Алексей Небоходов
Ситцев капкан

Глава 1

Поезд остановился на станции Ситцев с такой неохотой, будто железнодорожные рельсы жалели выпускать еще одну душу в этот город. Гриша ступил на платформу – и его тут же окатило ледяным ветром, в котором застарелый железный дух сцепился с ядовитыми обрывками дизельного выхлопа.

Воздух можно было резать лопатой, и чем глубже вздох, тем меньше оставалось иллюзий насчет будущего. Платформа представляла собой торжество ветхости: деревянные доски под ногами пружинили, окраска слезала с поручней струпьями, а надпись "СИТЦЕВ" в обшарпанном антраците казалась объявлением об эвакуации, а не приветствием.

Маргарита Петрова высилась на краю платформы, как памятник техническому прогрессу. Высокая, с идеальной осанкой и брезгливой складкой губ, она хмурила брови на приближающегося гостя с таким видом, будто очередная партия груза опоздала или, что еще хуже, прибыла вовремя. С лица ее не сходила ледяная маска: ни приветливой улыбки, ни сантимента. По фасону – деловой жакет темно-синего цвета, узкая юбка, белоснежная сорочка, которую она носила с армейской аккуратностью. Черные волосы были собраны в такой тугой хвост, что подчеркнутые скулы отливали мрамором. На каблуках Маргарита была выше его сантиметров на пять, если не считать моральную дистанцию.

– Опаздываете, – сообщила она вместо приветствия. Голос резал начисто, без предисловий и запятых.

– Рельсы перекладывают, – мягко сказал Гриша. – До Ярославля шли три часа вместо двух.

Он посмотрел на нее с детской внимательностью, как будто примерял по очереди все штрихи портрета: стальные глаза, затянутую улыбку, щеткой подстриженные брови. Все это внушало уважение, если не настоящий страх. Гриша привычным жестом поправил пиджак и сгладил невидимую складку на брюках, сохраняя дистанцию, но не отводя взгляда. Вся его поза говорила: я на вашей территории, но правила мне известны.

– Мама не любит, когда опаздывают, – сухо отрезала Маргарита и повернулась на каблуках, давая понять, что экскурсия началась.

Она шагала быстро, не оглядываясь, и Грише оставалось только следовать за ритмом ее шагов: цок-цок по обнаженным бетонным плитам, цок-цок через лужи с плавающими фантиками и бычками. Город за платформой начинался с облупленной остановки, где рекламные баннеры просили купить героизм в таблетках или вылечить все виды одиночества по цене оптовой партии. Вдоль дороги стояли мертвые тополя, у которых срезали крону, оставив только изувеченные пальцы ветвей.

– Как впечатление от Ситцева? – спросила она, когда подошли к парковке.

– Не хуже, чем у остальных, – сказал Гриша, позволяя себе легкую улыбку. – По-своему красиво.

– Здесь всюду по-своему, – отозвалась она. – Даже банальность особенная.

Машина Маргариты была новенькой, но уже с царапинами на капоте. Белый "Рено" из последних серий – символ скромного, но принципиального достатка. Внутри пахло кожей и дорогим французским освежителем, к которому примешивался легкий аромат ее горьковатых и тяжелых духов. Она села за руль, устроившись с военной точностью; Гриша аккуратно пристроился рядом, не дотрагиваясь до пластиковых панелей – воспоминания о детских автобусах подсказали: не стоит пачкать чужие вещи, особенно если они чище тебя.

– Сколько вы пробудете в городе? – спросила она, включая поворотник.

– Пока хватит терпения вашей мамы, – ответил Гриша. – Или вашего.

Она безрадостно улыбнулась и включила первую передачу. Машина дернулась вперед, и за окном начали меняться пейзажи, как слайды в диапроекторе: панельные дома, облупленные вывески, старые церкви с облетающими куполами, редкие живые люди, замотанные в клетчатые шарфы. За окнами промелькнула площадь с памятником, у которого голуби сражались за жизнь и крошки, и купеческие особняки, в которых дух эпохи пережил не одно банкротство.

В салоне «Рено» Маргариты было тепло и тесно, будто внутри склеили не машину, а табакерку для очень дорогих, но неизбежно глупых людей. Кожа сидений истёрлась в складках и кое-где отдавала сальной желтизной, но в целом выглядела крепко, по-купечески надёжно. Даже воздух был тяжел, как ломбардный залог – духи хозяйки, терпкие и властные, перебивали сырость и бензин, не оставляя ни малейшего шанса для посторонних запахов.

Маргарита вела машину одной рукой: пальцы легко обнимали руль, ногти сверкали свежим лаком цвета клюквы. Юбка была короче, чем требовали этикет и климат, и Гриша невольно отмечал – при каждом повороте колена её открывались почти до самой резинки чулок. Он пытался смотреть в окно, застывая взглядом на облупленных домах и неоновых вывесках, но раз за разом взгляд возвращался к бедру и снова к лицу Маргариты, где безошибочно отражалось: «Да, ты смотришь, и я это вижу».

– Нравится Ситцев? – спросила она, не отрывая взгляда от дороги.

– Нравится наблюдать, – честно ответил Гриша. – Город с характером.

Она ухмыльнулась левым уголком губ.

– У города нет характера. У людей есть. А город – это компромисс слабостей.

Он промолчал, переваривая, как всегда, слова собеседницы отдельно от смысла. Отношения между людьми и пространством занимали его с детства: где бы он ни был – в московской коммуналке, в санатории или за школьной партой – он видел мир, как соревнование инстинктов и привычек. В Ситцеве привычки побеждали с подавляющим счетом, и даже в голосе Маргариты проскальзывала тоска по порядку, где всё предсказуемо до рвоты.

Мимо проносились магазины, пункты выдачи и старые кофейни, у которых в любое время года дымило что-то самодельное. Дворы были забиты машинами, снег лепился на антенны, по переходам сновали люди с одинаковыми пластиковыми пакетами. Город не играл роль для гостей: он игнорировал их с такой убежденностью, что гости сами начинали разыгрывать для себя спектакль «я тут свой».

Машина тронулась с очередного перекрестка неожиданно резко, и Гриша привычным рефлексом ухватился за боковую ручку.

В этот момент Гриша заметил, как у Маргариты, несмотря на неприятный стук дорожной ямы, юбка предательски расползлась по внутреннему шву, открывая на взгляд не только длинную, до оскомины прямую полоску бледной кожи, но и еще выше – мерцающее облако светло-голубых, почти невообразимо ажурных трусиков с венчавшим их пояс коронным орнаментом – то ли эмблема, то ли монограмма, достойная скорее античного портрета, чем сегодняшней сцены. Секунда – и юная плоть, затянутая в кружево, уже отпечаталась в памяти Гриши с такой же четкостью, как характер его соседки по креслу.

Он попытался тут же стереть этот эпизод, заставить себя смотреть исключительно в окно, считать тополя или разгадывать маршруты голубей, но взгляд невольно возвращался к исходной точке, как игла компаса к северу. Мозг пытался рационализировать: ничего особенного, простое биологическое явление, к тому же, возможно, Маргарита ничего и не заметила – хотя, судя по ледяной самоуверенности, она вполне могла бы и специально дать ему понять, что контролирует не только руль.

Гриша отметил про себя, что у нее острые, почти мужские колени, на которых при определенных обстоятельствах, наверное, можно расколоть орех или ухватить неосторожного гостя в мышеловку. Ткань юбки натягивалась и слегка поскрипывала под изгибом бедра; все происходящее казалось каким-то театральным этюдом, репетицией перед более серьезным спектаклем, в котором ему, судя по всему, отведена роль статиста на заднем плане.

Он чувствовал, как в затылке разрастается тепло – неловкое, предательское, как детская обида или чужой секрет. В голове промелькнула мысль – а вдруг она нарочно? А вдруг это такая форма локального гостеприимства, неизвестная московским аристократам, но здесь, в Ситцеве, вполне уместная? Затем тут же устыдился: слишком много чести. Скорее всего, никакой игры нет, и он просто пойман на элементарном человеческом рефлексе. Главное – не выдать себя.

Он разомкнул пальцы на ручке двери и попытался принять максимально невозмутимый вид, будто все внимание поглощено навигацией по незнакомым улицам. Слова подбирались сами собой, но он молчал, понимая, что для таких случаев русский язык еще не придумал нейтрального оборота.

– Так нравится? – поинтересовалась Маргарита, скосив на него ледяные глаза поверх руля и прибавив к этому вопросу ухмылку, полную язвительного превосходства. В ее интонации угадывалась уверенность человека, заранее знающего, что ответ будет отрицательным, и испытывающего от этого своего рода злорадное удовлетворение.

Гриша покосился на нее, но не ответил сразу. Он предпочитал понаблюдать, прежде чем вступать в перепалку. Ведь в таких семейных матчах каждое слово было как подача в теннисе – не угадаешь траекторию, пропустишь подачу, и тебя начнут добивать. Он отметил, как у Маргариты, несмотря на ледяную маску, при слове "нравится" чуть тронулись уголки губ – будто она изо всех сил сдерживала смешок или даже зевок.

Он снова уставился в окно, пропуская мимо ушей ее вопрос, но анализируя про себя каждую деталь увиденного, словно составлял внутренний отчет для воображаемого начальства. В его голове возникли десятки эпитетов к происходящему: "город-призрак", "музей советско-криминальной архитектуры", "заповедник беспризорных антенн". Но выговаривать их вслух не имело смысла – Маргарита бы все равно пропустила мимо ушей, а за попытку блеснуть остроумием обязательно уязвила бы в ответ. Он решил ограничиться сухой фиксацией факта: наблюдать, копить впечатления и использовать их при случае.

Снаружи город продолжал разворачиваться, как немой короткометражный фильм с затхлым саундтреком: облупленные фасады, спутанные провода, редкие прохожие, передвигающиеся между припаркованных вразнобой машин, будто участники странного флешмоба. Гриша отметил, что в здешних дворах не было ни одного уличного художника, ни одного скамейного философа, только пенсионеры в ватниках и их мохнатые спутники, передвигающиеся с достоинством местных вельмож.

