Марина Макерова
Ветер перемен

Глава 1.

Иван пригнулся и упал на колени, услышав зычный голос своей бабушки, эхом разносившийся по огороду. Он прятался, тайно покуривая.

– Ну, паршивец! Явись только домой, узнаешь, где раки зимуют! – злилась баба Нюра, которую он вовсе не боялся. Ну, как не боялся? Побаивался. Слегка. Рука у неё была тяжела, а её батожок превращался в грозное оружие, если старушку осердить. Сам Иван никогда его на себе не испытывал, но зато видел, как прошёлся батожок один раз по хребтине быка, случайно забредшего в их огород. Бык подкинул зад и галопом понёсся прочь, протяжно мыча – настолько тяжёл был удар Нюры, несмотря на её семидесятилетний возраст.

Это лето 1989 года тринадцатилетний подросток планировал провести в пионерских лагерях или, на худой случай, на школьном дворе. Там вечерами собирались подростки побренчать на гитарах и опробовать, так сказать, вкус взрослой жизни, тайком покуривали, выпивали. Но родители решили иначе и отправили сына в Ёлошное – к древней бабке и чересчур правильному дяде Андрею да тёте Тане, которые денно и нощно выносили ему мозг.

– Долго собираешься тут сидеть? – колыхнулись высокие листья лопуха, в зарослях которого он прятался.

Это Полина – младшая сестра, погодка – разыскала Ивана. В отличии от брата ей в деревне нравилось. Она нашла себе подруг, таких же малявок, как она, и девчонки с упоением делали секретики в потаённых местах, прикрывая осколками стекла цветы и фантики; лепили на ногти лепестки космеи; качались на качулях, излаженных местными жителями за деревней; купались и чувствовали себя совершенно счастливыми.

– Бабушка злится, что ты до сих пор грядки не полил, а ведь время уже девять!

– Вот именно! Девять! Понимаешь? Де-вять! Я спать хочу в это время, а не грядки эти долбанные поливать! Что за манера будить нас в шесть, чтобы накормить горячими блинами? Их нельзя постряпать в десять, в одиннадцать?

– Если бы ты всю ночь не басарганил с местными, то и спать бы не хотел, – разумно заметила сестра, зная, что Ваня сбегает каждую ночь через окно малухи, где он спал, на гулянку.

– Но ты же меня не сдашь? – спросил Иван, поднимаясь во весь рост и оглядываясь: бабушки нигде не было видно.

– Нет конечно, но и поливать грядки за тебя я больше не буду! Знаешь, какие вёдра тяжёлые? Я сегодня, пока их от озера носила, все руки себе вытянула!

– Спасибо! – буркнул ей брат в ответ. И спросил, направляясь в огуречню: – Пошли купаться?

Шаря под шершавыми листьями, набрал он в подол футболки крепких, сладких огурчиков – славилась ими бабушка, знавшая секрет их выращивания. А какие у неё вырастали помидоры! Мясистые, сладкие, что твой мёд! Арбузы и дыни были для них не в диковинку, а в саду наливались спелостью краснощёкие яблоки и тонкокожие груши.

– Соль прихвати из дома и хлеба, – попросил он сестру, побежавшую в дом за купальником.

Летний день, пахнущий жарким солнцем, пряным ветром и огурцами, катился по земле, приветливо улыбаясь и кивая головой хорошим знакомым.

Нюра же в это время, опираясь на свой батожок, добралась до дома Андрея – своего племянника, хотя и относилась она к нему, как к сыну. Там ее встретили жена племянника и дочери: девятнадцатилетняя Марина, любимица бабушки, и семнадцатилетняя Надя. Жена Татьяна как раз была в отпуске, хотя отдыхом это назвать было сложно, ведь в школе, где она работала директором, шёл ремонт. Марина же, студентка педагогического, приехала этим утром к родителям на каникулы.

– Понимаешь, Танюша, совсем от рук отбился шельмец. Меня не слушается, по дому не помогает, ночами шляется где-то, думает, я не знаю, – жаловалась бабушка Нюра хозяйке, усадившей её за стол. – Ппусть Андрей им займётся, на работу пристроит, а то ведь на мыло изойдёт ирод от безделья-то!

– Я с мужем обязательно поговорю, тётка Нюра. Вот какие сейчас дети пошли, мы же такими и не были никогда! – поддержала её Таня, углубляясь в воспоминания о своём детстве.

Марина, прислушиваясь к их разговору, только улыбалась. Она хорошо помнила, как покойная бабушка Аня, мать Нюры, рассказывала о её выкрутасах в детстве; да и её собственная мать была далека от совершенства – бывало, и сама в юности вредничала и глупости совершала. Ох уж этот вечный спор отцов и детей, когда одни забывают, какими сами были в детстве, а другие думают, что взрослые сразу уродились покладистыми.

– А давайте, я с Иваном поговорю? – предложила она, вмешавшись в разговор. – Думаю, он меня послушает, тем более разница между нами небольшая.

– Попробуй, – с сомнением протянула гостья. – Попытка не пытка, а уж коли не получится, Андрея попрошу, пусть пристроит его куда-нить на работу.

– Доча у меня молодец, сплавила дитёв матери и в ус не дует, – бункала Нюра, в тайне довольная тем, что каждый год внуки проводят у неё лето. После смерти мужа и матери долгими казались ей ночи в опустевшем доме.

Иван и Полина уже долгое время лежали на берегу, подставляя свои бока солнцу.

– Дура ты, Полька, – лениво сказал подросток, жуя сочный огурец, щедро приправленный солью. – И подружки твои тоже дуры. Взять, вот, хоть эту, Ольку Иванишину – у неё даже сисек нет!

– Зато глаза красивые, – обидчиво ответила Полина, защищая подругу.

– Нет тут в Ёлошном красивых девчонок, не спорь. Скукотища!

– Как это нет? А я? – звонко спросила подошедшая к ним Марина, услышав последние слова Ивана.

– Маринка, ты приехала! – закричали подростки, быстро поднимаясь с земли. Девушку они искренне любили с детства, по приезду в село проводили с ней много времени и всегда охотно с ней общались. Была она действительно красива в мать и статна в отца; умна, сказалось общение с Нюрой в детстве – девушка знала травы, заговоры, увлекалась историей и ботаникой, оттого долго решалась, куда же ей поступить, и выбрала, наконец, биологический факультет, где, собственно, и училась в данный момент.

– Приехала! А это не вы вчера у Дарьи Алексеевны огород обнесли? – спросила она Ивана, присаживаясь рядом с ним на покрывало.

– Ясный пень, мы! – с гордостью ответил он. – Огурцов набрали, зеленухи, яблоки проверили. Зелёные ещё!

– А своих тебе мало, да? – Марина кивнула на разложенные на тряпице огурцы. – Свои горчат, наверное, невкусные?

– Ну почему сразу невкусные, нормальные огурцы. Просто её огород нам по пути попался, вот и залезли, – попытался оправдаться Иван. – Не домой же тащиться за огурцами?

– Лучше бы в бабушкин огород залез. А ты знаешь, что у тёти Даши сын герой? Он в Афганистане был и сейчас лечение в госпитале проходит. – Она замолчала, не в силах справиться со слезами.

Витю Захарова, в которого она была влюблена, призвали в армию, как всех. Поначалу, попав в учебку в Узбекистане, он писал матери и Марине простые письма, стараясь даже не намекать на то, что находится в горячей точке, чтобы не волновать. Указывал в них, что служит на самой границе СССР и Афганистана, но его мать, работающая на почте много лет, номера некоторых полевых почт знала наизусть и сразу догадалась о том, где находится сын, и рассказала Марине. А служил он в местечке Бараки-Барак в провинции Логар, там дислоцировался его батальон и там же он встретил своих земляков из Кургана – наводчиков-операторов на БТР и БМП. Витя же стал стрелком-автоматчиком. Задачей их батальона было обеспечивать охрану колонн, которые постоянно подвергались обстрелу душманами, к тому же неподалеку находилось знаменитое ущелье Вагждан. С гор дорога отлично просматривалась, и обстреливать советские колонны «духам» было очень удобно. Так уж распорядилась судьба, что за все время своей службы Витя ни разу не попал в серьёзные передряги, но вот незадолго до вывода советских войск из Афганистана был серьёзно ранен и уже много месяцев проходил лечение в военном госпитале, посылая маме и Марине нежные письма.

– Собирайся, идём к тёте Даше! – приказала Марина, вставая и кивая на расстеленное на песке покрывало.

– З-зачем? – удивился Иван, чуточку заикаясь.

– А затем, что за поступки свои нужно отвечать! Вы ночью все гряды потоптали, помидорные кусты поломали! Иди и проси прощения у неё!

– Да с чего вдруг? Это же просто огурцы. И потом, я же не один там был, пацаны ещё со мной были, пусть и они отвечают!

– Ты за остальных не говори, пусть они сами за себя отвечают! Или ты идёшь, или я с тобой больше не разговариваю! – отрезала Марина.

– Я с тобой пойду, Ваня, – сказала ему сестра, беря за руку. – Не бойся!

– Я и не боюсь! – он вырвал свою руку из ладони Полины и независимо зашагал в сторону дома Дарьи Алексеевны.

Огород Захаровых выглядел печально: сломанные помидорные кусты уже повяли на солнце, беспомощно качались на лёгком ветерке поломанные ветви завядших яблонь, морковная ботва распласталась на земле, придавленная тяжёлыми ногами.

Тётка Даша, прибежавшая с почты, пыталась спасти оставшееся, обрезая и заново подвязывая помидоры. Ивану было мучительно стыдно за ночной налёт, и он тут же включился в работу – взяв в руки ножовку, начал выпиливать повреждённые яблоневые ветви.

– Да разве ж мне жалко? – расстроенно выговаривала гостям хозяйка. – Попросили бы по-людски, я бы и огурчиков собрала, и вот тут помидорки красные имеются, первые пошли, тоже бы положила! Как тати прошлись: не столько взяли, сколько вытоптали. Сама знаешь, лето нынче жаркое, только поливай успевай! Витенька приедет, а у меня и помидоров нет, – заплакала она.

– Тётя Даша, вы не плачьте, главное, пусть приедет, а помидоры мы вам принесем, у бабы Нюры, знаете, какие они? – попыталась утешить её Полина.

– Да кто ж про её помидоры не слыхал? Да ведь не в этом дело! Труд, труд людской совсем ценить перестали!

– Вы, тёть Даша, не волнуйтесь, в ваш огород больше никто не залезет, это я вам обещаю! – твёрдо сказал Иван, не глядя на хозяйку. – И вы, это, простите меня, я больше так не буду, – выпалил он скороговоркой.

– Ванечка, так это ты? Надо же, не ожидала, – растерянно сказала хозяйка. – Такой хороший мальчик! Был…

– А я и буду хорошим! – ответил ей Иван, хватая вёдра с водой.

Нюра отдыхала в горнице, сквозь закрытые ставнями окна в дом пыталось ворваться солнце, но белые задергушки в изящных кружавчиках не давали ему этого сделать. Малюсенькие солнечные лучики резвились на чисто вымытых крашеных полах, застеленных рукодельными дорожками; игрались с листьями душистой герани на окошке и дёргали за усы толстого, старого кота, спавшего в старом же, продавленном кресле, в котором любила Нюра вечерами смотреть телевизор.

Вставала она рано, часам к пяти утра уже вовсю топилась у неё печь, готовилось пойло для коровушки, запаривалась дроблёнка в вёдрах для поросят. С появлением плит и газовых баллонов, отказа от содержания скотины необходимость в ранних подъёмах отпала, а привычка, впитанная с молоком матери, осталась. Чуть заалеет краешек неба над озером, а она уже на ногах. Любо-дорого по холодку выйти в огород: ни комаров, ни мошки, тишина кругом, лепота, сорная трава сама собой из земли вырывается да в вёдра для поросят и куриц укладывается. Правда, начала беречь себя Нюра: носки тёплые на ногах, шаль по спине повязана – старое тело начало потихоньку сдаваться, то тут болит, то там кольнёт, но силы ещё есть. Вот и приехавших в гости внуков держит строго, на узде, как норовистых жеребят.

– Что, Нюра, не спится тебе?

Это сосед на огород выполз. Как схоронил свою Паву, так и сажать в нём перестал, заросла земля лопухами да лебедой.

– А тебя, лешак, что с кровати сдёрнуло? Спал бы себе, – огрызнулась Нюра, любившая работать в одиночестве и тишине.

– Кот дурниной заорал, на улицу попросился, пришлось встать, – оправдался Дмитрий Лексеич, которому до смерти не хотелось никому признаваться, что поджидал он у прясла свою одинокую соседку, зная её любовь к раннему подъёму.

– Может, помочь чем, Нюрочка? Гляди, пряло совсем в этом месте изгнило, непорядок! – сказал он, кряхтя и перелезая между жердями.

– Себе помоги, старый дурень, – тихо проворчала Нюра, бросая в межу вырванную траву и перевязывая сползший платок, чтобы спрятать свои седые волосы.

