет, довольно трудно.

– Разумеется, – согласилась Тань-чунь. – Кто три раза ответит невпопад, пьет штрафной кубок. Ну, начинай!

Бао-цинь немного подумала и произнесла слово «старый». Сян-лин не могла вспомнить известное выражение с этим словом применительно к чему-нибудь из имеющегося в комнате.

Сян-юнь стала оглядываться по сторонам и, увидев над дверьми надпись «сад Благоуханных роз», поняла, что Бао-цинь имеет в виду выражение «Я хуже старого садовода, ухаживающего за этим садом». Сян-лин ничего не могла ответить, и все ее торопили, поэтому Сян-юнь потихоньку подсказала ей слово «фрукты». Но это заметила Дай-юй и закричала:

– Скорее штрафуйте! Она подсказывает!

Все зашумели, и Сян-юнь была оштрафована на кубок вина. Раздосадованная Ши Сян-юнь стукнула палочками для еды по руке Дай-юй. После этого была оштрафована и Сян-лин.

В следующую пару попали Бао-чай и Тань-чунь. Тань-чунь назвала слово «человек».

– Это слово имеет широкое значение, – с улыбкой заметила Бао-чай.

– В таком случае для ясности я добавлю к нему еще одно слово, а ты угадывай по двум словам, – проговорила Тань-чунь и произнесла слово «клетка».

Бао-чай немного подумала и, заметив на столе курицу, поняла, что Тань-чунь имеет в виду древние выражения «курица в клетке» и «человек, присматривающий за курами», и ответила на это словом «насест».

Тань-чунь отпарировала ей выражением «курица сидит на насесте». Они обе засмеялись и осушили по кубку вина.

Сян-юнь и Бао-юй, не принимавшие участия в этой игре, затеяли свою. Время от времени слышались их выкрики «три», «пять» – это они угадывали количество разогнутых пальцев в кулаке. Госпожа Ю и Юань-ян, сидевшие за другим столом друг против друга, тоже восклицали «семь», «восемь» и показывали друг другу пальцы. Пин-эр играла в паре с Си-жэнь. За столом стоял шум, и то и дело раздавался звон браслетов.

Вскоре Сян-юнь выиграла у Бао-юйя, а Си-жэнь – у Пин-эр. Проигравшим нужно было выпить по кубку вина.

– Перед тем как пить проигравший должен привести какое-нибудь древнее выражение, – сказала Сян-юнь, – процитировать строку из древних стихов, дать название кости домино, привести название какого-нибудь мотива и, кроме того, добавить изречение из календаря, причем все вместе должно составить целую фразу. Выпив вино, следует привести название фруктов или блюда, которое звучит точно так же, как какая-нибудь вещь, употребляемая в обиходе.

– Она всегда дает трудные приказы! – засмеялись сидевшие за столом. – Но игру затеяла интересную!

Затем все стали торопить Бао-юйя с выполнением приказа.

– Кто же может сразу выполнить столь трудный приказ? – улыбнулся смущенный Бао-юй. – Тут надо подумать!

– Лучше пей, а я вместо тебя скажу все, что требуется, – предложила Дай-юй.

Бао-юй охотно исполнил ее просьбу, а Дай-юй произнесла:

Время заката,
гусь на все небо один[3].
Гусь опечален,
ветер над речкой завыл[4].
Сломана лапка
у бедолаги-гуся[5],
От его клича
в горе глубоком и я.
Так своим криком
гусь возвестит о гостях.[6]

Все рассмеялись и одобрительно закричали:

– В этом наборе фраз кроется какой-то смысл!..

Потом Дай-юй повертела в руках орех и произнесла:

Граната плод не спутай
С гранитом – твердым камнем,
Один предмет съедобный,
Другим – белье стираем[7].

Таким образом, весь приказ был выполнен. Юань-ян, Си-жэнь и другие выполнили свое задание не так оригинально, в каждой произнесенной ими фразе имелось слово «долголетие», и все оказалось столь избитым, что не вызвало ни у кого одобрительных замечаний.

Между тем игра продолжалась. Пары обменялись; теперь Сян-юнь играла с Бао-цинь, а Ли Вань выступала против Сю-янь.

Ли Вань загадала своей противнице слова «тыква-горлянка», на что Сю-янь ответила словом «зеленая». Обе сразу догадались, что имеется в виду, и выпили по глотку вина. Сян-юнь играла с Бао-цинь в отгадывание количества выставленных пальцев и, проиграв, попросила свою соперницу сказать, что она должна выполнить перед тем, как пить вино, и что после.

Бао-цинь со смехом изрекла:

– «Прошу вас влезть в кувшин»[8] – ты же сама придумала этот приказ!

– Вот здорово! – закричали все. – Как кстати она вспомнила это выражение!

Однако Сян-юнь тоже не растерялась и произнесла в ответ:

Волны прибоя рокочут свирепо[9],
Воды речные вливаются в небо[10],
Лодку мы цепью железной прикрепим[11],
Чтобы ее не унес речной ветер[12].
Даже не стоит ступать за порог![13]

Все захлопали в ладоши и закричали:

– Можно со смеху умереть! Она нарочно затеяла такую игру, чтоб нас потешить!

Все стали торопить Сян-юнь, чтобы она скорее пила вино, с нетерпением ожидая, что она скажет дальше.

Сян-юнь не спеша выпила вино, ухватила палочками кусочек утиного мяса, съела его, затем, увидев в чашке половину утиной головы, подхватила и ее, собираясь есть.

– Говори! – закричали ей. – Что ты увлеклась едой?!

Сян-юнь подняла кверху палочки и произнесла:

Бывает, что ласково «птичкой»
зовут служанку послушную,
Но разве служанок, как птиц,
с маслом коричным кушают?

Все так и покатились со смеху. Тогда Цин-вэнь, Сяо-ло и другие служанки подошли к Сян-юнь.

– Барышня Сян-юнь умеет шутить! – признали они. – Но за то, что она над нами насмехается, надо ее оштрафовать на кубок вина! Когда это мы мазали голову коричным маслом? Пусть даст нам по бутылочке, тогда намажемся!

– Она собиралась вам дать бутылочку этого масла, – засмеялась Дай-юй, – да побоялась, что вас обвинят в воровстве!

Никто не обратил внимания на ее слова, только Бао-юй, поняв намек, низко опустил голову, да еще Цай-юнь, которая чувствовала себя виноватой, смутилась и покраснела. Бао-чай это заметила и бросила выразительный взгляд на Дай-юй. Та спохватилась, что сказала лишнее, и стала раскаиваться. Собственно говоря, она хотела подшутить над Бао-юйем и совершенно позабыла, что может обидеть Цай-юнь. Желая скрыть неловкость, Дай-юй поспешно включилась в игру.

В это время Бао-юй играл в паре с Бао-чай, и та назвала слово «бао» – «драгоценный». Бао-юй сразу понял, что она иронизирует, имея в виду его «драгоценную яшму, в которую вселилась душа».

– Ты вздумала посмеяться надо мной, сестра, – сказал он. – Но я догадался, на что ты намекаешь! Только не сердись! Итак, «чай» – «шпилька»!

– Что ты хочешь этим сказать? – с недоумением спросили его.

– Ничего особенного. Просто сестра Бао-чай назвала слово «бао» – «драгоценность», предполагая, что я отвечу словом «юй» – «яшма», и никак не ожидала, что я смогу отпарировать словом «чай»! А ведь в одном из древних стихотворений есть строки: «Сломалась яшмовая шпилька, угасла красная свеча…»

– Эти строки не подходят, они касаются определенного события, и их нельзя применять ни к одной вещи в этой комнате, – запротестовала Сян-юнь. – Оштрафовать обоих!

– Я не согласна! – возразила Сян-лин. – Пусть эти строки касаются определенного события, но их можно найти в литературе.

– Ну нет! – заметила Сян-юнь. – Слов «бао-юй» – «драгоценная яшма» – нигде не найти! По крайней мере, такого сочетания нет ни в древних книгах, ни в стихах, ни в летописях, ни в хрониках… Разве только они взяты из каких-нибудь новогодних надписей… Но это не в счет…

– Вы не правы, барышня, – вновь возразила Сян-лин. – Недавно мне пришлось читать пятисловные уставные стихи Чэнь Цаня[14], в которых я встретила фразу: «Много в том крае яшмы найдешь драгоценной…» Разве вы не помните этой строки? Кроме того, у Ли И-шаня я обратила внимание на фразу: «Драгоценная шпилька не будет валяться в грязи…» Я засмеялась и подумала: «Их имена встречаются даже в Танских стихах!»

– Ловко она заставила Сян-юнь замолчать! – закричали все. – Штраф, штраф!

Сян-юнь ничего не могла возразить, и ей пришлось выпить вина. После этого все снова заняли свои места, и игра продолжалась.

Зная, что матушки Цзя и госпожи Ван дома нет, все чувствовали себя свободно и веселились вовсю. Участники игры в цайцюань громко кричали, называя цифры, отовсюду слышался смех, сверкали жемчуга и яшма, мелькали яркие одежды.

Наигравшись, все наконец встали и собрались расходиться, но тут неожиданно обнаружилось, что исчезла Сян-юнь. Сначала решили, что ей просто понадобилось на минутку выйти, и стали ждать. Потом послали людей на розыски. Но разве ее могли найти?! Поднялся переполох. Тут прибежала жена Линь Чжи-сяо в сопровождении нескольких женщин. Она беспокоилась, что молодые служанки, пользуясь отсутствием госпожи Ван, не будут повиноваться Тань-чунь, напьются и перестанут соблюдать правила приличия. Поэтому она и решила прийти осведомиться, не нужна ли ее помощь.

Тань-чунь поняла, что привело сюда жену Линь Чжи-сяо, и, встав с места, сказала ей:

– Значит, вы пришли проверить, что мы здесь делаем? Мы немного выпили для поднятия настроения. Можете не беспокоиться!

– Идите отдыхать, – добавили госпожа Ю и Ли Вань. – Мы сами позаботимся, чтобы они не пили лишнего.

– Мы это знаем, – сказала жена Линь Чжи-сяо. – Если барышни не пьют даже тогда, когда их угощает старая госпожа, разве они станут пить в отсутствие старой госпожи?! Разумеется, они могут позволить себе это только для веселья. Я просто подумала, не нужна ли я, и зашла узнать. Да и веселитесь вы уже долго; неплохо бы добавить закусок. Обычно барышни едят мало, но сейчас, после вина, нужно непременно поесть побольше, иначе можно повредить здоровью.

– Вы правы, тетушка! Мы это как раз собирались сделать, – сказала Тань-чунь и приказала подать пирожные. Две девочки-служанки поспешили выполнить ее приказание.

– Идите к себе, – предложила Тань-чунь. – Или же побеседуйте с тетушкой Сюэ, мы пошлем вам в зал вина.

– Что вы, что вы, барышни! – закричали жена Линь Чжи-сяо и женщины, с которыми она пришла. – Не нужно!

Они постояли немного у дверей и вышли. Пин-эр провела рукой по лбу.

– Все лицо горит, даже неудобно было подойти к ним. Давайте кончать пиршество, а то они опять могут прийти! Неудобно!

– Ничего, – успокоила ее Тань-чунь, – ведь мы пьем вино ради веселья.

Вошла девочка-служанка и, хихикая, сказала:

– Барышни! Поглядите-ка! Барышня Ши Сян-юнь опьянела и уснула на каменной скамейке за горкой.

– Ладно, тише! – зашикали на нее.

Все гурьбой направились в сад и действительно увидели Сян-юнь, которая лежала на скамейке в укромном местечке и спала сладким сном. Опавшие лепестки цветов гортензии засыпали ей все лицо и одежду. Веер выпал из ее руки и наполовину был покрыт лепестками цветов. Вокруг вились пчелы и бабочки. Под головой у девушки лежало немного лепестков гортензии, завернутых в платочек, которые служили ей подушкой.

Девушкой можно было залюбоваться, до того она была красива; но всех душил смех. Стали будить Сян-юнь, пытались поднять ее.

Сян-юнь продолжала спать и лишь во сне что-то бормотала, объявляла застольные приказы и читала стихи:

Крепок аромат холодных вин…
Пьяного трезвые держат…
Счастье с друзьями собраться …

– Проснись! – со смехом тормошили ее сестры. – Идем кушать! Нельзя спать на камне, еще заболеешь!

Сян-юнь медленно открыла глаза, чистые, как воды Хуанхэ осенью, обвела стоявших перед нею девушек невидящим взглядом и наконец поняла, что совершенно пьяна.

А случилось все так: выпив две лишних чарки вина, Сян-юнь захотела выйти освежиться и забрела в этот укромный уголок. Почувствовав истому, она прилегла, решив немного отдохнуть, и незаметно уснула.

Как только Сян-юнь пришла в себя, девочка-служанка подала ей таз с водой, а другие служанки поднесли зеркало и туалетный ящик. Поспешно умывшись, Сян-юнь намазала себе кремом лицо, припудрилась, причесалась и вместе с сестрами отправилась в «сад Благоуханных роз». Здесь она выпила две чашки крепкого чая, затем Тань-чунь приказала дать ей камешек, отрезвляющий от вина. Потом Сян-юнь по настоянию Тань-чунь выпила две чашки кислого отвара и наконец почувствовала себя лучше.

Между тем девушки собрали немного фруктов и закусок и приказали отнести все это Фын-цзе. Фын-цзе приняла подарки и, не желая остаться в долгу, прислала подарки в ответ.

Бао-чай и другие, съев пирожные, занимались кто чем: одни любовались цветами, другие, облокотившись на перила у берега пруда, наблюдали за резвящимися в воде рыбками. Одним словом, развлекались кто как мог.

Тань-чунь и Бао-цинь сели играть в шахматы, а Бао-чай и Сю-янь стояли рядом и наблюдали за их игрой. Бао-юй и Дай-юй присели в тени цветов и украдкой о чем-то болтали.

Через некоторое время вновь появилась жена Линь Чжи-сяо со служанками. На этот раз среди них была женщина с печально сдвинутыми бровями; из глаз ее лились слезы. Она не решалась войти в беседку и, опустившись у входа на колени, только отбивала поклоны.

В это время Тань-чунь, почувствовав в Бао-цинь опасную соперницу и обдумывая ход, чтобы спасти фигуру, попавшую под угрозу, устремила все свое внимание на шахматную доску. Жена Линь Чжи-сяо стояла рядом и терпеливо выжидала. Когда наконец Тань-чунь повернула голову, чтобы попросить чаю, и заметив ее, спросила, в чем дело, жена Линь Чжи-сяо указала на пришедшую с ней женщину:

– Это мать служанки Цай-пин, той самой, что прислуживает в комнатах у четвертой барышни Си-чунь. Сейчас она работает в саду. У нее больно длинный язык, и я хотела предостеречь ее, чтобы она не болтала лишнего, а она мне такого наговорила, что даже рассказать стыдно! Ее непременно надо выгнать!

– А почему вы не доложили об этом старшей госпоже Ли Вань? – спросила Тань-чунь.

– Я повстречала ее, когда она шла в зал к тетушке Сюэ, и она велела мне обратиться к вам, – проговорила жена Линь Чжи-сяо.

– Почему вы не доложили второй госпоже Фын-цзе? – снова спросила Тань-чунь.

– Не доложили, и ладно, – вмешалась Пин-эр. – Я сама скажу госпоже, когда вернусь домой. Если эта женщина плохо себя ведет, можно выгнать ее, а когда вернется госпожа Ван, мы ей доложим. А пока, барышня, решайте сами, что с ней делать!

Тань-чунь кивнула головой и снова углубилась в шахматы. Жена Линь Чжи-сяо увела женщину, но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Дай-юй и Бао-юй стояли возле цветов и смотрели в даль.

– Третья сестрица Тань-чунь очень хитра, – промолвила Дай-юй. – Ей поручили ведать хозяйственными делами, но она так осторожна, что и шагу не решается сделать самостоятельно! Способности у нее заурядные, а добилась власти!

– Ничего ты не знаешь! – возразил Бао-юй. – Когда ты болела, она кое-что сделала! Ведь она отдала сад на откуп служанкам, и сейчас в саду не сорвешь и травинки. Она отменила некоторые расходы и, чтобы отвести от себя недовольство, сумела все свалить на нас с Фын-цзе. Нет, она не только хитра, но и расчетлива!

– Если так, то это совсем неплохо, – ответила Дай-юй. – Расходов у нас слишком много. Я не ведаю хозяйственными делами, но иногда на досуге подсчитываю, сколько у нас доходов и расходов, и выходит, что расходов у нас много, а доходов мало. Если мы не начнем жить экономнее, пожалуй, скоро не сможем свести концы с концами.

– Пусть будет что угодно! – воскликнул Бао-юй. – Во всяком случае, мы с тобой недостатка ни в чем испытывать не будем.

Дай-юй повернулась и направилась в зал искать Бао-чай, намереваясь поболтать с нею.

Бао-юй тоже собрался уходить, но тут к нему подошла Си-жэнь. В руках у нее был небольшой овальный чайный поднос, на котором стояли две чашки со свежезаваренным чаем.

– Ты куда? – спросила она Бао-юйя. – Вы долго беседовали, я подумала, что вам захочется выпить чаю, и принесла его. А сестрица Дай-юй убежала!

– Вон она! – Бао-юй указал пальцем вслед удалявшейся Дай-юй. – Отнеси ей!

С этими словами он взял с подноса одну чашку, а Си-жэнь побежала с другой чашкой за Дай-юй. Она догнала девушку уже в зале, где Дай-юй разговаривала с Бао-чай. Поднеся чай, Си-жэнь, как бы извиняясь, сказала:

– У меня здесь только одна чашка: пусть ее возьмет та из вас, которая больше хочет пить, а я сейчас налью еще.

– Я пить не хочу, – поспешно сказала Бао-чай. – Мне нужен только один глоток – прополоскать рот.

Она взяла с подноса чашку, набрала в рот чаю, а остальное отдала Дай-юй.

– Я налью еще, – с улыбкой сказала Си-жэнь.

– Ты же знаешь, что доктор не разрешает мне много пить, – заметила Дай-юй. – Полчашки вполне достаточно, и я очень благодарна тебе за заботу!

Она допила оставшийся чай и поставила чашку на поднос. Си-жэнь вышла из зала и направилась к Бао-юйю, чтобы забрать у него чашку.

– Почему не видно Фан-гуань? – поинтересовался Бао-юй. – Куда она запропастилась?

– Не знаю, – ответила Си-жэнь. – Она только что была здесь, играла в бой на травинках, а затем куда-то исчезла.

Бао-юй побежал к себе и здесь увидел Фан-гуань, преспокойно спавшую на кровати. Он тут же разбудил девочку:

– Ну-ну, вставай, идем играть! Скоро будем есть!

– Вы пьете вино и не обращаете на меня внимания, – обиженно проговорила Фан-гуань. – Целых полдня я скучала! Что же мне оставалось делать, как не лечь спать?!

– Ладно, мы вечером выпьем! – пообещал Бао-юй. – Когда вернемся, я прикажу Си-жэнь позвать тебя к столу! Ну как, согласна?

– Неудобно мне пить с вами без Оу-гуань и Жуй-гуань, – заметила Фан-гуань. – Да и лапша ваша мне не нравится. Утром я поела неплотно, поэтому только что просила тетушку Лю принести мне сюда чашку супа и полчашки риса – этого мне достаточно! А вечером я буду пить вовсю, только пусть никто мне не мешает. Когда я жила дома, я могла зараз выпить два-три цзиня лучшего хуэйцюаньского вина, но когда я стала актрисой, мне запретили пить из опасения, как бы я не испортила голос. Вот уже несколько лет я не пробовала ни капли вина. Но сегодня я вознагражу себя за долгое воздержание!

– Это легко устроить! – сказал ей Бао-юй.

Пока они разговаривали, тетка Лю принесла Фан-гуань поесть. Чунь-янь приняла короб с едой и открыла его. В коробе оказалась чашка куриного супа с фрикадельками из крабов, жареная утка с винной подливкой, тарелочка соленых гусиных лапок, четыре пирожка с начинкой из мягкой тыквы на сливочном масле и большая чашка горячего ароматного риса.

Чунь-янь поставила все на стол, положила палочки для еды и наполнила чашку рисом.

– Сплошной жир! – проворчала Фан-гуань. – Кто его станет есть?

Она съела чашку горячего отвара с рисом, два кусочка соленой гусятины, а от остального отказалась.

Бао-юй наклонился над столом, вдохнул в себя аромат, исходивший от блюд, показавшийся ему приятнее обычного. Тогда он съел пирожок, приказал Чунь-янь налить полчашки супа и положить туда рис; эта еда показалась ему необычайно вкусной и ароматной.

Чунь-янь и Фан-гуань, глядя на него, смеялись.

Когда обед окончился, Чунь-янь хотела отослать оставшееся на кухню, но Бао-юй сказал ей:

– Ешь сама, а если недостаточно, я прикажу принести еще!

– Не надо! – ответила Чунь-янь. – Только недавно сестра Шэ-юэ прислала нам два подноса с пирожными, так что, если я съем еще это, буду вполне сыта.

Она подошла к столу и съела все, что ей предлагали, оставив только два пирожка.

– Это я отдам маме, – решила она. – Если вечером, когда будете пить вино, дадите и мне чашечки две, будет совсем хорошо.