Мимо промелькнула детская площадка: резиновый заяц с вырванными ушами, перекрученная горка и мертвый мяч, вросший в черную, как асфальт, грязь. Он подумал, что если бы этот город был человеком, то давно бы сидел на антидепрессантах и носил бы рубашки исключительно с длинным рукавом.

– Конечно, нравится, – ответил он наконец, чуть повысив голос, чтобы перебить скрежет дворников по лобовому стеклу. – В других городах я бы так не замерз.

Маргарита поджала губы и улыбнулась – на этот раз чуть теплее, с оттенком признания. Она оценивала не только его ответы, но и то, как он калибрует дистанцию между ними, не позволяя себе быть ни слишком фамильярным, ни слишком формальным.

Гриша оглядывался молча. Ему нравилось ощущение: будто приехал на экскурсию в город, где уже всё понятно, но объяснить не получится. Окна во многих домах были зашторены, а кое-где даже наглухо заколочены. В подворотнях толпились собаки, размером с годовалого теленка; на детской площадке – ни души, только резиновый заяц с вырванными ушами и мертвый мячик в луже.

В этот момент Гриша понял: Ситцев не город, а система защиты от чужаков. Все в нем было построено по принципу "нам и так хорошо", а если плохо – значит, так надо. Он усмехнулся уголком губ и мысленно пересчитал окна в самом большом доме на проспекте, будто это должно было хоть на что-то повлиять.

Они промчались по улочке, где фонари были не просто тусклыми – они светили внутрь себя, не освещая ни тротуар, ни лица прохожих. На перекрестке стоял ДПСник, похожий на старого бульдога: взгляд неумолимый, складки на лице будто высекли топором. Маргарита снизила скорость, и тот глянул на нее пристально – она кивнула ему почти незаметно, и бульдог заулыбался, хотя это больше напоминало оскал.

– Здесь все всех знают, – пояснила она. – А если не знают, делают вид, что знают.

– Страшнее всего те, кто ничего не знает, но делает вид, – отозвался Гриша, пропуская иронию через вежливый фильтр.

– Вы – психолог? – спросила Маргарита, и в ее голосе впервые мелькнул интерес.

– Стараюсь быть, – сказал Гриша, не уточняя детали.

До особняка оставалось три квартала. Мимо пронесся бордовый трамвай, на борту которого не было ни одного пассажира, только водитель – с лицом монаха на исповеди. Пыльный фасад "Дома книги" смотрел на улицу слепыми окнами; у подножия ступеней, на газетке, сидел старик с протянутой рукой и пластиковым стаканом. Гриша вдруг вспомнил, как в детстве бабушка читала ему Достоевского и говорила: "Нищета – это когда даже жалость обесценилась".

Город становился красивее, чем дольше по нему ехали. От дряхлости заборов и облупленных фонарей возникало ощущение вечности, будто здесь само время застряло в ржавчине и никому нет до этого дела. Даже Маргарита, казалось, слегка расслабилась, убрав руку с рычага переключения передач и позволив себе выдохнуть полной грудью.

Гриша молчал, собирая впечатления в коллекцию, как филателист. Он уже понял, что Ситцев не простит фальши, но и искренность тут сработает только в качестве редкой монеты. Он посмотрел на Маргариту еще раз, заметил, как на правом виске у нее короткая прядь выбивается из идеального строя, и мысленно отметил: все-таки люди и города похожи сильнее, чем хотят.

Они остановились на светофоре у рыночной площади. Когда-то здесь торговали живым мясом и добрым деревенским сыром, теперь – мраморными суши и пластмассовыми фастфудами. Новые бутики светились стеклянным совершенством, словно отражали небо из другого города, а старые дома стояли в обиде: будто их оклеветали и не извинились.

Гриша смотрел на контраст как на чью-то гениальную, но жестокую шутку. Он не завидовал, не презирал, просто отмечал: здесь всё навсегда.

Машина тронулась. Два квартала тишины, и вдруг Маргарита спросила:

– Сколько вам было, когда умерла мать?

Он вздрогнул – не от вопроса, а от того, как легко и буднично она его задала.

– Десять, – сказал он, не сразу вспомнив свой настоящий возраст.

– Я слышала, что это было некрасиво, – произнесла она ровно, словно цитировала страницу уголовного дела.

Гриша вздохнул, по привычке вдавив ногти в ладонь.

– Тут ничего красивого не бывает, – ответил он.

В памяти всплыли мятные леденцы и темные вечера с треском радиоприемника, где мать читала ему новости – правда, всегда шепотом.

С самого начала между матерью Гриши и Еленой Петровой установились сложные, не до конца понятные никому, кроме них самих, отношения. Формально они числились партнерами: обе занимались ювелирным бизнесом и даже несколько лет подряд ездили на выставки в Италию, откуда возвращались с одинаково уставшими лицами и чемоданами, пахнущими чужой роскошью. Однако каждый раз после совместных поездок между ними возникала едкая пауза – неделя, порой месяц, когда они не разговаривали и даже не пересекались на корпоративных праздниках. В такие периоды Гриша слышал, как мать с особой злостью захлопывает дверцу холодильника или разбавляет чай коньяком и смотрит на телефон, будто ждёт звонка с уведомлением о собственной казни.

У каждой из них была своя фирма: у матери – московский офис в бывшей конторе Союзпечати, с облезлым коридором и секретаршей, вечно нюхающей валерьянку. У Петровой – салон на главной улице Ситцева, где всё было расставлено так, чтобы даже случайный покупатель чувствовал себя последним Рокфеллером. В начале двухтысячных мать Гриши быстро раскрутила оптовый канал: она скупала итальянские, турецкие и тайские украшения огромными партиями, а потом продавала их на рынке дороже, чем стоили московские квартиры в панельных коробках. Елена работала медленнее, но тоньше – вместо дешёвого золота везла эксклюзив, на который у здешних богачей всегда находился спрос.

В детстве Гриша думал, что обе женщины – героини из сериала про "деловых леди", но со временем понял: между ними шла война на истощение. Мать не без удовольствия рассказывала за ужином, как "поставила Петрову на место" на тендере, но после такого вечера неизменно долго сидела одна в темноте кухни, выкуривая сигарету за сигаретой. Однажды Гриша услышал, как она говорит по телефону глухим, совсем чужим голосом: "Если они хотят войны, они ее получат". Потом был долгий перерыв, и вдруг – падение.

Как потом выяснилось, у матери случился неприятный разрыв с крупным поставщиком: кто-то из московских конкурентов обрушил на нее жалобу, проверяли налоговую отчётность, дважды вызывали в суд. На дом звонили люди, которых она называла "экспертами по возврату долгов", и с каждым днем становилась все более рассеянной и молчаливой. В доме исчезли смех и запах духов, даже кот стал избегать ее комнаты.

Гриша долго не знал, что именно произошло в ту осень. Лишь потом, когда бабушка случайно проговорилась, он понял, что перед самой смертью мать продала все акции, закрыла счета и написала Елене огромное письмо, в котором просила "очистить имя семьи". Но ни писем, ни объяснений никто не нашёл – только банковский перевод и ряд невнятных распечаток из нотариуса, где фигурировала фамилия Петровой.

Снотворное она выпила аккуратно, не оставив ни записки, ни истерики. Даже в этом поступке была бухгалтерская выверенность: на столе осталась только пачка таблеток, стакан воды и последний номер «Собеседника», в котором кто-то очень убедительно доказывал, что депрессия – это выдумка для ленивых.

Бабушка жила с ними в Москве, поэтому он просто остался у неё.

Тем временем, Маргарита свернула с проспекта и резко затормозила у еще одного светофора. Она не смотрела на него, но каждая мышца на лице выдавала нетерпение.

– Ваш отец сейчас где?

– Где-то в Самаре, – сказал Гриша. – Давно не общаемся. Он ушел, когда мама еще была жива.

– Удивительно, – сказала она, иронически растягивая гласные. – А говорят, мужчины стабильнее женщин.

Гриша улыбнулся – в этот раз искренне. Маргарита говорила так, будто выписывала диагноз, и это ему нравилось.

– Стабильнее только кошачья шерсть на черном пальто, – ответил он.

Дальше они ехали молча. На одном из перекрёстков перед особняком Петровых стояла старушка с ржавой тележкой: она торговала вяленой рыбой и семечками в пакетах от «Дикси». Гриша вспомнил, как мать часто покупала такие пакеты по дороге с работы. Это было их молчаливое правило: хоть что-то должно повторяться, чтобы не сойти с ума.

Они въехали в старый квартал, где дома уже не пытались быть новыми, а честно несли свой возраст. Фасады были украшены лепниной, изогнутые балконы поддерживали скрипучие ограждения, а в подъездах пахло сыростью, советским детством и протухшими газетами. Вот здесь, подумал Гриша, заканчивается всякое притворство.

Машина свернула к особняку, и первые сумерки дня окрасили фасад в ядовито-оранжевый. За высоким забором виднелись кованые ворота, а в окнах дома мерцал теплый свет. На ступенях у входа стоял силуэт, который в сумерках казался либо статуей, либо призраком. Гриша машинально выпрямил спину, как делают в присутствии чего-то достойного или страшного.

Маргарита резко повернула и остановила машину у черного забора, за которым виднелись фонари и искривлённая мраморная дорожка. Ворота открылись сами собой – сработал сигнал с брелка, и Гриша отметил: у них всё продумано, даже если выглядит это, как нелепый спектакль.

Пока она парковалась, он вспомнил о матери еще раз – только теперь ее лицо смешивалось с лицом Валентины, и обоих объединяла та же осенняя усталость в глазах. Вряд ли они бы нашли общий язык с Маргаритой, подумал Гриша, но уж точно ни одна из них не стала бы завидовать этой женщине.

– Приехали, – сказала Маргарита и повернулась к нему. – Мама ждет вас.