– Зря намыливаемся, Дмитрий Лексеич, самогонки не дам! – сурово отбрила она помощника, склоняясь над картофельным кустом.

– Да разве ж я ради этого? Смотрю, красивая мадама одна на огороде корячится, а дуботолины городские почивать изволют – нет чтоб бабке помочь!

– Ты детёв моих не трожь! У иных вон на Пасху только и были, а больше и носа не кажут! А мои соколики каждый выходной тута!

– Не спорю, не спорю, – поднял вверх свои руки в примирительном жесте сосед. – Новые жерди под сараем видал. Принести?

– Ну неси, коли не шутишь!

– Поможешь поддержать? Одному несподручно.

– Поддержу, коли надо, а ты без мыла в одно место влезешь, Лексеич. Сказано, нет у меня самогонки! – так, ворча и переругиваясь друг с другом, убирали они прогнившие, старые жерди, приколачивая взамен новые.

К девяти утра вся работа была сроблена, Дмитрий Лексеич, получив заветную чеплашку с горячительным напитком, поспешил домой, а утро Нюры покатилось дальше, словно сани по накатанной дороге. Для начала завела блинчики на молоке, к ним подала варенье и горячее топлёное масло в плашке, налила в чашки душистого чая, который умела заваривать только она. Глядя на недовольные моськи Ваньки и Польки, усмехнулась: ох и изнеженные детки нынче пошли, видите ли, рано их подняли, барчуков, они, знаете ли, спатеньки хотят.

– Значит, так, – не миндальничая особо с ними, раздавала Нюра поручения, – на сегодня заготовка крапивы. Верхонки возьмёте под сараем, ваша задача крапивы нарвать, пучками связать и там же под сараем повесить на просушку. Задача ясна?

– Ясна, – скривили и без того кислые мордочки детки.

– И зачем курицам крапива зимой? Они, вроде как, зерном питаются? – спросил Иван.

– Питаешься у нас только ты, – отрезала бабушка, – а курям витамины нужны, чтобы яйца крепкими были. Забыла сказать, за ударную работу поощрение будет, в клуб фильму привезли, дам денег на билеты.

– Мало будет за такую-то работу! – заметил Иван, хватая руками горячий блин и макая его в варенье из костянки.

– Кошке мало – мордой тычут! – сказала бабушка. – По работе и зарплата, а будешь ныть, и того не получишь!

– Ну что ты, бабуля, мы этой крапивы целую гору нарвём. А фильм какой привезли, не знаешь? – спросила Полинка, радуясь возможности пойти в кино.

– Колька-механик говорил, что индийский, аж две серии, – ответила Нюра, поднимая палец к потолку, чтобы усилить важность момента.

– Чего сидишь, идём быстрее! – поторопила сестра брата, вытирающего костяничные усы над губой.

Подростки спеша выскочили из дома, а Нюра улыбнулась им вслед, принимаясь готовить обед. Сама она индийский фильм видела всего один раз – в клуб её вытащила дочь, приехавшая погостить. Пока полуголые женщины пели и извивались на экране, она всё держалась за сердце, а после сказала сердито Ане, дочери: «Не понравилось мне! Шумно больно!»

И больше в клуб не ходила. Ни на концерты, устраиваемые местной самодеятельностью, ни на какие-либо фильмы. Да и зачем они нужны, когда жизнь подбрасывает такие сюжеты, что диву даёшься! Взять, к примеру, Лексеича, соседа. Давно в её сторону поглядывает, одному-то худо жить, неуютно, еды худо-бедно себе сгоношит, а вечерами одиноко. Не получилось у них с Павкой-то детей, не срослось. А бывает так: живут мужчина и женщина вместе и всё-то у них ладком, вроде, а в ком-то изъян имеется, и враз не угадаешь, почему детишек нет. Уж побегала Павка к Нюркиной покойной матери, покланялась в ножки, прося помочь, а та только руками разводила – не судьба, мол, тебе, девка, матерью стать, покуда с мужем живёшь. Может, и потому, а может, и по другой причине загулял Лексеич на широкую ногу, заприкруживал с местными бабами. После войны-то мужиков, почитай, не было, всякий серый воробей орлом себя чувствовал. Вот и он во все тяжкие пустился. Уж побегала за ним Павка, похлестала стёкол в домах разлучниц, а ему что с гуся вода. И что интересно, нигде после себя следа не оставил, дитя не заделал. К Нюрке и тогда клинья подбивал, подлавливал, пока никто не видит, шептал жарко на ушко похабные слова, что алели её щёки, будто жаром изнутри палили, но у Нюрки тогда Смагин в глазах стоял – никого, кроме него, не видела, оттого и гнала сластолюбца прочь, словно собаку шелудивую. А Павка вскоре усыхать начала, словно берёза, у которой корень враз нарушили. Сохла, сохла, да и померла, оставив мужа в одиночестве доживать: все его полюбовницы при детях да мужьях, один он, как волосинка на лысине, не нужон никому.

Нюра перевернулась на бок, лежа на кровати. Много работы с утра переворотила, ноги гулом гудят, а мысли покоя не дают: где там ребятня, всё ли ладно у них? Не утерпела, поднялась, покрыла голову платком, ноги сунула в галоши, стоявшие на крыльце, и покопотила за огороды, где заготавливали крапиву для куриц внуки.

Глава 2.

Вечером кинозал клуба был набит до отвала, народ сидел даже на дополнительных стульях, принесённых из библиотеки и поставленных в проходы. Показывали «Зиту и Гиту», и зал ухахатывался, наблюдая за проделками Хемы Малини, главной героини. Смех вызывала и Каушалья, её злобная тётка, и гордячка Шейла, дочь её.

Иван смотрел фильм уже много раз, и сегодня его целью был вовсе не фильм, а подружка сестры, Оля – та самая, «без сисек», как он выразился в разговоре с Полиной.

Взрослые деревенские пацаны сидели со своими девчонками на последнем ряду, а тем, что помладше, достались места на три ряда ниже. При этом мальчишки пока стеснялись показать свои чувства, поэтому сели отдельно от девчонок, но так, чтобы их видеть. Вот и Ваня, вместо того, чтобы смотреть кино, всматривался в темноте в силуэт Оли, сидевшей впереди. Была она ещё угловатой, нескладной, состоящей, казалось, из одних коленок и локтей, но уже просыпалась в ней, не спеша и потягиваясь, женственность – та, что заставляет замирать мужское сердце и совершать безумные поступки. Вот и сейчас Ваня скатал билетик в тугой шарик и, натянув в руках маленькую рогатку, пульнул его в девочку.

– Ай! – вскликнула она и обернулась посмотреть на того, кто это сделал, но, наткнувшись на серьёзный взгляд Ивана, быстро отвернулась, чувствуя, как застучало её сердце.

– Ты чего? – окликнула её Полина, сидевшая рядом. – Смотри, сейчас самое интересное начнётся!

На экране, щедро расплескиваясь вокруг, звучала индийская песня, мелькали сари и загорелые тела, а здесь, в душном маленьком зале сельского клуба, зарождалось трепетное, нежное первое чувство, которому люди дали имя – любовь.

Лето, словно маленький ребёнок, добравшийся до улицы, плескалось в лужах после дождя, качалось на качелях, с хохотом летело с тарзанки в озёрную синь. Ане, приехавшей с мужем навестить детей, показалось, что сын даже чуточку подрос и возмужал, а дочь похорошела.

– Не надоели они тебе ещё? – спросила она мать, выкладывая на стол гостинцы из города.

– Да разве дитя может надоесть? – ответила ей Нюра, скрывая, что вот только перед их приездом спорила с внуком по поводу его поздних возвращений. Тёплые июльские ночи позволяли шляться мальчишкам до самого утра.

В Ёлошном было тихо и спокойно, приезжих почти не бывало, а местная молодёжь собиралась под развесистыми тополями на берегу озера. Там стоял грубо сколоченный стол, несколько скамеек, имелся пятачок вытоптанной земли, на котором, поднимая пыль, танцевали под кассетный магнитофон. Ребята постарше приезжали на мотоциклах и любили газовать перед теми, кто транспорта не имел. В целом, на берегу мирно уживались ребята разных возрастов, жгли костёр, жарили печеньки и хлеб на палочках, иногда выпивали, но не часто, боясь строгих родителей.

Сложившиеся парочки старались держаться от остальных в стороне и прогуливались по улицам села, наслаждаясь общением друг с другом. Отдельной вселенной для молодёжи был клуб, особенно субботняя дискотека. В жаркие вечера она проводилась на открытом воздухе, оглушая ближайшие дома белыми розами группы «Ласковый май».

Ваня танцевать не умел и не любил, поэтому большую часть дискотеки проводил на лавочке под кустами, наблюдая, как топчутся в кружочке Полинка и её подружки. Вернее, других он и не видел вовсе, ведь в глазах его была одна Оля.

– Слышь, Иван, мы сегодня к Тарантихе в огород собрались, говорят, у неё дыни поспели, сладкие! Она днём Гришку Торошина угощала, так он сказал, что у неё целая гряда навозная этими дынями засажена, – отвлёк его Санька, давний дружок.

– Так уж и гряда? – усомнился Иван, следя глазами за Олей, которая, выйдя из круга, скрылась в темноте. – Давай проверим! – решительно сказал он, огорчившись, что не сможет сегодня проводить Олю домой.

После дискотеки ватага ребят поспешила на берег озера, чтобы продолжить веселье, а несколько человек, в том числе и Иван, отправились на огород Тарантихи. Ночь была светлой, яркая луна бдительно следила за тем, что происходило в Ёлошном. С ними увязался и восемнадцатилетний Тоша, сильный не по возрасту юноша, но слабый умом из-за детской болезни. Путь ребят проходил мимо дома тёти Даши, чей огород они недавно вытоптали. Тоша мимо него не прошёл, повернул к забору, чтобы перелезть.

– Стой! – остановил его Иван. – В этот огород нельзя! – сказал он враз набычившемуся Антону.

– Это почему? – рассердился Тоша, пытаясь подтянуть тело на руках, чтобы закинуть ногу через забор.

– Стой! Стой, тебе говорят! – Иван ухватил парня за штаны, и те, не выдержав, сползли вниз, оголив парню зад.

Мальчишки рассмеялись, а спрыгнувший с забора Антон схватил Ивана за футболку на груди.

– Ты что, щегол, берега попутал? – зарычал он, приподнимая Ивана над землёй.

– Тётя Даша хорошая! Не дам ей огород портить! – решительно сказал Ванька, руками упираясь в грудь противника.

– Она, значит, хорошая, а Тарантиха плохая? – Тоша дурак дураком, а сообразил, чем противника уесть.

– И Тарантиха хорошая. Мы больше не будем по огородам лазать. Зачем? Можно же просто попросить, нам и так дадут!

– Догонят и добавят, – рассмеялись дружки.

– Плохо ты деревенских знаешь, они за копейку удавятся, – сказал один из них, рыжий, и добавил: – Раз такой умный, сам и проси, да хоть у Тарантихи, а мы посмотрим, как она тебя дынями угощать станет!

– И попрошу! И увидите! – сердито сказал Иван, поправляя футболку, на которой остались следы от грязных Тошиных рук.

– Тогда забились, завтра в обед встречаемся у Тарантихи, ты заходишь, мы смотрим, – предложил рыжий, улыбаясь щербатым ртом. – По рукам?

– По рукам! – обречённо согласился Иван, понимая, что попал…

И теперь вот даже приезд родителей и привезённые ими гостинцы его не радовали, ведь стрелка неумолимо приближалась к полудню.

Оглянувшись на пацанов, спрятавшихся за тракторной телегой, что стояла у соседнего дома, Иван нерешительно взялся за кованое кольцо на воротах, побрякал щеколдой, прислушиваясь: тихо, собаки, вроде, нет.

Несмело открыл дверь и шагнул на заросший конотопом двор. Кругом царила тишина, придавленный полуденной жарой дом с закрытыми ставнями дремал. Спала в своей будке маленькая лохматая собачонка, глухая и слепая от старости; курицы, зарывшись в пыль, прятались у стены сарайки, спасаясь от зноя под спасительным козырьком крыши.

– Хозяева! – крикнул Ванька дрожащим голосом и, сорвавшись на фальцет, смущенно замолчал, лихорадочно придумывая, как обмануть ждущих его друзей. Сказать, что дома никого нет? Быстренько сходить в огород – вон и дверь в него открыта – и сорвать дыню? Потом можно сказать, что хозяйка сама дала! Но принять решение он не успел, хлопнула входная дверь и на крыльце показалась маленькая, худенькая старушка в тёплом байковом халате и беленьком платочке на голове, подвязанном под подбородком. Щурясь на солнце подслеповатыми глазами, она, чуть растягивая слова, спросила:

– А ты чей, малец, будешь?

– Я к бабе Нюре приехал, она там, на Береговой улице, живёт, – пояснил он, думая, как бы побыстрее уйти.

– К повитухе? – уточнила хозяйка.

– Почему к повитухе? – удивился Иван. – Просто к бабушке. Я пойду? – спросил он.