– Ты тоже любишь вино? – улыбаясь, спросил Бао-юй. – Ладно, будешь пить, сколько тебе захочется. Си-жэнь и Цин-вэнь тоже не прочь выпить, только им неудобно пить каждый день. Воспользуемся случаем и все разговеемся. Кстати, я хотел поручить тебе одно дело, но потом забыл. Хорошо, что сейчас вспомнил! Отныне ты во всем будешь заботиться о Фан-гуань. Если она сделает что-нибудь не так, как нужно, или забудет что-нибудь, подскажи ей! Одна Си-жэнь со всеми не управится.

– Я все знаю, можете не волноваться, – успокоила его Чунь-янь. – Я только хотела спросить у вас, как быть с У-эр!

– Передай тетушке Лю, чтобы она завтра прислала ее прямо сюда, – приказал Бао-юй. – А здесь уж я распоряжусь!

– Вот это верно, – засмеялась Фан-гуань.

Затем Чунь-янь позвала двух девочек-служанок и велела им подать воды для мытья рук и налить чаю. Сама она собрала со стола посуду, передала ее женщине, потом тоже вымыла руки и отправилась к тетке Лю. Но это уже не столь важно.

Между тем Бао-юй отправился в «сад Благоуханных роз» искать сестер. Фан-гуань с полотенцем и веером в руках последовала за ним.

Как только Бао-юй вышел со двора, навстречу ему попались Си-жэнь и Цин-вэнь. Они шли, держась за руки.

– Вы куда? – спросил Бао-юй.

– За тобой. Стол уже накрыт, – ответили девушки.

Бао-юй рассказал им, что только сейчас поел.

– Я всегда говорила, что ты ешь часто, словно котенок, – засмеялась Си-жэнь. – Но хоть ты и сыт, все равно должен составить компанию сестрам.

– И ты тоже, изменница! – произнесла Цин-вэнь, ткнув Фан-гуань пальцем в лоб. – Чуть что, бежишь подкрепляться. Когда вы успели сговориться с ним? И нам ни слова!

– Они встретились случайно, – возразила Си-жэнь. – Когда им было уговариваться!

– Если так, значит, мы ему не нужны, – заключила Цин-вэнь. – Завтра все уйдем, пусть Фан-гуань ему прислуживает.

– Мы можем уйти, – заметила Си-жэнь, – а вот тебе уходить нельзя.

– Как раз я и должна уйти первой! – бросила Цин-вэнь. – Ведь я ленива, неповоротлива, и характер у меня скверный. И вообще я ни на что не гожусь.

– А кто будет штопать плащ из павлиньего пуха, если Бао-юй снова прожжет его? – засмеялась Си-жэнь. – Ты уж со мной не спорь! Когда я поручала тебе какое-нибудь дело, ты, как говорится, «ленилась взять в руки иголку и продеть в нее нитку». Я тревожила тебя не ради себя, а ради него, и то ты ничего не хотела делать. Как же случилось, что стоило мне на несколько дней уехать, как ты, находясь чуть ли не при смерти, не щадя себя, целую ночь трудилась ради него?! В чем здесь причина?.. Сказала бы прямо! Зачем притворяться глупой и насмехаться над другими?

Цин-вэнь фыркнула. Разговаривая между собой, они вошли в зал, где находилась тетушка Сюэ. Все уселись за стол и принялись есть. Бао-юй положил в чашку немного рису и делал вид, что ест.

Покончив с едой, все принялись за чай. За столом было весело и оживленно, все шутили, смеялись и развлекались.

Сяо-ло и Сян-лин, Фан-гуань, Жуй-гуань, Оу-гуань, Доу-гуань и другие служанки обегали весь сад, нарвали цветов и трав, уселись в кружок на лужайке и затеяли игру «бой на травинках».

– У меня ива Гуань-инь! – воскликнула одна.

– А у меня сосна архата[15], – ответила другая.

– У меня бамбук царевны! – крикнула третья.

– А у меня банан красавицы…

– А у меня пятнистая бирюза…

– А у меня лунная роза…

– A у меня пион, какой описан в пьесе «Пионовая беседка».

– А у меня мушмула, о которой говорится в пьесе «Лютня».

– Зато у меня есть трава сестер! – неожиданно заявила Доу-гуань.

Все умолкли, никто не знал, какое растение можно противопоставить «траве сестер».

– В таком случае у меня орхидея супругов! – первая нашлась Сян-лин.

– Орхидея супругов! – воскликнула Доу-гуань. – Никогда не слышала ничего подобного.

– Если на одном стебле один цветок, то это простая орхидея, – пояснила Сян-лин, – а если несколько цветов – это душистая орхидея. Когда цветки расположены один ниже другого, это «орхидея братьев», а если два цветка располагаются на одном уровне – говорят, что это «орхидея супругов». Вот, глядите – на моей ветке два цветка на одном уровне, – разве это не «орхидея супругов»?!

Доу-гуань не могла ничего возразить, встала и улыбнулась:

– По-твоему, если от одного стебля отходят две веточки с цветами разной длины, такой цветок можно назвать «орхидеей отца и сына»? А если на двух веточках, отходящих от одного стебля, два цветка обращены в разные стороны, значит, это «орхидея врагов»? Со времени отъезда твоего милого прошло больше полугода, и ты, помня о нем, придумала «орхидею супругов»! Как тебе не стыдно?!

Лицо Сян-лин залилось румянцем, ей хотелось ущипнуть Доу-гуань, но она лишь шутливо выругалась:

– Ох и язык у тебя, дрянь! Только и знаешь, что болтаешь всякий вздор!

Доу-гуань, заметив, что Сян-лин намеревается встать, бросилась к ней, навалилась на нее всем телом и, прижав девочку к земле, крикнула Жуй-гуань:

– Иди сюда, помоги мне вырвать ее гадкий язык!

Девушки стали кататься по земле, а остальные хлопали в ладоши и смеялись:

– Тише, тише! Здесь лужа, как бы не замочить новую одежду Сян-лин.

Доу-гуань повернула голову и увидела лужу, оставшуюся после недавнего дождя, но, увы, слишком поздно – край юбки Сян-лин уже попал в воду. Доу-гуань, чувствуя себя виноватой, выпустила Сян-лин, вскочила и убежала. Все рассмеялись, но, боясь, как бы Сян-лин не перенесла свой гнев на них, тоже разбежались.

Сян-лин поднялась с земли. Грязная зеленоватая вода стекала с подола ее юбки. Возмущенная девушка принялась бранить всех на свете.

В это время к ней подбежал Бао-юй. Он давно заметил, что девушки играют в бой на травинках, и решил присоединиться к ним. Он отошел, чтобы нарвать цветов, но вдруг увидел, что девушки со смехом разбегаются, оставив Сян-лин, которая выкручивает подол юбки и ругается.

– Почему они убежали? – в недоумении спросил он.

– У меня была ветка «орхидеи супругов», а они такого названия не знали и заявили, что я придумала его, чтобы над ними посмеяться, – объяснила Сян-лин. – Доу-гуань повалила меня, и я замочила юбку.

Бао-юй улыбнулся.

– Если у тебя была «орхидея супругов», то у меня есть веточка «водяного ореха близнецов»!

С этими словами он вытащил веточку водяного ореха с двумя сросшимися стеблями, а сам взял у девушки «орхидею супругов».

– Супруги! Близнецы! Не все ли равно? – воскликнула Сян-лин. – Лучше поглядите, как мне испортили юбку!

– Тебя толкнули в грязь? – воскликнул изумленный Бао-юй, глядя на юбку Сян-лин. – Жаль! Этот гранатовый шелк нельзя пачкать, он не терпит грязи!

– Этот шелк недавно привезла барышня Бао-цинь, – сказала Сян-лин. – Она подарила по куску мне и барышне Бао-чай, и мы сшили из него юбки. Я сегодня надела ее в первый раз.

– Для вас ничего не стоит портить в день по такой юбке, – произнес Бао-юй и с досадой топнул ногой. – Но ведь это подарок барышни Бао-цинь, и такие юбки есть только у тебя и у Бао-чай, а ты свою юбку испортила. Конечно, Бао-цинь обидится!.. Да и тетушка Сюэ ворчлива. Говорят, она часто упрекает вас, будто вы не умеете беречь вещи. Увидит твою юбку, опять будет ругаться!

Сочувствие Бао-юйя растрогало Сян-лин, и печаль ее как рукой сняло.

– Вы правы! У меня есть еще несколько юбок, но ни одна не похожа на эту! Если бы было хоть что-нибудь похожее, я бы переоделась, а потом можно было бы подумать, что дальше делать.

– Стой спокойно, иначе запачкаешь нижнюю рубашку, штаны и туфли, – предостерегающе сказал Бао-юй. – Я вспомнил! В прошлом месяце Си-жэнь сшила себе точно такую юбку, но ни разу не надевала ее, поскольку ей нужно соблюдать траур. Хочешь, я прикажу ей, чтобы она дала юбку тебе?

Сян-лин покачала головой и улыбнулась:

– Не нужно! Если об этом узнают, неудобно.

– Что здесь неудобного? – возразил Бао-юй. – Как только у Си-жэнь окончится период траура, можешь вернуть ей взамен то, что ей понравится! Я не узнаю тебя, обычно ты не упрямишься! Да и скрывать здесь нечего, можешь рассказать обо всем сестре Бао-чай. Самое главное, чтобы тетушка не сердилась.

Сян-лин немного подумала – слова Бао-юйя показались ей разумными. Кивнув головой, она решительно произнесла:

– Пусть будет так, не стану обижать вас отказом! Я подожду здесь. Только попросите Си-жэнь, чтобы она сама принесла юбку!..

Обрадованный Бао-юй побежал выполнять ее просьбу. Когда он свернул за угол, в голове его мелькнула мысль:

«Как жаль, что у такой хорошей девушки нет родителей! Ведь она даже фамилии своей не помнит, ее похитили в детстве и продали такому деспоту!»

Потом мысли его обратились к Пин-эр:

«Когда-то с Пин-эр произошла неприятность, а сейчас с этой случилась еще более странная история!»

Охваченный подобными мыслями, он добрался до дому, позвал Си-жэнь и рассказал ей обо всем.

Надо сказать, что все в доме жалели Сян-лин, а Си-жэнь была щедра и вдобавок дружила с девушкой, поэтому, выслушав рассказ Бао-юйя, она моментально открыла сундук, вытащила юбку и вместе с Бао-юйем отправилась к Сян-лин. Та стояла на прежнем месте и терпеливо ждала.

– Какая же ты озорная! – упрекнула ее Си-жэнь. – Видишь, до чего доигралась!

– Спасибо тебе, сестра! – ответила Сян-лин, смущенно улыбаясь. – Я даже не предполагала, что эта паршивка так зло подшутит надо мной.

Она взяла у Си-жэнь юбку, развернула ее, тщательно осмотрела – юбка была в точности такая, как ее собственная. Затем она приказала Бао-юйю отвернуться и переоделась.

– Дай мне пока свою юбку, – попросила Си-жэнь. – Я ее потом тебе пришлю. Если ты понесешь ее домой, могут заметить и станут допытываться, что случилось.

– Возьми, дорогая сестра, отдай ее кому хочешь! – сказала Сян-лин. – У меня теперь есть твоя, и та мне больше не нужна!

– Какая ты щедрая! – иронически воскликнула Си-жэнь.

Сян-лин дважды поклонилась ей и поблагодарила. Си-жэнь взяла у нее грязную юбку и ушла.

В это время Бао-юй, сидя на корточках, выкопал палочкой в земле ямку, собрал опавшие лепестки цветов и усыпал ими дно ямки. Потом он положил в ямку «орхидею супругов» и «водяной орех близнецов», прикрыл их лепестками, засыпал ямку землей и притоптал ногами.

– Ну, как это называется? – воскликнула Сян-лин, дотронувшись до руки Бао-юйя. – Недаром говорят, что вы иногда делаете удивительные вещи. Поглядите на себя! Ведь у вас руки в грязи и в зелени, а вы и не думаете их вымыть!..

Бао-юй рассмеялся и отправился мыть руки. Сян-лин тоже ушла.

Отойдя на несколько шагов, Сян-лин вдруг обернулась и позвала Бао-юйя. Бао-юй не знал, что она хочет ему сказать, и, потирая руки, откликнулся:

– Что?

Сян-лин глядела на него и смеялась. Бао-юй чувствовал, что она хочет что-то сказать, но уста ее не могут произнести ни слова. Тут вдруг к ней подошла служанка Чжэнь-эр и сказала:

– Скорее идем, вторая барышня Ин-чунь тебя ждет!

Сян-лин покраснела и попросила Бао-юйя:

– Не рассказывайте ни о чем старшему брату Сюэ Паню!

Бао-юй бросил ей вслед:

– Неужели ты думаешь, что я сошел с ума и захочу лезть в пасть тигра?!

С этими словами он тоже удалился.


Если вам хочется узнать, что последовало затем, загляните в следующую главу.

章节结束

## Глава шестьдесят третья, повествующая о том, как во «дворе Наслаждения розами» был устроен ночной пир по случаю дня рождения и как родственники хоронили того, кто умер от пилюль бессмертия

Бао-юй, возвратившись домой, вымыл руки и сказал Си-жэнь:

– Вечером будем пить вино! Нужно устроить так, чтобы все веселились без стеснения! Распорядись приготовить угощение!

– Об этом не беспокойся! – ответила Си-жэнь. – На угощение мы с Цин-вэнь, Шэ-юэ и Цю-вэнь внесли по пять цяней серебра, то есть два ляна. Фан-гуань, Би-хэнь, Чунь-янь и Сы-эр дали по три цяня серебра. Если все сложить, то даже без тех, кто ушел в отпуск, это составит три ляна и два цяня. Все эти деньги мы передали тетушке Лю и просили ее приготовить сорок блюд. Потом я поговорила с Пин-эр, и она дала мне кувшин лучшего шаосинского вина. Таким образом, угощение по случаю дня твоего рождения устраиваем мы, восемь человек.

– Откуда у младших служанок могут быть деньги? – воскликнул Бао-юй, хотя в душе обрадовался. – Не следовало бы вводить их в расход!

– У них нет денег, а у нас есть? – возразила Цин-вэнь. – Каждый вносит деньги по собственному желанию. Чего нам беспокоиться, откуда их берут! Не думай ни о чем и принимай оказываемые тебе знаки внимания!

– Может быть, ты и права, – улыбнулся Бао-юй.

– Что ты за человек, Цин-вэнь! – засмеялась Си-жэнь. – Дня не можешь прожить, чтобы на кого-либо не поворчать!

– Ты тоже хороша! – улыбнулась в ответ Цин-вэнь. – Вечно ко всему придираешься и только сеешь раздоры!

Все трое засмеялись.

– Закройте дворовые ворота! – распорядился Бао-юй.

– Недаром тебя называют «занятым бездельником»! – воскликнула Си-жэнь. – Если запереть так рано ворота, люди подумают, что мы затеяли что-нибудь дурное. Лучше немного подождать.

– Ладно, я пока погуляю, – согласился Бао-юй, кивнув головой. – Пусть Сы-эр натаскает воды. Чунь-янь пойдет со мной!

Он вышел со двора и, убедившись, что поблизости никого нет, спросил Чунь-янь об У-эр.

– Я только что передала все тетушке Лю, – сообщила ему Чунь-янь, – и она очень довольна! Но только У-эр сейчас не может прийти, потому что после той ночи, когда ее обидели, она снова заболела. Придется подождать, пока она поправится!

Расстроенный, Бао-юй сокрушенно вздохнул.

– Си-жэнь знает об этом? – спросил он.

– Я ей ничего не рассказывала, – ответила Чунь-янь. – Не знаю, может быть, Фан-гуань сказала.

– Я тоже не говорил, – заметил Бао-юй. – Но ничего, еще расскажу!

Он повернулся и направился домой. Там он приказал, чтобы ему подали воду, и принялся мыть руки.

Когда настало время зажигать лампы, во двор с шумом ввалилась толпа людей. Служанки выглянули в окно и увидели жену Линь Чжи-сяо. Впереди нее шла женщина с зажженным фонарем, а позади следовали экономки.

– Они проверяют ночных сторожей, – шепотом сказала Цин-вэнь. – Сейчас уйдут, и мы сможем запереть ворота.

Люди, которые оставались на ночь дежурить во «дворе Наслаждения розами», вышли навстречу жене Линь Чжи-сяо. Убедившись, что все в полном порядке, она предупредила:

– Не спите до самого рассвета и не смейте пить и играть на деньги! Если узнаю, что мой приказ нарушен, – берегитесь!

– Да неужели кто-нибудь осмелится нарушить ваше приказание! – с улыбкой отвечали ей люди.

– Второй господин Бао-юй лег спать? – осведомилась жена Линь Чжи-сяо.

– Не знаем, – последовал ответ.

Си-жэнь поспешно подтолкнула Бао-юйя, тот сунул ноги в башмаки и вышел.

– Я еще не сплю, – громко сказал он. – Зайдите к нам, посидите немного, тетушка… Си-жэнь, налей чаю!

– Вы еще не спите? – удивилась жена Линь Чжи-сяо. – Нынче ночи короткие, а дни длинные, так что нужно ложиться пораньше, чтобы пораньше просыпаться. Если вы будете вставать поздно, люди скажут, что вы барич, а ведете себя как последний кули.

Она улыбнулась Бао-юйю. Тот тоже улыбнулся ей:

– Вы совершенно правы, тетушка! Я всегда ложусь так рано, что даже не слышу, когда вы приходите. Но сегодня я ел лапшу и решил немного прогуляться, чтобы не получилось засорения желудка.

– Надо было заварить чай «пуэр», – заметила жена Линь Чжи-сяо, обращаясь к Си-жэнь.

– Мы заварили целый чайник, – тотчас ответила Си-жэнь, – он уже выпил две чашки. Сейчас и вам нальем чашечку, попробуйте!

Дин-вэнь принесла чай. Жена Линь Чжи-сяо, продолжая стоять, взяла у нее чашку:

– Я слышала, второй господин, что вы стали называть барышень прямо по имени. Хотя в доме посторонних нет, все же следует с большим уважением относиться к людям, которые прислуживают вашим бабушке и матушке. Если это произошло случайно, еще куда ни шло. Но если это войдет в обычай, вашему примеру последуют братья и племянники, и люди станут говорить, будто у нас в доме младшие не уважают старших.

– И здесь вы правы, тетушка! – снова согласился Бао-юй. – Действительно, я иногда называю барышень по имени.

– Не упрекайте его, – улыбнулись Си-жэнь и Дин-вэнь. – У него по нынешний день слово «сестра» не сходит с языка, а если он и назвал кого-нибудь по имени, то это в шутку. В присутствии посторонних он себе этого не позволяет и ведет себя, как и раньше.

– Хорошо, – одобрительно заметила жена Линь Чжи-сяо. – Это доказывает, что он читает книги и знает этикет. Чем скромнее и уступчивее он будет, тем больше его будут уважать. Я уж не говорю о старых служанках, переведенных сюда из комнат старой госпожи, но даже собачек и кошек, принадлежащих старой госпоже, обижать без нужды не следует. Только такое поведение достойно знатного, воспитанного юноши!

Она выпила чай и собралась уходить.

– Ну, отдыхайте, а мы уходим!

– Желаю и вам спокойной ночи, – сказал ей на прощание Бао-юй.

Жена Линь Чжи-сяо и сопровождавшие ее женщины отправились продолжать осмотр.

Дин-вэнь заперла ворота и, вернувшись в дом, со смехом воскликнула:

– Эта тетушка где-то подвыпила и вздумала читать нам нравоучения!

– Неужели она делала это из дурных побуждений? – с упреком возразила Шэ-юэ. – Она боится, как бы чего-нибудь не случилось, поэтому ходит повсюду, всех предостерегает, всем напоминает.

Она стала накрывать на стол и расставлять вино, фрукты, закуски.

– Не нужно высоких столов, – заявила Си-жэнь. – Поставим на кан низенький круглый столик и все усядемся за него – так будет и свободно, и удобно.

По предложению Си-жэнь стол был принесен. Шэ-юэ и Сы-эр в несколько приемов перенесли все фрукты и закуски на кан. В прихожей возле жаровни на корточках сидели две старухи и подогревали вино.

– Жарко, снимем халаты, – предложил Бао-юй.

– Хочешь снять – снимай, – ответили ему. – А нам надо ухаживать за гостями.

– Ухаживать вам придется до пятой стражи, – проговорил Бао-юй. – Я не люблю все эти условности и никому не нужные правила приличия. Правда, при посторонних приходится соблюдать их, но если вы собираетесь меня раздражать – достанется вам!

– Ладно, пусть будет по-твоему, – согласились все.

Девушки поспешно стали снимать с себя халаты. Вскоре головные украшения тоже были сняты, волосы кое-как собраны в пучок на макушке, и все остались лишь в легких кофтах, плотно облегающих тело.

На Бао-юйе была только красная шелковая куртка да зеленые в черный горошек сатиновые штаны, завязки которых у щиколоток он ослабил, чтобы было свободнее. Повязавшись вокруг талии полотенцем для вытирания пота, Бао-юй сидел, подложив под руку новую шелковую подушку с узорами из разноцветных роз и лепестков гортензии, и играл с Фан-гуань в цайцюань[16].