Гриша кивнул, вышел из машины, не забыв поблагодарить за поездку. Он медленно пошел к входу, чувствуя, как сырой ветер окончательно вымывает из него прежнюю жизнь. Здесь все было иначе: даже собственные мысли переставали быть личными, а становились частью коллективного разума города.

В этот момент он впервые подумал: возможно, Ситцев и вправду опасен. Но еще опаснее – приехать сюда с чужой правдой и пытаться навязать ее другим.

Маргарита сняла ключ с зажигания и высунулась к нему:

– Не бойтесь её, – сказала она. – Бойтесь только себя.

Он посмотрел на её пальцы, крепко обнимавшие руль, и впервые заметил лёгкую дрожь. Это было приятно: вдруг понять, что под бронёй идеальности всегда найдётся заусеница, за которую можно зацепиться.

– Я себя боюсь меньше всех, – произнёс он.

Она задержала его взглядом на секунду дольше, чем требовалось по этикету.

– Значит, уже не зря приехали, – сказала Маргарита.

Они оставили позади город и его бессмысленный ветер. Гриша сделал шаг вперёд – и понял, что всё только начинается.

Фасад дома Петровых стоял напротив черного неба как ответ на любой вопрос о смысле жизни: величественно, бессмысленно, немного смешно. Кованая ограда, увитая сухими побегами дикого винограда, мерцала остатками позолоты, словно праздничная обёртка на давно испорченной конфете. Мраморные ступени к крыльцу были стерты поколениями каблуков, но каждый новый скол не только не разрушал вид, а наоборот – прибавлял зданию авторитета, как шрам на лице опытного хирурга.

Гриша шагал рядом с Маргаритой, сохраняя застывшую вежливость и лёгкий прищур, свойственный человеку, который предпочитает осматривать всё глазами, а не трогать руками. Однако взгляд его невольно задержался на одном элементе: решётка ворот была украшена фигурами причудливых животных – ни один зверь не был похож на настоящего, все были как будто выдуманы кем-то с очень плохой памятью и богатым прошлым. На мгновение ему показалось, что эти звери двигаются, сверлят его глазами, а не просто отражают заходящее солнце. Он усмехнулся: если уж искусство имитировать жизнь, то только в её самом гротескном исполнении.

Пока Маргарита возилась с электронным замком, Гриша нащупал в кармане пиджака маленькую фотографию – пожелтевший отпечаток с детским лицом и женщиной, чей профиль он знал лучше любого учебника. Рука на секунду сжала уголок фотографии, потом он аккуратно убрал её обратно, будто это был талисман от глупых вопросов и преждевременной жалости.

– Значит, вернулись к своим истокам, – заметила Маргарита, открывая калитку. – После таких вылетов из университета обычно едут в монастырь или к тёще.

– А я в детстве любил сказки, – ответил Гриша с невинной улыбкой. – Здесь их больше.

Она хмыкнула, явно не оценив попытки приравнять её дом к памятнику фольклору.

– Только не думайте, что моя мама скажет вам спасибо за смекалку. Она ценит дисциплину и пунктуальность.

– Я в курсе, – сказал Гриша. – Меня предупреждали.

На крыльце их встретил слабый запах кофе и влажной штукатурки. Свет в прихожей был приглушён, но стены с узорной лепниной казались белее свежевыстиранной простыни. В зеркале у входа Гриша мельком увидел себя и еле заметно поправил галстук – отражение напоминало ему скелет в дорогом костюме, и от этого захотелось засмеяться.

Они вошли, и сразу стало тихо: такой тишины не бывает даже на кладбище. Слева – лестница с ковровой дорожкой, по которой можно было катить шарик и услышать его в самом дальнем углу дома; справа – дверь в гостиную, из которой доносились слабые звуки радио, что-то про международный скандал или, может быть, утренний прогноз.

Маргарита жестом показала идти за ней. Каблуки её уже не цокали, а осторожно ступали по толстому ковру, каждый шаг напоминал команду из старой военной хроники: «двигаться быстро, говорить мало, не жалеть никого». Она не оборачивалась, зная, что Гриша держит дистанцию.

В центре зала стояла массивная люстра, под которой легко могли бы поместиться три семьи среднего достатка. Она казалась надзирателем, готовым тут же заметить любое отклонение от норм приличия. Диваны и кресла были расставлены по периметру, как экспонаты: ни одного лишнего жеста, даже плед на спинке лежал с такой аккуратностью, будто его проверяли под лупой.

– Присаживайтесь, – сказала Маргарита, указывая на край дивана, и в тот же миг исчезла за двойной дверью, не дав времени ни осмотреться, ни отдышаться.

Гриша опустился на жёсткую подушку и выдохнул. Ситуация напоминала экзамен, где билет тебе достался заранее, но правильного ответа всё равно нет. Он аккуратно разглядел помещение: фотографии в рамках, несколько мраморных статуэток, книги в кожаных переплётах – всё словно кричало: «мы помним, что такое приличия, даже если никто в это больше не верит».

Он мысленно поставил баллы за эстетику и за нелепость, идущую рука об руку. Не удержался – провёл пальцем по полке, отметил отсутствие пыли, но нашёл пару незамеченных царапин на лакированной поверхности. Это его почему-то успокоило.

Из коридора доносился шёпот – женские голоса, низкий и высокий. Он сразу догадался: Маргарита докладывает матери, что груз доставлен по адресу, внешне цел, дефектов не обнаружено.

Дверь открылась бесшумно, и в комнату вошла Елена Петрова. Она была другой породы, чем дочь: выше, шире в плечах, с мягкой походкой кошки, которая знает, что у неё девять жизней, а не одна. На ней был брючный костюм цвета старого вина, волосы отливали серебром, и только глаза – серо-стальные, как у Маргариты, но глубже и опаснее. Её лицо казалось одновременно материнским и судейским, и первое, что бросалось в глаза: она привыкла видеть слабость, и никогда её не прощала.

– Значит, вы и есть тот самый Григорий, – сказала она без малейшей эмоции. – Я ждала, что вы будете выше ростом.

Гриша поднялся и сделал кивок: не поклон, но уважения хватило бы даже старому академику.

– Рост у меня скромный, но я быстро обучаюсь, – ответил он.

Она села в кресло, не предложив ему сделать то же самое. Маргарита появилась в дверях и замерла, будто ждала команды.

– Ваша бабушка написала мне, чтобы я взяла вас на перевоспитание, – сказала Елена, не моргнув и глазом, будто оглашала официальную повестку дня на собрании совета директоров. Она не смотрела на Гришу прямо, а будто бы рассматривала его сквозь призму делового контракта: оценивала сроки поставки, наличие заводского брака, выгоду для обеих сторон.

Гриша ожидал какого-то упрека, вопроса или хотя бы тени улыбки, но Елена была немногословна и содержательна, как налоговая декларация. Он почувствовал, как вся комната слегка сжалась в объемах – воздух потяжелел, а диван под ним стал вдруг неудобно жёстким. Он вспомнил, как бабушка Валя обмолвилась на московской кухне: "С такой женщиной только осторожно, Гришенька, у неё каждый разговор – ловушка". Тогда он не поверил, но теперь расслышал в голосе Елены что-то от ледяной глыбы, которую предлагали растопить исключительно собственным жаром.

Маргарита, стоявшая у двери, смотрела на сцену с холодным любопытством патологоанатома: ей явно доставляло удовольствие наблюдать, как мать медленно препарирует нового жильца. В этой семье, подумал Гриша, все слова были расписаны заранее, а роли – закалены годами совместной службы.

Он попытался вспомнить, что именно написала Валентина, но знал лишь обрывки: "Григорий остался один, поступил в университет, но…"; "Только вы, Елена, сможете вдохнуть в него…" – дальше шли какие-то неразборчивые следы слёз и, кажется, пятно от варенья. Он внутренне поежился – никогда не любил, когда его представляли как неудавшийся проект, требующий срочной доработки.

Впрочем, он уже научился: когда тебя ставят в угол, лучше самому очертить границы пространства.

– У меня не было выбора, – сказал Гриша.

Слова прозвучали тише, чем он рассчитывал, будто бы в доме, полном чужих религиозных артефактов и фарфоровых статуэток, голос любого гостя терялся между слоями семейной истории. Он смотрел на Елену, на её пальцы с мутными перламутровыми ногтями, на то, как они небрежно барабанили по лакированным подлокотникам кресла, и вдруг понял: здесь вовсе не ждали оправданий. Здесь ждали, чтобы он либо пал на колени, либо начал врать с изяществом, достойным фамилии Петровых.

Гриша вздохнул, заранее зная, что и этот жест будет интерпретирован не в его пользу. В затылке угрюмо шумела кровь, а ладони вспотели, хотя в гостиной стоял промозглый осенний холод. Он вспомнил себя в детстве – как отец на несколько недель исчезал в мнимых командировках, а мать каждый раз говорила: "Скоро вернётся, просто у взрослых бывают обстоятельства". В этот момент он остро почувствовал: обстоятельства бывают у всех, но не каждый умеет достойно их преподнести.

Он попробовал улыбнуться, но улыбка получилась вялой, как неудачный абзац в школьном сочинении. Что бы он ни сказал, против Елены это было как стрелять по броненосцу из водяного пистолета. Он понял: если уж и играть с ней в откровенность, то только на чужом поле.

Он подался вперёд, стиснув руки и на мгновение забыв про все московские приёмы выживания – потому что здесь, в этом гостеприимном некрополе человеческих амбиций, его ничто уже не спасёт.

– Перспективы у вас были, – отрезала она. – Но вы их профукали. Умные дети не бросают университет.

– Мне не повезло с учителями, – ответил он, позволяя себе чуть более дерзкую улыбку. – А вам – с работниками. Уравняли счёт.

Маргарита фыркнула, но Елена не дрогнула.

– Вам нравится препираться? – спросила она.

– Мне нравится честность, – сказал он.

Она впервые посмотрела на него прямо, как хирург на потенциальную опухоль: не пугаясь, но уже мысленно готовясь к операции.