– Отчего же? Заходи, гостем будешь. Меня вот внучка попроведать зашла, да вот и она, – сказала хозяйка, показывая на Олю, которая вышла следом за ней.

Оля, увидев гостя, заалелась, и бабушка, заметив это, улыбнулась и предложила:

– Да ты в дом заходи, у нас прохладно, чего на улице жариться?

Затем развернулась, обращаясь к внучке:

– Приглашай, Олюшка, гостя в дом да принеси с ледника квасу. На жаре самое то, не чай же вам швыркать?

В доме Тарантихи действительно было прохладно и царил полумрак, тяжёлые ставни не пропускали в дом жару и свет, и лишь большая муха, бившаяся в оконное стекло, нарушала его тишину. В углу горела лампадка, освещая тёмные лики на старых иконах, в простенке между окнами висели деревянные рамы с фотографиями, прикрытые стеклом. С чёрно-белых, пожелтевших фото на Ивана смотрели незнакомые лица.

– Мой муж и дети, – пояснила хозяйка, заметив его интерес. – Сергей сразу после войны умер, осколок возле сердца был, совсем недолго пожил, а детки здесь живут, рядом.

В дом вошла Оля, неся в руках запотевшую трёхлитровую банку с квасом. У каждой хозяйки есть свой секрет приготовления чудесного напитка. Кто-то делает его на ржаных корочках, иной настаивает на парёнках и сухарях, кто-то любит послаще, другие предпочитают нейтральный вкус. У бабушки Ивана квас был тёмным, почти чёрным, шибал в нос пузырьками и мгновенно справлялся даже с самой сильной жаждой. Такой хоть так пей, хоть в окрошку добавляй. У хозяйки квас оказался светло-коричневый, со сладким вкусом. Иван с удовольствием выпил две большие кружки и замер, не зная, что говорить дальше, чувствуя на себе вопрошающие взгляды старушки и её внучки.

– Рассказывай, с чем пожаловал? Не просто так же зашёл? – сказала хозяйка, предлагая мальчику присесть к столу.

У неё были такие добрые, всё понимающие глаза, что он, сам не понимая как, рассказал и про огород, и про дыни, и про ребят, поджидающих за телегой.

– Эвон как, а я всё жду, когда архаровцы ко мне явятся. У Захаровых, выходит, вы безобразничали? – спросила она, укоризненно качая головой.

– Я всё исправил, помог, и к ней мы больше ни ногой, – заверил её мальчик.

– К ней ни ногой, а остальные, стало быть, как хотите? Не ожидала я такого от правнука Анны Егоровны, не ожидала. Ты прабабку свою помнишь?

Иван пожал плечами. Помнил он Анну смутно, в основном как тихую, очень старую, морщинистую старушку, от которой пахло сухим сеном и которая любила прижимать его к себе и гладить по голове.

– А ведь Анне Егоровне и твоей бабушке многие жизнями своими обязаны. Сколько детишек спасли они в старое время, скольких уберегли от жутких болезней, страшно представить. Мы ведь с ними на лесозаготовках робили в войну. Как-то зимой сорок второго года, помню, были тогда очень сильные морозы, до тридцати градусов. Все мы в ватных стёганых телогрейках и штанах, на ногах лапти, на голове старенькие шапки-ушанки, проваландались цельный день в лесу, а с утра назначили нас ответственными за вывоз леса в ближайшее село. Как щас помню, километров пять до него было. Дали двоих лошадей, двое саней – и вперёд. Сначала на погрузку. Я с Тамарой – жила тут неподалеку – на сани, Нюра с Анной, матерью своей. А участок с дровами был занесён толстым слоем снега. По пояс проваливались, а что делать – реву да гружу. Тамарка сразу заявила, что будет только за поводья держаться да лошадь за узду вести. Девчата, видя, что я одна не справляюсь, пособли. Прабабка-то твоя хроменькая была, помнишь? Ей по снегу вдвойне тяжёльче было, а ведь ни от одной работы не отказалась! Нагрузили, Тамарка взялась за вожжи и погнала лошадь обратно, к дороге. Метров двадцать-тридцать прошли, лошадь вдруг встала, ни тпру, ни ну. Тамарка изоралась вся, лошадь кнутом отходила, а сани-то, оказывается, зацепились за пенёк, что от срубленной молодой берёзки остался. Большие-то пни видны, а вот такие под снегом спрятались. Пришлось всё разгружать. Тамарка в сторонку отошла, я работаю, тут и девки подбежали – они недалеко от нас уехали – помогли. Разгрузили, сани вытащили, снова загрузили, дальше потихоньку в сторону дороги двигаться стали. А сани, как назло, снова встали. Опять разгрузили, освободили их, загрузили. Анна с Нюрой меня не оставляют, помогают. Наконец, до дороги добрались, а она стылая, сани на морозе скользят плохо, мы рядом идём, день, вроде, а уже усталые, не ели ведь ничего. А впереди овраг, склизкий, а нам через него проехать надо и на косогор подняться. Те двое-то поднялись и ждут нас наверху, а наша лошадь не может подняться – животинки-то, они тоже на износ работали, как и мы. Стоит, голову опустила, и слеза из глаза катится. Понимала, отработала она своё, всё, нет сил. Тамарка беснуется, вокруг лошадки скачет, прутом, что выломала в кусте, хлещет, а та стоит. И так мне помощницу нашу жалко стало, что развязала я верёвки, что бревна держали, схватила первое и наверх потащила. Сама еле иду, морозно, голодно, ноги стынут. Анна с Нюрой как увидали меня, вниз спустились и тоже за брёвна взялись, так весь кубометр дров и перетаскали и вновь уложили их на пустые сани, которые кверху всё же подтянула лошадь. Вот так-то, Ванечка, а не будь рядом тогда твоих бабушек, может, и я рядом с тобой сейчас не сидела бы. Вот такие они у тебя были, а ты позоришь да доброе имя их на ветер пускаешь. Ты, дружочек, не будь, как та Тамарка из моего рассказа – можешь помочь, помоги, добро ведь завсегда добром к людям возвращается.

– Так, может, и вам чем-то помочь? – спросил Иван.

– А ты помоги, помоги, милай, да вот хоть воды в баню натаскай да бочки огородные наполни – и то хорошо, а Оленька тебе в помощь.

Уставшие ждать и развалившиеся в тенёчке на траве дружки Ивана вскочили, когда скрипнули ворота Тарантихи и вышел он, держа в руках две спелые, жёлтые дыни. Нёс он их гордо, улыбаясь, как награду, заслуженную и заработанную своим трудом…

Глава 3.

Вернувшийся под утро с гулянки Иван не спал, крутился на ставшей горячей постели, всё думал об Оле и о том, каким чудесным был день, проведённый с ней. Чуть забрезжило, а он уже на ногах; торопливо одевшись, выскочил в палисадник, где у бабушки росло цветочное великолепие; неумело обрывая и вырывая растения с корнем, составил букетик и отнёс на крыльцо дома, где жила Оля. Его дело не осталось незамеченным: Нюра, как и её мать, когда-то мучавшаяся бессонницей, внука высмотрела и поджидала на скамейке возле дома.

– Что ж ты, как тать, цветы рвёшь, стебли обрываешь? Попросил бы мать, она б тебе собрала, лентой перевязала. Или ты думаешь, что мне жалко? – строго спросила она у вернувшегося внука. – И когда ты своей головой думать научишься? Всё делаешь спеша, не обдумав хорошенько! Вот садись-ка рядышком да послушай, что бабка твоя скажет:

– Всему живому на земле есть свой срок – человеку, животному, да вот хоть цветочек возьми, или нашего Ваську, ишь отъелся блохастый на хозяйских харчах, – она подхватила на руки своего кота, вздумавшего приласкаться в этот момент. – Все живут, кому сколько положено, потомство после себя оставляют или след какой. В этом предназначение всего живого. Возьмём, к примеру, цветок. Ты скажешь, что здесь особенного, вот у тебя в садчике сколько их! И будешь прав! И на лугах, и в лесах, и в степи тысячи растений, если все их пересчитать да каждого человека, живущего на земле разделить, так ему столько достанется, что в руках не унести. Вот, скажем, ромашка, – говоря, она вытащила цветочек, застрявший в петельке его ветровки. – Люди по ней гадают, узнают, любит или нет их человек, да разве ж растению это ведомо? А вот с прыщами твоими она запросто справится, словно и не было их никогда!

– Что же теперь и цветка не сорвать? – сердито спросил её Ваня.

– Отчего же не сорвать? Но делать это с умом, по надобности. Лист подорожника, например, можно к ране приложить, а не вырывать весь куст без нужды. Ты вот куст георгиновый вырвал, цветы обломал и бросил, не подумавши, а у него основа – клубень. Его осенью выкапывают и в подполе хранят. А сейчас он засохнет, и на следующий год таких цветов уже не будет. А так, получается, вроде как, ты доброе дело сделал, цветы подарил, а после себя в палисаднике хаос и разруху оставил.

– Надоело! Все меня учат, учат, словно я дитё малое! – недовольный Ваня соскочил со скамьи и сердито начал ходить возле бабки туда-сюда.

– Юным всякий бывал и в грехах живал, родненький. Думаешь, я всегда хорошей была? Куда там! И с матерью спорила, и дела разные творила! А как же? Человек на своих ошибках учится!

– Почему ты никогда не говорила мне, что в травах разбираешься? Тарантиха сказала, что ты многим жизнь спасла! – возмущённо спросил внук.

– Хвастлива собака была, да волки съели. Собой не хвастают, дают наперёд похвалить себя людям. Да и не делала я ничего особенного – чему мать в своё время научила, то и применяла. Вот она сильна была. Хочешь, расскажу о ней немного? Ты присядь, не мельтеши перед глазами, словно осенняя муха надоедливая, да послушай.

Тихим утром сидели на скамье возле дома бабушка и внук, склонив к друг другу головы, шептались о своём. Испокон веков так было, от матери и бабки, от отца и деда передавались из поколения в поколение простые истины и правила в виде наставлений и рассказов. Воспитывались в уважении, добре, милосердии дети, передавая истину своим уже отпрыскам. Ведь пока сильна эта традиция, сильна не только семья, но и государство.

Говорят, что вода камень точит, а нужные слова душу питают, взращивают и заставляют цвести, оставляя после себя сладкий плод. Так и Иван, сорванец и немножко хулиган, сам того не замечая, создавал с помощью хороших людей в себе твёрдый стержень, опору, которая поможет ему в дальнейшей жизни.

Ближе к августу ночи стали холоднее, звёзды ярче и ближе, любовь слаще. Марина, дочь Андрея и Тани, наконец-то дождалась приезда из военного госпиталя своего жениха Вити Захарова. Молодые люди запоговаривали о свадьбе, а Иван купался в первой любви, словно воробей в мартовский луже, только брызги летели. У влюбленных весь мир по-другому смотрится, хочется всех обнять и расцеловать, вот и запотимил Ванька свести вместе Нюру и Дмитрия Лексеича. А что? Живут в соседях, одиноки и тысячу лет знают друг друга. То, что упрямы, как мулы, ну так что ж, так даже интереснее. Молодость отчасти глупа и, как говорится людьми: «Благими намерениями выстелена дорога в ад», но подростки, подключив к делу Полину и Марину, приступили к выполнению своего плана. Поначалу они долго спорили между собой, и Марина, как самая старшая, сразу предупредила, что дело не выгорит, но её слова заговорщиков только раззадорили.

Однажды утром к Лексеичу прибежала запыхавшаяся Полинка:

– Дядя Дима, бежим скорее, бабушка в сарае упала, а мы с Ваней поднять её не можем!

Лексеич, бросив на плите закипающую ушицу и придерживая старенькие, ставшие большими брюки руками, забыв про ремень, поспешил к соседям. Ваня, в это же самое время заманил бабушку в сарай под надуманным предлогом, а когда все они оказались на месте, дети просто выскочили во двор, оставив взрослых наедине. Где-то умненькая Оля вычитала, что люди, долгое время находившиеся в закрытом помещении, начинали вдруг испытывать к друг другу симпатию и интерес. Именно на это подростки сделали ставку. Не учли, правда, они характер Нюры.

– Чегой-то? – удивился Алексеич, видя Нюру на ногах и в добром здравии. – А Полинка сказала, будто ты ногу сломала?

– Как видишь, жива-здорова! – отбрила его соседка, пытаясь открыть дверь. – Что стоишь, как вкопанный? Пособляй! Или ты тут до вечера куковать собрался? Ну, Ванька, дай только доберусь до тебя! Уж всыплю по первое число! Замыслили что-то пакостники! А ну открывай, – громыхнула она кулаком по двери. – Кому говорят! – крикнула Нюра в дверную щель, но ответом ей была тишина.

– Ты лучше сюда посмотри, тут же целая поляна накрыта, глянь! – восхитился старик, разглядывая угощения, оставленные детьми на перевёрнутой кверху дном, бочке. На стене он нашёл тонкую верёвку и подвязал штаны, чтобы не спадали.

– А тебе главное жратва, – заторощилась Нюра, бегло оглядывая импровизированный стол.