Фан-гуань все время ворчала, что ей жарко. Она сбросила с себя все, кроме кофточки цвета яшмы да узких светло-розовых штанов, подпоясанных зеленоватым полотенцем. Волосы ее, заплетенные в косички, были собраны на затылке и ниспадали на спину толстой косой, в мочку правого уха был вставлен кусочек яшмы величиной с рисовое зернышко, а в левом красовалась подвеска из красной яшмы, похожая на вишню, вделанную в золото. На фоне этих скромных украшений особенно выделялись белизна ее круглого, как луна, лица и светлые, точно воды Хуанхэ осенью, глаза.

Глядя на нее и на Бао-юйя, все говорили:

– Они словно близнецы!

Си-жэнь наполнила кубки вином:

– Погодите играть! Хотя за гостями никто не ухаживает, я хочу, чтобы все выпили глоток вина!

Она первая подняла кубок и осушила его. Ее примеру последовали остальные. После этого все уселись друг возле друга.

Чунь-янь и Сы-эр, которым неудобно было сидеть на самом краю кана, принесли для себя расписные табуретки.

Приготовленные сорок закусок были разложены на тарелках из белого динчжоуского фарфора[17] – это были сушеные и свежие фрукты с севера и юга, а также самые разнообразнейшие яства.

– А теперь давайте сыграем в «застольный приказ»! – предложил Бао-юй.

– Только без шума, а то могут услышать! – предупредила его Си-жэнь. – И потом, мы люди неграмотные, так что без древних текстов.

– А по-моему, лучше играть в кости, – предложила Шэ-юэ.

– Нет, – махнул рукой Бао-юй. – Лучше угадывать названия цветов.

– Верно! Я давно думала об этом! – поддержала его Цин-вэнь.

– Эта игра, конечно, интересная, – согласилась Си-жэнь, – но людей мало.

– Послушайте меня! – вмешалась Чунь-янь. – Давайте пригласим барышню Бао-чай, барышню Линь Дай-юй да барышню Сян-юнь. А когда настанет время второй стражи, отпустим их спать!

– Это вызовет шум, придется открывать ворота, – возразила Си-жэнь. – А вдруг нагрянет ночной дозор…

– Ничего! – возразил Бао-юй. – Третья сестра Тань-чунь тоже любительница вина, и если мы ее пригласим, нам ничего не страшно! Да и барышня Бао-цинь…

– Барышню Бао-цинь пригласить можно, но она ведь живет у старшей госпожи Ли Вань, и если пойти за нею, подымется переполох, – ответили ему.

– Пустяки! – заявил Бао-юй. – Сейчас же пригласите ее!

Чунь-янь и Сы-эр не решились возражать и, отперев ворота, в сопровождении других служанок побежали исполнять его приказание.

– Эти девчонки ничего не добьются, – заметили Цин-вэнь и Си-жэнь, когда служанки вышли. – Придется пойти нам самим, мы доставим всех сюда живыми или мертвыми!

Цин-вэнь и Си-жэнь приказали женщинам зажечь фонари и тоже отправились. И действительно, когда они пришли к Бао-чай, та отказалась пойти, ссылаясь на позднее время. Что касается Дай-юй, то она заявила:

– Я себя плохо чувствую!

Однако Си-жэнь и Цин-вэнь не отступали и продолжали их упрашивать:

– Ну окажите нам хоть немного уважения, посидите чуть-чуть, а потом уйдете…

Дай-юй и Бао-чай наконец уступили, чему Си-жень и Цин-вэнь обрадовались. Потом они подумали, что, если Ли Вань узнает о пиршестве, получится неудобно. Поэтому они позвали Цуй-мо и велели ей вместе с Чунь-янь пойти к Ли-Вань и Бао-динь и привести их во «двор Наслаждения розами», что те и сделали.

Затем Си-жэнь чуть не силой притащила Сян-лин. На кане доставили еще один столик, и все наконец расселись.

– Сестрица Линь Дай-юй боится холода, пусть она сядет у стены! – воскликнул вдруг Бао-юй, подсовывая девушке под спину подушку.

Что касается Си-жэнь и других служанок, то они поставили для себя стулья перед каном.

Дай-юй сидела поодаль от стола, прислонившись спиной к подушке, и оживленно разговаривала с Бао-чай, Ли Вань и Тань-чунь.

– Вы всегда осуждаете тех, кто по ночам пьет и играет в кости, – говорила она. – Как же мы будем делать им замечания, если сами занимаемся тем же?

– А что здесь плохого? – с улыбкой возразила ей Ли Вань. – Мы ведь веселимся не каждый день, а только по праздникам.

Между тем Цин-вэнь принесла бамбуковый стакан с гадательными пластинками из слоновой кости, на которых были изображены цветы, потрясла его и поставила на середину стола. После этого она вынула игральные кости, положила их в коробочку, потрясла ее, затем открыла и объявила, что получилось шесть очков. Шестой с края оказалась Бао-чай.

– Хорошо, я буду первой, – улыбнулась Бао-чай, – но только не знаю, что вытащу!

Она потрясла стакан и вытащила из него одну пластинку. На пластинке был изображен пион и следовала надпись: «Красотой превосходит все цветы», за которой шла строка из стихотворения, написанного в Танскую эпоху: «Пускай бесчувственны цветы, но трогают людей». К этой строке имелось пояснение: «Все сидящие за столом должны выпить по кубку вина! Это самый красивый цветок – он приказывает любому прочесть стихотворение или станс либо спеть песенку».

– Как удачно! – засмеялись все. – Ведь ты сама достойная пара цветку пиона!

Все подняли кубки. Бао-чай тоже выпила, а затем сказала:

– Теперь пусть Фан-гуань споет!

– Если хотите, чтоб я пела, пусть все снова выпьют, тогда мое пение покажется более красивым, – поставила условие Фан-гуань.

Никто не возражал, все выпили, и Фан-гуань запела:

Мы именины отмечаем
в краях, где вид прекрасен…

– Не надо! – закричали ей. – От тебя не требуют никаких поздравлений. Спой то, что умеешь!

Фан-гуань ничего не оставалось, как спеть арию «Когда любуюсь я цветами», начинающуюся со слов:

Из перьев зеленого феникса[18]
толстый веник сплетен;
Листву выметаю старательно —
чищу небесный склон.

Пока она пела, Бао-юй взял со стола пластинку и несколько раз прочел на ней строку: «Пускай бесчувственны цветы, но трогают людей». Когда же Фан-гуань умолкла, он задумчиво посмотрел на нее. Сян-юнь тотчас отняла у него пластинку и отдала ее Бао-чай.

Бао-чай бросила кости – оказалось шестнадцать очков, а шестнадцатой по счету была Тань-чунь.

– Что мне выпало? – смущенно улыбаясь, спросила она. Протянув руку, она взяла из стакана первую попавшуюся пластинку, прочла надпись на ней, потом бросила ее на стол и вся зарделась. – Здесь много неприличных слов! В такую игру можно играть мужчинам, и то не дома!

Никто ничего не понял, и Си-жэнь с любопытством поглядела на пластинку. На ней был изображен цветок абрикоса и следовала подпись: «Божественный цветок Яшмового пруда». Затем шли стихи:

«Вот возле солнца абрикос у самых облаков…»

Потом следовало пояснение: «Девушка, которая вытащит эту пластинку, обретет благородного мужа; все должны поздравить ее и выпить по кубку вина, а после этого выпить вместе с ней».

– Оказывается, вот что! – засмеялись все. – В этой пластинке заключена насмешка над женщинами! Ну и что такого? Подобные надписи имеются лишь на одной-двух пластинках. Одна из наших родственниц стала женой государя, неужели ты не можешь уподобиться ей?

Все стали поздравлять Тань-чунь. Но она не соглашалась пить вино. Однако Сян-юнь, Ли-Вань и Сян-лин успокоились только тогда, когда насильно заставили Тань-чунь выпить. Тань-чунь просила прекратить эту игру, но никто и слышать не хотел.

Наконец, Сян-юнь вложила в руку Тань-чунь кости, потрясла ее руку и выбросила кости на стол. Получилось девятнадцать очков, таким образом, пластинку из стакана должна была тащить Ли Вань.

Вытащив пластинку, Ли Вань прочла надпись на ней и воскликнула:

– Замечательно! Вы только поглядите, как интересно!

Все посмотрели на пластинку. На ней был нарисован цветок сливы, за которым следовали иероглифы: «Холодная красота в морозное утро», и дальше шли стихи:

Бамбуковые заросли[19],
Шалаш из камышей —
спокойно на душе!

За надписью следовало пояснение: «Выпей кубок, и пусть следующий бросает кости».

– Действительно, интересно! – воскликнула Ли Вань. – Пусть бросает кости следующий! Я осушу кубок, хотя это вызовет ваше разочарование.

Она выпила вино и передала кости Дай-юй. Дай-юй бросила кости – оказалось восемнадцать очков. Тянуть пластинку из стакана должна была Сян-юнь.

Сян-юнь засучила рукава и, играя пальцами, вытащила из стакана пластинку. На ней была изображена ветка яблони-китайки и возле нее надпись: «Приятен и сладок глубокой ночью сон», а далее строки из стихотворения, гласившие:

Боюсь лишь того, что ночью цветы
сами уснут в темноте[20].

– Лучше бы вместо «уснут в темноте» было «на камне уснут», – засмеялась Дай-юй.

Грянул общий смех – все поняли, что она намекает на тот случай, когда Сян-юнь пьяная спала на каменной скамье. Однако Сян-юнь не растерялась и, показав пальцем на лодку, стоявшую на шкафу, вскричала:

– А ты не болтай, а садись в лодку да поезжай домой!

Все так и покатились со смеху.

Наконец, немного успокоившись, решили прочесть пояснение к приказу: «Приятен и сладок глубокой ночью сон». Оно гласило: «Вытащивший эту пластинку велит выпить по кубку тем, кто сидит по обе стороны от него».

– Амитофо! – захлопала в ладоши Сян-юнь и засмеялась. – Вот замечательная пластинка!

Так как с одной стороны от нее сидела Дай-юй, а с другой – Бао-юй, им обоим наполнили кубки и заставили выпить.

Бао-юй выпил полкубка и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, передал кубок Фан-гуань, которая мгновенно допила оставшееся вино. Что же касается Дай-юй, то она, продолжая беседовать, сделала вид, что пьет, а сама незаметно вылила вино в полоскательницу.

Между тем Сян-юнь снова бросила кости. Выпало девять очков. Девятой по счету оказалась Шэ-юэ. Шэ-юэ вытащила пластинку. На одной стороне ее был изображен цветок чайной розы, сопровождаемый надписью: «Как изящен прекрасный цветок», а на другой стороне – строка из древнего стихотворения: «Цветами чайной розы настала пора, готовы раскрыться они».

И за нею пояснение: «Каждый из сидящих за столом пьет по три кубка вина в честь уходящей весны».

– Как это понимать? – с недоумением спросила Шэ-юэ.

Бао-юй нахмурил брови, поспешно спрятал пластинку и сказал:

– Давай лучше выпьем!

Все сделали по три глотка, вместо того чтобы пить по три кубка, что было бы слишком много. После этого кости бросала Шэ-юэ. Выпало десять очков. Десятой оказалась Сян-лин. Она вытащила из стакана пластинку, на которой был изображен цветок лотоса на двух сросшихся стеблях и следовала надпись: «Два стебля сплелись вместе, предвещая счастье», а на другой стороне пластинки была начертана строка из старинного стихотворения: «На ветвях, сплетенных тесно, расцвели цветы». Пояснение гласило: «Тот, кто вытащил эту пластинку, должен осушить три кубка, остальные – по одному».

Затем кости бросила Сян-лин. Получилось шесть очков; теперь должна была тащить пластинку Дай-юй.

– Что бы мне такое вытащить? – задумчиво промолвила она.

Поколебавшись немного, она вытащила из стакана пластинку, на которой был изображен цветок мальвы и следовала надпись: «Одиноко грустишь под ветром и росой». Перевернув пластинку, она увидела строку из древнего стихотворения: «Не ветер восточный приносит печаль, сама ты тоскою полна», и пояснение к приказу: «Один кубок выпей сам, один кубок пусть выпьет тот, кто вытащил пластинку с пионом».

– Вот это замечательно! – засмеялись все. – Кроме Дай-юй, никого нельзя сравнить с мальвой!

Дай-юй тоже рассмеялась. Она выпила вино и бросила кости. Получилось двадцать очков, и теперь должна была тащить пластинку Си-жэнь… Си-жэнь вытащила веточку с цветами персика, за которой следовала надпись: «Чудесные виды Улина» и стихи: «Краснеет персик; снова здесь весь год стоит весна…» После этого шло пояснение: «Вместе с тем, кто вытащил эту пластинку, пьют по одному кубку все однолетки и однофамильцы, а также тот, кто вытащил пластинку с цветком абрикоса».

– Это еще интереснее! – засмеялись все.

Затем стали считать, сколько кому лет. Оказалось, что Сян-лин, Цин-вэнь и Бао-чай родились в один и тот же год, а Дай-юй родилась в один час с Си-жэнь, но не нашлось ни одного, кто носил бы одинаковую фамилию с Си-жэнь.

– Моя фамилия тоже Хуа, и я выпью вместе с Си-жэнь! – воскликнула тогда Фан-гуань.

Снова осушили по кубку.

– О ты, которой судьба предназначила благородного мужа, – проговорила Дай-юй, обращаясь к Тань-чунь. – Ведь ты вытащила цветок абрикоса, так пей же скорее и не задерживай нас!

– Замолчи! – вспыхнула Тань-чунь. – Сестра Ли Вань, дай ей пощечину, тебе это с руки!

– Ну что ты, мне жалко ее! – возразила со смехом Ли Вань. – И так судьба оказалась безжалостной к ней, не дав благородного мужа, а тут еще бить ее.

Раздался взрыв смеха. Когда все успокоились, Си-жэнь снова собралась бросить кости, но в этот момент кто-то постучал в дверь. Одна из старух вышла осведомиться, в чем дело, – оказалось, тетушка Сюэ прислала своих служанок за Дай-юй.

– Который час? – удивленно спросили их.

– Третья стража, – послышался ответ, – уже пробило одиннадцать.

Бао-юй не поверил и потребовал, чтобы ему подали часы. Оказалось, время действительно близится к полночи.

– Я больше не могу задерживаться, – заявила Дай-юй, вставая. – Мне нужно принимать лекарство.

– Нам тоже пора, – поддержали ее другие.

Однако Си-жэнь и Бао-юй запротестовали, не желая никого отпускать, кроме Дай-юй.

– Так нельзя, – возразили Ли Вань и Тань-чунь. – Время позднее. Засидеться – значит нарушить правила.

– Тогда выпьем еще по кубку и разойдемся, – решила Си-жэнь.

Цин-вэнь и другие разлили вино. Все выпили и приказали зажечь фонари. Си-жэнь проводила уходящих до «беседки Струящихся ароматов», которая была расположена на берегу речки. Когда она вернулась домой, ворота заперли и игра продолжалась.

Си-жэнь наполнила вином несколько больших кубков, поставила их на поднос вместе с фруктами и закусками и поднесла старым нянькам, находившимся тут же.

Все были навеселе, с увлечением играли в цайцюань, а проигравшие пели песни.

Уже наступило время четвертой стражи, а пир все продолжался. Старые няньки в открытую ели и пили, при всяком удобном случае стараясь стащить что-нибудь со стола. Когда наконец вино иссякло, служанки убрали со стола, подали чай для полоскания рта, и все разошлись.

Фан-гуань так напилась, что щеки ее раскраснелись, словно их густо покрыли румянами, брови были сдвинуты, глаза сузились. Она выглядела еще более очаровательной, чем обычно. Не в силах двигаться, Фан-гуань спала, бессильно повиснув на плече Си-жэнь.

– Сестра, – бормотала она сквозь сон, – послушай, как сильно бьется мое сердце!

– А кто тебе велел столько пить? – спросила ее Си-жэнь.

Чунь-янь и Сы-эр опьянели больше всех и давно уже спали.

Цин-вэнь хотела разбудить их, но Бао-юй остановил ее:

– Не надо! Давайте и мы соснем!

Он опустил голову на подушку и моментально погрузился в глубокий сон…

Си-жэнь не хотела тревожить Фан-гуань, так как девочка была сильно пьяна и ее могло стошнить, поэтому она потихоньку приподняла ее и положила рядом с Бао-юйем, а сама улеглась на тахту напротив. Все спали так крепко, что не слышали, что творится кругом.

Как только забрезжил рассвет, Си-жэнь открыла глаза и, увидев в окно ясное голубое небо, воскликнула:

– Ах, как поздно!

Она осмотрелась и увидела Фан-гуань, которая спала, положив голову на край кана. Си-жэнь встала и начала будить ее. Потревоженный Бао-юй повернулся на бок и проснулся.

– Уже утро? – с улыбкой произнес он и стал помогать Си-жэнь будить Фан-гуань.

Наконец Фан-гуань немного пришла в себя, села и, ничего не понимая, принялась протирать глаза.

– Как тебе не стыдно! – упрекнула ее Си-жэнь. – Ты вчера напилась до потери сознания и повалилась прямо здесь!

Оглядевшись, Фан-гуань поняла, что спала рядом с Бао-юйем. Она соскочила на пол и смущенно улыбнулась:

– Как же я…

Больше она ничего не смогла произнести и умолкла.

– А мне и не снилось, что ты рядом! – с улыбкой воскликнул Бао-юй. – Если бы я знал, непременно раскрасил бы тебе лицо тушью!

Между тем в комнату вошла девочка-служанка и подала таз для умывания.

– Вчера я доставил беспокойство другим, – с улыбкой говорил Бао-юй. – Сегодня вечером придется отплатить за угощение угощением.

– Ладно тебе! – запротестовала Си-жэнь. – Если снова будем шуметь, пойдут толки и пересуды.

– Ничего! – воскликнул Бао-юй. – Мы повеселимся всего два раза… А пить мы умеем! И как это умудрились так быстро прикончить целый кувшин? Как назло, вино кончилось в самый разгар веселья.

– Вот и хорошо! Если б мы в один день закончили праздник, потом было бы скучно, – заметила Си-жэнь. – Вчера все были хороши. Цин-вэнь, позабыв всякий стыд, даже песни пела.

– Неужели, сестра, ты не помнишь, что и сама пела? – улыбнулась Сы-эр. – Да и не только ты, все пели!

Услышав это, все покраснели от стыда, закрыв лица руками, потом рассмеялись. В этот момент вошла Пин-эр.

– Я приглашаю к себе всех, кто вчера присутствовал на угощении, – сказала она. – Сегодня я устраиваю ответное угощение. Кто не придет – не прощу!

Ее пригласили сесть, подали чаю.

– Как жаль, что ее вчера не было с нами! – с улыбкой воскликнула Дин-вэнь.

– А что вы делали? – удивленно спросила Пин-эр.

– Об этом рассказывать нельзя, – ответила Си-жэнь. – Мы всю ночь веселились. У нас было веселее, чем на праздниках, которые устраивает сама старая госпожа. Представь себе, мы распили целый кувшин вина! Напились до того, что всякий стыд потеряли, даже песни пели. Только после четвертой стражи легли спать!

– Здорово! – засмеялась Пин-эр. – Взяли у меня вино, меня не пригласили, а теперь еще дразните своими рассказами!

– Сегодня он устраивает угощение и непременно придет лично приглашать тебя, – сказала Цин-вэнь, – так что жди!

– Кто это «он»? – улыбнулась Пин-эр. – Кого ты подразумеваешь под словом «он»?

Цин-вэнь смущенно покраснела и замахнулась на Пин-эр:

– Ну и характер! Ко всему придирается!

– Тьфу, бесстыжая! – шутливо выругалась Пин-эр. – Счастье твое, что я сейчас занята. Скоро я пришлю кого-нибудь пригласить вас. Кто не придет – берегитесь!

Бао-юй просил ее немного посидеть, но она отказалась, встала и вышла.

Между тем Бао-юй умылся, причесался и сел пить чай. Случайно заметив на столе листок бумаги, край которого был прижат тушечницей, он недовольно сказал:

– Вечно суют все куда попало!

– Что такое? – удивленно спросили его Си-жэнь и Цин-вэнь. – Кто опять провинился?

– Посмотрите, что там! – Бао-юй указал пальцем на тушечницу. – Наверное, забыли убрать.

Цин-вэнь вытащила бумажку и отдала ее Бао-юйю. Это была записка. Бао-юй развернул ее и прочел: «Ничтожная Мяо-юй, стоящая вне порога, почтительно и смиренно кланяется и поздравляет вас с днем рождения».

– Кто принял эту записку? – недовольным тоном спросил Бао-юй. – Почему мне ничего не сказали?

Не понимая, в чем дело, Си-жэнь и Цин-вэнь решили, что это письмо от какого-нибудь важного лица, и бросились расспрашивать служанок:

– Кто вчера принимал письмо?

В комнату торопливо вбежала Сы-эр и с улыбкой сказала Бао-юйю:

– Это вчера прислала Мяо-юй с какой-то старухой, а я засунула сюда. Потом пила вино и совершенно забыла вам сказать!

– А мы-то гадали, от кого письмо! – воскликнули другие служанки. – Из-за такого пустяка не стоит подымать шум.

– Дайте мне бумаги! – распорядился Бао-юй.