– Тогда скажите честно, – произнесла она, растягивая каждое слово так, что казалось, будто сама истина с трудом протискивается через сито её скепсиса, – вы, Григорий, хотите чего-то добиться в жизни, или вам милее бесконечно плескаться в мутной воде саморазрушения и философских аллюзий?

Она сказала это без раздражения, скорее с любопытством коллекционера, обнаруживающего редкий дефект у дорогого экспоната. Гриша удивился – неужели в этом доме вопросы ставят ребром, не тратя время на предупредительные бои? Он был готов, что его будут долго раскачивать, пытаться обольстить идеями успеха или хотя бы привычной жалостью, а тут – сразу в печёнку, без разведки.

Он резко выпрямился на жёстком диване, чуть смущаясь собственной реакции, как будто его застали врасплох в момент, когда он подглядывал за взрослыми разговорами. Впрочем, именно этого и добивалась Елена: она смотрела не на него, а как бы сквозь, будто отмеряла его способности на глаз, прикидывая, сколько ещё можно вытянуть из новой игрушки, прежде чем она захочется выбросить её на помойку.

– Я бы хотел, – осторожно начал он, – сделать что-то настолько важное, чтобы… – он замялся, не вынося пустого пафоса, – чтобы меня не стеснялись вспоминать в хорошей компании. Хотя бы заочно.

Её брови чуть дрогнули – оценка ответа или минимальный балл за креативность.

– Скромно, – сухо заметила она. – Обычно ваши сверстники мечтают о миллионах, мировых рекордах или, на худой конец, чтобы их имя вписали в какой-нибудь справочник. А вы – про воспоминания.

– Справочники устаревают, – не удержался он, – а память о людях иногда живёт дольше, чем они того заслуживают.

На этот раз Маргарита не смогла сдержать улыбку и чуть заметно подмигнула матери: мол, вот он, наш новый шедевр, хватайте скорее.

Но Елена не торопилась соглашаться, она наклонилась вперёд, соединив пальцы домиком:

– У нас в роду ценят две вещи: умение держать слово и умение просчитывать последствия своих поступков. Мне сказали, что у вас с этим… – она сделала паузу, подбирая выражение, – осложнения.

Гриша почувствовал, как по позвоночнику пробежала холодная волна: будто на него наложили временную опеку, и теперь будут каждое действие пропускать через фильтр семейной политики. Он поймал себя на желании блеснуть дерзкой репликой, но сдержался: интуиция подсказывала, что в этой игре главный приз достанется тому, кто сможет дольше сохранять самообладание.

Вместо этого он улыбнулся невинно, почти детски, и выбрал формулировку получше:

– Я умею держать слово, но не всегда понимаю, зачем его давать, если договорённости всё равно нарушаются.

Елена впервые чуть смягчилась в лице, но тут же вернула себе маску безупречной хозяйки.

– Это опасная позиция для человека, который собирается что-то изменить, – сказала она. – В нашем деле любая слабость – на вес золота… Для конкурентов.

Он шаг за шагом видел, как она его тестирует: сначала бросает на амбразуру, потом смотрит, как поведёт себя под огнём. В этот момент Гриша даже уважил её прямоту: сколько видел лживо-обходительных москвичей, но такой честной нелюбви к пустой болтовне не встречал ещё ни разу. Он вдруг понял: это не формальность, это натуральная борьба за выживание даже внутри семьи.

– Думаете, мне не по плечу? – спросил он, уже не скрывая вызова.

– Думаю, вы пока не знаете, с чем имеете дело, – спокойно отрезала она. – Но это не ваша вина. Вас не учили выживать в условиях дефицита доверия.

На секунду в её голосе мелькнула нотка сожаления – или, может быть, ему это только показалось.

– Так научите, – сказал он. – Вы же для этого и согласились меня принять. – Только скажите, чего ждёте.

Елена оценила выпад, но не подала виду, только кивнула с таким видом, будто уже расставила все фигуры на доске.

Он вдруг вспомнил бабушку: «Люди никогда не становятся лучше. Они становятся вежливее». Здесь эта формула была выведена в абсолют.

– Преданности, – не моргнув, ответила Елена. – И полной прозрачности.

Он кивнул, и на мгновение ему показалось: лицо матери в желтоватой фотографии чуть улыбнулось, как если бы знало наперёд все вопросы и ответы.

В этот момент маска вежливости, которую он натягивал с самого вокзала, сползла чуть ниже. Он почувствовал себя не гостем, а шахматной фигурой, которой предстояло сыграть длинную, нелепую, но единственно возможную партию.

– Будем работать, – сказал он. – Я не подведу.

Елена встала, закрыла досье на столе и снова посмотрела на него. Теперь в её взгляде мелькнуло что-то человеческое, почти жалость.

– Добро пожаловать в семью, – произнесла она.

Гриша улыбнулся – впервые не вежливо, а по-настоящему.

Он всё понял: здесь его ждали, но не за то, кем он был, а за то, кем он сможет стать. А кем – решать только ему.

В этот момент Ситцев наконец признал в нём своего.

Глава 2

Если парадный зал особняка Петровых когда-нибудь попадёт в учебники, то только как наглядное пособие по симуляции уюта в нечеловеческом масштабе. Хрустальная люстра, по ночам свисающая, как многоголовая медуза, отражала каждый неверный шаг Григория в десятикратно увеличенном формате. По обе стороны длиннющего стола, отполированного до состояния больничного скальпеля, сидели те, ради кого, собственно, вся эта мебель и существовала: Елена в центре, слева и справа – три её дочери, каждая на собственном пьедестале, словно экспонаты из разных эпох.

– Проходите, – сказала Елена, и голос её в высоком потолке отозвался не эхом, а тревожным звоном. – Ужин ждёт только вас.

Гриша неуверенно шагнул вперёд. За долгие годы тусовок и банкетов он привык к сервировке на любой вкус, но здесь даже расставленные на столе салфетки казались способными нанести травму. Две свечи в серебряных подсвечниках мигали, будто моргали в замедленной съёмке. Между ними возвышалась гора фарфора: тарелки разного диаметра с ручной росписью, наборы хрустальных бокалов, в которых отражался потолочный свет, превращая каждый бокал в отдельную астрономическую катастрофу.

Елена была одета в неброский, но безупречно сшитый костюм винного оттенка, волосы уложены в причёску, которую он где-то уже видел на портрете дореволюционной графини. Она смотрела на Гришу с расчетливой теплотой, как кошка, обдумывающая, хватит ли сытости до утра. Маргарита сидела справа, руки сцеплены на столе, подбородок чуть вздёрнут – взглядом она прошивала пространство где-то в области его шеи, будто примеряла галстук на роль удавки. София, напротив, склонилась к столу с небрежной грацией: её волосы были забраны в неустойчивый пучок, и она всё время возилась с кольцом на пальце, как если бы пыталась напомнить себе, что она живая. Лиза – самая младшая, хрупкая и почти невидимая в сумерках зала – смотрела на Гришу с настоящим, не замутнённым интересом, но тут же отводила взгляд, если он пытался встретиться с ней глазами.

– Познакомьтесь, – сухо сказала Елена, – мои дочери: Маргариту вы уже знаете, а это София и Лиза. Дамы, это Григорий Иванов. – Она сделала паузу, давая каждой шанс нанести первый удар.

– Здорово, что у нас теперь в доме будет свой мальчик, – кокетливо протянула София, ни на секунду не теряя изящной ленивости в голосе.

– А вы правда из Москвы? – сразу спросила Лиза, и даже не покраснела, будто репетировала этот вопрос перед зеркалом.

Гриша почувствовал, как под языком собирается металлический привкус – не то от хрусталя, не то от напряжения.

– Не совсем. Я больше из бабушки, – сказал он, подыгрывая чужой же формуле. – А Москва – это так, территориальный штамп.

В этот момент слева появился призрачный силуэт в чёрном фартуке и разлил по бокалам игристое, которое в этом доме наверняка называли только «шампанским» и никогда иначе. Обслуживающий персонал здесь был тенью: ни одного неловкого взгляда, ни одного звука – движения идеальны, как у хирурга на аутопсии.

– Предлагаю тост, – сказала Елена. – За новые союзы и обновление традиций.

Они подняли бокалы. Гриша подержал свой на пару секунд дольше остальных, чтобы не спешить вступать в семейный ритуал, а потом сделал аккуратный глоток, пытаясь не смотреть на своё неловкое отражение в бокале.

– Говорят, вы не доучились, – обратилась к нему Маргарита, когда первая волна еды – тарталетки с рыбным муссом и немыслимо тонко нарезанная пастрами – была уже почти покорена.

Гриша улыбнулся: вопрос был ожидаем, как контрольная в конце четверти.

– Не сложилось, – согласился он. – Может быть, это форма протеста против образовательного фетишизма.

София прыснула от смеха – неожиданно громко, чем вызвала лёгкое раздражение у матери.

– Образование – это просто, – сказала она. – Гораздо сложнее понять, зачем оно нужно.

– В нашей семье такие протесты обычно быстро заканчиваются, – тихо добавила Лиза, но в её голосе звучало не осуждение, а сочувствие.

– Вы не первая это заметили, – сказал Гриша. – Но я обещаю, что не доставлю вам особых хлопот. Я умею вести себя прилично.

Он ощущал, как весь стол напряжённо наблюдает, какой флаг он поднимет: капитуляции или контратаки. Но вместо этого он выбрал внутренний нейтралитет, позволяя себе только внешние знаки смирения, а мысли пускал по кругу, отслеживая реакцию каждой.

София больше других напоминала заигравшуюся актрису – её улыбки были молниеносны, а язык острый, но не злой. Он быстро понял: она не столько хочет его задеть, сколько проверить, насколько он годен для игры.

– А что вы теперь собираетесь делать, – спросила София, пододвигая тарелку поближе. – У нас, если не учёба, то сразу бизнес или политика. Других сценариев не предусмотрено.

– Наверное, работать, – осторожно сказал Гриша. – Если найдётся, чему учиться у вас.

– София намекает, что в семье не принято бездельничать, – вклинилась Маргарита, не отрывая от него взгляда. – Надеюсь, вы не против физического труда. Наш салон не терпит лодырей.