Ушлые детки принесли из её запасов всего понемногу и накрыли бочку вышитой наволочкой для красоты.

– Хватить егозить ногами, присядь лучше рядом да вот сюда, – Лексеич показал на табуретку, стоявшую возле бочки. – Ноги-то чай не казённые. Посидим, покумекаем, что тут да как.

– Вот ведь черти, – рассмеялась наконец Нюра, усаживаясь на табурет. – Они ведь нас свести задумали!

– А что здесь такого? – задумчиво ответил Лексеич, осторожно откусывая от куска хлеба с салом. – Ты одна, и я один. Вдвоём-то всяко-разно теплее спать!

– Иди ты, – замахнулась на него Нюра. – Чтобы я да с таким, как ты, сошлась, да ни в жисть!

На самом деле молодым только кажется, что в старости всё тихо да гладко и жизнь на болото похожа. Иногда под замёршей ряской такие страсти кипят, что диву даёшься! Это тело стареет, дряхлеет, а душа – она вечно молода.

– Ты ить, Лексеич, ходок, а я таких не люблю, – пояснила Нюра, осторожно беря в руки варёное яйцо. – И когда они их сварить успели? – бункнула она, очищая скорлупу. – Всё время ж на глазах были!

– Так отходил я своё, похоже, Нюрочка, пора и честь знать. Сколь можно? Если бы ты тогда, в юности, мне не отказала, может, я и гулять-то от жены не стал! Жили бы мы сейчас да и не тужили! Жаль, ребятня твоей наливочки не догадалась принести, уж очень она хороша!

– Ой-ой, посмотрите на него, какой жених выискался: всё бы да бы, да вот только бы мешает! – снова рассердилась Нюра. – Всё одно на уме: бабы да выпивка! – поднялась она с табурета и, подходя к двери, бросила: – Вставай, старый, чего расселся! Дел невпроворот, а он тут языком чешет! Открывай дверь! Мужик ты или не мужик?

– Нашлась мне тоже! Командир – красные сапожки! А мне и здесь хорошо, полежу, отдохну, еды опять же полно! – ответил ей старик, беря со стола недоеденное Нюрой яйцо.

– Тьфу! Глаза бы мои на тебя не смотрели! – сердитая Нюра снова села на табурет. – Ну рассказывай тогда, чем утром занимался? Спал небось допоздна?

– Отчего же? Раным-рано на рыбалку сходил, пару карасиков добыл, почистил и в ушицу отправил. Аккурат варил её, когда внучка твоя заполошная прибежала.

– И? – вдруг заинтересовалась Нюра.

– А что и? Прибежал, вот сижу тута, – ответил ей Лексеич, отправляя в рот перо зелёного лука, которое обмакнул в соль.

– А ушица? – коварно спросила его собеседница, с удовольствием наблюдая, как до него доходит её вопрос.

– Ёк макарёк, на плите осталась! – старик ударил ладонями по коленям, заматерился, вскочил. – Так это… Бежать надо! Сгорит кастрюля-то, а там и до пожара недалеко! – засуетился он.

– Вот! А я о чём тебе талдычу целый час уже! А ты всё заладил: «Отдохну, посижу», – передразнила она его. – Делай уже что-то!

К счастью для старика, ничего делать ему не пришлось – Марина, которая каждый день забегала в гости, услышав их голоса в сарае, открыла дверь. Сокрушаясь об ушице, Алексеич умчался спасать избу от пожара, а Нюра отправилась разыскивать детей…

После этого случая началась настоящая дружба между Иваном и Олей. Именно Оля, кстати, и сварила яйца для стариков. А дружба эта переросла чуть позже в нечто большее. Говорят, что первая любовь редко бывает удачной – всё же юность порою толкает на необдуманные поступки, но эту парочку словно кто-то охранял, присматривал, уводя от ссор и обидных слов. Иван каждое лето проводил в Ёлошном, а став постарше, и вовсе каждые выходные приезжал к бабушке, хотя правильнее было сказать – к Оле. К восемнадцати годам она не стала совершенной красавицей с точёными чертами лица и большими глазами, внешне – обычная девчонка, про таких ещё говорят: «пучок за пяточек в базарный день», – но рядом с нею он становился нежнее, добрее, смелее, и каждая минута, проведенная в разлуке, казалась им часом. Родители их дружбе не противились и отчасти были рады, ведь жёны в этих семействах были знакомы с детства. А вот Нюре девушка совершенно не нравилась, хотя внешне она этого не показывала: была при встречах мила и ласкова, но нет-нет да выговаривала дочери, что внук выбрал себе свиристелку.

– Ой, мама, перестаньте, теперь такое поколение выросло, сами всё решают и к родительскому мнению не прислушиваются. Да и мы такими же были, вспомни. Тебе и Таня у Андрея не нравилась, вроде как, а они уж сколько лет душа в душу живут, девчонок вон каких вырастили, сами уж дедом и бабушкой стали!

А свести вместе стариков всё-таки удалось, правда справились они сами, без посторонней помощи. Осенью Лексеич сильно расхворался, харчел так сильно, что в соседнем доме было слыхать. Вот Нюра не утерпела и отправилась его лечить. Женское сердце мягчеет, особенно если видит перед собой несчастного и больного человека. После выздоровления «дорогой Димочка» перебрался в дом Нюры, отрастил усы и брюшко и даже бросил пить, хотя это, конечно, не точно, ведь, как говорится в народе, «не пойман, не вор».

Глава 4.

После окончания школы молодые люди поступили в местную сельскохозяйственную академию в селе Лесниково, что находилось недалеко от Кургана. Совсем рядом, в посёлке Увале, находилось военное авиационно-техническое училище. В училище велась подготовка по специальности «военно-политическая авиационная» с присвоением квалификации «офицер с высшим военно-политическим образованием – преподаватель истории и обществоведения». Срок обучения составлял четыре года, и выпускникам после его окончания присваивалось воинское звание лейтенант. Поэтому в городе или городском транспорте нередко можно было встретить курсанта в увольнительной.

Иван, поступив на инженерный факультет, жил дома с родителями и на занятия приезжал на городском автобусе, а Оля поселилась в комнате общежития экономического факультета с такими же, как она, деревенскими девчонками.

Широко и вольготно раскинулась в Лесниково сельскохозяйственная академия, имея в своём арсенале просторные учебные корпуса, лаборатории, опытные поля, дворец культуры, столовую и, конечно же, общежития. В отличии от городских общаг, где пропускная система хромала, здесь существовал строгий порядок: запись в журнал, вход по пропускам. В целом же здание общежития было типичным: обычная пятиэтажка с длинными коридорами и небольшими комнатами, в которые заселяли по четыре человека. Имелись комнаты и для двух человек, но попасть в них было сложно, только по большой дружбе с комендантом.

В комнате Оли жили девчонки из разных районов области, а одна приехала с севера. Алла отличалась от других дорогой одеждой и наличием денег, которые неустанно высылали ей родители. Первоначально, заехав в общежитие, все они сбросились на разные мелочи, новые обои, шторы, посуду, но северянка участия в складчине не приняла, утверждая, что комфорт для них должно создать само учебное заведение. Почему-то она сразу невзлюбила Олю, считая соседку занудой и зубрилкой, и постоянно высмеивала её стремление учиться. А после того, как увидела Ивана, и вовсе обозлилась. Ей казалось, что серая, невзрачная зубрилка не может иметь такого красивого и перспективного парня, учащегося на престижном факультете. Как и всякая уверенная в себе женщина, она попробовала использовать свою красоту и деньги для его привлечения и после первой и последней неудачной попытки затаилась, ожидая благоприятного времени, когда сможет её повторить.

Так как комнаты, в которых раньше находились кухни, отдали семейным парам под жильё, студенты питались либо в столовой, либо готовили прямо в комнате, выделив уголок под кухоньку. Оля, наученная готовить своей мамой, частенько баловала соседок разными блюдами, хотя без особого разносола: готовили из того, что привозили из дома, и это были вовсе не изыски, а простые овощи, мясо. Имеющая деньги Алла питалась исключительно в столовой и покупала для себя продукты отдельно, нередко мучаясь от болей в желудке и несварением, но пробовать еду соседки по комнате отказывалась. Зато, как только аппетитные запахи от приготовленных Олей блюд начинали просачиваться в коридор, голодные парни набивались в комнату, как рыба в бочки. Нередко они приносили девчонкам продукты и просили им приготовить. Поэтому очень быстро все девчонки обросли кавалерами, и лишь одна Алла всё выбирала да выбирала и морщила свой хорошенький носик при виде местных кавалеров. Так и жили, учась, играя в КВН и посещая кружки в местном дворце культуры. Группа Оли была большой, тридцать человек, все быстро между собой передружились и частенько устраивали мини походы к Тоболу, в красивейшие места. И всё было хорошо, на первый взгляд, но беспокоил девушку Иван, нырнувший в студенческую жизнь, словно в тёмный и опасный омут. И хотя он жил в родительском доме, успевал и на дискотеках отплясывать, и по балконам, минуя вахтера, пробираться в общежитие к Оле. Одним словом, гарствовал. Оле не нравился его несерьёзный подход к учёбе, но Ваня отмахивался от её доводов, смеясь над страхами любимой. Правда, первая же сессия всё расставила по местам, и пришлось Ваньке покрутиться, чтобы избавиться от «хвостов» – результата его безответственности.

Оля сдала все предметы на отлично и уехала домой, в Ёлошное, а Иван остался досдавать экзамены. Аллу он встретил случайно, забежав в столовую перекусить. Девушка больше занималась поиском женихов, чем учёбой, поэтому завалила парочку экзаменов и грустно водила вилкой по тарелке, пытаясь поймать одинокую макаронину. Только что вредный старикашка-преподаватель пошёл красными пятнами, услышав её ответ на экзамене, и с позором погнал прочь. Увидев Ивана, она обрадовалась и тут же подсела за его столик. Беседа не заладилась, парень злился на себя за то, что опять не сдал экзамен, а это значит, что поездка в Ёлошное откладывается. Алла напрасно томно закатывала глаза, надувала губы и хлопала ресницами, пытаясь привлечь его внимание. Парень не обращал на её ужимки никакого внимания и сосредоточено жевал котлету. Но Алла была бы не Алла, если б не добилась своего.

– Ванечка, а ты мне не поможешь? Там, у нас в комнате, кровать твоей Оли сломалась, я села на неё и, представляешь, провалилась. Она вернётся, а спать не сможет, но ты же не оставишь любимую девушку без помощи? Там дел на пять минут! Она с таким трудом выпросила у комендантши для нас новые кровати и очень огорчится, если узнает, что они такие некачественные, – тараторила она, не давая возможности парню подумать и задать разумные вопросы. Например, почему бы не попросить отремонтировать кровать, раз она уж так печется об удобстве соседки, парней с этажа. Но Иван, занятый своими мыслями, особо не слушал, уловив из речи девушки только, что сломана кровать его Оли.

Через полчаса они были уже в комнате, где он приступил к ремонту, а Алла куда-то быстро испарилась. Девчонки все разъехались, и в комнате она осталась совершенно одна, что, собственно, было ей сейчас на руку. Быстро обкупнувшись в душе на первом этаже, который на удивление был свободным, она, натянув на мокрое и голое тело халатик, поспешила к Ивану. Тот, подняв матрас на кровати, разбирался с выпавшими креплениями и думал о том, как признаться родителем, что первую сессию он по сути завалил. В комнате было жарко, душно, у него вдруг разболелась голова, поэтому на вернувшуюся Аллу он глянул мельком, продолжая вкручивать крепления на место. Девушка же, скинув халатик, подошла к нему со спины и обняла, прижавшись к Ивану.

– Я думаю, мы найдём занятие получше, мой сладкий, – промурлыкала она и рассмеялась русалочьим, завлекательным смехом, когда он, обернулся. – Ну как я тебе? – лукаво спросила она, кружась перед ним и оглаживая своё тело. – Конфетка просто, да?

Иван сглотнул слюну, заполнившую рот, в виски словно вонзилась раскалённая стрела, и он вдруг увидел перед собой Аллу, но не эту, голую, а толстую, старую, с обвисшими щеками и огромным пузом, торгующей на рынке мясом. От былой красоты её не осталось ни следа, сожжённые перекисью редкие волосы торчали из- под дурацкого платка, грязной рукою с обкусанными ногтями она плюхала на весы куски мяса и кричала хриплым голосом:

– Налетай, разбирай! Подешевело!

Картинка была столь явственной, что Иван почувствовал и запах мяса, и тошнотворный дух её потного тела. Хлюпнув носом, он потерял сознание и рухнул на собранную им кровать. Очнулся от холодной воды, льющейся на лицо. На него с тревогой смотрела испуганная Алла:

– Уф, – облегченно сказала она. – А я уже собиралась вызывать скорую. Что это было?

– Где? – Иван попытался сесть, голова сильно болела и кружилась.

– Ты грохнулся в обморок. Испугался голого тела? – съехидничала она, быстро натягивая на себя джинсы, чтобы больше не провоцировать гостя. – Слабенький ты какой-то. Сиську увидел и сознание потерял. Шёл бы ты отсюда – случись что, мне отвечать придётся! Нет уж, пусть с тобой твоя Олечка нянькается. Вы, похоже, с ней одного поля ягода!