Он растер тушь, приготовил лист бумаги, собираясь писать, потом взял записку Мяо-юй, чтобы посмотреть, как она себя именует, и, увидев слова «Ничтожная… стоящая вне порога», поднял кисть и задумался: как же именовать себя. Думал он долго, но придумать ничего не мог. «Надо бы посоветоваться с сестрой Бао-чай, – решил он, – но как бы она не сказала, что все это вздор. Лучше пойти к сестрице Дай-юй».

Бао-юй спрятал письмо в рукав и отправился искать Дай-юй. Миновав «беседку Струящихся ароматов», он увидел Сю-янь, робкой и нерешительной походкой приближающуюся к нему.

– Куда ты, сестра? – спросил Бао-юй.

– К Мяо-юй, – ответила та, – хочу с ней поговорить!

Ее слова изумили Бао-юйя.

– Ведь она такая странная и нелюдимая, никого из нас даже близко не подпускает! Видимо, ты пользуешься у нее особым уважением!

– Может быть, она и не очень уважает меня, – возразила Сю-янь, – но мы с нею давно знакомы, потому что почти десять лет были соседями, когда она жила в кумирне Пань-сянсы. Мы в то время были бедны, собственного дома не имели и арендовали дом, принадлежавший этой кумирне. Я часто ходила к Мяо-юй и иероглифы, которые я знаю, выучила только благодаря ей. Она была для меня подругой в нужде и в то же время учителем. Потом мы переехали к родственникам и вскоре узнали, что она тоже покинула кумирню и переехала сюда. Таким образом судьба вновь нас соединила. Чувство дружбы у нас осталось неизменным; более того, Мяо-юй относится ко мне ласковее, чем прежде.

Для Бао-юйя ее слова прозвучали словно гром среди ясного неба.

– Теперь я не удивляюсь, почему твои речи и манеры непринужденны, как у дикого аиста, плывущего в облаках! – воскликнул он радостно. – Оказывается, вот где кроется причина! А Мяо-юй поставила меня в затруднительное положение, и я хотел с кем-нибудь посоветоваться! Нас свела сама судьба! Прошу тебя, сестра, научи, как лучше поступить!

Он вытащил из рукава поздравление, присланное Мяо-юй, и дал его Сю-янь прочесть.

– Характер ее не изменился, – сказала Сю-янь, прочитав письмо, – уж такая у нее привычка молоть всякий вздор. Никогда мне не приходилось видеть, чтобы на поздравительных письмах кто-нибудь именовал себя каким-либо прозвищем. Она, как говорит пословица, «монах – не монах, мирянин – не мирянин, ни женщина, ни мужчина». Даже не пойму, что она собой представляет.

– Не только ты, сестра! – заметил Бао-юй. – Она принадлежит к числу необычных людей, и многие ее не понимают. Думая, что я смогу ее понять, она прислала мне это письмо. А я не знаю, какое слово употребить по отношению к себе в ответе, и отправился к сестрице Линь Дай-юй спросить совета. Я очень рад, что ты повстречалась мне!

Сю-янь внимательно оглядела юношу, немного подумала и с улыбкой сказала:

– Недаром пословица гласит: «Лучше увидеть человека в лицо, чем знать о нем понаслышке». Теперь меня не удивляет, почему она прислала тебе такое письмо и почему в прошлом году позволила тебе наломать цветов сливы. Но раз она к тебе так благосклонна, я могу рассказать тебе истинную причину этого. Мяо-юй часто говорит: «Наши предки, начиная с династий Хань, Цзинь, Тан и кончая периодом Пяти династий и династией Сун, не создали выдающихся стихов. Из всего, что ими написано, самыми удачными являются две фразы:

Возводишь надежный железный порог,
чтоб жизнь растянуть на века.
Но только на кладбище маленький холм
в конце ожидает тебя.

Вот почему она и сказала, что стоит вне этого порога. Из прозаических произведений ей больше всего нравится Чжуан-цзы, поэтому она иногда называет себя «неземным человеком». Если бы она назвала себя так в письме, ты мог бы именовать себя «мирским человеком». Она не считает себя «мирским человеком» потому, что отказалась от мира, и ей доставило бы удовольствие, если б ты скромно назвал себя мирским человеком, то есть человеком, пользующимся мирскими благами. Говоря о себе как о «стоящей вне порога», она хочет подчеркнуть, что не переступала порога мирской суеты. Поэтому, чтобы сделать ей приятное, ты должен назвать себя «огражденный порогом».

Объяснения Сю-янь сразу же раскрыли глаза Бао-юйю, и он воскликнул:

– Так вот почему наша кумирня называется «кумирней Железного порога»! Извини меня, сестра, я сейчас же бегу домой и пишу письмо Мяо-юй!

Сю-янь отправилась в «кумирню Бирюзовой решетки», а Бао-юй направился домой.

Вернувшись к себе, Бао-юй написал письмо, начав его со слов: «Человек, огражденный порогом, вымыв руки, прежде чем взяться за кисть, почтительно приветствует вас». Закончив писать, он побежал к «кумирне Бирюзовой решетки» и бросил письмо в дверную щель.

После обеда все должны были прийти к Пин-эр. Так как в «саду Благоуханных роз» было слишком жарко, она решила устроить празднество в «зале Тенистого вяза», где накрыли несколько столов, на которых расставили вино и самые изысканные закуски.

Все были рады повеселиться. Госпожа Ю пришла вместе с наложницами Пэй-фын и Се-луань.

Эти наложницы, как и остальные девушки, были юны и шаловливы. Им не часто приходилось попадать в сад, и, повстречавшись с Сян-юнь, Сян-лин, Фан-гуань, Жуй-гуань и другими, они почувствовали себя словно птицы, вырвавшиеся из клетки. Известно, что «родственные натуры сближаются», и вскоре, позабыв о присутствии госпожи Ю, всецело оставленной на попечение служанок, наложницы весело шутили и смеялись с девушками.

Но не будем увлекаться посторонними описаниями, а расскажем о том, что происходило в «зале Тенистого вяза».

Здесь шел пир горой, и все веселились под звуки музыки. Пин-эр сорвала цветок гортензии, и за столом началась игра в передачу цветка. Поднялся шум, смех.

– Из семьи Чжэнь прислали подарки! – неожиданно доложила появившаяся на пороге служанка.

Тань-чунь и Ли Вань вместе с госпожой Ю вышли в гостиную, чтобы принять подарки. Пэй-фын и Се-луань воспользовались этим и убежали, решив покачаться на качелях.

Бао-юй вышел следом за ними и, когда они сели на качели, предложил:

– Давайте я вас покачаю!..

– Нет, нет, не надо! – воскликнула Пэй-фын. – Еще скандал будет!

В это время из восточного дворца Нинго прибежали служанки и взволнованно сообщили:

– Старый господин Цзя Цзин скончался!..

Все онемели от страха.

– Отчего он мог умереть? Ведь он не болел!

– Старый господин все время совершенствовался и познавал истину, – ответила служанка, – и когда его добродетели достигли предела, он вознесся к бессмертным!

Цзя Чжэня и Цзя Жуна не было дома, Цзя Лянь тоже уехал. Госпожа Ю растерялась, так как помощи ждать было не от кого. Сняв с себя украшения, она приказала людям отправиться в «монастырь Первоначальной истины» и посадить под замок всех находившихся там даосских монахов до приезда Цзя Чжэня, чтобы он мог допросить их. Сама она села в коляску и в сопровождении жены Лай Шэна и нескольких других служанок отправилась за город в монастырь, где умер Цзя Цзин.

По ее распоряжению пригласили врачей, чтобы определить причину смерти. Но как они могли узнать причину смерти, если до этого ни разу не исследовали пульс?! Да и все знали, что Цзя Цзин поклонялся звездам, принимал пилюли из ртути с серой и делал другие глупости, чтобы обрести долголетие. Это и привело к преждевременной смерти. Живот его был тверд, как железо, а губы, сожженные пилюлями бессмертия, потрескались.

Объясняя причину смерти, врачи говорили:

– Он принадлежал к даосской секте, поэтому глотал золото и принимал киноварь, в результате чего сжег себе внутренности.

– Он проглотил тайком изготовленные пилюли бессмертия, – оправдывались взволнованные даосы. – Мы его уговаривали: «Время ваше еще не наступило, пока принимать нельзя». Но сегодня ночью он потихоньку от нас принял пилюлю и вознесся к бессмертным. Он в совершенстве постиг истину и ушел из моря страданий, освободившись от телесной оболочки.

Госпожа Ю не стала слушать монахов, а распорядилась не выпускать их до приезда Цзя Чжэня и тщательно стеречь, а сама послала нарочного с письмом к Цзя Чжэню.

В монастыре было тесно, оставлять здесь гроб с телом было нельзя, нести в город тоже не имело смысла. Тогда решили временно перенести гроб с телом умершего в «кумирню Железного порога».

Предварительно подсчитали, что Цзя Чжэнь сможет приехать не раньше как через полмесяца. Но погода стояла жаркая, и ждать так долго было невозможно, поэтому госпожа Ю распорядилась гаданием избрать день для погребения.

Гроб для умершего приготовили еще несколько лет назад, и он давно стоял в монастыре, так что хлопот с устройством похорон было немного. Похороны должны были состояться через три дня. Одновременно назначили место для молебствий.

Фын-цзе еще болела и не выходила из дому, Ли Вань присматривала за сестрами, а Бао-юй был неопытен, поэтому все дела дворца Жунго за пределами дома пришлось возложить на нескольких младших управляющих. Все остальные обязанности были распределены между Цзя Пянем, Цзя Гуаном, Цзя Хэном, Цзя Ином, Цзя Чаном и Цзя Лином. Госпожа Ю пока оставалась в монастыре и для присмотра за дворцом Нинго пригласила свою мачеху. Та привезла с собой двух незамужних дочерей, ибо не могла чувствовать себя спокойно, живя отдельно от них.

Как только Цзя Чжэнь получил известие о смерти отца, он подал прошение об отпуске для себя и для Цзя Жуна. В ведомстве церемоний не осмелились дать ему отпуск и обратились за указаниями к государю. Надо сказать, что государь был в высшей степени гуманен и отличался почтением к старшим. Кроме того, он уважал потомков своих заслуженных сановников, и как только донесение из ведомства церемоний было ему представлено, он немедленно запросил, какую должность занимал Цзя Цзин.

Из ведомства церемоний пришел ответ:

«Цзя Цзин принадлежал к выходцам из цзиньши, свою наследственную должность он передал сыну Цзя Чжэню. Вследствие преклонного возраста Цзя Цзин часто болел, все время лечился и жил на покое за городом в «монастыре Первоначальной истины», где и умер. Его сын Цзя Чжэнь и внук Цзя Жун в настоящее время сопровождают вашу царственную особу к месту похорон государыни и почтительно просят отпуск, дабы отправиться на похороны Цзя Цзина».

Услышав об этом, Сын Неба проявил необыкновенную милость и издал указ, который гласил:

«Хотя Цзя Цзин не имеет особых заслуг перед государством, но мы, помня о преданности его деда, посмертно жалуем ему титул пятой степени. Повелеваем его сыновьям и внукам принести гроб с телом покойного в столицу через северные городские ворота и жалуем право подготовить тело к погребению в своем дворце. После окончания похоронных церемоний сыновьям и внукам покойного доставить гроб с телом умершего к месту упокоения его предков. Кроме того, повелеваем приказу, ведающему церемониями, устроить жертвоприношения, полагающиеся высшим сановникам; всем придворным сановникам, носящим титулы ниже ванов и гунов, разрешается принять участие в жертвоприношениях и похоронах. В чем и составлен настоящий указ».

За этот указ не только все члены рода Цзя, но и придворные сановники восхваляли государя и благодарили за великую милость.

Получив указ, Цзя Чжэнь и Цзя Жун тотчас вскочили на коней и помчались домой. На половине пути им повстречались Цзя Пянь и Цзя Гуан. Завидев Цзя Чжэня, они кубарем скатились с коней, низко поклонились ему и справились о здоровье.

– Куда вы? – поспешно спросил их Цзя Чжэнь.

– Ваша супруга, опасаясь, что в ваше отсутствие некому будет прислуживать старой госпоже, велела нам вместо вас сопровождать ее и охранять в пути, – объяснил Цзя Пянь.

Похвалив госпожу Ю за распорядительность, Цзя Чжэнь спросил:

– Как там дома управляются?

Тогда Цзя Пянь подробно рассказал, как взяли под стражу даосов, как перенесли покойного в родовой храм и как приехала мачеха госпожи Ю вместе с дочерьми присматривать за домом и вести хозяйство.

Цзя Жун между тем тоже спешился и слушал рассказ Цзя Пяня. Когда он узнал о приезде своих молоденьких тетушек, лицо его засияло радостной улыбкой.

Цзя Чжэнь несколько раз прерывал рассказ Цзя Пяня одобрительными замечаниями, и как только тот кончил, он подхлестнул коня и помчался дальше. Он так спешил, что не останавливался ни в одной гостинице, только менял там коней и ехал дальше даже ночью.

Добравшись наконец до ворот столицы, он не заехал домой, а помчался прямо в «кумирню Железного порога». Это было глубокой ночью, во время четвертой стражи. При появлении Цзя Чжэня в кумирне начался переполох; сторожа бросились будить и созывать людей.

Цзя Чжэнь и Цзя Жун соскочили с коней и, громко рыдая, на коленях доползли от самых ворот до гроба покойника. Здесь Цзя Чжэнь, схватившись руками за голову, продолжал причитать до самого рассвета и утих только тогда, когда совершенно охрип и потерял голос.

Утром госпожа Ю и другие родственники представились ему. После этого Цзя Чжэнь и его сын, как полагалось по этикету, облачились в траурные одежды и вновь склонили головы перед гробом. Однако хоронить умершего полагалось Цзя Чжэню, поэтому он не мог оставаться безучастным ко всему окружающему и, сдержав свою скорбь, занялся неотложными делами. Прежде всего он довел до сведения всех родственников высочайший указ, а после этого Цзя Жун получил приказание отправиться домой и сделать необходимые распоряжения насчет похорон.

Цзя Жун молча вскочил на коня и поскакал домой. Добравшись до дому, он первым долгом распорядился убрать из главного зала все столы и стулья, закрыть ставни, повесить траурные занавесы, а у ворот поставить навес для музыкантов, траурную арку и т. д. После этого он поспешно отправился повидать бабушку и двух тетушек.

Мачеха госпожи Ю была уже стара и любила поспать. Сейчас она как раз дремала, а ее дочери вместе со служанками занимались вышиванием. При появлении Цзя Жуна они переполошились.

Заметив смятение девушек, Цзя Жун засмеялся и сказал, обращаясь ко второй тетушке Ю Эр-цзе:

– Так, значит, приехали? А мой батюшка тоскует по вас!

– Ох и бесстыдник ты, Жун-эр! – выругалась Ю Эр-цзе, смущенно покраснев. – Если не ругать тебя дня два, ты забываешь всякое приличие! Ты из знатной семьи, читаешь книги, учишься правилам этикета, а ведешь себя хуже деревенского парня!

С этими словами она схватила попавшийся под руку утюг и запустила им в Цзя Жуна. Цзя Жун отскочил в сторону, но затем бросился к ней и стал умолять о прощении.

– Вот погоди, – пригрозила ему третья тетушка Ю Сань-цзе, – вернется домой госпожа Ю, расскажу ей о всех твоих проделках!

Цзя Жун засмеялся, опустился коленями на край кана и стал упрашивать Ю Эр-цзе простить его. Затем он стал отбирать у нее орехи. Ю Эр-цзе, нажевав полный рот, плюнула ему в лицо, но Цзя Жун слизал все языком и съел.

Девочки-служанки не выдержали и сказали:

– Вы только что надели траур, да и бабушка спит! А вам все нипочем! Эти девушки хоть и молоды, но приходятся вам тетями, родственницами вашей матушки! Если вы с ними так вольно обращаетесь, значит, свою матушку не уважаете! Как только вернется ваш батюшка, мы ему расскажем, что вы здесь вытворяли! И достанется же вам!

Цзя Жун оставил девушек и обнял служанку и поцеловал ее.

– Милая моя! Ты права, простим их обеих!

– Бессовестный! – выругалась девочка, отталкивая его. – У вас есть жена, чего к нам лезете? Если узнают знакомые, они посмеются, понимая, что это шутка! А если узнают сплетники, которые любят распускать всякие слухи?! Тогда пойдут разговоры, нас назовут распутницами.

– В каждом доме свой хозяин, и никого не касается, что он делает, – с улыбкой сказал Цзя Жун. – Баб всем хватит! Недаром даже о династиях Хань и Тан говорят «грязная Тан и вонючая Хань». Что уж говорить о нас! В какой семье нет распутства?! Лучше помолчи! Ведь как ни строг старший господин Цзя Шэ, а его сын Цзя Лянь завел шашни с одной из его наложниц! Как ни тверда моя младшая тетушка Фын-цзе, а старший мой дядя Цзя Жуй на нее покушался!.. Я все знаю!

Цзя Жун продолжал говорить, и слова рекою лились из его уст.

Сань-цзе не выдержала и, спрыгнув с кана, убежала во внутренние покои будить мать.

Заметив, что бабушка проснулась, Цзя Жун бросился к ней и стал почтительно справляться о здоровье.

– Бабушка! – воскликнул он. – Мы затруднили вас и еще заставили тетушек утруждаться! Мы с батюшкой так благодарны вам! Как только наши хлопоты окончатся, мы всей семьей придем вам поклониться!

– Мальчик мой, – сказала старуха Ю, кивая головой, – что ты говоришь! Родственники должны помогать друг другу!.. Как себя чувствует твой отец? Когда он прибыл?

– Только что, – ответил Цзя Жун. – Приехав, он первым долгом послал меня повидаться с вами и попросить вас не уезжать отсюда, пока не закончите всех дел.

С этими словами он незаметно подмигнул Ю Эр-цзе.

– Паршивый болтун! – сквозь зубы процедила Ю Эр-цзе. – Может быть, ты думаешь, что мы останемся няньками у твоего отца?

Цзя Жун, не слушая ее, говорил бабушке Ю:

– Не беспокойтесь! Мой батюшка все время думает о ваших дочерях и хочет подыскать для них состоятельных и благородных женихов. В течение нескольких лет он не мог найти подходящих, но недавно один жених попался.

Старуха решила, что он говорит всерьез, и поспешно спросила:

– А из какой он семьи?

– Мама, не верь этому беспутнику! – воскликнула Эр-цзе, отбрасывая в сторону вышивание.

– Жун-эр! – вскричала Сань-цзе. – Можешь болтать все, что угодно, но не говори гадости.

В этот момент на пороге появилась служанка и, обращаясь к Цзя Жуну, сказала:

– Господин, все ваши приказания выполнены, можете сообщить об этом батюшке!

Цзя Жуну ничего не оставалось, как удалиться.


Если вы не знаете о том, что случилось после этого, прочтите следующую главу.

章节结束

## Глава шестьдесят четвертая, из которой читатель узнает о том, как чистая и добродетельная девушка написала пять стихотворений, в которых оплакивала пять красавиц древности, и как молодой распутник преподнес в подарок «подвеску девяти драконов»

После того как Цзя Жун убедился, что дома все устроено, он поспешил в кумирню и доложил отцу о выполнении его поручения. Цзя Чжэнь распределил обязанности между родственниками, велел изготовить траурные знамена и флаги и в соответствии с гаданием назначил утро четвертого дня для переноса гроба с телом покойного в город, о чем были оповещены все родные и друзья.

Похоронные регалии были пышными, гостей собралось множество. По пути следования гроба с телом покойника от самой «кумирни Железного порога» до дворца Нинго по обе стороны дороги стояли сотни зевак. Были среди них такие, кто искренне вздыхал и жалел покойного, другие завидовали его богатству, третьи осуждали родственников за то, что те устроили слишком роскошные похороны. Одним словом, можно была услышать самые разнообразные и противоречивые толки.

Лишь после полудня гроб с телом был доставлен во дворец и установлен в главном зале. Покойному оказали все почести и совершили жертвоприношения. После этого родственники разошлись, и возле гроба остались лишь самые близкие, которым было поручено встречать и провожать гостей. Из родственников по женской линии здесь остался только дядюшка Син.

Цзя Чжэнь и Цзя Жун, как полагалось по этикету, сидели перед гробом на подстилке из травы и, когда ложились спать, вместо подушки подкладывали себе под голову камень. Хотя они ревностно соблюдали траур, но в душе досадовали на связанные с ним лишения.

Когда же люди расходились, они, пользуясь свободной минутой, вознаграждали себя, развлекаясь с наложницами.

Бао-юй, тоже облаченный в траур, ежедневно приходил во дворец Нинго и лишь вечером, когда все расходились, возвращался к себе в сад. Фын-цзе из-за болезни не могла каждый день являться во дворец Нинго, но в те дни, когда собирались родные и друзья для совершения жертвоприношений или когда устраивались моления, она, напрягая все силы, приходила и помогала госпоже Ю распоряжаться церемониями.

Дни становились все длиннее. Однажды Цзя Чжэнь после завтрака почувствовал себя утомленным и уснул возле гроба.