Гриша кивнул: физический труд его не пугал, а скорее вызывал что-то вроде мазохистского любопытства – особенно если имелось в виду обслуживание богатых дам, выгуливающих свои бриллианты.

– Меня предупреждали, – сказал он.

– Маргарита сама умеет чистить бриллианты, – усмехнулась София. – Она однажды чуть не уволила ювелира за то, что тот плохо натирал камень.

– Это неправда, – возразила Маргарита, но в глазах её промелькнуло что-то похожее на гордость. – Я просто считаю: если что-то делаешь – делай идеально. Нас этому с детства учили.

Он отметил, что её руки не просто сцеплены – они напряжены до белизны суставов. Больше всего на свете Маргарита боялась, что кто-то уличит её в недостатке власти.

Пока блюда менялись, а Гриша вежливо пробовал всего по чуть-чуть, от острых закусок до внезапно поданных устриц, которые в Ситцеве скорее были признаком буржуазного безумия, чем гастрономической роскоши. Разговор становился только колючее.

– А вы, Григорий, помните свою мать? – спросила Лиза, и это прозвучало так мягко, что на секунду повисла тишина.

Он не ждал такого вопроса – особенно от самой младшей.

– Помню, – сказал он. – Только хорошие моменты.

– Это правда, что она… – Лиза осеклась, и голос её дрогнул. – Что она…

– Молчи, Лиза, – строго сказала Елена. – Не твоя тема.

Но Лиза упрямо посмотрела на Гришу, будто искала у него разрешения продолжить.

– Всё, что с ней случилось, давно в прошлом, – сказал он, и тут уже сам удивился мягкости своего голоса. – Она была сильной женщиной. Я хочу верить, что это главное, что мне передалось.

Это был первый момент за столом, когда он почувствовал: кто-то слушает его по-настоящему, не только для того, чтобы выставить в невыгодном свете.

– Сильной, но всё же слабой, – грубо вставила Маргарита. – Это часто соседствует.

Гриша усмехнулся: вряд ли она осознавала, насколько этот диагноз применим к каждой женщине за этим столом.

– Возможно, вы правы, – кивнул он. – Но иногда слабость – просто оборотная сторона терпения.

Дальше всё происходило, как во сне: официант разливал вино, на столе появлялись новые тарелки, запахи перемешивались, а разговор всё время возвращался к темам власти, наследования, успеха и провалов. Каждый тост был как укол: с виду безобиден, а в глубине – второй, более острый смысл. София несколько раз хихикала, Лиза пила сок маленькими глотками и ни разу не пролила ни капли на скатерть, Маргарита почти не ела, а только следила, чтобы у остальных всё было по протоколу. Елена поддерживала разговор с минимальными репликами, но, если кто-то сбивался с ритма, сразу же возвращала всех в колею одним взглядом.

В какой-то момент Гриша вдруг заметил: за этим столом ни разу не прозвучало ничего действительно личного. Даже семейные воспоминания озвучивались с такой нейтральной интонацией, что казались репликами из методички для амбициозных сирот.

Он поймал себя на том, что, как только кто-то из сестер задавал ему каверзный вопрос, он начинал считать звуки: крошечные стуки вилок о фарфор, звон бокалов, цоканье каблуков под столом. Это успокаивало – позволяла отключиться от смыслового слоя и перейти в режим автоматического выживания.

– А вам нравится у нас? – вдруг спросила Лиза, едва заметно смутившись.

Гриша повернулся к ней, медленно, чтобы не спугнуть этот первый сигнал открытого любопытства.

– Лучше, чем в Москве, – честно сказал он. – Здесь всё настоящее. Даже иллюзии.

София прыснула в бокал, Елена впервые улыбнулась уголком губ, а Маргарита бросила на него такой взгляд, будто собиралась сделать выговор за нарушение субординации.

– Он шутит, – сказала она матери.

– Не думаю, – ответила Елена. – В этом доме мало кто умеет шутить.

Гриша почувствовал, как внутри у него что-то переворачивается: будто за обедом ему сделали скрытую операцию и вставили новый орган – для чувствительности к чужим ожиданиям. Он уже знал, что в этом доме будут ломать только по-крупному, но почему-то захотелось остаться.

– Тогда разрешите поздравить меня с новым назначением, – сказал он, подняв бокал. – Клянусь держаться до последнего.

Тост прошёл сдержанно, но эффект был мгновенный: за столом разом стало чуть теплее, как если бы кто-то открыл окно в душном зале.

– Завтра покажем вам рабочее место, – сказала Маргарита. – Не удивляйтесь, если там тоже всё по-прежнему.

– Удивляйте меня как можно чаще, – попросил Гриша. – Я этого не боюсь.

В этот момент он понял: впервые за долгое время его слушают не потому, что обязаны, а потому что интересно, как долго он выдержит.

За окном падали листья – медленно, плавно, как будто в городе решили проверить на людях новое средство для расслабления. В комнате пахло пряностями, горячим чаем и чем-то ещё, неуловимо личным. Гриша поднял взгляд на люстру и вдруг заметил: в каждом кристалле отражалась своя, отдельная сцена, и на всех – кто-то смотрел прямо на него.

Видимо, Ситцев выбрал себе новую игрушку. Но Гриша был не против. Он знал, что ни один семейный ужин не бывает вечным, а игры – только начинаются.

Меню было построено так, чтобы проверить не только желудок, но и характер. После закусок появился куриный бульон, в котором плавали идеально круглые, как артиллерийские снаряды, фрикадельки; за ним следовала запечённая утка с карамелизированными яблоками, чёрный рис в миниатюрных пиалах и пышный салат с ломтями свежего ананаса – последнее, вероятно, чтобы никто не забыл, что за столом сидят женщины, а не декабристы на каторге. С каждым новым блюдом в комнате становилось теплее, и если поначалу сквозняк чужого присутствия Гриши чувствовался явно, то теперь его как будто вписали в расклад, но только в качестве ещё одной изюминки для кулинарного эксперимента.

Сигналы между хозяйкой и дочерями были построены на уровне инфразвука: иногда хватало лёгкого движения брови или почти незаметного щелчка ногтя о стекло, чтобы разговор в одну секунду сменил тон, а собеседник – тему. Так, когда София попыталась вставить остроту по поводу местных мужчин мол, “в Ситцеве даже приличные люди – с кривым резцом”. Елена буквально на долю секунды сжала губы, и София мигом перешла к обсуждению текстуры утиной кожи, будто и не было попытки восстания против семейного вкуса.

Маргарита управляла сёстрами, как заправский диспетчер: если Лиза долго молчала, она бросала ей кость для разговора; если София слишком заигрывалась в иронию, Маргарита обрывала её коротким «Софи, прекрати». Даже официанты попадали под раздачу – ей хватало одного взгляда, чтобы подать сигнал, что кто-то неправильно сервировал соус или слишком рано убрал тарелку.

Гриша поймал себя на ощущении, что сидит в аквариуме с пираньями: он мог оставаться абсолютно неподвижным, но вокруг него всё равно с бешеной скоростью двигалась вода, и любая неряшливая реплика могла стоить ему плавника. Он решил наблюдать, ничего не инициируя. За это его внутренний голос называл себя трусом, но мозг упрямо твердил: сейчас главное – выжить.

– Григорий, – обратилась к нему Елена, когда между блюдами воцарилась комфортная пауза, – скажите, вы когда-нибудь работали с клиентами? В смысле – не теоретически, а руками.

– Я помогал бабушке на даче, – ответил он. – В сезон отпусков там такой трафик, что с клиентами проще, чем с садовым шлангом.

София прыснула, но Маргарита тут же оборвала сестру строгим взглядом.

– Работать в ювелирном салоне – это вам не агрономия, – сказала она. – Там главное – имидж и дисциплина. Ошибки стоят дорого.

– Идти в ногу с трендами, – вставила София. – Сейчас даже на обручальных кольцах QR-код выгравировать могут. У нас был такой случай, помнишь, мам?

– Я считаю, что у каждого поколения свои задачи, – задумчиво сказала Елена, обращаясь скорее к себе, чем к ним. – Моё – выжить после девяностых. Ваше – не растерять себя в новых правилах.

– А кто решит, что считать “собой”? – тихо спросила Лиза. Её всегда перебивали, но сейчас вдруг настала пауза, и слова повисли в воздухе. София глянула на неё с одобрением, а Маргарита хмыкнула, будто не ожидала от младшей философских выпадов.

– Сама решишь, – сказал Гриша, и посмотрел на Лизу с лёгкой улыбкой. – Если дадут.

Маргарита выпрямилась и быстро обратилась к матери:

– Мам, я думаю, что в первое время Григорию лучше заниматься рутинными вопросами. Провести инвентаризацию, разобрать склады, обработать все старые заказы. София, помнишь, ты жаловалась на архив? Пусть поможет тебе оцифровать всё.

– Прекрасно, – одобрила София, – давно не было в помощниках кого-то с “живым мозгом”.

Гриша услышал: “давно не было в помощниках того, кого можно безнаказанно шпынять”. Но он уже был готов – если хочешь понять систему, начни с её подвала.

Елена слегка кивнула, давая понять: план одобрен, протокол подписан. Только на секунду её взгляд скользнул по лицу Маргариты – и в этот момент Гриша понял: в семье есть только одна власть, все остальные – временные администраторы.

София развлекала стол театром, но уставала быстро. Через четверть часа она уже поглаживала запястье, придумывала анекдоты про петербургских ювелиров и примеряла, как звучит “старший менеджер” на английском. Если кто-то начинал терять интерес к её речи, София тут же переходила на сплетни, рассказывая о том, кто из клиентов “сделал себе нос” или женился на пластическом хирурге. Она была в своей стихии – до тех пор, пока Маргарита не погасила очередную вспышку, как ночная бабочка попадает в пылесос.

Лиза несколько раз пыталась вставить в разговор свои мысли, но их выталкивали из потока, как рыбу из бочки. В один момент она даже повернулась к Грише:

– А вы правда читаете столько, сколько говорят?