Пошатываясь и хватаясь руками за стены, Иван покинул комнату, прошёл длинным коридором, спустился по лестнице и, выйдя на крыльцо, вдохнул полной грудью морозный воздух. Стало немного легче, но боль всё ещё сидела в его голове и сжимала виски огненным обручем. Загребая снег ногами, он побрёл к автобусной остановке, чтобы поехать домой…

Мать была дома. Возилась на кухне, откуда доносились звуки льющейся воды и звяканье ложечки в кружке. Внезапно все эти звуки стали для Ивана чёткими, и, не видя мать, он каким-то шестым чувством угадал, что сейчас она варит куриный суп, одновременно попивая чай из своей любимой, с розочками, чашки. Курица, привезённая из Ёлошного – тощая и жилистая и совсем не даёт бульона, и мама думает о том, как бы приготовить суп понаваристее.

– Да что со мной! – он упал на пуфик, стоящий в маленькой прихожей, и, обхватив голову руками, застонал.

– Ванечка, – тёплые материнские руки пробежались, поглаживая его по щекам, сняли шапку и взъерошили волосы на голове. – Что с тобой, сыночка? Ты вроде как сам не свой, случилось что? – с тревогой спросила она, глядя на белое лицо сына. – Голова болит, да?

Как истинная дочь Нюры и внучка Анны она сразу почувствовала сыновью боль.

– Давай я помогу, – она наклонилась, чтобы помочь снять ему ботинки, стянула с плеч пуховик. – Пойдём, сынок, – сказала она, подхватывая его одной рукой за талию, а другой открывая дверь в его комнату.

Яркий дневной свет резал глаза, звук капель воды, ударяющихся по кухонной раковине, раздражал, а кот очень громко точил когти об диван.

– Мам, похоже, я заболел, – сказал он, ложась на диван.

– Ничего, сыночка, ничего, сейчас папа с работы вернётся и поедет за бабушкой в Ёлошное, – успокаивающе сказала она сыну, понимая, что причины того, что происходит с ним сейчас, это вовсе не болезнь.

Испуганная поздним приездом зятя Нюра, как всполошённая курица, металась по дому, собирая необходимое.

– Надо Андрею сказать, чтобы курей завтра покормил да печь протопил, – говорила она Николаю, собирая в сумку какие-то баночки и мешочки.

Зять пожал плечами: желание жены привезти немедленно мать казалось ему блажью, а головная боль сына ничем иным, как притворством, но возражать он не смел, знал горячий нрав и Анны, и тёщи.

– Всё, что ль, собрала? – лишь спросил он, подхватывая рукой многочисленные, наспех собранные сумки.

– Всё. Куда, оглашённый! А на дорожку присесть? Чай путь не близкий! – прикрикнула она, присаживаясь на табурет.

Николай хмыкнул: каких-то сто километров. Как говорится, «бешеной собаке семь верст не крюк», но Нюра выбиралась за пределы Ёлошного редко и поездки на машине не любила: у неё разом начинала болеть и голова, и всё, что могло болеть. Тем не менее, волнение за внука оказалось сильнее, ведь она знала, что просто так её дочь на ночь глядя не вызовет. Поэтому Нюра покорно уселась рядом с Николаем в машину и всю дорогу молча думала о том, какая напасть приключилась с Иваном.

Встревоженная Аня встречала их в прихожей. Увидев мать, тотчас же бросилась к ней и, не давая снять с ног бурки и повесить старую, потертую шубу, потащила в комнату к сыну. Дверь закрылась прямо перед носом Николая, и он поплёлся на кухню. В общей суматохе он забыл поесть перед поездкой.

Иван лежал на диване, закрыв глаза, и тихонько постанывал. Нюра скинула шубу в кресло, потерла, согревая холодные руки и, дотронувшись ими до головы внука, обернулась сурово и приказала дочери:

– Иди к мужу, ты здесь пока не нужна!

– Но мама! – попыталась возразить ей дочь.

– Не мамкай мне! Если бы ты умения свои по делу использовала, моя помощь и вовсе бы не понадобилась! Не видишь разве? Дар к нему пришёл!

Аня ахнула, прикрыв ладошкой рот, и выдавила из себя:

– Разве наш дар по мужской линии передаётся? Баба Анна же всегда говорила, что в нашем роду только женщины способны видеть будущее, а здесь, получается, у мужчины дар проявился? Как же так, мама? Зачем он Ивану? Парень мечтает стать инженером, а теперь что – вся нормальная жизнь, как у вас с бабкой, по боку?

– Это мы ещё посмотрим, а ты шагай куда шла и, пока не позову, в комнату не заходи!

Сквозь кровавую пелену, мелькавшую перед его глазами, Иван вдруг увидел неясный свет. Он почувствовал, как сильные пальцы массируют ему голову, и от их прикосновений распадается на куски обруч, сжимавший его виски.

– Вот и славно! – услышал он родной голос бабушки и, поднапрягши, смог открыть глаза.

– Вижу, легче тебе стало? Вон и порозовел чуток, касатик мой! А ну пробуй, может, и сесть получится? – сказала она, помогая внуку подняться.

Голова ещё кружилась, но клочки тумана быстро расползались, давая парню хорошенько рассмотреть морщинистое лицо Нюры.

– Бабуль, ты-то как здесь оказалась? – спросил он, мысленно проверяя своё состояние.

– А на ковре-самолёте прилетела! – грустно улыбаясь, ответила она и, тут же посерьёзнев, добавила:

– Как видно, вовремя подоспела. Давай рассказывай всё да без утайки, не юли, знаю я тебя! Что произошло?

И Иван, сам того не зная, рассказал и про сессию, и про Аллу, и про то, что произошло в комнате. Выслушав, Нюра безоговорочно поверила внуку. Да и как не поверишь, когда сама прошла через подобное, правда, с ней это случилось чуть раньше и тоже внезапно. Помнится, тогда сводная сестра Настя – царство ей небесное, померла недавно – рассказала о том, что выходит замуж за парня, в которого Нюра была влюблена. В тот день она тоже потеряла сознание, а, очнувшись, была посвящена матерью в тайну, сопровождающую их род.

– То, что я тебе сейчас расскажу, должно остаться между нами. Ни Оля твоя, ни отец о разговоре этом знать не должны! Доверять ты можешь мне и матери своей, больше никому! Люди боятся неизвестного и необычного, сторонятся его и нередко мстят тому, кто им обладает. Прабабку свою ты, конечно, помнишь смутно, тебе лет шесть было, когда она умерла. Что говорить, досталось ей с лихвой, да ещё дар этот…

– Что за дар? – перебил её Иван. – Она, как Кашпировский руками перед телевизорами, лечила?

– А ты слушай и не перебивай! – рассердилась Нюра. – Да, многое она могла, но главное – видела будущее. Иногда ясно, как собственную руку, иногда словно в тумане, одни лишь очертания.

– Не фига себе! У нас в семье собственная Ванга была? Ну и что она там напредсказывала? Вот, например, сколько я проживу? – развеселился Ванька.

– Шалопут, как есть шалопут! Эх, похоже, не тому наш дар достался! Да твоя бабка Анна через него стольким людям помогла, а тебе всё хихоньки да хаханьки!

– Мракобесие какое! Мы космос покорили, ледоколы, как ножи, сквозь льды пробираются, самолёты летают, машины, а тут какое-то средневековье. Даже слушать ничего не хочу! Ну ладно ты, но мама-то медик, она-то как во всё это верит? – возмущенно сказал он.

– Мне и маме твоей этот дар был дан свыше, только я и она, вот как ты сейчас, решили, что мы поумнее твоей прабабушки и свою жизнь сами выстроим, без дара. Вот только не скрыться, не спрятаться от того, что нам свыше дадено. Разве что жизни себя лишить, по-другому от него не избавиться.

– И что, я теперь могу узнать, что меня впереди ждёт, предугадать наперёд и подготовиться? – спросил Иван.

– Боюсь, что нет, не всё так просто. Зачастую картинка будущего мутная, лишь одни предчувствия, как будто сполохи грозы – озарит и исчезнет, а бывает, до того ясная, что тошно становится и думаешь, как бы её развидеть и забыть. Тебе решать, хочешь ты такой жизни или нет? Помнишь, я тебе в детстве всё травы показывала и рассказывала про них? Пришло время тебе их по-настоящему изучить. Всё, что знаю сама, тебе передам, а там мать подсобит, она тоже обучена. Пыталась я как-то и Маринку приобщить к этому делу, но нет в ней искры какой, что наше дело ведёт, вроде знания есть, а всё равно одна ерунда получается. Ну, как? Полегче тебе? – спросила она, забирая с кресла доху.

Иван повертел головой – боль ушла, словно и не было её, зато появился зверский голод.

– Я бы сейчас быка съел, – признался он бабушке.

– Так идём на кухню, там и поешь. Только помни, при отце ни слова! – предупредила внука Нюра, выходя за ним следом.

Аня сидела на табурете и вскочила, как только они вошли. Молча и вопросительно она посмотрела на мать, и та, качнув головой, сказала:

– Ваш олух царя небесного экзамены не сдал, от вас скрывал, переволновался, вот и голова заболела.

– А я говорил, – на ровном месте завёлся Николай, – на хрен ему учёба эта? Шёл бы на завод, рабочую профессию получал! Я содержать оболтуса не намерен!

– А может, и не придётся! – оборвала его Нюра и добавила сердито: – Ты бы поменьше на борщ налегал, Николай. Гляди, скоро в двери не войдёшь!

Глава 5.

Не сказать чтобы с этого вечера жизнь Ивана как-то особо изменилась. Вскоре из Ёлошного вернулась Оля. Он сумел вовремя сдать все свои «хвосты» – правда, для этого пришлось ему изрядно потрудиться, – и внешне всё было тихо да гладко, но чувствовал он изменения, что происходили внутри него, меняли привычный устой его жизни.

Январь 1995 года начался с боевых действий в Чечне, сводки новостей были пугающими, становилось ясно, что страна расползается по швам, словно старые, изношенные штаны. Как-то незаметно перестали давать зарплату, и родители Ивана враз оказались за чертой бедности, спасаясь лишь тем, что привозили продукты из Ёлошного. Повсюду проходили забастовки, бомжи и беспризорники появлялись не только в крупных городах, но и в Кургане. Однако для студентов будто ничего не изменилось: всё также сидели они на лекциях, бегали на дискотеки и создавали пары несмотря на то, что творилось вокруг.

Эта февральская ночь была особенно тёмной. Выла вьюга, швыряясь в окна колючим снегом. В доме Вершининых было прохладно: родители экономили дрова и Иван спал под двумя тёплыми одеялами. Под ними Ване быстро стало жарко, и, возможно, именно тепло повлияло на то, что он увидел во сне – весна, большой город, подъезд, усатый мужчина неловко падает на пол. Иван почувствовал запах крови у подъезда и усилием воли заставил себя проснуться. Мокрый как мышь, он испуганно выскочил из кровати и затрясся, словно заяц, в прохладе комнаты. Хоть Иван и не поверил Нюре в прошлый раз и старался больше не думать о разговоре с ней, но сон его напугал, ведь Иван совершенно точно знал этого мужчину.

Анна, сидевшая в одиночестве в ординаторской, помешивала ложкой чай. Из кружки поднимался пар, пахнувший смородиной и мятой; травяной сбор она привезла от матери, впрочем, как и остальные продукты: овощи, яйца, варенье, соленья. Зарплату задерживали вот уже полгода, приходилось выкручиваться. Выручала рыба, которую ловил Николай, ягоды, которые они собирали летом и сдавали в заготконтору, кое-что продавали на рынке в Кургане, стыдливо отворачиваясь от покупателей, боясь, что встретят знакомых. Спасала и запасливая Нюра, прикупившая в своё время сахар, мыло, спички, муку. Всю зиму она пекла хлеб и замораживала калачи в сенках, чтобы он не портился, сушила сухари, много сухарей, которые они ели вместо хлеба. В ход шло и домашнее повидло, и варенье, сушёные ягоды и яблоки. Вспомнила семья и вкус парёнок, и первой, нежной крапивы в супе.

Крутились, пытаясь сэкономить. Аня, например, сердилась на сына, если он в магазине, покупая сыпучие продукты, не использовал мешочки из дома, а он стеснялся этого и покупал магазинные. Так жило большинство людей, наблюдая, как пытается выжить вместе с ними разваленная страна. Анна сделала глоток, размышляя о том, как можно помочь коллеге, Лидочке. Лида находилась в худшем положении, чем Вершинины, и выживала лишь тем, что с горем пополам, занимая деньги, покупала у бабушек на рынке по пол-литра молока, разбавляла его наполовину водой из-под крана, добавляла туда немного крупинок манки – этим и кормила своих детей. Сама она была гордая – помощи никогда не попросит, да и не возьмёт, и Анна голову сломала, как ей помочь. Да и собственные мысли не отпускали.