Заметив это и воспользовавшись отсутствием гостей, Бао-юй захотел повидаться с Дай-юй и незаметно ушел. Подойдя к воротам «двора Наслаждения розами», он заметил нескольких женщин и девочек-служанок, которые, укрывшись от зноя, дремали на террасе. Бао-юй не захотел их тревожить. Одна только Сы-эр заметила его и подбежала, чтобы откинуть для него занавеску на дверях. Но в это время из комнаты со смехом выбежала Фан-гуань.

Как только Фан-гуань заметила Бао-юйя, она отступила назад и, сдерживая улыбку, спросила:

– Зачем вы вернулись? Придержите Цин-вэнь, она хочет меня побить!

В комнате послышался шум, словно что-то рассыпали по полу, и вслед за тем с бранью выскочила Цин-вэнь:

– Ах ты дрянь! Куда бежишь? Проиграла, а не хочешь отдавать. Бао-юйя дома нет! Хотела бы я посмотреть, кто за тебя заступится!

Бао-юй быстро выступил вперед и, загородив ей дорогу, сказал:

– Сестрица Цин-вэнь, я не знаю, чем она тебя обидела, но все же прости ее, хотя бы ради меня!

Цин-вэнь не ожидала, что Бао-юй может вернуться в такое время, и, неожиданно столкнувшись с ним, засмеялась:

– Эта Фан-гуань настоящий оборотень! Даже те, кто знает заклинания, не сумели бы так быстро вызвать духа. – Продолжая смеяться, она обратилась к Фан-гуань: – Но даже если ты вызовешь настоящего духа, я тебя не испугаюсь!

Она вырвалась от Бао-юйя и хотела схватить Фан-гуань за руку, но та успела спрятаться за спину Бао-юйя и крепко вцепилась в него. Бао-юй взял под руку Фан-гуань, другой рукой привлек к себе Цин-вэнь и вошел с ними в комнату. Цю-вэнь, Шэ-юэ, Би-хэнь и Чунь-янь, сидели и играли в камешки. Игра шла на тыквенные семечки.

Оказалось, что Фан-гуань проиграла Цин-вэнь, но свой проигрыш не хотела отдавать и выбежала из комнаты. Цин-вэнь погналась за ней, и семечки, которые у нее были за пазухой, рассыпались по полу.

– А я-то боялся, что вам скучно в мое отсутствие, и вы после обеда сразу уляжетесь спать! – воскликнул Бао-юй. – Вот и хорошо, что вы нашли себе развлечение!

Не видя среди играющих Си-жэнь, он удивленно спросил:

– Где же ваша сестра Си-жэнь?

– Си-жэнь? – переспросила Цин-вэнь. – Она решила стать святой и сидит во внутренней комнате, обратившись лицом к стене[21]. Мы давно не входили к ней и не знаем, что она делает, но по крайней мере оттуда не слышно ни звука. Поглядите – может, она уже прозрела!

Бао-юй громко рассмеялся и направился во внутреннюю комнату. Си-жэнь действительно сидела на кровати около окна и, держа в руках пепельного цвета шнур, завязывала на нем узелки. При появлении Бао-юйя она торопливо встала и сказала:

– Что там на меня клевещет негодница Цин-вэнь? Мне уже давно нужно было закончить этот чехол, и поэтому я решила их обмануть. «Идите играйте, – сказала я им. – Пока второго господина нет, я хочу немного отдохнуть». А она наплела на меня, будто я занялась созерцанием, хочу «прозреть» и тому подобное. Ох, вырву я ей язык!

Бао-юй, улыбаясь, присел возле Си-жэнь и стал следить за тем, как она завязывает узелки.

– Дни сейчас длинные, еще успеешь закончить. Поиграла бы немного с ними или прилегла отдохнуть, – сказал он. – А если хочешь, можешь пойти к сестрице Линь Дай-юй. Зачем ты трудишься в такую жару?

– Этот черный чехол предназначался для того, чтобы ты его летом иногда брал с собой, если бы пришлось пойти на похороны к знакомым или дальным родственникам, поэтому другого тебе и не нужно было делать, – ответила Си-жэнь. – Сейчас же, поскольку печальное событие произошло во дворце Нинго, тебе чехол нужен каждый день, и я решила поскорее сделать новый. Как только я закончу вязать узелки, ты его возьмешь! Может быть, ты не обращаешь внимания на такие мелочи, но если твоя бабушка заметит, опять она скажет, что мы отлыниваем от работы и не следим за твоими вещами.

– Спасибо, что ты об этом вспомнила, – поблагодарил ее Бао-юй. – Но только не нужно слишком торопиться, при такой жаре ты можешь переутомиться, и с тобой случится удар.

В это время Фан-гуань принесла чашку охлажденного чая. Бао-юй, обладавший слабым здоровьем, даже в самые жаркие дни не пользовался льдом. Для него набирали воду из колодца, наливали ее в таз, а туда ставили чайник. Воду часто меняли, чтобы чай поскорее остывал. Бао-юй выпил полчашки чая из рук Фан-гуань и, улыбаясь, сказал Си-жэнь:

– Идя сюда, я предупредил Бэй-мина, чтобы он немедленно сообщил мне, если к старшему брату Цзя Чжэню приедут какие-нибудь знатные гости. Если же ничего особенного во дворце Нинго не случится, я сегодня больше туда не пойду!

С этими словами он встал и направился к выходу, бросив на ходу Би-хэнь:

– Если я понадоблюсь, ищите меня у барышни Линь Дай-юй.

Затем он зашагал прямо в направлении «павильона реки Сяосян». Достигнув «моста Струящихся ароматов», он встретил Сюэ-янь в сопровождении нескольких пожилых женщин, которые несли корзинки, наполненные фруктами, тыквами, водяными орехами и корнями лотоса.

– Зачем все это вам? – спросил у Сюэ-янь удивленный Бао-юй. – Ведь твоя барышня никогда такого не ела! Может быть, вы собираетесь пригласить к себе сестер и тетушек?

– Я вам сейчас объясню, – сказала Сюэ-янь, – только не говорите моей барышне!

Бао-юй кивнул. Тогда Сюэ-янь приказала женщинам:

– Отнесите эти тыквы сестре Цзы-цзюань! Если она станет спрашивать обо мне, скажите, что я занята, но скоро приду.

Старухи поддакнули и удалились. Тогда Сюэ-янь рассказала:

– В последние дни наша барышня чувствует себя несколько лучше. Сегодня после завтрака к ней приходила третья барышня Тань-чунь и пригласила ее вместе пойти навестить вторую госпожу Фын-цзе, но наша барышня не захотела. Потом, не знаю, что она вдруг вспомнила, но только громко заплакала, схватила кисть и стала что-то писать – может быть, стихи. Окончив писать, она приказала мне пойти за тыквами. Когда я выходила, я слышала, как она приказывала Цзы-цзюань собрать все безделушки со столика для циня, который стоит в ее комнате, и вынести столик в переднюю. После этого она велела поставить на тот столик треножник с изображениями дракона и ждать, пока я принесу тыкву. Если она собралась приглашать гостей, то незачем было ставить треножник. Воскуривать благовония не в ее вкусе, в ее комнате никогда не было ничего благовонного, кроме свежих фруктов и цветов, да и платья она никогда не обрызгивает благовониями. Если она изредка и пользуется курильницей, то лишь в своей спальне. Я подумала, неужели старухи так провоняли комнату, что она решилась нарушить обычай и воскуривать благовония здесь? Так и не поняла, что она затевает. Напрасно вы, второй господин, идете к ней в такой момент.

Выслушав ее, Бао-юй опустил голову и подумал:

«Если Сюэ-янь говорит правду, здесь кроется какая-то тайна. Если бы Дай-юй вздумала просто посидеть с сестрами, незачем было расставлять всю эту утварь. Может быть, она собирается устроить жертвоприношения отцу или матери? Но для этого время уже прошло! В такие дни бабушка сама приказывает готовить мясные и рыбные блюда и отсылать их сестрице Линь Дай-юй для устройства жертвоприношений родителям. Скорее всего сестрица Линь Дай-юй расстроилась потому, что сейчас седьмой месяц, сезон овощей и фруктов, и в каждой семье совершают обряд осеннего посещения могил. Видимо, поэтому она, прочитав «Записки об этикете», решила устроить жертвоприношения у себя дома. Ведь там сказано: «Должно весной и осенью подносить им пищу в соответствии с сезоном…» Если я приду в такой момент утешать ее, она, пожалуй, рассердится и еще сильнее затоскует! Но если я не приду, ей будет больно, что некому утешить ее в минуты горя… И то и другое может обострить болезнь!.. Лучше сначала навестить Фын-цзе и посидеть у нее немного, а потом уже зайти к сестрице Линь Дай-юй. Если она и тогда будет убиваться, я придумаю, как ее успокоить; может быть, удастся отвлечь ее от печальных мыслей, и ее состояние улучшится».

Бао-юй попрощался с Сюэ-янь, вышел из ворот сада и отправился к Фын-цзе. В это время экономки и служанки окончили докладывать ей о хозяйственных делах и расходились. Фын-цзе стояла, опершись о дверной косяк, и разговаривала с Пин-эр. Увидев Бао-юйя, она улыбнулась:

– Это ты? А я только что сказала жене Линь Чжи-сяо, чтобы она послала за тобой. Не мешало бы тебе отдохнуть. Ведь сегодня во дворце Нинго больше нечего делать. Ведь народу там много и без тебя, как ты можешь терпеть такую духоту? Я и не ожидала, что ты придешь так кстати!

– Спасибо тебе, сестра, что ты беспокоишься обо мне, – поблагодарил ее Бао-юй. – Сегодня во дворце Нинго нет ничего важного; я вспомнил, что в последнее время ты туда не приходишь, и, не зная, как ты себя чувствуешь, решил тебя навестить.

– Чувствую я себя так же, как и прежде, – отвечала Фын-цзе, – три дня здорова, два дня больна. Старой госпожи и госпожи нет дома, а все эти тетки недовольны своей участью! Каждый день они дерутся или ругаются, а несколько раз были даже случаи воровства, пьянства и игры на деньги! Третья барышня Тань-чунь хотя и помогает мне в делах, но очень молода и кое о чем ей не следует рассказывать вовсе! Вот мне и приходится через силу заниматься делами. И вообще нет ни минуты покоя! О том, чтобы выздороветь, и речи быть не может – тут бы хоть не заболеть сильнее!

– Ты должна беречь свое здоровье, сестра, – возразил Бао-юй. – Меньше беспокойся – и все будет в порядке.

Он поболтал с Фын-цзе о пустяках, затем попрощался и снова отправился в сад. Когда он входил в ворота «павильона реки Сяосян», то заметил остатки дыма от курильницы и почувствовал слабый запах сладкого жертвенного вина. Цзы-цзюань стояла возле дверей и наблюдала, как девочки-служанки убирают жертвенную утварь и переносят ее в комнату.

Бао-юй сразу догадался, что Дай-юй уже закончила жертвоприношение, и смело вошел в комнату. Дай-юй лежала на кровати, обратившись лицом к стене, и вся ее поза показывала, что она совершенно обессилела.

– Пришел второй господин Бао-юй, – сказала ей Цзы-цзюань.

Дай-юй медленно приподнялась и, сдерживая улыбку, пригласила Бао-юйя сесть.

– Как ты себя чувствуешь, сестрица? – спросил ее Бао-юй. – Вид у тебя как будто лучше. Чем ты так расстроена?

– Не говори глупости! – оборвала его Дай-юй. – Чем я могу быть расстроена?

– Я вижу на твоем лице следы слез, – проговорил Бао-юй, – зачем ты меня обманываешь? Ведь ты, сестрица, много болеешь, и тебе ко всему надо относиться спокойнее, не грустить и не печалиться! Если ты и дальше будешь так убиваться, я…

Он поперхнулся и умолк. Бао-юй вырос вместе с Дай-юй, они без слов понимали друг друга, и он мысленно клялся, что умрет с нею вместе. Однако эти мысли он таил в глубине души, не осмеливаясь высказывать их открыто. Кроме того, Дай-юй была обидчива и болезненно реагировала на каждое опрометчиво сказанное на ее счет слово. Бао-юй, пришедший утешить ее, опасался, как бы она не обиделась на него, и поэтому сразу умолк. Он пришел сюда, от чистого сердца желая утешить Дай-юй, а сейчас не мог выразить своих чувств. Ему стало тяжело, и он заплакал.

Дай-юй сначала рассердилась, но, заметив, что он так расстроен, была тронута; она любила плакать по всякому поводу и сейчас, сидя против него, молча проливала слезы.

Между тем Цзы-цзюань принесла чай. Поглядев на Бао-юйя и Дай-юй, она решила, что они поссорились, и недовольно сказала:

– Барышня только что поправилась, а второй господин Бао-юй пришел ее раздражать! В чем дело?

– Кто осмелится раздражать твою барышню?! – вытирая слезы, проговорил Бао-юй.

Как ни в чем не бывало он сделал по направлению к Дай-юй несколько шагов и вдруг заметил на столе торчавший из-под тушечницы уголок бумаги. Из любопытства он протянул руку и схватил бумажку. Дай-юй хотела помешать ему, но не успела – Бао-юй сунул бумажку за пазуху.

– Милая сестрица, – попросил он, – позволь мне прочесть, что там написано.

– Ты никогда ни с кем не считаешься. Не успел прийти, как начинаешь всюду лазить! – возмутилась Дай-юй.

– Что хочет прочесть брат Бао-юй? – раздался в этот момент из-за двери голос Бао-чай.

Бао-юй еще не успел посмотреть, что написано на листке, и не знал, как отнесется к этому Дай-юй, поэтому он ничего не ответил и только молча смотрел на девушку.

Дай-юй предложила Бао-чай сесть и, улыбнувшись, сказала ей:

– Я читала древнюю историю и встретила в ней имена нескольких талантливых и красивых женщин, которым пришлось переносить страдания; их жизнь вызывала у одних людей вздохи, у других – зависть, одним доставляла радость, другим – печаль. Сегодня после завтрака мне делать было нечего, и, чтобы развеять горестные думы, я написала в честь их несколько стихотворений. Потом пришла Тань-чунь и пригласила меня пойти вместе с нею навестить Фын-цзе, но у меня не было никакого желания ходить к ней, и я отказалась. Написав пять стихотворений, я утомилась, сунула бумагу со стихами под тушечницу и не успела прилечь, как пришел он и увидел. Конечно, я с удовольствием дала бы ему прочесть, но только боюсь, что он украдкой перепишет и будет показывать другим.

– Когда я давал читать кому-нибудь твои стихи?! – воскликнул Бао-юй. – Если ты имеешь в виду «Белую бегонию», которую я переписал на свой веер, то я сделал это только для себя. Мне хорошо известно, что стихи, да и вообще все, что написано в женских покоях, нельзя выносить за пределы дома и показывать кому бы то ни было! С тех пор как ты мне об этом сказала, я ни разу не выносил свой веер за ворота сада.

– Беспокойство сестрицы Дай-юй вполне обоснованно, – заметила Бао-чай. – Ты переписал стихи на веер, возьмешь его с собой в кабинет да случайно там забудешь, а кто-нибудь из бездельников, которых у нас в доме полно, найдет его, и начнутся расспросы, кто это написал. Потом пойдут всякие разговоры. Недаром с древнейших времен говорят: «Отсутствие талантов у девушки является добродетелью». Женщины прежде всего должны быть честными и скромными, а затем уж искусными в рукоделии. Что касается стихов, то это просто развлечение, и лучше ими не заниматься! Да и вообще нам, девушкам из знатной семьи, ни к чему стремиться слыть умными и талантливыми.

Бао-чай мило улыбнулась и, повернувшись к Дай-юй, добавила:

– Дай мне посмотреть стихи, а ему не разрешай уносить их!

– Если так, то и тебе незачем их читать, – возразила Дай-юй и, указывая пальцем на Бао-юйя, сказала: – Стихи у него.

Бао-юй вытащил из-за пазухи листок со стихами, приблизился к Бао-чай, и они вместе принялись читать.

В стихах говорилось:

СИ ШИ[22]

Рассеялась с брызгами волн красота,
что в прах обращала и стены.
О ней в царстве У не стихает молва —
напрасно людей огорченье.
Все хмурила брови дурнушка Дун Ши,
так милой Си Ши подражая —
А все ж дожила она до седины,
в ручье еще пряжу стирает.

ЮЙ ЦЗИ[23]

Фыркают кони, бушуют ветра,
горестно ночь завывает.
«Юй Цзи, дорогая!» – зовет генерал,
воин с двойными зрачками.
Предателя два – Пэн Юэ, Ин Бу —
разрублены были за подлость,
Юй Цзи – благородней: под флагами Чу
себе перерезала горло.

МИН ФЭЙ[24]

Она покидает родные места —
дивит всех ее красота.
К девушкам милым и ныне, как встарь,
неблагосклонна судьба.
Правитель ее обаянью не внял
не смог ее прелесть прозреть.
Разумно ль вверять безграничную власть
тому, кто рисует портрет?

ЛЮЙ ЧЖУ[25]

Жемчужины кинул – как выбросил мусор,
тебя приобрел он за жемчуг.
Увы, твою грацию, нежность и хрупкость
не мог полюбить он всем сердцем.
Но все же свела вас посмертно судьба —
дана ему доля счастливца,
Не будет Ши Чун горевать без тебя
и в мире загробном томиться.

ХУН ФУ[26]

Ли Цзин в красноречии прочих сильней,
а меч его меток, остер.
Красавица взгляд подарила ему,
спасет ее славный герой.
Остаться с Ян Су – означает принять
безвестную смерть и забвенье,
И только с Ли Цзином бок о бок шагать —
от вечного рабства спасение.

Прочитав стихи, Бао-юй принялся без умолку расхваливать их.

– Сестрица написала пять стихотворений, – рассуждал он. – Почему не дать им общее название: «Плач о пяти знаменитых красавицах»?

Не слушая возражений, он взял кисть и записал это название на оборотной стороне листков со стихами.

– Когда пишешь стихи, нужно только умело обновлять и улучшать мысли, высказанные древними, – говорила между тем Бао-чай, обращаясь к Дай-юй. – Если же просто заниматься подражанием, то, как бы тонко и тщательно ни подбирать иероглифы и фразы, получится лишь переливание из пустого в порожнее, а не стихи. Вот, например, наши предки создали множество стихов о Ван Чжао-цзюнь; в некоторых из них поэты выражают скорбь по Ван Чжао-цзюнь, с ненавистью отзываются о Мао Янь-шоу, высмеивают ханьского императора, заставлявшего художников рисовать портреты красавиц вместо того, чтобы рисовать портреты заслуженных чиновников. Но, несмотря на это, тема не была исчерпана. Впоследствии Ван Цзин-гун[27] тоже написал стихи о Ван Чжао-цзюнь, где говорится:

Тщетны попытки передать
ее красу в портрете,
И Ма Янь-шоу, портретист,
зазря был предан смерти.

В стихах Оуян Сю можно встретить такие строки:

Правитель не смог разглядеть красоту
и перед своими глазами.
За тысячу ли чужеземцев орду
как сможет смирить он войсками?

В этих стихотворениях каждый из поэтов старался выразить свои собственные взгляды и мнения. В стихотворениях сестрицы Дай-юй тема раскрывается по-новому, и содержание стихов вполне оригинально.

Бао-чай хотела сказать что-то еще, но ей помешал приход служанки, которая доложила:

– Приехал второй господин Цзя Лянь. Только что сообщили, что он отправился во дворец Нинго и скоро придет обратно.

Бао-юй тотчас побежал к главным воротам и в тот же момент увидел Цзя Ляня, сходящего с коня.

Бао-юй выбежал ему навстречу, несколько раз поклонился, справился первым долгом о здоровье матушки Цзя и госпожи Ван, а затем осведомился, как чувствует себя Цзя Лянь. Цзя Лянь взял Бао-юйя под руку, и они вместе направились в дом. В среднем зале Цзя Ляня уже поджидали Ли Вань, Фын-цзе, Бао-чай, Дай-юй, Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь. Они по очереди поклонились Цзя Ляню, и после этого Цзя Лянь сказал:

– Завтра утром старая госпожа приедет домой. Ее самочувствие хорошее. Она послала меня вперед, чтобы узнать, что делается дома. Завтра во время пятой стражи мне придется ехать за город встречать ее.

Потом все стали расспрашивать его, как прошла поездка, что он видел в пути. Так как Цзя Лянь устал с дороги, ему не особенно докучали и предложили пойти домой немного отдохнуть. Но о том, как прошла ночь, рассказывать нечего.

* * *

На следующее утро, когда все завтракали, приехали матушка Цзя и госпожа Ван. Их встретили, подали чаю. Матушка Цзя и госпожа Ван немного посидели, а потом заторопились во дворец Нинго. Еще издали они услышали плач и стенания – это оплакивали покойного Цзя Лянь и Цзя Шэ, которые пришли сюда незадолго перед этим.

Когда матушка Цзя входила в зал, Цзя Шэ и Цзя Лянь вышли ей навстречу, за ними следовали остальные члены рода Цзя. Все плакали. Матушку Цзя взяли под руки и подвели к гробу, где Цзя Чжэнь и Цзя Жун, стоявшие на коленях, прижались к ее груди и зарыдали.

Матушка Цзя тоже расстроилась и, обняв Цзя Чжэня и Цзя Жуна, заплакала. Цзя Шэ и Цзя Лянь утешали ее, и она понемногу успокоилась.