– Если говорить честно – скорее коллекционирую книги, – признался он. – Иногда кажется, что читать их – всё равно, что есть свою бабушку по чайной ложке.

Она засмеялась, а потом сразу прикусила губу: смех здесь был валютой, которую лучше расходовать экономно.

Маргарита тем временем вернулась к делам салона:

– Кстати, мам, у нас в понедельник ревизия по центральной линии поставок. Надо согласовать финальный прайс с Зингером.

– Я помню, – сказала Елена. – Не люблю, когда меня напоминают, будто я уже в слабоумии.

София тут же зашептала Лизе что-то на ухо, и та впервые за вечер позволила себе улыбнуться более открыто.

В этот момент официант аккуратно убрал пустую посуду и на столе остался только свежезаваренный чай и маленькие, будто детские, пирожные с малиновым джемом. В комнате стало тихо, как бывает после грозы: напряжение ещё ощущается, но все молнии уже сработали.

Гриша смотрел на троих сестер, как на три стороны одного и того же треугольника, и вдруг осознал: они не просто выживают друг за счёт друга – они одновременно соперники, наследницы и потенциальные саботажницы. Но каждая любила мать так, как могут любить только люди, в детстве очень много боявшиеся темноты.

– Завтра рано вставать, – объявила Маргарита, как если бы она была не сестрой, а старшей вожатой в детском лагере. – Мама просит всех быть в салоне к восьми.

– Даже Лизу? – вскинула брови София.

– Особенно Лизу, – кивнула Елена.

– Я справлюсь, – тихо сказала Лиза. – Только, пожалуйста, не заставляйте меня разговаривать с Воробьёвой. Она меня ненавидит.

– Воробьёва ненавидит всех, – сказала София. – Она жалеет, что родилась женщиной, а не кассовым аппаратом.

Лиза улыбнулась, а Гриша поймал себя на лёгкой зависти: несмотря на весь яд, у этих людей была своя, очень крепкая, порода нежности.

Вечер закончился неожиданно быстро. Все трое дочерей одновременно встали из-за стола, и Гриша чуть не остался сидеть, но вовремя сообразил – надо двигаться по команде. Он услышал, как София шепчет Лизе на лестнице что-то утешающее, а Маргарита, уходя, долго смотрит в окно, будто проверяет, не остались ли снаружи враги.

Когда комната опустела, Елена подозвала Гришу жестом. Он подошёл ближе, впервые замечая, что её лицо не похоже на репродукцию с портрета: на щеках были тонкие морщинки, а губы чуть обветрены, как у людей, которые часто нервничают на свежем воздухе.

– Не верьте всему, что они говорят, – тихо сказала она. – И не бойтесь ошибаться. В нашей семье есть только один запрет: предательство.

– Я понимаю, – ответил Гриша. – Иногда не знаешь, что страшнее: ошибиться самому или подвести другого.

– В вашем возрасте это нормально, – сказала Елена и едва заметно коснулась его плеча. – Главное – не обманывайте себя. Остальные с этим справятся сами.

Он поклонился, не зная, что делать дальше, и на мгновение остался один, как на театральной сцене после финального акта.

Вечерний Ситцев мерцал за окнами. Похоже, новый спектакль в этом доме только начинался, а его роль уже была распределена. Гриша пообещал себе: теперь он будет смотреть не только на декорации, но и на то, что происходит за кулисами.

Потому что именно там – в трещинах, взглядах, мелких недомолвках – и рождалась настоящая жизнь этой семьи.

После ужина Григорий не спешил к себе. Он медленно поднялся по лестнице, внимательно разглядывая каждую ступеньку, словно искал в их трещинах намёк на завтрашние перемены. Когда за ним захлопнулась дверь его комнаты – компактной, с угловым креслом и шкафом, пропахшим лавандой и старым мелом, – он на мгновение замер у порога, прислушиваясь к незнакомой тишине. В этом доме даже звуки были другими: вместо гомона телевизора и цокающих кастрюль – только печальный скрип половиц, да приглушённые голоса где-то за стеной, похожие на переговоры таинственных заговорщиков.

Он снял пиджак, кинул его на спинку стула, но рука машинально поправила воротник – будто в комнате за ним наблюдают. Взглянул на отражение в тёмном стекле окна и не сразу узнал себя: в полумраке лицо показалось тоньше, старше, а глаза неожиданно наполнились азартом. Григорий сдвинул штору и выглянул во двор. Ситцев в это время суток был похож на гигантский растрёпанный улей: одинокие фонари, тусклые окна, в каждом из которых – чья-то семейная драма на тихом ходу. Он подумал, что сейчас кто-то в другом доме так же стоит у окна и смотрит на него.

Внутри поселился странный зуд. Казалось, всё, что происходило за этим ужином, было только тизером к чему-то более важному. В голове, как после экзамена, начали проступать неясные планы: что спросить у Софии, как подловить Маргариту на противоречии, как узнать, почему Елена так боится старости… Но больше всего его зацепили слова Лизы – о том, что в каждом поколении свой способ быть "собой". В его мире никто не решал такие вопросы в открытую: все привыкли менять маски и считать это адаптацией, а не предательством.

Он прикинул план на ночь, разложил бумаги, ноутбук и телефон на столе. Офисные привычки не исчезали – он даже хотел было повесить табличку "рабочее место", но вспомнил, что теперь его рабочее место – здесь и везде, где надо наблюдать и вовремя подслушать. Штора колыхнулась от сквозняка, и вместе с ним в комнату вошло ощущение, что завтра начнётся нечто совсем новое.

Он устроился у окна, ноутбук поставил на стопку юридических справочников, которыми, очевидно, никто никогда не пользовался, и жадно перебирал новостные ленты, форумы, мессенджеры, всё, что могло пролить свет на структуру жизни в этом городе. Ещё вчера казалось: Ситцев – это скопище апатии, но теперь, когда он смотрел на него изнутри, весь город представлялся коробкой с засахаренными тараканами: с виду приторно, а внутри кишит мелкой, но яростной жизнью.

Едва Гриша собрал базу с логинами и анонимными никами активных пользователей форума "Ситцев Live", как в комнату без стука просунулась голова Маргариты.

– Ну что, разведка боем прошла успешно? – она не входила, а внедрялась, как профессиональный лектор на скучном корпоративе.

– Веду партизанскую войну, – ответил он, по старой привычке пряча рабочий стол подальше от чужих глаз. – В городе все друг друга пасут, особенно ночью.

Маргарита выдала ему быстрый, колючий взгляд. За ним следовало молчание, в котором угадывался едва ли не материнский скепсис: как если бы она заранее знала, к чему приведет каждая его мысль.

– Если хочешь знать правду о людях – читай, что они пишут о себе в интернете, – сказала она, отходя от двери и, кажется, намереваясь уйти. Но вместо этого шагнула к нему ближе, встала у стола и скрестила руки на груди. Из-под тёмного трикотажа проглядывалась жёсткая геометрия костей: у Маргариты даже привычка стоять была построена по военным уставам.

– Мне больше нравится читать между строк, – не сдавался Гриша. – Здесь, в отличие от Москвы, никто не шифруется.

Она усмехнулась.

– В Москве просто шифруются не так, как думают остальные.

Он кивнул, как равный с равным. В этот момент его внимание на секунду отвлекла пёстрая вкладка "Ситцев: новости без цензуры", где некий МАРИНАВЛАД высмеивал старших дочерей Елены за "манерность и стальные штаны", а младшую величал "школьной патриоткой, которая до сих пор верит в волшебство".

– Ты же понимаешь, что мама тебя тестирует, – спокойно заметила Маргарита.

– Само собой, – сказал он. – Я даже ставки сделал: сколько недель продержусь, прежде чем меня отправят обратно в Москву.

– А я, наоборот, думаю: сколько недель понадобится, чтобы ты здесь укоренился, – заявила она. – У Петровых и с невежами всегда так.

Это был комплимент или предупреждение, Гриша не стал уточнять. Он знал: когда Маргарита переходила на такие формулировки, дальше последует допрос с пристрастием.

– Если честно, я вообще удивлён, что меня не заперли в сарае и не кормят из миски.

– Это впереди, – сказала она и чуть смягчилась. – Пока ты не освоился, тебя будут считать потенциальной угрозой или потенциальным союзником.

В этот момент за окном громыхнул грузовик, и Маргарита инстинктивно дёрнула штору. Гриша отметил – несмотря на ледяной контроль, она не любила сюрпризов.

– Знаешь, что о тебе пишут местные? – спросила она, возвращая взгляд на монитор.

– Скорее всего, ничего приятного.

– Говорят, что ты сын аферистки из Москвы, который приехал мстить за мать, – сказала Маргарита без тени сочувствия. – Некоторые уверены, что ты здесь чтобы отжать долю бизнеса у нашей семьи.

– Обыкновенное милосердие, – усмехнулся он.

– Ты не в обиде? – спросила она, вглядываясь в его лицо почти испытующе.

– Я и хуже читал, – сказал Гриша. – Главное – не верить всему, что пишут.

Маргарита оценила ответ и, кажется, приняла его в свою внутреннюю бухгалтерию. Несколько секунд она молча рассматривала его – не как мужчину, а как редкую разновидность домашнего животного, пригодного для дрессировки или, на худой конец, для демонстрации перед гостями.

– Ладно, мне пора, – произнесла она, но уходить не спешила. Вместо этого Маргарита осталась стоять в дверях, взглядом будто прочерчивая невидимую границу между его комнатой и коридором, где уже затаились остатки чужих разговоров и запах закусок с семейного стола. Она склонила голову, пытаясь уловить что-то в его лице, словно ждала последней реплики в диалоге, который затянулся слишком долго. Было в этом жесте и вызов, и небрежная забота, и даже что-то похожее на завуалированную симпатию – ту самую, от которой принято отмахиваться в хорошо организованных семьях.