Николай занялся перепродажами: закупал на складе в Москве запчасти к лодкам и мотоциклам и привозил на продажу в Курган. Мотался туда-обратно, и Аня очень боялась за него – могли убить. Вон у коллеги так отца убили и забрали деньги, на которые он собирался закупать товар. Искали они его, искали, да нашли только труп. В лесу, через два года.

Лампочка под потолком мигнула и погасла. Теперь так часто бывало, что свет надолго выключали, но у них всё же больница как никак, главврач где-то добыл старенький генератор, на котором они пока и держались. Да что там говорить, теперь это не больница, одно название, лекарств чуть-чуть, а остального: расходников, постельного белья, питания, посуды, горячей воды – ноль. Роженицы приезжали с полным списком, привозя с собой всё, от лекарств до пелёнок. А тем, у кого ничего не было, собирали всем миром: кто шприцем поделится, кто таблеткой какой, кто кружку подаст, ложку, тарелку, одним словом, помогали друг другу как могли. Одна беременная, молоденькая совсем, пешком в роддом пришла, не было денег даже на проезд на городском автобусе. Бедная девочка, студентка, скрывшая от родителей свою беременность. Очередная дурочка, поверившая городскому парню, который, добившись своего, тут же её бросил. Как она плакала, убивалась, когда писала отказную на свою доченьку. Ушла, а через несколько дней вернулась, да не одна, с родителями. Со слезами на глазах смотрела из окна им Анна вслед, глядя на то, как бережно несёт огрубевшими, изработанными руками свою внучку молодой дед. Эти добрые воспоминания отогнали дурные мысли, согрели её лучше всякого чая.

– Ну и чего ты тут сидишь? – это Лёля нарушила её покой. Для своих Ольга Александровна, для пациентов врач. – Беги скорее в приёмный покой. Помнишь, у нас Березина рожала, ну та, у которой муж птицефабрикой заведует? Роды ещё сложными были? Он в благодарность нам курей привёз, представляешь. Там уже всё распределили, по паре штучек на человека, так что беги скорее, свою долю забери, пока никто на неё не покусился.

Аня поблагодарила и вышла в коридор. Кажется, Бог услышал её молитвы и своих курей она отдаст Лиде, а их семья и на картошке проживёт, справится. Благим намерениям путь всегда открыт, и, делая доброе дело, знай – когда-нибудь оно вернётся тебе сторицей.

После того, как в марте прозвучало известие, что в подъезде дома убит известный журналист, Иван поверил в то, что он кое-что может, но по-прежнему избегал даже мысли о своём даре. Да некогда ему было особо, потому как повадился к его Оле некий кавалер оказывать знаки внимания.

Познакомились они случайно, в городе. Она, получив стипендию, приехала в город пробежаться по магазинам, вернее – на местный рынок, где можно было купить модные джинсы, косметику или футболки «Шанель». Невелика стипендия, 50 рублей, но и с неё она умудрилась сэкономить, чтобы купить подарок на день рождения Ивана. Она хотела найти что-то особенное, чтобы он ахнул от удивления и обрадовался по-настоящему. В последнее время между ними всё расклеилось, и отношения стали вялыми, блёклыми, словно засыхающий букет в вазе. Иван с детства был непредсказуем, мог спрыгнуть с тарзанки, подраться с мальчиками или увести их в дальний поход, да так, что родители потом искали их с милицией. Ему вечно хотелось какого-то движения, азарта, эмоций на грани, а Оля была домашней девочкой, любящей спокойные вечера, когда соберется на ужин вся семья и тихо бубнит телевизор, а над тарелками поднимается ароматный парок, и в вазочке ждут своего часа конфеты. Они не совпадали, но их очень тянуло друг к другу, видимо, потому, что противоположности сходятся? Она шагала между торговыми рядами, погружённая в свои мысли, не замечая, как одна женщина неотступно следует за ней, выжидая удобного момента. Секунда, лезвием по сумке – и заветный Олин кошелёк оказался в её кармане. Оглянувшись, не видел ли её кто-нибудь, воровка развернулась и быстрым шагом пошла прочь.

Наконец-то Оля нашла то, что искала – красивое, кожаное портмоне. То, что Ивану точно понравится. Милая продавщица в перчатках с обрезанными пальцами запаковала подарок в тонкую бумагу, Оля решила достать кошелёк и обомлела: сбоку сумки зияла дыра.

– Как же так? – она беспомощно посмотрела на продавщицу.

– Украли? Ворья развелось жуть, – сказала она, доставая из бумаги портмоне обратно и, не удержавшись от того, что продажа не состоялась, грубо добавила: – Получше за деньгами нужно смотреть, девушка!

Потерянная, Оля, враз оставшись без копейки денег, поспешила на остановку в надежде встретить знакомых студентов и перезанять у них хотя бы на дорогу. Как назло, уезжавшие сплошь были незнакомы. Она просидела в уголочке, на остановке, до самого вечера, голодная, замёрзшая, но так и не решившаяся попросить на проезд у прохожих. Не выдержав, она расплакалась – остался последний автобус до Лесниково. Вот тут-то и появился он, Сергей, курсант военного училища. Небольшого роста, крепенький, скромный, он пересилил себя и подошёл к девушке, чтобы узнать причину её слёз.

Так они познакомились и чуть позже сдружились. В отличии от Ивана, Сергей был молчалив, предпочитая больше слушать, чем говорить, но именно он заметил, как переминается Оля в сапогах со стертой до дыр подошвой, и купил ей новые. Он умел различать все оттенки её настроения, знал название её любимых духов, помнил про её день рождения. Он был из тех, кто приготовит уставшей жене ужин, уложит детей и нальёт воды в ванную, чтобы она расслабилась. Оля понимала это разумом, но чаще всего человеком правит сердце, а оно целиком и полностью принадлежало Ивану.

Иван, узнав об их дружбе, сделал вид, что ничего не происходит, но, завалив вторую сессию назло Оле, был исключен из академии и загремел в армию. После полугодовой учёбки в батальоне оперативного назначения его с товарищами отправили в Грозный. Горячие, неотёсанные мальчишки тогда писали прошения, чтобы их направили в район боевых действий, а Иван, как единственный ребёнок в семье, вообще спокойно мог отказаться. Но внутренние терзания, обида на любимую, поиск своего «я» не позволили Ване отступить.

Глава 6.

В начале мая новобранцы прибыли в горы к северо-западу от Гудермеса, на южную оконечность Брагунского хребта. Отсюда держали они под прицелом железнодорожный мост через Сунжу, а вокруг царили горы и весна. Погода была не пойми что: то жара, то ливень, а то возьмёт и снег ночью выпадет. А утром глянь – всё тает, а днём опять Африка.

Иван любовался горами. Далёкие, покрытые снежными шапками. Он мечтал увидеть их поближе. Ему даже не верилось, что идут бои, ведь кругом было так красото и стояла тишина. Судьба пока баловала парня, не видел он своими глазами смерть и разрушения, что несёт с собой всякая война. Они с друзьями ловили рыбу в реке, он, помня уроки бабушки, собирал в округе чабрец и заваривал для товарищей чай, не зная, что бабка с матерью сходят с ума от беспокойства за Ванечку. Анна, не выдержав напряжения, приехала к матери. Нюра, утратив с возрастом силу, помочь в полной мере не могла, но знания, полученные ею в детстве, никуда не делись. Ранним утром, когда даже солнце изволило ещё почивать, достала Нюра маленькую иконку, подарок от матери, чтобы прочесть материнскую молитву-наказ, защищающую детей там, где бы они ни были. Поставив иконку в красный угол, встав на колени, зашептали они нужные слова:

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистой Твоей Матери услышь меня, грешную и недостойную рабу Твою Анну. Господи, в милости Твоей власти чадо мое Иван, помилуй и спаси его имени Твоего ради.

Господи, прости ему вся согрешения, вольные и невольные, совершенные им пред Тобой.

Господи, наставь его на истинный путь заповедей Твоих и вразуми его и просвети светом Твоим Христовым во спасение души и исцеление тела. Господи, благослови его в доме, около дома, в поле, работе и в дороге, и на каждом месте Твоего владения.

Господи, сохрани его под покровом Твоим Святым от летящей пули, стрелы, ножа, меча, яда, огня, потопа, от смертоносной язвы и от напрасной смерти.

Господи, огради его от видимых и невидимых врагов, от всяких бед, зол и несчастий.

Господи, исцели его от всяких болезней, очисти от всякой скверны и облегчи его душевные страдания.

Господи, даруй ему благодать Святого Духа на многие лета жизни и здравия, целомудрия.

Господи, дай ему Свое благословение на благочестивую семейную жизнь и благочестивое деторождение. Господи, даруй и мне, недостойной и грешной рабе Твоей, родительское благословение на чадо мое в наступающие утра, дни, вечера и ночи имени Твоего ради, ибо Царствие Твое вечно, всесильно и всемогуще. Аминь. Господи, помилуй».

Сильна материнская молитва, но и она порою не в состоянии уберечь дитя, если попадает он в кровавую мясорубку войны.

К августу 1996 года Иван уже не видел красоты гор, долин или рек. В его память навечно впечатались раненые и умирающие друзья, разрушения, взрывы, смерть. Была у него такая особенность, за которую уважали его сослуживцы: умел он каким-то образом предчувствовать засады, атаки, о чём и предупреждал всех заранее и за что получил позывной «Оракул». Он и сам не знал, как это у него получалась, включалась ли его интуиция или помогал дар, но благодаря ему многие остались живы.

Часть его в это время базировалась в районе аэропорта «Северный» в городе Грозном. Весь гарнизон её состоял из шести тысяч человек, куда входили внутренние войска и МВД, и десяти тысяч военнослужащих Минобороны, сосредоточенных в Ханкале. Непосредственно в городе было развернуто двадцать два КПП, пять комендатур и два комендантских участка.

Иван понимал: Грозный был достаточно большим городом. К нему стекалось больше ста дорог, и контролировать каждую из них было невозможно. Здесь он чувствовал опасность, но не знал, как объяснить свою тревожность командиру.

Город в эти дни жил мирной жизнью, во дворах играли дети, женщины готовили обеды, но Ваня чувствовал, видел в усталых лицах командиров, кривоватых улыбках разведчиков, возвращающихся «оттуда», в замершем мареве жаркого августа: что-то надвигается. Поговаривали, что боевики планируют захватить Грозный и райцентры. Слухам не верили, ведь с весны 1995 года шли эти разговоры и пока оставались только слухами.

Тем временем боевики, переодевшись в гражданскую одежду, просачивались в город, оставаясь на ночлег у родственников, проносили с собой оружие и боеприпасы, делали во дворах схроны, внимательно следили за поведением российских военных и сообщали об этом своим полевым командирам. Выжидали, терпели, едва сдерживая ярость, ведь получили приказ: огня не открывать, не провоцировать военных, а главное – усыпить их бдительность и ждать сигнала к атаке.

Каждую ночь Иван видел один и тот же сон: огромное поле ярко-красных маков. Нежные лепестки колышутся на ветру, склоняя головки друг к другу. Он идёт по полю, над ним бездонное, выцветшее небо, а вокруг, до самого горизонта, красные маковые волны. Иван останавливается, срывает цветок и в ужасе отбрасывает в сторону: стебель цветка кровоточит, как живое существо. Каждый раз он, резко просыпаясь, сразу же выходил на свежий воздух, чтобы прийти в себя.

В одну из таких ночей следом выскочил его друг, Сашка, с которым Иван успел съесть не один пуд соли.

– Что, опять маки? – спросил он, закуривая и с наслаждением затягиваясь дымом.

– Да, – коротко ответил Иван, пытаясь понять, что пытается сказать ему подсознание.

– А я говорил тебе, не пей много воды на ночь! – назидательно сказал друг, ёжась от прохладного, ночного ветра. – Мочевой пузырь давит, отсюда и сны твои дурацкие. Сам подумай, ну какие маки? Они уж отцвели давно, да и не видел я их здесь. Ты вот лучше скажи, что делать планируешь после того, как отсюда вернёмся?

– Восстановлюсь в академии, женюсь, – ответил ему Иван, прислушиваясь к ночным звукам.

– Тю, жениться, вот ещё! Я, например, ещё не нагулялся! Девчонок вокруг пруд пруди, только успевай – выбирай! У меня в соседях знаешь какая чувиха живёт? Во! – он обрисовал руками фигуру. – И тут во, и там во! Вернёмся, познакомлю! Уверен, тебе она понравится.

– Не надо, у меня Оля есть, – твёрдо ответил Иван.

– Поду-умаешь, Оля, – протянул Сашка. – Ты ж ещё соседку мою не видел!

– Что-то грядёт, Саня, надо быть готовыми ко всему, – ответил ему Иван, вглядываясь в темноту. – Мы здесь чужие, город просто наша дислокация, а для боевиков он дом родной. Они здесь все лазейки знают, это их территория.

– Ну что ты каркаешь, как ворона, заладил одно и тоже: я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму. С тобой каши не сваришь, идём тогда спать, что ли, скоро утро, – позвал его Александр, возвращаясь в здание.