Матушка Цзя подошла к госпоже Ю, стоявшей по правую сторону гроба, обняла ее и снова заплакала. Лишь после того как она выплакалась, все по очереди стали подходить к ней и справляться о здоровье.

Так как матушка Цзя еще не успела отдохнуть с дороги, Цзя Лянь настойчиво уговаривал ее пойти прилечь. Вняв его просьбам, матушка Цзя наконец ушла.

В связи с преклонным возрастом матушка Цзя тяжело переносила трудности пути, а тут на нее еще обрушилось горе – ночью она почувствовала головную боль, нос заложило, дышала она тяжело, даже разговаривать ей стало трудно. Врач обследовал пульс больной и прописал лекарство. Таким образом, в хлопотах прошла половина ночи. К счастью, все обошлось благополучно, ко времени третьей стражи больная хорошо пропотела, пульс ее стал более ровным, и все домашние облегченно вздохнули. А на следующий день матушка Цзя снова приняла лекарство и совершенно поправилась.

Прошло еще несколько дней – наступило время похорон Цзя Цзина. Матушка Цзя, которая еще не совсем окрепла, осталась дома и не участвовала в церемонии. Она оставила возле себя Бао-юйя, чтобы он за ней ухаживал. Фын-цзе тоже не поехала на похороны, так как все еще чувствовала себя плохо. Все остальные члены рода Цзя, включая Цзя Шэ, Цзя Ляня, госпожу Син и госпожу Ван, слуг и служанок, сопровождали гроб в «кумирню Железного порога» и возвратились домой только к вечеру.

Цзя Чжэнь, госпожа Ю и Цзя Жун остались в кумирне возле гроба, ибо отправить его на родину можно было лишь по прошествии ста дней. Все дела по хозяйству снова были поручены старухе Ю, Ю Эр-цзе и Ю Сань-цзе.

А сейчас речь пойдет о Цзя Ляне. Он давно слышал о младших сестрах госпожи Ю и очень досадовал, что до сих пор не мог с ними повидаться. Но в последние дни гроб с телом покойного стоял дома, и Цзя Лянь ежедневно бывал во дворце Нинго, где виделся с Эр-цзе и Сань-цзе и успел хорошо с ними познакомиться. Эр-цзе настолько пришлась ему по вкусу, что при виде девушки у него текли слюнки.

Злые языки утверждали, что Сань-цзе и Эр-цзе состоят в связи с Цзя Чжэнем и Цзя Жуном, поэтому Цзя Лянь считал, что они девушки легкого поведения, и при всяком удобном случае заигрывал с ними. Сань-цзе относилась к нему равнодушно и не обращала никакого внимания, но Эр-цзе это нравилось. Однако вокруг было множество глаз, и она боялась допустить неосторожность. Цзя Лянь, в свою очередь, опасался ревности со стороны Цзя Чжэня и тоже не решался поступать легкомысленно. Таким образом, им обоим пришлось до поры до времени затаить свои чувства и терпеливо ждать.

Когда гроб перевезли в кумирню, в доме Цзя Чжэня осталось совсем мало людей. Кроме старухи Ю, Эр-цзе и Сань-цзе да нескольких девочек и старух для черной работы, все служанки и наложницы переехали в кумирню. Слуги и служанки, занятые по охране дома, лишь по вечерам совершали обходы, а все остальное время дежурили у ворот и днем без дела во внутренние покои не заходили. Воспользовавшись столь благоприятно сложившимися обстоятельствами, Цзя Лянь решил действовать.

Под предлогом компаньона Цзя Чжэня он тоже остался в кумирне, откуда часто отлучался в город по его делам. Он пользовался всяким случаем, чтобы забежать во дворец Нинго и развлечься с Эр-цзе.

Однажды младший управляющий по имени Юй Лу приехал в кумирню и доложил Цзя Чжэню:

– Недавно потребовалась тысяча сто десять лян серебра на траурную материю для навесов и на оплату услуг носильщиков и плакальщиц. При этом заплачено лишь пятьсот лян, а шестьсот десять лян еще не уплачены. Вчера из двух мест приходили и торопили с уплатой долга, поэтому я приехал просить ваших указаний.

– Почему ты вздумал докладывать об этом мне? – удивился Цзя Чжэнь. – Пошел бы прямо в кладовые и получил все, что нужно!

– Я вчера ходил, – проговорил Юй Лу, – но после смерти старого господина расходов было множество, да еще предстоят расходы на погребальную церемонию, на нужды храма, поэтому мне ответили, что ничего больше выдать не могут. Тогда я решился потревожить вас. Может быть, вы прикажете выдать деньги за счет других расходов или из своих собственных, тогда я исполню то, что вы желаете.

– Ты разве не знаешь, что сейчас не прежние времена, когда у нас бывали деньги в запасе! – с улыбкой ответил Цзя Чжэнь. – Доставай деньги где хочешь и расплачивайся!

– Если бы речь шла о сотне или двухстах лянах, я бы мог достать их сам, – возразил Юй Лу. – Но где мне взять целых шестьсот?

Цзя Чжэнь на минуту задумался, а затем сказал Цзя Жуну:

– Пойди попроси у матери! Вчера после выноса гроба отца от семьи Чжэнь из Цзяннани мы получили пятьсот лян серебра на жертвоприношения и не успели передать их в кладовую. Возьми эти деньги, собери еще дома лян сто и уплати долг!

Цзя Жун кивнул, сбегал к госпоже Ю и, вернувшись от нее, сказал отцу:

– Из тех денег вчера уже израсходовали двести лян, а оставшиеся триста лян матушка велела отвезти домой и передать на хранение своей матери.

– Раз так, поезжай вместе с Юй Лу домой, возьми эти деньги у бабушки, и пусть заплатят долг, – распорядился Цзя Чжэнь. – Кроме того, разузнай, нет ли дома каких-нибудь дел, а заодно справься о здоровье своих тетушек… Что касается остальных денег, то Юй Лу их где-нибудь одолжит.

Цзя Жун и Юй Лу поддакнули ему и только собрались уходить, как вошел Цзя Лянь. Юй Лу торопливо бросился ему навстречу и справился о здоровье. Цзя Лянь поинтересовался, о чем шел разговор. Цзя Чжэнь по порядку все ему рассказал.

«Надо этим воспользоваться, поехать во дворец Нинго и разыскать Эр-цзе», – подумал про себя Цзя Лянь и тут же сказал:

– Что за пустяки! Неужели мы станем такую мелочь одалживать? Я вчера получил деньги на кое-какие расходы, но еще не успел их истратить. К чему лишние хлопоты? Я дам все, чего не хватает.

– Вот и замечательно! – обрадовался Цзя Чжэнь. – Прикажи Цзя Жуну, чтобы он поехал и взял эти деньги.

– Нет, это должен сделать я сам, – возразил Цзя Лянь. – Кроме того, я уже несколько дней не был дома, и мне очень хочется справиться о здоровье старой госпожи, батюшки и матушки. А потом я могу пойти во дворец Нинго, разузнать, нет ли там каких-нибудь важных дел, а заодно повидаюсь с женой.

Цзя Чжэнь улыбнулся:

– Мне неудобно тебя затруднять.

– Ерунда, мы люди свои, – снова заговорил Цзя Лянь, – что тут особенного?

Тогда Цзя Чжэнь сказал Цзя Жуну:

– Поезжай с дядей, зайди справься о здоровье старой госпожи, старого господина и госпожи и передай, что я и твоя мать посылаем им поклон. Разузнай, поправилась ли старая госпожа, пьет ли она еще лекарства!

Цзя Жун пообещал в точности исполнить все, что приказывает отец, и вышел вместе с Цзя Лянем в сопровождении мальчиков-слуг. Они вскочили на коней и помчались в город, дорогой болтая о всяких пустяках. Цзя Лянь намеренно завел речь об Эр-цзе, стал расхваливать ее на все лады, восхищаться, как она мила и ласкова в обращении.

– Манеры ее непринужденны, говорит она приятно и вообще способна вызвать только уважение и любовь! Все в один голос утверждают, что моя жена хороша, но, с моей точки зрения, она не идет ни в какое сравнение с Эр-цзе!

Цзя Жун сразу догадался, к чему клонит Цзя Лянь, и улыбнулся:

– Если она вам так нравится, дядя, я ее за вас сосватаю! Вы согласны, чтобы она стала вашей наложницей?

– Ты шутишь или серьезно? – спросил Цзя Лянь.

– Совершенно серьезно.

– Да, мне этого очень хотелось бы, – признался Цзя Лянь, – но я боюсь, что жена не согласится, да и твоя бабушка не даст согласия. К тому же я слышал, что у Эр-цзе есть жених.

– Это не помешает, – ответил Цзя Жун. – Эр-цзе и Сань-цзе родились не в семье моего отца, их просто привезла сюда моя бабушка со стороны матери. Правда, я слышал, что, когда моя бабушка жила дома, она просватала Эр-цзе еще до ее рождения в семью управляющего императорскими поместьями, некоего Чжана. Потом Чжан судился, проиграл дело, разорился, и бабушка отказалась от этого брака; между двумя семьями уже больше десяти лет нет никаких отношений… Но брачный договор до сих пор не расторгнут, поэтому бабушка все время ворчит и негодует. Мой отец тоже хочет еще раз просватать Эр-цзе, но до сих пор не нашел подходящего человека. Надо разыскать того Чжана, дать ему десять лян серебра и потребовать, чтобы он написал бумагу о том, что согласен на развод. Когда Чжан увидит серебро, разве он откажется?! Кроме того, он знает, что мы влиятельные люди и не станем церемониться с ним, если он не согласится. А если за мою тетушку посватается такой человек, как вы, мои родители не посмеют отказать!.. Только не знаю, как отнесется к этому сама Эр-цзе!

Услышав слова Цзя Жуна, Цзя Лянь так и просиял – чего еще было желать?! Он только самодовольно улыбнулся.

Цзя Жун немного подумал, затем сказал:

– Если вы будете действовать смело, я предложу вам свой план, и можете надеяться, что все будет в порядке, только придется немного раскошелиться.

– Мальчик мой! – воскликнул обрадованный Цзя Лянь. – Говори скорее, какой у тебя план!

– Я посоветовал бы вам никому не говорить о нашем разговоре, – сказал Цзя Жун. – Я доложу обо всем отцу и уговорю бабушку, а затем мы где-нибудь поодаль от нашего дворца купим дом, подберем нескольких слуг, назначим счастливый день и устроим все так, что ни у кого не возникнет ни малейших подозрений. Вы возьмете Эр-цзе в наложницы, строго-настрого прикажете слугам и служанкам об этом не болтать, и все будет хорошо. Разве ваша супруга, которая живет во внутренних покоях дворца Жунго, сможет об этом узнать? Вы будете жить в свое удовольствие, а если даже через полгода все раскроется, батюшка, на худой конец, поругает вас, и только! На это вы можете ответить, что ваша супруга не рожает вам сыновей, поэтому вы решили взять себе наложницу. Да и вашей супруге придется примириться, когда «каша будет сварена». Даже если она пожалуется старой госпоже, ей ничего не поможет. Нет таких дел, которые невозможно было бы уладить!

С древнейших времен говорят: «Страсть затмевает разум». Цзя Лянь только и стремился насладиться красотой Эр-цзе, поэтому, как только он услышал слова Цзя Жуна, то сразу решил, что этот план подходящий, а траур, ревность жены и недовольство отца ничего не значат. Но он вовсе не предполагал, что у Цзя Жуна есть на сей счет свои намерения. Дело в том, что Цзя Жуну нравилась Эр-цзе, но он побаивался Цзя Чжэня, которому девушка тоже нравилась, поэтому он рассчитывал, что если Цзя Лянь возьмет Эр-цзе себе в наложницы, то будет жить с ней на стороне и это даст возможность ему, Цзя Жуну, в отсутствие Цзя Ляня бывать у нее. Но разве мог Цзя Лянь угадать его мысли?!

Напротив, Цзя Лянь был очень растроган и стал благодарить Цзя Жуна:

– Если ты все устроишь так, как сказал, дорогой племянник, я буду тебе бесконечно благодарен и даже куплю для тебя двух наложниц!

Тем временем они добрались до дворца Нинго.

– Пойдите к моей бабушке за деньгами, – напомнил Цзя Жун. – Надо поскорее отдать деньги Юй Лу. А я пойду справиться о здоровье старой госпожи.

Сдерживая улыбку, Цзя Лянь попросил Цзя Жуна:

– Не говори старой госпоже, что мы приехали вместе…

– Знаю, – ответил Цзя Жун. Он наклонился к уху Цзя Ляня и прошептал: – Встретите вторую тетушку, не говорите ей ничего! Если она о чем-нибудь догадается, трудно будет устроить то, о чем вы просите!

– Глупости! – засмеялся Цзя Лянь. – Иди скорее! Буду ждать тебя здесь!

Цзя Жун пошел узнать, как чувствует себя матушка Цзя, а Цзя Лянь отправился во дворец Нинго, где его встретили слуги и справились о его здоровье. Он для виду поговорил со слугами, затем направился во внутренние покои.

Поскольку Цзя Лянь был двоюродным братом Цзя Чжэня, да и всегда дружил с ним, его нигде не останавливали и позволили беспрепятственно пройти во внутренние покои. Женщины-служанки сразу откинули занавеску на дверях и пропустили его.

Войдя в комнату, Цзя Лянь заметил Ю Эр-цзе, которая сидела на кане у южной стены с двумя девочками-служанками и занималась вышиванием. Бабушки Ю и Сань-цзе поблизости не было. Цзя Лянь подошел к Эр-цзе и спросил, как ее здоровье.

Сдерживая улыбку, Эр-цзе пригласила его сесть, а сама села с восточной стороны, облокотившись рукой о подставку. Цзя Лянь запротестовал, предложил Эр-цзе занять хозяйское место, произнес несколько обычных фраз, чтобы выяснить ее настроение, а затем поинтересовался:

– Где бабушка и третья сестрица? Что это их не видно?

– Они ушли по делам, – отвечала Эр-цзе, – скоро вернутся.

Служанки отправились за чаем. Тогда Цзя Лянь не удержался и бросил взгляд на Эр-цзе. Та опустила голову и сделала вид, будто ничего не заметила. Видя, что Эр-цзе вертит в руках сумочку, Цзя Лянь пощупал свой пояс и сказал:

– Забыл взять сумочку с мускатными орехами. Если у тебя, сестрица, есть орехи, дай мне немного пожевать.

– Орехи-то у меня есть, – ответила Эр-цзе, – только я никого не угощаю.

Цзя Лянь засмеялся и хотел отнять сумочку. Эр-цзе испугалась, как бы кто-нибудь не заметил, что он с ней заигрывает, поэтому поспешила бросить ему сумочку. Цзя Лянь на лету подхватил ее, высыпал оттуда орехи, часть сунул в рот, а остальное положил обратно. Затем он захотел во что бы то ни стало собственноручно повесить сумочку на пояс Эр-цзе, но тут вошла девочка-служанка и принесла чай.

Цзя Лянь взял у нее чашку и принялся пить, а сам незаметно снял с себя «подвеску девяти драконов» из ханьской яшмы, завернул в платочек и, как только служанка отвернулась, бросил Эр-цзе. Та с невозмутимым видом продолжала пить чай.

Сзади послышался шорох отодвигаемой дверной занавески, и в комнату вошли старуха Ю, Сань-цзе и две девочки-служанки.

Цзя Лянь поспешно сделал знак Эр-цзе, чтобы она убрала платочек, но та сидела, словно ничего не понимала. Не зная намерений девушки, Цзя Лянь заволновался, однако раздумывать было некогда – нужно было встречать старуху. Он поклонился старухе и поздоровался с Сань-цзе, а когда вновь обернулся, Эр-цзе сидела на прежнем месте и широко улыбалась, а платочек исчез. Лишь теперь Цзя Лянь немного успокоился. Затем все уселись, и завязался разговор о разных пустяках.

– Моя сестра, супруга старшего брата Цзя Чжэня, передала вам серебро, – сказал Цзя Лянь старухе. – Сейчас нужно платить долги, и старший брат велел мне взять у вас эти деньги и узнать, как дела дома.

Старуха тотчас же велела Эр-цзе принести серебро.

– Я также хотел справиться о вашем здоровье и повидаться с сестрицами, – продолжал Цзя Лянь. – Вы, как я вижу, чувствуете себя неплохо, сестриц у нас в доме не обижают.

– Что вы! – вскричала старуха Ю. – Ведь мы же свои люди! Мы можем жить и дома и здесь – нам все равно. Не стану обманывать вас, второй господин: с тех пор как умер мой муж, дела наши пошатнулись. Спасибо мужу моей старшей дочери, хоть он немного помогает. И сейчас, когда у него такие важные дела, мы ничем не можем быть ему полезны, кроме как по хозяйству. Какая же здесь может быть обида?

Между тем Эр-цзе принесла серебро и отдала его старухе Ю, а та передала Цзя Ляню.

Тогда Цзя Лянь велел девочке-служанке позвать какую-нибудь женщину и приказал ей:

– Отнеси все это Юй Лу и скажи ему, чтобы он меня подождал.

Женщина вышла, а через мгновение со двора послышался голос Цзя Жуна. Вскоре он появился в комнате, справился о здоровье бабушки и тетушек, а затем сказал Цзя Ляню:

– Дядя, ваш батюшка только что спрашивал о вас, он собирается дать вам какое-то поручение. Он даже хотел послать за вами в храм, но я сообщил ему, что вы уже приехали сами, и батюшка велел передать вам, чтоб вы пришли к нему.

Цзя Лянь вскочил и собрался идти к отцу и тут услышал, как Цзя Жун говорит своей бабушке:

– Недавно я рассказывал вам, что мой батюшка собирается отдать замуж Эр-цзе за человека, который внешностью похож на моего дядю. Что вы думаете на этот счет?

Он украдкой показал ей на Цзя Ляня, потом повернулся к Эр-цзе и сделал ей гримасу.

Эр-цзе сочла неудобным что-либо ответить, но, заметив, что Сань-цзе усмехается, полушутя-полусерьезно выругалась:

– Ах, мартышка! Придет когда-нибудь время, вырву я тебе язык!

Цзя Жун засмеялся и выбежал за дверь. Цзя Лянь тоже попрощался и вышел.

Придя в гостиную, где собрались слуги, он сделал им внушение и предостерег, чтбы они не играли на деньги и не пили, а затем потихоньку попросил Цзя Жуна по возвращении поговорить с отцом о его деле. После этого он повел Юй Лу к себе и еще дал ему денег, добавив до суммы, необходимой для уплаты долга. О том, как он потом справлялся о здоровье Цзя Шэ и о здоровье матушки Цзя, мы рассказывать не будем.

* * *

Что касается Цзя Жуна, то, когда он увидел, что Юй Лу ушел с Цзя Лянем за деньгами, и, стало быть, делать здесь больше нечего, он вернулся в дом, поболтал с молодыми тетушками и снова отправился в кумирню.

Добравшись вечером до кумирни, он повидался с отцом и доложил ему:

– Все деньги отданы Юй Лу. Старая госпожа поправилась и больше лекарств не принимает.

После этого он поведал отцу о своем разговоре с Цзя Лянем по дороге во дворец Нинго и о том, как Цзя Лянь просил сосватать за него Эр-цзе, но втайне от Фын-цзе.

– Все это он хочет сделать только потому, что супруга его не приносит ему наследников, – заключил Цзя Жун. – А мою вторую тетушку он знает, видел ее не раз и считает, что взять ее в наложницы лучше, чем искать девушку где-то на стороне. Поэтому Цзя Лянь просил меня поговорить с вами, но только не упоминать при этом, что все это желает он сам.

Цзя Чжэнь на некоторое время задумался, но потом на его лице появилась улыбка:

– Я не против, только не знаю, согласится ли Эр-цзе. Завтра съезди домой и попроси бабушку поговорить с Эр-цзе!

После этого Цзя Чжэнь сделал Цзя Жуну еще несколько указаний и отпустил его, а сам отправился к госпоже Ю и рассказал ей о том, что сообщил ему Цзя Жун.

Госпожа Ю сочла, что такое дело не совсем прилично, и приложила все усилия, чтобы отговорить мужа. Однако Цзя Чжэнь привык, чтобы ему во всем повиновались, и вдобавок уже принял решение. Поэтому он не стал считаться с мнением жены, предоставив ей ворчать сколько угодно.

На следующее утро Цзя Жун снова отправился в город, сообщил старухе Ю о решении своего отца. Затем он добавил от себя, что Цзя Лянь прекрасный человек, а Фын-цзе больна и никаких надежд на ее выздоровление нет, поэтому Цзя Лянь на время купит дом, где они, может быть, с полгода поживут вместе с Эр-цзе, а как только Фын-цзе умрет, Цзя Лянь сделает Эр-цзе своей законной женой. Не жалея слов, он расписывал, какие блага ожидают старуху Ю, если Цзя Лянь возьмет ее дочь в наложницы, причем сам Цзя Чжэнь выступит сватом, и как они потом постараются выгодно выдать замуж Сань-цзе…Он говорил так убедительно, что старуха ничего не могла возразить. Кроме того, сейчас она всецело зависела от Цзя Чжэня, а поскольку тот брал на себя все заботы по устройству Эр-цзе, освобождая старуху от расходов на приобретение приданого, и даже сам выступал в качестве свата, она не могла не согласиться. Кроме того, Цзя Лянь происходил из знатной семьи, обладавшей значительно большим влиянием, чем семья Чжанов, в которую давно была просватана Эр-цзе, поэтому старуха согласилась и побежала убеждать Эр-цзе дать согласие.