– Будет скучно – спускайся в гостиную, – бросила она через плечо, словно приглашение было не приглашением, а заданием на выживание. В её голосе мелькнула едва заметная теплоту, но уже на выходе Маргарита снова сомкнулась в свою непроницаемую оболочку, как морская ракушка, едва почувствует движение воды.

Секунду он слышал ее шаги в коридоре, где они эхом отдавались по всему дому, отмечая: здесь, на территории Петровых, даже тишина принадлежит тем, кто умеет ею распоряжаться. Он подумал, что Маргарита могла бы с одинаковым успехом управлять и ювелирным салоном, и тюремной камерой для политических заключённых – так уверенно она держала дистанцию, даже когда стояла в трёх шагах от собеседника.

Она ушла так же бесшумно, как и появилась.

Сразу после её ухода в комнате стало неуютно тихо. Старый ноутбук лениво жужжал, на экране мелькали свежие комменты о "москвиче с пустыми глазами". Гриша машинально просматривал треды, но мысли перескакивали с темы на тему: он старался вычислить, кто и зачем заказал против него местный пиар. Судя по всему, за этим стояла та же механика, что и во всех провинциальных городах – кто не свой, того надо размазать по стенке, чтобы свои чувствовали себя в безопасности.

Он поймал себя на мысли: вместо того чтобы расстраиваться, он испытывал что-то вроде азартного раздражения – такое ощущение, будто его пригласили сыграть партию в шахматы, где все ходы уже просчитаны, но есть маленький шанс выкинуть доску в окно.

Гриша начал было отвечать на приватное сообщение с форума, когда за дверью снова послышался легкий, почти кошачий шорох. На этот раз вошла София – средняя из сестёр, чуть выше ростом, чем Маргарита, и, если быть честным, куда искуснее в вопросах дипломатии. Её движения были плавными, но не замедленными: она села на краешек кровати, будто боялась примять постельное бельё.

– Привет, – сказала она. – Не отвлекаю?

– Если только от мыслей о самоубийстве, – пошутил Гриша.

София оценила ироничность, но предпочла сменить тему.

– Мамина подруга завтра придёт ужинать. Она из налоговой, – предупредила она с лёгкой усмешкой. – Так что, если у тебя есть какие-то секреты, подготовь алиби заранее.

– Спасибо за совет, – сказал Гриша. – А вы часто устраиваете тут такие светские приёмы?

– Как только в семье появляется что-то новое, – ответила София. – Или кто-то новый.

Она внимательно посмотрела на Гришу, будто хотела его нарисовать по памяти, а потом стереть и заново переделать в более выгодной редакции.

– Ты уже слышал семейные байки о себе? – спросила она, теребя застёжку на манжете.

– Даже больше, чем хотелось бы, – признался он.

– Забавно, – сказала София, – но из всех возможных слухов я бы поверила только в тот, что ты приехал сюда искать приключений. Просто так ни один нормальный человек бы не согласился жить в этом цирке.

Она говорила мягче, чем Маргарита, но каждое слово было тщательно выстроено – ни одного лишнего жеста, ни одного лишнего звука.

– А мне кажется, что у вас здесь не цирк, а музей восковых фигур, – отозвался Гриша. – Все стоят на своих местах, но только когда нет света, они начинают жить.

София наклонилась чуть ближе, переходя на шепот:

– Только не говори это маме. Её главный страх – что её семья выглядит искусственной.

– Она слишком хорошо скрывает свои страхи, – парировал Гриша.

– Ты удивляешься, что мама тебя не боится? – спросила она.

– Я удивляюсь, что мама вообще кого-то боится.

София посмеялась – тихо, сдержанно, словно разрешила себе проявить эмоции на время.

– Не бойся, – сказала она, – главное правило: если ты не станешь врагом, то со временем станешь своим.

Она поднялась, дотронулась до его плеча – так, будто проверяла на прочность керамическую статуэтку, и ушла, оставив за собой лёгкий запах горькой корицы.

Теперь комната наполнилась совсем другим напряжением: Гриша чувствовал себя пациентом, который только что сдал кровь на анализ, но не знает, что именно будут искать в его плазме. Он попытался снова сосредоточиться на мониторе, но внимание всё равно уползало за дверь.

Он не заметил, как уснул, а когда проснулся – за окном уже темнело. По комнате ползли длинные тени, а у двери стояла фигура, маленькая, но с отчётливой энергетикой: Лиза, младшая из сестёр, в бледно-розовом халате и с лицом, на котором беспокойство и любопытство сражались за лидерство.

– Ты всегда спишь так рано? – спросила она, не отходя от порога.

– Я вообще-то не спал, – пробормотал Гриша, поспешно протирая глаза.

– Похоже, что спал, – не поверила Лиза. – Можно войти?

– Уже вошла, – сказал он, приглашая жестом.

Она неуверенно уселась на самый край стула, стараясь не смотреть в глаза.

– Я хотела спросить… – начала Лиза, но тут же запнулась. – Ты правда думаешь, что у тебя получится стать частью нашей семьи?

Он задумался. Слова были настолько прямолинейны, что не оставили места для манёвра.

– Я не знаю, что из этого выйдет, – честно ответил он. – Но, если не получится, всегда можно вернуться к жизни волка-одиночки.

– Не люблю волков, – быстро сказала Лиза. – Лучше быть кошкой. Их все жалеют и кормят, даже если они гадят в тапки.

Он усмехнулся: сравнение показалось точным.

– А ты кем себя считаешь? – спросил он.

– Я кошка, – решительно сказала Лиза. – Только домашняя, а не уличная.

Несколько секунд они сидели в тишине, пока Лиза не решилась продолжить:

– Можно я буду заходить иногда? Просто… здесь мало с кем можно поговорить. Сёстры считают меня ребёнком, а мама – реквизитом для праздников.

– Заходи, – сказал Гриша. – Даже ночью.

Она посмотрела на него с благодарностью, но тут же спрятала эмоцию под маской равнодушия.

– Я принесу тебе пирожные, – пообещала Лиза. – Завтра будет мусс из облепихи. Ты любишь облепиху?

– Больше, чем свою прежнюю жизнь, – сказал он.

Лиза кивнула, встала и ушла, на этот раз громко хлопнув дверью.

В комнате снова воцарилась тишина. Снаружи по коридору кто-то шаркал тапками, внизу тихо бурлил телевизор, а в воздухе остался привкус чужой жизни, как после чая с лимоном в заброшенной библиотеке.

Гриша подошёл к окну, посмотрел на ночной Ситцев: огни фонарей были едва заметны сквозь занавеску, зато силуэты людей в окнах напротив читались отчётливо. Каждый проживал свою маленькую драму, так же как он – только с другой стороны стекла.

Он уселся обратно за ноутбук, вбил в поисковик: "Как пережить первую ночь в доме новых родственников", – но вместо ответа наткнулся на ветку форума, где один из местных анонимов писал:

"Петровы держат в доме новые кадры ровно до первой крупной драки. Если задержится, значит, будет свадьба. Если нет – добро пожаловать обратно на вокзал."

Гриша невольно улыбнулся. В конце концов, если жизнь – это вечный кастинг на главную роль, то он, пожалуй, впервые оказался на правильной сцене.

В какой-то момент Гриша закрыл ноутбук – экран потух с легким щелчком, будто уставший собеседник вышел из чата без прощания. В комнате сразу стало ощутимо темнее и неуютнее: за окнами гудели редкие машины, дом ощетинился ночными скрипами, на лестнице кто-то осторожно ступал в носках, а в углу протяжно тикали старинные часы с облупленным циферблатом. Гриша попытался читать, но слова прыгали по странице, как испуганные прыгуны на льду, и он сдался, выключил настольную лампу и нырнул под тяжёлое пуховое одеяло.

Он долго ворочался – то закидывал руку за голову, то ловил каждое дыхание и скрип из коридора, пытаясь угадать по шагам, кто из обитателей дома не спит в этот час. Мысли не давали покоя: казалось, события дня продолжают разворачиваться уже без его участия в какой-то автономной ленте новостей, которую транслировали прямо в подкорку. Каждый разговор с сёстрами, каждый взгляд, даже мельком брошенная фраза на форуме – всё это всплывало из памяти не эпизодами, а калейдоскопом, где лица и голоса накладывались друг на друга, размываясь на границах.

Гриша перевернулся набок и попытался считать удары сердца, но вместо этого начал отмечать, как странно здесь пахнет по ночам: смесь пыли, старого лака и чьих-то дежурных духов, которые просачивались сквозь дверные щели. Он даже вспомнил детство – московскую двушку с сухим теплом батарей зимой и хлопковыми занавесками, всегда пахнувшими солнцем. Здесь, в особняке, всё было иначе: воздух становился плотным, будто старые стены ночами сжимались, храня внутри семейные тайны и тревоги.

На мгновение ему захотелось встать, выйти на кухню, налить воды или просто посмотреть, какая жизнь бродит по ночам по этим коридорам. Но тело уже приняло решение за разум: веки тяжелели, мысли путались, и где-то между двумя последними тиканиями часов он провалился в глубокий, вязкий сон.

Грише приснилось, что он снова в Ситцеве, только город выглядел иначе: улицы были вымощены ледяными плитами, дома – прозрачными, как из тонкого сахара, а люди двигались по ним, не оставляя следов. Он шёл по центральному проспекту, узнавая в каждом встречном знакомые черты – то сестра Маргарита, только в форме надзирателя, то София, но с лицом актрисы немого кино, то мама Елена, исполинская и строгая, как памятник, указывающая рукой дорогу к выходу из города.

В одном из дворов он увидел себя – другого, грубого и неулыбчивого, который уже знал местные порядки и мог отличить сороковые дома от пятидесятых не по номерам, а по запаху дыма и голосам за стенами. Этот двойник, не заметив настоящего Гришу, уверенно прошёл мимо, даже не обернувшись. Гриша попытался крикнуть ему что-то важное, но голос не слушался: горло сдавило, как будто вместо языка во рту лежала чужая фамилия.

Он проснулся на том же боку, в той же тишине, только за окном уже светило предутреннее небо, а часы показывали пять сорок две.