Иван ещё постоял немного, прислушиваясь, и поспешил за ним вслед. Ни тот, ни другой в тот момент не знали, что под покровом этой ночи несколько колонн боевиков по второстепенным дорогам незаметно войдут в Грозный. К ним тут же присоединятся группы боевиков, которые уже здесь скрывались. Группировка в две тысячи человек окружит все блокпосты, комендатуры, военные части и с криками «Аллах Акбар!» начнёт ожесточённый обстрел из автоматического оружия и гранатомётов. Это будет первая волна боевиков, отряды блокирования. После них в Грозный станут подтягиваться основные отряды, общая численность группировки будет насчитывать около семи тысяч боевиков. Это случится чуть позже, а пока у ребят оставалось чуточку времени, чтобы ещё немного поспать и, возможно, помечтать – каждому о своём.

Глава 7.

Анна была на ночном дежурстве, ночь выдалась спокойной, и врач отпустила её подремать на диванчике в ординаторской. Вот уже несколько дней ей было тревожно и беспокойно, в левой стороне груди словно раскалённой иглой жгло. Сна не было ни в одном глазу, она просто лежала, вспоминала, каким забавным ребёнком был Ванюшка.

Однажды она приболела, Николай был в командировке, они остались с сыном вдвоём, и болезнь навалилась совсем некстати. Кое-как отработав и забрав его из детского сада, она вернулась домой, без сил рухнула на кровать в каком-то то ли сне, то ли полузабытьи, чувствуя страшный озноб во всём теле. Очнувшись через несколько минут, увидела возле себя сына. Он лежал, прижавшись к ней маленьким тельцем, и изо всех сил обнимал, пытаясь согреть.

Под утро Аня забылась, прикемарила, но тут же открыла глаза и села, задыхаясь на диване. Горячая игла болью прошила ей сердце.

– Ваня! – выдохнула она и, упав на колени, неистово начала молиться, чуя материнским сердцем беду.

Нелепо махнув руками, упал, заливаясь кровью, Сашка, который уже никогда не познакомит своего друга с фигуристой соседкой. Воздух вокруг Ивана наполнился запахом пороха и гари, пот застилал глаза, а сердце частило в такт автомату. Стреляли все и, казалось, везде, казалось, весь Грозный и пригороды полыхали в зареве пожаров, а свинец насытил воздух смертью. Уже окружили Дом правительства, здание МВД, здание ФСБ, Центр и общежитие для сотрудников. Каждое здание мгновенно становилось очагом обороны, но боевики не пытались их брать штурмом, лишь посылали ультиматумы с предложением сдаться в плен и вели перестрелку. Казалось, они чего-то ждали. Ждали поддержки из Ханкалы и оборонявшиеся.

Но Иван этого уже не увидит: в одном из таких боёв он будет тяжело ранен и в бессознательном состоянии доставлен в военный госпиталь, где и узнает чуть позже, что в результате переговоров 31 августа 1996 года было подписано мирное соглашение и федеральная группировка российских войск покинула Чечню.

Известие о том, что Иван находится в госпитале в Москве, Вершинины получили из военкомата. Аня и Николай тут же собрались и улетели, оставив дом на дочь. Полина к этому времени стала настоящей красавицей. Тоненькая, большеглазая, с копной золотисто-рыжеватых волос, пушистым облаком окружавших её лицо. В отличии от брата она выросла спокойной, рассудительной, училась в вузе, получала профессию и несмотря на эффектную внешность была настоящей «заучкой», предпочитая библиотеку шумным вечеринкам. В этот день она, расстроенная известиями о брате, спешила с занятий на автобус, когда заметила знакомое лицо в окне городского кафе. Это была Оля, с которой они не виделись с тех пор, как Иван ушёл в армию. Девушка сидела за столиком и над чем-то смеялась – видимо, её собеседник был весёлым человеком. Полина не выдержала и в гневе рванула дверь кафе. Подлетев к их столику, она выпалила:

– Как не стыдно! Иван в госпитале, а ты здесь с этим чаи распиваешь! – она махнула рукой в сторону олиного собеседника и случайно задела чашку, стоявшую на краю стола. Чашка перевернулась и окатила Сергея, а это был он, подостывшим чаем.

– Как в госпитале? – растерялась Оля. – Что случилось? Я ничего не знала! Что с ним? Не молчи, говори!

Она вскочила и затрясла Полину за плечи, посетители за соседними столиками начали на них оглядываться. Сергей быстро промокнул чай, попавший на брюки, салфетками и, встав, заставил обеих девушек сесть за столик.

– Успокойся, – сказал он Оле и добавил, обращаясь к Полине: – А ты рассказывай, что случилось.

– Вот ещё! – грубо ответила она, разозлённая их свиданием. – Ты вообще кто такой, чтобы мне приказывать?

– Поля, успокойся, пожалуйста. Сергей мой друг, умоляю тебя, расскажи, что с Ванечкой?

– Ранен он, – неохотно пояснила Полина. – В госпитале сейчас, родители к нему поехали, подробности пока не знаю.

– Серёжа, что делать? – расплакалась Оля.

– Для начала успокоиться, – ответил он, подавая салфетки. – И пойти умыться, у тебя тушь потекла. Раз в госпитале, значит, жив, это уже хорошо! Сходи, припудри носик, – предложил он Оле.

– А ты выкладывай всё, что знаешь, – потребовал у Полины, когда Оля ушла.

Полина вроде как взбрыкнула, но, взглянув в его строгие, серые глаза послушно всё рассказала.

– Оле ни слова, – предупредил Сергей, видя, как она возвращается.

Потом прошёл к прилавку и купил ещё чая и пирожных.

– Налегайте на сладенькое, – сказал он, ставя на стол кружки с горячим чаем.

Полина во все глаза рассматривала Сергея. Невысокого роста, но повыше неё, плотный, коренастый – в нём явно чувствовалась мужская сила и уверенность. А его красивые глаза вдруг заставили сердце девушки биться чаще.

– Нужно дождаться, когда вернутся родители Ивана, – продолжил он, – только после этого ты поедешь в Москву. О деньгах не беспокойся, я помогу, – он жестом остановил пытающуюся возражать Олю. И добавил: – Пей чай, а то остынет.

Странная троица шла по улице. Две девушки: одна неприметная, серенькая, заплаканная мышь, другая – взъерошенная красавица, бросающая гневные взгляды на сопровождающего их курсанта. Тихий день августа клонился к вечеру, прохладный ветер гнал бумажки по тротуару, а в небольшом провинциальном городке нарождался настоящий любовный четырёхугольник, и судьбе было непонятно, как этот клубок теперь распутать.

После той случайной встречи в кафе Полина зачастила к Оле. Каждый раз, приходя в общежитие, она надеялась увидеть Сергея, но он подчинялся строгим правилам военного училища и мог появляться лишь на выходные. Со стороны казалось, что былая детская дружба девушек, разбившаяся вдребезги, когда они стали постарше, вновь расцвела, – но так лишь казалось, ведь иногда за внешней, радужной оболочкой скрывается мрачная истина. Чем больше Полина узнавала Сергея, тем больше он ей нравился: с ним хотелось бродить по тихим улочкам и целоваться на заднем ряду кинотеатра. Тем более после возвращения из госпиталя всё внимание родителей и Оли сосредоточилась на Иване.

Правда, Сергей был с Полиной вежлив, корректен и никак не проявлял своей заинтересованности, какие бы она ни предпринимала попытки: приглашала в гости, когда дома никого не было, носила короткие юбки и пыталась поразить кавалера своим интеллектом. В жизни так бывает, что один человек любит, а другой – позволяет себя любить, и Полине тут не повезло, потому что Сергей, в которого она влюбилась так, что если отрывать, то прямо с кожей, как раз позволял. За переживаниями своими она как-то упустила момент возвращения брата из госпиталя, а Ваня вдруг стал каким-то чужим, непонятным.

Восстанавливался Иван тяжело, и Аню беспокоило не столько его физическое состояние, хотя швы после операции заживали плохо и постоянно воспалялись, сколько душевная сумятица. Сын замкнулся в себе, стал неразговорчив и, что самое страшное для матери, начал прикладываться к бутылке. Сперва по чуть-чуть, но какая мать этого не заметит?

– Ой, бяда, – разводила руками Нюра. – Помню, как Антип, муж твоей тётки, таким с войны вернулся: смурной, нелюдимый совсем. Бабушка твоя, покойная головушка, долго с ним возёкалась, лечила всё, травами отхаживала. В голову-то к человеку не заглянешь, неузнато, что там творится, вот брательник мой, к примеру, с войны домой так и не вернулся, по стране бражничал, а потом пристроился к одной, сына заделал, Андрейку- то. Пить начал, когда баба померла, обратно в село вернулся, да ты помнить его должна, безрукий он был! Помнишь?

Нюра в последнее время всё воспоминаниями занималась, кто ни зайдёт по делу ли, или просто в гости, каждый раз вываливала на человека всё, что помнила. И что интересно: то, что давным-давно помнила она очень хорошо, могла даже назвать узор на вышитых матерью полотенцах, а что поближе – стала помнить плохо. Иной раз собственное имя забывала, шутка ли – семьдесят шестой год пошёл. Растеряла к старости и знания свои, словно кто их выдул из головы; молитвы кой-какие помнила, из трав могла чай заварить, а так всё: ни лечения тебе, ни помощи, самой бы кто помог.

– Помню, конечно, мама, помню, – прервала её Аня, приехавшая в Ёлошное посоветоваться. В десятый раз по кругу выслушивала она воспоминания матери. – Ты мне лучше скажи, делать-то что?

– Жанить парня надо! – ответила ей Нюра, недовольно поджимая губы от того, что ей не дали дорассказать. Старый человек, что малый – всяк обидеть норовит.

– Как женить? – опешила дочь, ожидая другого ответа. Она рассчитывала, что мать поделится тем, как бабушка в своё время боролась с военным синдромом зятя, а там, глядишь, и травы какие есть, заговоры. Сама-то она давно всё перезабывала, только простецкую простуду могла вылечить да головные боли снять, хотя нет-нет, да и приходили к ней вещие сны, да всплывали в голове иногда обрывки знаний, переданных бабушкой с мамой.

– Очень просто. Вон Ольку в жёны пусть берёт: девка справная, нашенская, там, глядишь, дети пойдут, смысл в жизни появится, мирным трудом жить начнёт, к жизни воротится. Глядишь, и я правнуков потешкать успею, чую недолог мой век.

– Почему я бабушку не слушала, а? Вот ведь говорила она мне, что нельзя отказываться от того, что свыше нам дано, но я же сама знаю, как лучше для меня! Теперь вот ни тебе, ни собственному сыну помочь не могу, – воскликнула в сердцах Аня.

– А ты на Бога положись, – сказала ей Нюра, укутывая плечи тёплой шалью.

– Придётся, – с горечью ответила дочь, подумав про себя, что консультация опытного врача для сына ей не помешает.

Оля действительно любила Ивана и окружила его своей заботой, не замечая порою равнодушия парня к себе. Ей пришлось нелегко. Сергей же несколько раз предостерегал её о том, чтобы она не растворялась так в любимом.

– Почему он сейчас не здесь? – спрашивал он Олю, помогая переставлять им с девчонками шкаф – задумали перестановку в своей комнате.

– Он ещё плохо себя чувствует, – оправдала она Ивана. – Девчонки, вы бы до магазина сходили. Чем помощника угощать будем? – предложила она соседкам, когда шкаф был почти на месте.

– Год прошёл, а он всё также себя «плохо чувствует». Конечно, столько лежать на диване! Хоть у кого спина устанет! – продолжил разговор Сергей, когда дверь за подругами закрылась.

– Ты не понимаешь, он там такое видел! Ему очень тяжело! – с жаром ответила Оля.

– Да, я не понимаю! Почему он не встретил тебя на автовокзале в прошлые выходные, когда ты тащила на себе тяжёлые сумки? Не переломился бы до общежития тебя довезти! Я бы приехал – в увольнительную не отпустили.

– Серёжа, ты только не злись, я знаю, ты добрый, только Ивану сейчас очень тяжело, я это знаю, чувствую! Ты расскажи лучше, как там у вас с Полиной? Хорошо всё?

– Хорошо, – отдуваясь, отвечал он, ворочая тяжёлый шкаф. – Так хорошо, что волком выть хочется. Душит она меня своей любовью, сил нет! Ты надел шарфик, милый, – смешным голосом передразнил он Полину. – Какой шарфик, если мы на плацу целый день маршировали?

– Это называется забота, Серёжа. Цени, что у тебя есть тот, кто о тебе заботится! – весело ответила Оля, мысленно представляя их разговор по телефону.

Полина нырнула в любовь, как в воду, с закрытыми глазами и готова была ради неё пойти на всё. В этом она так напоминала саму Олю, что иногда ей казалось, будто они и не подруги вовсе, а родные сёстры.

– Повезло тебе, Серёжка: Полинка классная девчонка! – сказала она, подбирая разложенную на кровати одежду и вешая в шкаф, перемещённый на новое место.