Эр-цзе давно не ладила с мужем своей старшей сестры и была очень недовольна тем, что ее просватали за Чжан Хуа, из-за которого до сих пор она так и не заняла прочного места в жизни. И вот сейчас, когда Цзя Лянь влюбился в нее, а сам Цзя Чжэнь вызвался быть ее сватом, она не могла ответить отказом. Как только старуха Ю рассказала ей о своем разговоре с Цзя Жуном, девушка кивнула головой, давая матери понять, что она согласна на такое предложение. Старуха Ю поспешила сообщить об этом Цзя Жуну, а тот доложил отцу.

На следующий день Цзя Чжэнь пригласил Цзя Ляня в кумирню и сообщил ему, что старуха Ю согласна. Цзя Лянь был вне себя от восторга, без конца благодарил Цзя Чжэня и Цзя Жуна.

Уговорившись обо всем, они послали человека присмотреть подходящий дом, приобрести для него обстановку и купить приданое для Эр-цзе…

Через несколько дней все было готово. В переулке Сяо-хуачжи, находившемся в двух ли от дворцов Нинго и Жунго, был куплен домик на двадцать комнат и две девочки-служанки. Конечно, двух служанок было недостаточно, но Цзя Лянь не осмеливался брать туда слуг из дворцов Нинго и Жунго, чтобы его тайна не была открыта. И вдруг он вспомнил о Бао Эре; с его женой он когда-то вступил в связь; Фын-цзе, узнав об этом, устроила скандал, в результате которого жена Бао Эра повесилась, чтобы избежать позора, а Цзя Лянь дал ему сто лян серебра, и тот нашел другую жену. Это была «Барышня для многих», жена пьяницы повара. Когда ее первый муж умер от пьянства, она стала приглядываться к Бао Эру и, убедившись, что его можно легко прибрать к рукам, согласилась выйти за него замуж. К тому же, как известно, «Барышня для многих» была близка с Цзя Лянем. Вот поэтому Цзя Лянь взял Бао Эра, а вместе с ним и «Барышню для многих», чтобы они прислуживали ему в новом доме.

Ну разве Бао Эр и его жена могли ему отказать?!

* * *

Следует сказать несколько слов о Чжан Хуа. Его предки по наследству занимали должность управляющих императорскими поместьями. Последним занимал эту должность отец Чжан Хуа. Он был в дружеских отношениях с ныне покойным мужем старухи Ю, поэтому и сосватал Ю Эр-цзе за своего сына. Потом он попал под суд, разорился и стал нищим. Ему уже было не до невестки. Что же касается старухи Ю, то после того, как она вторично вышла замуж, она в течение десяти лет не имела никаких связей с семьей Чжан. Ныне, когда Чжана пригласили в дом Цзя и предложили отказаться от брачного договора, он не осмелился возражать, хотя ему и не хотелось этого. Он согласился на все требования, ибо боялся Цзя Ляня, и написал бумагу о своем отказе от брака с Ю Эр-цзе. За это бабушка Ю дала ему двадцать лян серебра, и, таким образом, развод был оформлен. Но это не столь существенно, и рассказывать об этом мы не будем.

Что же касается Цзя Ляня, то он гаданием избрал третий день месяца, чтобы ввести к себе в дом новую жену.


О том, что произошло после этого, расскажет следующая глава.

章节结束

## Глава шестьдесят пятая, из которой можно узнать о том, как Цзя Лянь тайно от всех взял себе в жены Ю Эр-цзе и как Ю Сань-цзе задумала во что бы то ни стало выйти замуж за Лю Сян-ляня

Итак, речь сейчас пойдет о том, как Цзя Лянь, Цзя Чжэнь и Цзя Жун, сговорившись между собой, тайно уладили все необходимые дела и во второй день месяца перевезли старуху Ю и Сань-цзе в новый дом. Хотя не все оказалось таким, как расписывал Цзя Жун, однако старуха была довольна. То же чувство испытывала и ее дочь.

Что же касается Бао Эра и его жены, то при появлении новых хозяев они из кожи вон лезли, стараясь услужить, величали старуху Ю «матушкой», «почтенной госпожой», а Сань-цзе называли не иначе как «третьей тетушкой» или «госпожой тетушкой».

На следующее утро сюда же в паланкине доставили Эр-цзе. Были устроены жертвоприношения, во время которых воскуривались благовония и сжигались бумажные фигурки лошадей. Вино, угощения, постель – все было приготовлено заранее.

Вскоре прибыл Цзя Лянь – тоже в паланкине. На нем была простая одежда. Цзя Лянь совершил поклоны Небу и Земле и сжег бумажные фигурки животных.

За это время Эр-цзе успела переодеться во все новое. Таких одежд она дома никогда не видела, и мать не могла наглядеться на нее. Она взяла дочь под руку и сама повела ее в брачные покои. О том, как Цзя Лянь нежился со своей избранницей в эту ночь, мы, конечно, умолчим.

Чем больше глядел Цзя Лянь на Эр-цзе, тем сильнее он любил ее, чем чаще приезжал к ней, тем большую и большую испытывал радость. Он не знал, как угодить Эр-цзе и доставить ей удовольствие. Он велел Бао Эру и его жене называть Эр-дзе только госпожой – «найнай» и сам называл ее так, желая подчеркнуть, что по положению она не ниже его законной жены Фын-цзе.

Всякий раз, возвращаясь домой после длительного отсутствия, Цзя Лянь говорил Фын-цзе, что задержался во дворце Нинго по делам, а та, зная, что Цзя Лянь дружит с Цзя Чжэнем и тот часто советуется с ним, ничего не подозревала. Ни один из многочисленных домочадцев дворца не обращал внимания на частые отлучки Цзя Ляня. Даже те, кто не прочь был посплетничать, молчали, желая выслужиться перед Цзя Лянем.

Сам Цзя Лянь был бесконечно тронут добротой Цзя Чжэня.

На расходы старухе Ю и ее дочерям он давал ежемесячно по пятнадцати лян. В его отсутствие мать с дочерьми ели вместе, а когда он приезжал, старуха Ю и Сань-цзе ели отдельно, предоставляя Цзя Ляню полную возможность оставаться наедине с Эр-цзе. Все свои сбережения, накопленные за несколько лет, Цзя Лянь отдал на сохранение Эр-цзе и, кроме того, рассказал ей, что собой представляет Фын-цзе, поведал ей о своих самых интимных отношениях с Фын-цзе и обещал, что как только Фын-цзе умрет, Эр-цзе станет хозяйкой в доме. Разумеется, Эр-цзе охотно соглашалась на все предложения Цзя Ляня. Таким образом, все обитатели домика жили в довольстве и достатке.

Незаметно пролетело два месяца. Цзя Чжэнь, совершив моления в «кумирне Железного порога», возвратился домой и прежде всего захотел навестить сестер своей жены, с которыми долго не видался. Для этого он предварительно послал мальчика-слугу разузнать, дома ли Цзя Лянь. Мальчик вернулся и доложил:

– Его дома нет!

Цзя Чжэнь сильно обрадовался, под разными предлогами отпустил всех слуг, оставив при себе только двух мальчиков-конюхов, которым вполне доверял.

Когда настало время зажигать лампы, он отправился в дом, где жила Эр-цзе, оставил слуг с конями ожидать его снаружи, а сам потихоньку вошел.

Он увидел старуху Ю и Сань-цзе, а потом вышла Эр-цзе и поздоровалась. При виде Эр-цзе лицо Цзя Чжэня озарилось улыбкой. Прихлебывая из чашки чай, он спросил ее:

– Ну, как тебе нравится мое сватовство? Такого, как Цзя Лянь, днем с огнем не найти. Послезавтра твоя старшая сестра приготовит подарки и приедет тебя навестить.

Пока шел этот разговор, Эр-цзе успела распорядиться, чтобы принесли закуски, вино и заперли дверь. Здесь находились только свои, никто не стеснялся и не таился друг от друга.

Зашел Бао Эр справиться о здоровье Цзя Чжэня, и тот ему сказал:

– Ты человек честный, да и совесть у тебя есть, вот почему второй господин Цзя Лянь поручил тебе прислуживать здесь. Ты получишь еще более важную работу, только смотри не пей лишнего, чтобы не было скандала. Выполнишь все мои приказания – награжу! Если у вас здесь будет чего-нибудь недоставать, а второй господин будет в это время занят, приходи прямо ко мне! Мы с братом Цзя Лянем живем дружно, не так, как другие.

– Да, да, я знаю, – поддакнул Бао Эр. – Если я не приложу всех усилий, пусть мне отрубят голову.

– Вот и хорошо, если все понимаешь, – кивнув головой, улыбнулся Цзя Чжэнь.

Все сели за стол. Эр-цзе опасалась, как бы не пришел Цзя Лянь, поэтому, выпив две рюмки вина, под каким-то предлогом удалилась в свою комнату.

Цзя Чжэнь не знал, как быть, он поглядел вслед Эр-цзе, но выйти из-за стола побоялся, и ему пришлось остаться в компании старухи Ю и Сань-цзе.

Надо сказать, что Сань-цзе прежде изредка перебрасывалась шутками с Цзя Чжэнем, но не была так уступчива, как ее младшая сестра, поэтому Цзя Чжэнь хоть и подумывал о ней, однако не решался поступать опрометчиво, чтобы не нарваться на неприятность. Да и сейчас рядом сидела старуха Ю, а Цзя Чжэню больше всего не хотелось прослыть легкомысленным в глазах тещи.

В то время, когда Цзя Чжэнь находился в доме, два мальчика-слуги вместе с Бао Эром сидели на кухне и пили вино. «Барышня для многих» возилась возле очага.

Вдруг на кухне появились две девочки-служанки и, хихикая, заявили, что тоже хотят выпить.

– Почему вы не прислуживаете там? – спросил их Бао Эр. – А вдруг вы кому-нибудь потребуетесь!

– Дурень ты, дурень, лакай себе вино! – выругалась жена. – А налакаешься, лежи и помалкивай! Какое тебе дело – потребуются или не потребуются? В случае чего я все возьму на себя! На твою голову дождь не капает!

Бао Эр пользовался симпатией Цзя Ляня только благодаря жене. В последнее время она прислуживала Эр-цзе, а он все время пил да играл на деньги, ничего не делал и во всем повиновался жене. Вот и сейчас, допив вино, он отправился спать.

«Барышня для многих», распивая вино со слугами, точила лясы, шутила и смеялась, стараясь задобрить слуг, чтобы при случае они замолвили за нее словечко перед Цзя Чжэнем.

В это время неожиданно раздался громкий стук в ворота. Жена Бао Эра бросилась отворять и увидела Цзя Ляня, сходившего с коня. Заметив жену Бао Эра, он осведомился, не произошло ли чего. Та потихоньку сообщила ему:

– На западном дворе находится господин Цзя Чжэнь.

Цзя Лянь прошел в спальню и увидел Ю Эр-цзе и рядом с нею двух девочек-служанок. При появлении Цзя Ляня на лице Эр-цзе отразилось беспокойство.

Цзя Лянь сделал вид, что ничего не замечает, и сказал:

– Скорее подайте мне вина! Выпьем по два кубка, чтобы лучше спать – я очень устал.

Эр-цзе с улыбкой приняла халат, который он снял, поднесла ему чаю, стала расспрашивать его о том о сем. Цзя Лянь весь дрожал от желания и едва владел собой.

Вскоре «Барышня для многих» принесла вино. Цзя Лянь и Эр-цзе, сидя друг против друга, принялись пить. Девочки-служанки стояли на полу перед каном и прислуживали им.

* * *

Между тем один из молодых слуг Цзя Ляня по имени Лун-эр, привязывая коня, заметил неподалеку другого коня и догадался, что это конь Цзя Чжэня. Затем он отправился на кухню, где застал Си-эра и Шоу-эра, распивавших вино. Заметив Лун-эра, они засмеялись:

– Ты как раз кстати! Мы не могли угнаться за лошадью нашего господина, который ехал слишком быстро, и, чтобы не нарушать приказ, запрещающий ходить ночью, решили остановиться здесь переночевать.

– А меня второй господин прислал сюда передать деньги, – с улыбкой отвечал Лун-эр. – Я уже передал их, но сегодня назад не поеду.

– Почему бы вам немного не поспать? – спросила жена Бао Эра. – Кан у нас свободен.

– Мы уже выпили изрядно, выпей и ты с нами, – предложил Си-эр.

Лун-эр присел к столу, выпил вина, но тут вдруг услышал, что на конюшне подрались лошади. Оказалось, два коня не поладили у одного корыта и перелягались.

Встревоженный Лун-эр побежал на конюшню, утихомирил коней и снова вернулся.

– Идите спать, мальчики! – сказала жена Бао Эра. – Я ухожу.

Но ее не захотели отпускать, стали целовать, щипать за грудь.

Пошумев немного, ее отпустили.

Си-эр, выпив еще несколько чарок вина, совершенно осоловел. Пока Лун-эр и Шоу-эр запирали дверь, он растянулся на кане и захрапел.

– Эй, братец, ложись хорошенько! – кричали они, толкая его под бок. – Думаешь только о себе! А нам что, всю ночь маяться?

– Давайте сегодня печь лепешки на одной сковороде – только по справедливости, чтобы всем досталось! – пробормотал Си-эр.

Видя, что он совсем пьян, Лун-эр и Шоу-эр перестали обращать на него внимание, погасили лампу и легли.

* * *

Ю Эр-цзе, услышав ржание, забеспокоилась и хотела болтовней отвлечь Цзя Ляня. Цзя Лянь, выпив несколько кубков, почувствовал, как в нем заиграла «весенняя радость». Он приказал убрать со стола вино и фрукты, запер дверь и стал раздеваться.

Эр-цзе была одета лишь в ярко-красную кофточку, черные волосы ее растрепались, лицо сияло, предвещая радости любви, и от этого она казалась еще пленительнее, чем обычно.

Прижимая ее к своей груди, Цзя Лянь говорил:

– Все уверяют, будто моя якша Фын-цзе красавица, но теперь я вижу, что она недостойна снимать с тебя даже туфли!

– Пусть я красива, но у меня нет положения, – возражала Эр-цзе. – Мне кажется, что красота это не главное.

– Что ты говоришь?! – восклицал Цзя Лянь. – Я тебя совершенно не понимаю.

– Почему вы обращаетесь со мной, как с дурочкой? – со слезами на глазах упрекнула его Эр-цзе. – Уже два месяца как я стала вашей женой, и за это время я убедилась, что вы человек неглупый. Клянусь, я всю жизнь буду вам верна, а после смерти стану вашим духом-хранителем! Ведь после того, как мы стали мужем и женой, я всю жизнь буду принадлежать только вам. Разве я посмею обмануть вас или утаить от вас даже самую мелочь?! Я нашла себе опору в жизни. Но меня беспокоит – что станет с моей сестрой? Жить на таком положении, как сейчас, она долго не может, а поэтому надо что-нибудь сделать и для нее!

– Не беспокойся, я человек не злопамятный, – отвечал ей Цзя Лянь. – Твоя прежняя жизнь мне известна, можешь не говорить намеками. Но сейчас, когда ты стала моей женой, я прошу тебя быть осторожнее с моим старшим братом Цзя Чжэнем. Мне очень хотелось бы, чтобы Сань-цзе сочеталась с ним, и тогда мы могли бы, как говорится, есть за одним столом и никто никому не мешал бы. Что ты об этом думаешь?

– Вы предлагаете хороший выход, – утирая слезы, произнесла Эр-цзе, – но только моя сестра очень своенравна, и кроме того, я боюсь, как бы не пострадала репутация старшего господина Цзя Чжэня.

– Ничего не случится, – уверил ее Цзя Лянь. – Я сейчас же поговорю с нею!

Находясь в приподнятом настроении после выпитого вина, он встал и отправился на западный двор. Еще издали он заметил мерцавшие в окнах огоньки ламп и свечей.

Решительно приблизившись к двери, Цзя Лянь толкнул ее ногой и, появившись на пороге, громко произнес:

– Я узнал, что старший брат Цзя Чжэнь здесь, и пришел справиться о его здоровье.

Услышав голос Цзя Ляня, Цзя Чжэнь испуганно вскочил, и краска стыда залила ему все лицо. Старуха Ю тоже была смущена.

– Да что здесь такое?! – воскликнул Цзя Лянь. – Ведь мы все время считались братьями! Доброта моего старшего брата тронула меня настолько, что я готов разбиться вдребезги ради того, чтобы ему услужить. Я был бы в отчаянии, если бы старший брат был мною недоволен. Брат мой, приходи сюда, когда тебе только угодно, и если я своим присутствием мешаю тебе, ты меня здесь больше не увидишь.

Он сделал вид, что хочет опуститься перед Цзя Чжэнем на колени, но тот торопливо вскочил с места, подхватил его и сказал:

– Пусть все будет так, как скажешь ты, брат мой! Всякое твое желание я воспринимаю как приказ.

– Принесите вина! – приказал служанкам Цзя Лянь. – Мы со старшим братом хотим выпить по два кубка.

После этого он обернулся к Сань-цзе и, хихикая, произнес:

– Третья сестрица, почему бы и тебе не выпить из одного кубка с моим старшим братом? Я с удовольствием осушу кубок за ваше здоровье и пожелаю тебе и ему счастливой жизни!

При первых же словах Цзя Ляня девушка вскочила.

– Что ты чепуху мелешь! – возмущенно сказала она. – Мы для тебя слишком грубая пища, как бы ты нами не подавился! Лучше не задевай меня! Думаешь, мы не знаем, что у вас в доме делается?! За несколько грошей вы со своим братом сумели купить мою сестру! Так неужели вы думаете, что и я стану вашей игрушкой? Знайте же: вы ошиблись! Я слыхала, какая у тебя жена! Смотри, как бы тебе от нее не влетело! Вот сейчас ты соблазнил мою сестру, да боишься сказать об этом открыто, так как «в краденый барабан бить нельзя». Погоди, я еще встречусь с Фын-цзе, расскажу ей все, и тогда поглядим, как она с тобой разделается! Лучше прекратите об этом разговор, иначе я из вас с братцем выколочу ваши собачьи души, а потом и за твою жену возьмусь!.. Хочешь, чтоб я с тобой выпила? Что ж, давай выпьем!

Она взяла чайник, наполнила кубок, отпила наполовину, а затем, протягивая остаток Цзя Ляню, сказала:

– Я не пила с твоим старшим братом, но с тобой выпью за дружбу.

Цзя Лянь от испуга почти протрезвился, а Цзя Чжэнь совершенно опешил – он не ожидал, что Сань-цзе может так опозорить их. Братья давно привыкли к разврату и никогда не наталкивались на подобную грубость. Они даже ничего не могли ответить.

– Позовите Эр-цзе! – кричала между тем разъяренная Сань-цзе. – Будем веселиться вместе! Хозяина дома нельзя обходить! Мы друг другу не посторонние: вы – братья, мы – сестры, давайте пировать вместе!

Старухе Ю стало неудобно. Цзя Чжэнь хотел ускользнуть, но Сань-цзе не соглашалась отпустить его. Цзя Чжэнь сильно раскаивался в своей необдуманной затее, он и не предполагал, что вместе с Цзя Лянем получит такой отпор.

Между тем Сань-цзе сорвала с себя украшения, сбросила верхнее платье и распустила свернутые пучком на затылке волосы. Теперь она осталась в тонкой красной кофточке, наполовину расстегнутой, почти обнажавшей ее белоснежную грудь. На ней были ярко-зеленые штаны и изящные красные туфельки, такие яркие, что рябило в глазах. Настроение ее менялось мгновенно, она то радовалась, то сердилась, то вставала с места, то садилась, ее жемчужные серьги раскачивались, как качели, и при свете лампы алые губы казались яркими, как киноварь… Ее глаза чистые, как воды Хуанхэ осенью, после выпитого вина сверкали и искрились. Цзя Лянь и Цзя Чжэнь жаждали приблизиться к ней, но не хватало духа. Им хотелось уйти от нее, но они не были в состоянии сделать шагу. Ошеломленные красотой девушки, они не только перестали говорить пошлости, но словно потеряли дар речи.

Сань-цзе безудержно болтала, сыпала грубыми деревенскими словами, смеялась и издевалась над Цзя Лянем и Цзя Чжэнем.

Пресытившись вином и потешившись вволю над братьями, Сань-цзе выгнала их и улеглась спать. А после этого служанки всякий раз, когда были чем-либо недовольны, злословили и ругали Цзя Чжэня, Цзя Ляня и Цзя Жуна, обвиняя их в том, что они обманули вдову и сирот.

Цзя Чжэнь больше не осмеливался приезжать сюда; только когда Сань-цзе бывала в настроении, она приказывала слугам позвать его. Но когда Цзя Чжэнь являлся, он чувствовал себя настолько стесненным, что полностью подчинялся Сань-цзе и делал все, что она хотела.