– А тебе? Тебе повезло? Когда о тебе заботиться начнут? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

– У меня всё хорошо, Серёжа, – враз посерьезнев, сказала она и отвела взгляд.

Ей досталась та же участь, что и Полине – любить. Любить беззаветно, преданно, как умеют иные женщины, не ожидая многого взамен. Сергей не ошибся: Иван был скуп на ласку, порою невнимателен, недавно вот забыл про её день рождения и, пока его мама не намекнула прямо, даже не вспомнил. Было стыдно за него, когда за общим столом, утром, когда она осталась в их доме с ночёвкой, родители начали поздравлять Олю, а Иван растерялся и что-то там промямлил, пообещав купить подарок позже… но так ничего и не подарил.

Его постоянно бросало из крайности в крайность: то он был чересчур весёлым, то становился вдруг нежным и ласковым, то замыкался в себе. С ним было сложно, и ей казалось, что так будет всегда, но стоило ему улыбнуться, прижать её к себе, шепнуть на ушко милые слова – и мир переставал существовать. Все вокруг интересовались, когда они поженятся, спрашивали родители Оли, его родители, не удержалась от вопроса и баба Нюра, и они уже подали заявление, а она всё не знала, как сказать об этом Сергею.

– Серёж, а полку повесишь? – вынырнула она из своих невесёлых мыслей, старательно улыбаясь ему, но Сергей, хорошо знавший все оттенки её настроения, видел, как плескалась, разливаясь вокруг, грусть в её глазах.

– Ну что там у тебя стряслось, выкладывай! – потребовал он, берясь за молоток.

– Может быть, чаю? – предложила она, страшась предстоящего разговора.

Глава 8.

Свадьба была скромной. Проводили её в доме Вершининых, вынеся лишнюю мебель под сарай. За столом собралась родня, одногруппники, друзья, не было лишь Сергея. Узнав, что Оля выходит замуж, он прекратил с ней всякое общение и старался избегать встреч, как ни пыталась Полина их организовать.

– Горько! – выкрикнул, вскочив, подвыпивший Андрей – дядя Ивана – и грузно вернулся на стул рядом с женой.

– Горько! Горько! – закричали гости. Звенели рюмки, хрипло пел магнитофон, стараясь перекричать стоящий в комнате гул. У Оли болели голова, нога, натёртая новой туфлей, и щёки от бесконечной, натянутой улыбки.

– Ну что, жёнушка, горько кричат, надо целоваться, – сказал новоиспечённый муж. – Как ты, не жалеешь, что замуж за меня пошла?

– Нет! – твёрдо ответила Оля, принимая поцелуй мужа.

На Нюру, сидевшую сбоку, вдруг снизошло видение. Внезапно, как бывало раньше. Она охнула и схватилась пальцами за край стола.

– Что, мама? Плохо тебе? – встревожено спросила сидевшая рядом дочь.

– Ничего, дочка, голову обкружнуло, – ответила Нюра, вытирая ладонью мокрый лоб, и добавила, глядя на молодых: – Душно тут.

Трудна и непредсказуема их будущая жизнь, и баба Нюра уже, увы, ничем помочь им не сможет.

– Анечка, ты проводи меня до спальни, что-то устала я сегодня, – попросила она дочь и, перекрестив молодых, тихонько ушла.

Спустя год после свадьбы молодую, цветущую Олю было не узнать: пожухла, как осенняя трава, полностью растворившись в Иване и семейной жизни. Есть такие женщины, забывающие о себе, живут они заботами своих мужей, детей и по-своему счастливы, ведь каждый человек понимает своё счастье по-разному. Жили молодые в доме Вершининых – так решили родители мужа, выделившие им отдельную, большую, светлую комнату. Свекровь пропадала на дежурстве в больнице, свёкр всё также мотался по стране, закупая для своего небольшого магазинчика товар, так что были молодожёны предоставлены сами себе, и никто не мешал им выстраивать свои отношения.

Оля устроилась работать в небольшую фирму, коих развелось, как грибов после дождя; Иван работал на местном заводе во вновь созданной охране. Вечером они чаще всего смотрели телевизор в большой комнате, редко куда-либо выбирались и скорее напоминали старых, умудрённых опытом супругов, проживших в браке не один год, чем молодую, влюбленную пару. Впрочем, Оля всё же нашла для себя отдушину и, закончив курсы кройки и шиться, с удовольствием шила, выпросив у свекрови старенькую швейную машинку. У девушки был вкус, и из-под рук её выходили милые вещички, не уступающие по качеству иностранным…

Полинка с удовольствием наряжалась в Олины обновки, красуясь перед Сергеем. Через полгода после свадьбы Ивана, выскочила она замуж за Сергея и теперь с гордостью носила его фамилию. Жила семья в общежитии, наотрез отказавшись селиться в доме родителей, несмотря на их предложения, и сидели, как говорится, «на чемоданах», ожидая назначения Сергея в воинскую часть.

– Я за ним на край света готова пойти. Вот скажут мне, например, отдай свою жизнь за мужа – я отдам! – щебетала Полина, крутясь возле зеркала в новой, сшитой Олей юбочке. – Посмотри, вот здесь не морщит? – без перехода спросила она.

– Дай посмотрю, – Оля нагнулась над подолом юбки, перемётывая ткань прямо на Полине.

– Не понимаю, что вы с ребёнком всё тянете? Мама давно внука хочет или внучку, мы сейчас о ребёнке даже думать не в состоянии, неизвестно где служить будем, а вам сам Бог велел! – тараторила она, не замечая, как потемнело лицо подруги.

Ещё бы, умудрилась она с неуклюжестью медведя в посудной лавке задать вопрос, чересчур неприятный собеседнице. Вокруг все как с ума сошли, даже её родители требовали поскорее родить, а что могла она ответить им всем? Да ничего. Не получалось у неё забеременеть, хоть тресни. Оля уж тайком в поликлинику сбегала, думая, что проблема в ней, но нет – здорова. Иван на днях медосмотр проходил – в порядке. И любовь у них есть, и достаток, а ребёнок так и не получается, словно заколдовал кто.

– Ой, а у нас когда всё устаканится, я непременно рожу Серёжке мальчика, он так мечтает о сыне, даже имя ему придумал – Даня, Даниил. Я ему говорю: ну что за имя такое дурацкое, давай Алёшкой назовём, а он упёрся и всё тут. Хотя оно, кажется, необычно так переводится с древнееврейского: «Бог – мой судья», что-ли.

– Странные вы, имя для нерождённого выбираете. А если девочка будет? – спросила Оля, отрезая ножницами нитку.

– Ну что ты! У Сергея только сыновья родятся! – убеждённо ответила ей Полина. – Он у меня, знаешь, какой? Во! – она сжала руку в кулак, показывая Оле каким, по её словам, был муж. И вдруг продолжила: – Слушай, не моё, конечно, дело, но Ванька снова пить начал, да? Просто я видела его тут в пивбаре на Советской. Он навеселе выходил и меня не заметил.

Оля лишь вздохнула в ответ. Что есть, то есть, выпивает муж. Немного, правда, но каждый день. Счастье, что они в доме его родителей живут – отца он пока побаивается, остерегается в открытую пить. То, что Иван пил почти каждый день, очень её нервировало. Пробовала она поговорить с ним тихонько, пыталась увещевать, плакать, но ничего не помогало: он исхитрялся так прятать спиртное, что найти его было невозможно, зато лавровые листочки, чтобы перебить запах, лежали везде, даже в прикроватной тумбочке.

– Ну всё, готово. Можешь лететь к мужу на крыльях любви, – сказала она, поправляя на Полине юбку.

– Ну ты просто волшебница! – чмокнула её в щеку подруга и крутанулась вокруг себя. – Фирма! Девчонки обзавидуются! Побежала я, Сергунька заждался! Маме, папе привет! А Ваньке воздушный поцелуй! – выкрикнула она на прощание.

Оля иногда завидовала Полине. Ей так не хватало поддержки Сергея, который продолжал её избегать, придумывая разные способы, чтобы лишний раз с ней не видеться…

Вечером в доме Вершининых, на кухне, за поздним ужином, разгорелся спор между Иваном и отцом. Вершинин-старший подкопил деньжат и хотел положить их в банк. Сын же считал, что деньги нужно перевести в доллары и держать при себе, дома.

– Ты на Ельцина посмотри, – убеждал он отца, – ему же верить нельзя, он в любой момент может что угодно придумать, и ты лишишься всего! Посмотри на него, он же вечно пьяный!

– Как и ты! Думаешь, мы с матерью не знаем, что ты к бутылке постоянно прикладываешься? – сердито сказал отец, не обращая внимания на умоляющий взгляд жены. – Деньги у матери постоянно клянчишь. Всё думаете, будто я слепой и ничего не замечаю!

– Прикладываюсь, и что? Имею право! Воевал так-то, ваш покой защищал! – окрысился тут же Ваня. – Не на твои пью, если что, зарабатываю так-то!

– Хоть сейчас-то не ври! Уволили тебя давно за пьянку, кто такого охранника держать будет? – Николай был вне себя от злости.

– Ваня, это правда? – Оля не поверила ушам своим. О том, что муж теперь безработный, она не знала.

– Кривда, – огрызнулся Иван. – Разве это работа – пропуска на проходной проверять? Платили сущие копейки, а требований на миллион!

– Конечно, зачем тебе деньги, – прервал его отец, – живёшь на всём готовом, я оплачиваю твои завтраки и ужины, плачу за коммуналку, мать на винишко подкидывает, жена шмотки покупает! Хорошо устроился, ещё и пьёшь! И пока ты живёшь с нами, изволь подчиняться правилам этого дома! Я не пью, и ты не будешь! – завёлся Николай, не замечая, что разговор накалился до предела.

– Я всё ждал, когда ты меня попрекать начнёшь, дождался! Ноги моей больше здесь не будет! Оля, собирайся, мы уезжаем!

– Ваня, ну куда вы собрались, ночь на дворе? – умоляюще сказала Аня. – Успокойся! Отец, ну хоть ты скажи! – обратилась она к мужу.

– Ольга пусть остается, а этот пусть валит на все четыре стороны!

– Ты со мной? – обратился взбешённый Иван к жене.

Оля только кивнула и вышла из комнаты, чтобы собрать вещи…

Первую ночь они провели на скамейке на остановке, после сняли комнату в доме на улице Климова, расположенной на берегу Тобола. Маленький, покосившийся домишко, вросший окнами в землю, состоял из гостевой комнаты и кухни. На кухне жила сама хозяйка, старенькая тетя Глаша, сдававшая жильё студенткам. Комната была чистенькой, с кроватью у стены и диваном возле окна, за которым мелькали только ноги проходящих мимо людей. Для умывания предназначался умывальник, для ночных нужд – ведро.

При доме был разбит небольшой огородик и пристроился нужник у забора. Во дворе под яблоней стоял старый деревянный столик и пара скамеек.

Сама хозяйка оказалась старушкой компанейской, и Оля с ней быстро подружилась. Возвращаясь с работы, она всегда приносила Глафире Ивановне небольшой гостинчик, стараясь порадовать старушку. Хозяйка, в свою очередь, к приходу Оли не забывала согреть чайник и иногда даже жарила небольшую порцию картошки на маленькой сковородочке специально для девушки. Ивана хозяйка особо не жаловала – дома он находился редко. Устроившись работать экспедитором, колесил по стране, нимало не заботясь о том, как живёт его жена в доме без удобств. Прибегающая в гости Полинка и заглядывающая иногда Аня жалели Олю, предлагали ей разные варианты, но она, заняв позицию жертвы, где ей было комфортно, покорно ждала своего супруга.

Глава 9.

Август 1998 года выдался сложным. Один дефолт чего стоил: вся денежная масса в России обесценилась в несколько раз, рубль обвалился мгновенно в полтора раза, а к осени – более чем в три. Утром 17 августа банки в городе не открылись как обычно, и Николай, не послушавший совета сына, не смог снять свои сбережения, в один миг ставшие пустышкой.

– Как же так? – растерянно спрашивал он у жены. – Ельцин же обещал, что дефолта не будет, мол, ляжет на рельсы, ежели чего? Это же всё, что мы заработали за последние годы, я же внукам хотел, себе на старость, а теперь что?

– Николаша, – успокаивала его Аня, – выживем потихоньку. Вон картошки сколько накопали, тушёнка есть, перебьёмся как-нибудь, а там, глядишь, снова на ноги встанем. Не одни мы такие, люди, вон, целые бизнесы свои теряют, а мы магазинчик только, зато жильё сохранили. Есть где жить, что кушать, выкарабкаемся.

В иной ситуации всякое случается – кто-то теряет всё, а кто-то богатеет. Вот и те, что накопления свои в долларах держали, и на ноги встали, и доходы свои приумножили. Среди них, как ни странно, оказался и Иван. Уход из дома родителей сподвиг его на изменения в собственной жизни. Новая работа дала возможность наладить нужные контакты, позволившие в условиях экономического кризиса начать зарабатывать. Он всё так же мотался по стране, закупая и продавая то тут, то там, постепенно создавая условия для своего будущего бизнеса…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.