А теперь, дорогой читатель, послушай! Сань-цзе от природы была необычайно хитрой и скрытной. Она обладала красивой внешностью, любила наряжаться и вела себя довольно вызывающе. В этом отношении никто не мог с нею сравниться. Все мужчины – не говоря уже о таких, как Цзя Чжэнь и Цзя Лянь, обладавших не очень большим опытом, но даже закоренелые волокиты с окаменевшими сердцами, – при виде ее теряли голову. Ее безудержная веселость, пренебрежение к окружающим внушали мужчинам робость, и в присутствии девушки они утрачивали всю свою смелость. Цзя Чжэнь, который прежде готов был на все ради Эр-цзе, устремил теперь все свои помыслы к Сань-цзе, предоставив Эр-цзе в распоряжение Цзя Ляня. Однако Сань-цзе только кокетничала с ним, не позволяя заходить слишком далеко.

Когда мать или Эр-цзе упрекали ее за такое поведение, она говорила:

– Ты, сестра, глупа! Мы с тобой подобны золоту и яшме – нельзя допустить, чтобы такие драгоценности швыряли в грязь! Ведь ты же знаешь, мама, что у них в семье есть зловредная баба, которую до поры до времени обманывают, но разве она простит нас, когда узнает об этом?! Разразится скандал, и неизвестно, останемся ли мы в живых! А вы воображаете, что нашли спокойное убежище, где можно жить, не зная никаких забот!

Слушая ее, старуха Ю поняла, что уговоры бесполезны, и оставила Сань-цзе в покое.

Между тем Сань-цзе вела себя все капризнее и капризнее; получив серебро, она требовала золото; получая в подарок жемчуг, требовала драгоценные каменья; когда ей подавали жареного гуся, она просила жирную утку; если еда приходилась ей не по вкусу, она ругалась и в гневе опрокидывала стол. Когда ей не нравилось платье, она хватала ножницы, кромсала платье в куски и без зазрения совести бранилась. Цзя Чжэнь никак не мог угодить ей. Он только зря тратил громадные деньги!

Когда приезжал Цзя Лянь, он бывал только в комнатах Эр-цзе. Он уже начинал раскаиваться, что затеял такое дело. Однако Эр-цзе сильно привязалась к нему, считала его повелителем до конца своих дней и нежно заботилась о нем. По красоте, привлекательности и манерам она не уступала Фын-цзе, а по ласковости и покорности значительно превосходила ее. Но когда-то она сделала неосторожный шаг и в глазах людей утратила все свои достоинства – теперь на ней висел ярлык «развратницы».

Цзя Лянь был возмущен этим и часто говорил:

– Кто не совершает ошибок?! Главное, исправить их вовремя!

Он не упоминал о распутстве Эр-цзе в прошлом и только старался наслаждаться своим нынешним блаженством.

Цзя Лянь и Эр-цзе были неразлучны, жили душа в душу и клялись вместе умереть. Разве могли они в это время думать о Фын-цзе или Пин-эр?!

Однажды, лежа рядом с Цзя Лянем, Эр-цзе попросила его:

– Вы бы поговорили со старшим господином Цзя Чжэнем, пусть он просватает мою сестру за кого-нибудь из знакомых. Нельзя же постоянно держать ее здесь – это неудобно.

– Я уже говорил с ним, но он никак не может отказаться от нее, – ответил Цзя Лянь. – Я убеждал его: «Жирное мясо вкусно, однако жарить его надо осторожно, не то жир забрызгает и обожжет. Хоть и красива роза, ее шипы могут поранить руку. Если сам не владеешь девушкой, просватай ее за другого!» Но он только рукой махнул и ничего не ответил. Может быть, ты посоветуешь, как быть?

– Не беспокойтесь, – сказала ему Эр-цзе. – Завтра же поговорим с сестрой, а потом пусть она шумит сколько угодно. Она убедится, что это бесполезно, и выйдет за него замуж.

– Ты права, – согласился Цзя Лянь.

На следующий день Эр-цзе распорядилась приготовить вино и закуски, Цзя Лянь остался у нее, и в полдень они пригласили Сань-цзе и старуху Ю немного посидеть с ними.

Сань-цзе сразу поняла, к чему дело клонится. Едва кубки были наполнены вином, она не дала сестре и рта раскрыть, а стала плакать и причитать:

– Ты пригласила меня как будто для серьезного разговора, но я не дурочка, и лучше не надоедай мне! Я знаю все, и убеждать меня бесполезно! Ты хорошо устроилась, мама тоже обрела приют, а о себе я сама позабочусь. Замужество – не шутка, замуж выходят один раз в жизни. Когда нам с мамой было трудно, я вынуждена была притворяться бесстыжей, чтобы ко мне не привязывались. Но на самом деле я не бесстыжая, и если речь зашла о моем замужестве, я скажу прямо, что выйду замуж только за того, кто мил моему сердцу. Какого бы богатого и знатного жениха вы мне ни выбрали, он будет мне противен.

– Это очень просто устроить, – успокоил ее Цзя Лянь. – Назови его имя, и мы тебя просватаем за него. Что касается украшений и свадебных подарков, то все заботы мы берем на себя, и твоей матушке беспокоиться ни о чем не придется.

– Моя сестра знает его имя, так что мне незачем его называть, – ответила Сань-цзе.

– Кто же это? – поинтересовался Цзя Лянь.

Эр-цзе не могла вспомнить. Тогда Цзя Лянь решил, что это может быть только один человек.

– Я знаю, о ком речь! – закричал он, хлопая в ладоши. – У тебя вкус неплохой!

– Кто же это? – с улыбкой спросила Эр-цзе.

– Кто мог ей приглянуться? – засмеялся Цзя Лянь. – Конечно, Бао-юй!

Эр-цзе и старуха Ю тоже решили, что это не кто иной, как Бао-юй, но Сань-цзе только огрызнулась:

– У нас в семье десять сестер, неужели все они должны выходить замуж за твоих братьев? Разве из всей Поднебесной только в вашей семье есть достойные мужчины?!

– Кого же ты избрала, если не его? – удивились старуха Ю, Цзя Лянь и Эр-цзе.

– Сейчас его здесь нет, – ответила Сань-цзе, – но пусть сестра вспомнит о том, что было пять лет назад.

Во время этого оживленного разговора вошел Син-эр звать своего господина:

– Ваш батюшка требует, чтобы вы немедленно явились к нему. Я ему сказал, что вы уехали к старшему дядюшке, а сам поспешил сюда.

– Неужели вчера дома обо мне спрашивали? – заволновался Цзя Лянь.

– Да, – ответил Син-эр, – и я доложил вашей супруге, что старший господин Цзя Чжэнь пригласил вас к себе, чтобы посоветоваться, как провести стодневный траур, и поэтому вы, наверное, не сможете приехать.

Цзя Лянь тотчас приказал подать коня и отправился во дворец Жунго в сопровождении Лун-эра.

Эр-цзе распорядилась принести закусок, наполнить большой кубок вина и поднесла Син-эру, который осушил его, стоя перед каном. Затем она засыпала его вопросами:

– Сколько лет вашей госпоже? Какой у нее характер? Она не очень злая? Сколько лет старой госпоже? Сколько у вас в доме барышень?

Одним словом, это был обычный семейный разговор.

Син-эр, хихикая, непринужденно рассказывал ей и ее матери о событиях, которые за последнее время произошли во дворце Жунго.

– Я дежурю у вторых ворот, – говорил он. – Мы сменяемся два раза в сутки и стоим у ворот четверо за смену – всего нас восемь человек. Среди нас есть несколько доверенных слуг госпожи Фын-цзе и несколько доверенных слуг господина Цзя Ляня. Доверенных слуг госпожи мы не смеем задевать, а госпожа Фын-цзе вертит слугами нашего господина, как ей хочется. Если заговорили о нашей госпоже, то я даже не знаю, как вам объяснить, насколько она коварна и остра на язык. Господин Цзя Лянь куда лучше ее! У госпожи есть доверенная служанка Пин-эр, которая старается к ней подлаживаться, но за спиной госпожи Пин-эр всегда делает добрые дела. Случается, мы в чем-нибудь провинимся, и госпожа не хочет простить, но стоит Пин-эр попросить ее, как все улаживается. Кроме старой госпожи и госпожи Ван, во всем доме не найдется человека, который любил бы эту Фын-цзе! Однако в ее присутствии никто не осмеливается выражать недовольство! Пользуясь тем, что никто не может сравниться с ней по уму и красоте, она льстит старой госпоже и госпоже, морочит им голову. Любое ее слово – закон, никто не смеет ей перечить. Что ее удручает, так это то, что она не может накопить целую гору денег, чтоб доказать старой госпоже и госпоже Ван, что она умеет жить. Она даже не представляет себе, сколько страданий причиняет прислуге ее желание выслужиться перед старшими! Если случается что-нибудь хорошее, она сама бежит к старой госпоже хвалиться. Но стоит ей совершить ошибку или случится что-то плохое, она всегда норовит подставить под удар другого, а сама стоит в стороне и подливает масла в огонь. Даже ее собственная свекровь недовольна ею и говорит, что Фын-цзе, словно воробей, всегда летит туда, где можно поживиться, а случись неприятность, она, как крот, прячется поглубже в землю; она не дорожит честью семьи, а думает только о себе, так что, если б старая госпожа не стояла во главе семьи, эту Фын-цзе давно бы выгнали.

– Если ты за глаза оговариваешь ее, то как же ты будешь отзываться обо мне в мое отсутствие? – усмехнулась Эр-цзе. – Ведь я по положению ниже ее, значит, обо мне можно отзываться хуже!

Син-эр опустился перед нею на колени и воскликнул:

– Зачем вы так говорите, госпожа, неужели я не боюсь возмездия?! Если б наш господин сразу взял себе в жены такого человека, как вы, нам никогда не пришлось бы опасаться, что нас будут бить или ругать. Все слуги, которые сейчас состоят при нашем господине, хвалят вас за доброту. Мы уже договорились между собой, что, если господин Цзя Лянь куда-нибудь уедет, мы все перейдем служить к вам.

– Ох и мошенник же ты! – воскликнула Эр-цзе. – Я только пошутила, а ты уже перепугался. Зачем ты сюда явился? Погоди, я разыщу вашу госпожу и расскажу ей о тебе!

– Не ходите к ней, госпожа, ни в коем случае! – замахал руками Син-эр. – Я вам сейчас все расскажу! У нашей госпожи на устах мед, а на сердце лед! Она будет вам улыбаться, а сама подставит ножку. Старается прикинуться ягненком, а на деле только и думает, как бы пожрать всех! Даже третья тетушка, несмотря на все ее красноречие, и та не смогла бы ее переговорить! Вы, госпожа, слишком скромны, куда уж вам с ней тягаться?!

– А если я буду относиться к ней так, как требует этикет? – спросила Эр-цзе. – Неужели она и после этого осмелится обижать меня?

– Не думайте, что я пьян и болтаю глупости, – отвечал Син-эр. – Если вы будете даже уступать Фын-цзе, но она убедится, что вы красивее ее и все вас любят, она не простит! Ведь она – точно бутыль уксуса, да что там бутыль – кувшин, целая бочка уксуса! Если наш господин искоса бросит взгляд на какую-нибудь служанку, эта Фын-цзе, не стесняясь господина, тут же набрасывается на бедную девушку и избивает до полусмерти. Барышня Пин-эр считается наложницей господина Цзя Ляня, но стоит Цзя Ляню один раз в год побыть с ней, как Фын-цзе винит ее во всех грехах! Однажды несправедливо обиженная Пин-эр не выдержала и расшумелась: «Разве я по своей воле сделалась его наложницей?! Вы же меня к этому принудили! Когда я стала возражать, вы сказали, что я бунтую! Зачем же теперь меня обвиняете?» После этого Фын-цзе смирилась и даже просила прощения у барышни Пин-эр.

– А ты не врешь? – усомнилась Эр-цзе. – Если она такой дьявол, как она может бояться какой-то наложницы?

– Как говорят, против законов справедливости не пойдешь, – сказал Син-эр. – Эта барышня Пин-эр была у нашей госпожи служанкой в детстве, а когда та вышла замуж, Пин-эр переехала в дом ее мужа вместе с другими тремя служанками. Одна из них умерла, другая вышла замуж, осталась одна Пин-эр, которая приглянулась нашему господину Цзя Ляню, и тот взял ее себе в наложницы. Это произошло только потому, что Пин-эр очень мудра и добродетельна и, кроме того, оказалась способной увлечь нашего господина. Барышня Пин-эр всегда искренна, не умеет лицемерить, всей душой любит нашу госпожу, и та только поэтому терпит ее возле себя.

– Вот оно как! – воскликнула Эр-цзе. – Я слышала, что у вас там есть овдовевшая госпожа и несколько барышень, и если эта Фын-цзе так сварлива, как они ее терпят?!

– Ах, госпожа! – воскликнул Син-эр. – Наша старшая госпожа Ли Вань очень добра, никогда не лезет не в свои дела. Она только следит за барышнями, чтобы они учились грамоте и занимались вышиванием. Но недавно Фын-цзе заболела и передала ей на несколько дней хозяйственные дела. Госпожа Ли Вань все делала в соответствии со старыми обычаями, избегая при этом всякой шумихи. О нашей старшей барышне говорить нечего – она живет при дворе. Вторую барышню у нас прозвали «второе бревно», а третью барышню «роза мэйгуй»: она румяна, красива, все ее любят, хотя у нее есть шипы, о которые можно уколоться. К сожалению, она не родная дочь госпожи Ван, а как говорится, «феникс, родившийся в вороньем гнезде». Четвертая барышня еще слишком мала. Она приходится сестрой господину Цзя Чжэню, а воспитывает ее госпожа Ван, и в доме она никакими делами не ведает. Но, кроме барышень из семьи Цзя, здесь живут две барышни, каких мало найдется в Поднебесной! Одна из них является дочерью сестры нашего старшего господина, и фамилия ее Линь, другая приходится племянницей супруге нашего господина Цзя Чжэна и происходит из семьи Сюэ. Эти барышни – писаные красавицы и грамотны необычайно. Если они гуляют в саду или выезжают из дому, мы, встречаясь с ними, и дохнуть боимся.

– Ведь у вас порядки строгие, и детям слуг, если они попадают в сад, запрещается смотреть на барышень, – засмеялась Эр-цзе. – Каким же образом вы умудряетесь дышать в их присутствии?

– Вот мы и не дышим! – улыбнулся Син-эр. – Ведь если мы дохнем сильно, барышня Линь повалится, а барышня Сюэ растает![28]

Все так и покатились со смеху.


Однако, если вы хотите узнать, за кого решила выйти замуж Сань-цзе, прочтите следующую главу.

章节结束

## Глава шестьдесят шестая, в которой речь пойдет о том, как любящая девушка, оскорбленная в своих чувствах, ушла в иной мир и как безжалостный юноша с холодным сердцем вступил в секту пустоты

# Примечания

1

Фан-гуань или Юань-гуань – игра слов. Слог «фан» из имени Фан-гуань значит «квадратный», а слог «юань» из имени Юань-гуань – «круглый».

2

Конец главы (кит.).

3

Время заката, гусь на все небо один. – Строка из произведения «Терем царя Тэнвана» поэта Ван Бо (650–676 гг.). Переводы стихотворений из второго тома романа и комментарии к ним А. С. Чечеткиной.

4

Гусь опечален, ветер над речкой завыл. – Строка из стихотворения «Морозный вечер» поэта Лу Ю (1125–1210 гг.).

5

Гусь со сломанной лапой – наименование кости 1:3 в китайском домино.

«Глубокое горе» («Цзю хуэй чан») – название традиционной китайской мелодии.

6

Своим криком гусь возвестит о гостях. – Высказывание из китайского традиционного календаря. Означает первый период сезона «холодных рос», начинающийся примерно 8 октября.

7

Переводы стихотворений из второго тома романа и комментарии к ним А. С. Чечеткиной.

8

«Прошу вас влезть в кувшин». – Во времена танской императрицы У-хоу сановники Чжоу Син и Цю Шэнь-цзи составили против нее заговор. Императрица приказала своему сановнику Лай Цзюнь-чэню произвести расследование. Лай Цзюнь-чэнь пригласил Чжоу Сина на обед и спросил его: «Что делать с преступником, который не желает сознаваться в своей вине?» – «Обложите большой кувшин раскаленными углями, посадите в него преступника, и он сознается во всем», – ответил Чжоу Син. Лай Цзюнь-чэнь так и сделал и сказал Чжоу Сину: «Вас обвиняют в тяжелом преступлении, прошу вас влезть в этот кувшин». Тогда Чжоу Син испугался и признался, что собирался устроить заговор.

9

Волны прибоя рокочут свирепо. – Строка из стихотворения «Звуки осени» поэта Оуян Сю (1007–1072 гг.).

10

Воды речные вливаются в небо. – Строка из стихотворения, входящего в цикл из восьми стихов «Осеннее настроение» поэта Ду Фу (712–770 гг.).

11

Лодка, прикрепленная железной цепью – название комбинации костей в китайском домино.

12

«Речной ветер» – название традиционной китайской мелодии.

13

Не стоит ступать за порог – высказывание из традиционного китайского календаря, предписывающее выбирать только «счастливые» дни для длинный путешествий.

14

Чэнь Цань (715–770) – известный поэт танской эпохи; занимал высокие государственные должности.

15

Архат – буддийский святой.

16

Цайцюань – азартная игра, основанная на отгадывании разогнутых на руке пальцев.

17

Динчжоуский фарфор – служил для изготовления посуды, выделывавшейся в округе Динчжоу при династии Сун. Изделия из него украшались рисунками разных цветов, главным образом пионов. Особенно ценился в Китае фарфор выделки начала XII века.

18

Из перьев зеленого феникса… – Строки из арии «Сезон любования цветами», написанной драматургом Тан Сяньцзу (1550–1616 гг.).

19

Бамбуковые заросли… – Строки из стихотворения «Слива» поэта Ван Ци, период Сун.

20

Боюсь лишь того… – Строки из стихотворения «Яблоня» поэта Су Ши (1037–1101 гг.).

21

…лицом к стене. – Намек на индийского монаха Дамо (рубеж V–VI вв.), который поселился в кумирне на священной горе Суншань (пров. Хэнань) и девять лет просидел лицом к стене, предаваясь созерцанию.

22

Си Ши – одна из четырех великих красавиц Древнего Китая. Дун Ши – по легенде, девушка, проживающая с Си Ши по соседству и завидовавшая ее красоте. Си Ши во время болезни хмурила брови, отчего казалась еще красивее. В подражание ей стала хмурить брови и Дун Ши – однако от этого стала только безобразнее. Этот сюжет представлен в стихотворении с альтернативной точки зрения. Так, традиционно воспевается красота Си Ши и порицается завистливость Дун Ши; в данном же стихотворении говорится о скоротечности красоты Си Ши и счастливом долголетии Дун Ши.

23

Юй Цзи (? – 202 г. до н. э.) – наложница и возлюбленная правителя царства Чу, Сян Юйя (232–202 гг. до н. э.), у которого, согласно преданию, были двойные зрачки. На завершающем этапе войны царств Чу и Хань (206–202 гг. до н. э.) войска Сян Юйя были окружены. В порыве отчаяния Сян Юй сложил песню, которую обратил к своей возлюбленной. Когда войска Сян Юйя были разбиты, Юй Цзи совершила самоубийство. Пэн Юэ и Ин Бу – изначально генералы в войске Сян Юйя, переметнувшиеся на сторону правителя Хань, Лю Бана (256/247–195 гг. до н. э.); позже жестоко казнены самим Лю Баном.

24

Мин Фэй (первое имя – Ван Цян, также известна как Ван Чжао-цзюнь; 54–19 гг. до н. э.) – знаменитая красавица Древнего Китая, одна из придворных служанок правителя империи Хань, Юань-ди. По легенде, однажды император велел придворному художнику Ма Янь-шоу нарисовать портреты девушек при дворе, чтобы выбрать из них самую красивую и взять ее в супруги. Все девушки стали подкупать художника, чтобы он изобразил их красавицами. Мин Фэй же этого делать не стала, и в отместку художник изобразил ее уродливой, из-за чего император не узнал о ее красоте. Позже она была выдана замуж за представителя кочевого народа сюнну и была вынуждена покинуть родную страну.

25

Люй Чжу (? – 300 г.) – наложница сановника Ши Чуна (249–300 гг.), которую он приобрел за жемчуг («Чжу» в имени Люй Чжу означает «жемчуг»). Позже этой наложницей захотел завладеть сановник Сунь Сю, а после отказа Ши Чуна отдать ее – пообещал с ним расквитаться. Люй Чжу, узнав, что Ши Чуну грозит смерть, предпочла умереть первой и выбросилась из окна; затем был убит и сам Ши Чун.

26

Хун Фу – согласно легенде, во период Суй (581–618 гг.) была служанкой сановника Ян Су. Однажды с визитом к Ян Су явился полководец Ли Цзин. Хун Фу находилась рядом и все время пристально рассматривала гостя, после чего той же ночью сбежала от Ян Су и перешла к Ли Цзину.

27

Ван Цзин-гун, или Ван Ань-ши (1021–1086) – крупный государственный деятель, ученый и писатель времен династии Сун.

28

97. …барышня Линь повалится, а барышня Сюэ растает – игра слов. Фамильный иероглиф «Линь» имеет значение «лес», а иероглиф «Сюэ» означает «снег».