Глава 3

Утро в Ситцеве началось с издёвки природы: небо вывалило на город ватную, предынфарктную хмарь, в которой у каждого фонаря был собственный оазис тьмы. Григорий проснулся без будильника – тикали только чужие часы, а сам он лежал, как покойник на экзамене, пытаясь вспомнить, где начинается и заканчивается новая жизнь. Холод в комнате не ощущался, но было ясно: под этим пуховым одеялом он останется навсегда, если не встанет сейчас.

Он оделся механически – в первый раз за годы примеряя к себе чужую униформу. Серый костюм с эмблемой "Петров" сидел на нём не просто плохо, а вызывающе противоестественно: рукава великоваты, плечи висели, а на спине образовывалась складка, в которой можно было прятать годовой отчёт по инвентаризации. На лацкане мерцал бейджик: "Иванов Г." – эта буква выглядела как судебный вердикт или свидетельство о рождении не в ту эпоху.

Гриша спустился по лестнице в кухню, но застал там только Лизу – та сидела за столом с тарелкой каши и жевала её так, будто заранее знала: завтрак не даст ей ни удовольствия, ни шансов на успех.

– Доброе утро, – произнес он, и голос его застрял на полпути, разбившись о невидимую стену.

– Выглядишь смешно, – сказала Лиза, не отрывая взгляда от своей ложки.

– Ты тоже, – честно ответил он.

Она улыбнулась с благодарностью – это был первый признак, что сегодня не всё так плохо.

Маршрут до салона оказался коротким, но Гриша специально шёл медленно: ему хотелось впитать каждую деталь города, словно ищет подсказки в квесте, где каждый кирпич пропитан подозрением. По пути он отметил: лавки открывались раньше, чем вставало солнце, а продавцы ещё спали за прилавками; кафе работали, но пахли не кофе, а тревогой; каждый встречный смотрел на него с таким видом, будто в городе провели опознание, и он прошёл его с нулями по всем пунктам.

Салон "Петров" располагался в здании бывшей текстильной биржи: фасад с облезлой мозаикой, колонны с трещинами, как на мумифицированных мумиях, и огромные окна, которые утром отражали только собственное прошлое. Внутри пахло полиролью, старым деревом, отчётливым дистиллятом финансовых махинаций. Все элементы были на месте: винтажные витрины с дубовыми рамами, гранёные стеклянные колпаки, под которыми украшения лежали, как скифские трофеи или улики с места преступления; над этим всем висела люстра, из тех, что ломают шею при первом же землетрясении.

Маргарита встретила его у входа: строгая, с идеальной причёской, в платье-футляре цвета "выгоревший индиго". Она была собрана, как батарейка в карманном фонарике – небольшая, но, если разрядишься, света не будет нигде.

– Опоздали на три минуты, – сказала она, пристально вглядываясь в его бейдж.

– Батарейка села, – ответил он, не удовлетворив оправданием ни себя, ни её.

– Здесь не Москва, – парировала Маргарита. – В Ситцеве время двигается только по часам мамы.

Он усмехнулся, ожидая дальнейших инструкций.

– Запомните, – она говорила быстро, не переводя дыхания, – вы работаете на "Петров" и на меня. Все остальные – либо мебель, либо клиенты. Ваше место – у резервной кассы и витрины с "ходовым" ассортиментом. Рабочий день с восьми сорока пяти, перерыв не более пятнадцати минут, чай только в подсобке. Телефоны – в шкафу, ноутбук – только по разрешению, из личных вещей допускается блокнот и ручка. Вопросы?

– Нет, – честно ответил Гриша, но она, кажется, всё равно ожидала возражений.

– Хорошо, – она быстро кивнула, – идёмте, я покажу, где у вас "передняя линия".

Салон внутри был театром, где сцена разделялась на два мира: царство покупателей и царство продавцов. На границе стояли витрины, похожие на аквариумы, где плавали кольца, серёжки, цепи – каждая вещица с биркой, как у пациента на приёме у психиатра. Между ними сновали женщины в униформе: кто-то стерильный, как медсестра, кто-то – вечно рассеянный, как лаборант, забывший свою пробирку в метро. Каждая сотрудница была персонажем, за которым стояла отдельная история: трагикомедия с элементами хоррора, где единственный смысл – выжить и досчитаться до зарплаты.

Маргарита провела его к рабочему месту – это был столик у окна, над которым висела трёхъярусная полка с каталогами и коробками для упаковки. На первом этаже работали три человека: София, одетая как городская принцесса с лёгким налётом дерзости, Лиза – скромная тень себя самой, и Вера, имя которой он узнал из списков на стенде, но пока не видел её вживую.

– Здесь всё просто, – сказала Маргарита, достав из сумки бухгалтерскую книгу и щёлкая по её корке лаком своих когтей. – Принимаете заказы, регистрируете их в журнале, разбираетесь с инвентаризацией и следите, чтобы клиенты не лапали витрины. Если кто-то из местных придёт с претензией, зовите меня. Если с угрозами – зовите сразу маму. Вопросы?

– Один, – сказал он, смотря прямо ей в лицо. – А если я не справлюсь?

– Тогда вас уволят, – отчеканила она. – И поверьте, здесь это делают профессиональнее, чем в Москве.

София уже стояла у витрины, ловко перебирая в руках планшет и периодически отрываясь, чтобы позвонить кому-то – но делала это с такой грацией, что любой звонок казался приглашением на свидание, а не сделкой. Она скользила по магазину, как домашний кот по паркету: ни единой шерстинки, ни одного лишнего движения, но внимание ловила моментально.

– О, новенький, – сказала она, когда Гриша оказался на дистанции слышимости. – Как впечатления от нашего мавзолея?

– Скорее пантеон, – парировал он.

София засмеялась, звонко и даже немного по-детски, – казалось, смех этот был прописан у неё в резюме как основное средство коммуникации.

– Не слушай Маргариту, – сказала она, прижимая телефон к щеке. – Здесь все проще, чем кажется. Главное – не путаться под ногами и не портить воздух.

– Пока держусь, – ответил Гриша.

София, не сбавляя темпа, вписала его в свой список приоритетов и тут же забыла о нем до следующего раза. Она делала вид, что занята только собой, но изредка бросала в его сторону быстрые взгляды – как охотник, который уже нашёл подходящий объект, но не хочет вспугнуть добычу.

Лиза возилась с подносом, на котором лежали рассыпанные броши, серьги и пары каких-то древних булавок. Она тщательно протирала каждую вещь, как будто это был последний шанс вернуть утраченную роскошь. Гриша заметил: она каждый раз украдкой смотрела на него, будто проверяя, насколько у неё получается делать всё по уставу.

– Привет, – наконец сказала Лиза, когда они остались наедине в дальнем углу.

– Привет, – откликнулся он.

– Если у тебя появятся вопросы… – она замялась, – можно спрашивать у меня. Я давно тут работаю, – с этими словами она чуть покраснела, но продолжила: – Просто мне нравится помогать.

– А мне нравится слушать, – сказал он, – так что ты попала по адресу.

Она улыбнулась и вдруг перестала быть прозрачной: в её глазах мелькнула какая-то неожиданная сила, которой, казалось, не хватало Маргарите и Софии вместе взятым.

Пока Лиза перебирала украшения, он отметил: её руки были сухие, с чуть обкусанными ногтями, и она всё время ёрзала на месте, будто готовилась к бегу на короткую дистанцию. Каждый её жест был экономичен, но в нем чувствовалась наработка – не меньше года у этих витрин, не меньше сотни сданных на реализацию цепочек.

В этот момент из кабинета выглянула Елена. Она стояла в дверном проёме, как директор школы перед выпускным балом: взгляд – строгий, но без истерики, осанка – совершенная, руки сложены перед собой так, что не поймёшь, то ли она молится, то ли готовит список на увольнение.

– Как успехи, Маргарита? – спросила она, не глядя на дочь, но та сразу выпрямилась, будто получила электрический разряд.

– Всё по плану, – отрапортовала Маргарита.

– Молодец. А вы, Григорий, – обратилась Елена, наконец переводя на него взгляд, – нашли своё место?

– Пытаюсь, – сказал он, не склоняя головы, но и не наглея.

– Хорошо, – кивнула Елена и на секунду исчезла за дверью, как будто даже не существовала до этого момента.

Внутри у Григория что-то щёлкнуло: он почувствовал себя не новичком, а частью механизма, который давно работает без сбоев, и его участие – это просто новый винтик, который быстро притрётся к остальным. Он стоял за прилавком, рассматривал отражения в стекле, думал о том, как странно сплетаются судьбы людей и украшений: кто-то оставляет здесь фамильное серебро, чтобы выручить деньги на похороны; кто-то – покупает дешёвую цепочку, чтобы сделать подарок девушке, а кто-то просто приходит сюда, чтобы погреться у витрины и почувствовать себя важным.

Он заметил, что София не столько обзванивает клиентов, сколько собирает сплетни и выводит их на чистую воду. Маргарита же была занята чистым насилием: она тасовала бумажки, проводила инвентаризацию, по-хозяйски расставляла акценты и всё время подчищала за другими, как будто боялась, что без её контроля всё развалится в три дня.

Лиза постепенно стала оживать, и теперь её руки двигались с уверенностью. Она даже время от времени бросала в сторону Гриши короткие вопросы – о погоде, о том, что лучше есть на обед, даже о московских пробках, как будто и правда хотела узнать, как там, "у них".

В салоне не было случайных покупателей: каждый, кто входил, был либо постоянным клиентом, либо сразу же попадал под подозрение. Женщина в меховой шапке и пальто с золотыми пуговицами подошла к витрине, быстро пробежалась взглядом по ассортименту и без лишних слов спросила, можно ли посмотреть кольцо с бирюзой. Лиза сняла его с подставки с ловкостью иллюзиониста, положила на бархатный поднос, а женщина надела его на палец, посмотрела в зеркало и сказала:

– Не подойдёт, – голос у неё был прокуренный, с хрипотцой, как у людей, которые никогда не соглашаются на меньшее.

– А что не так? – осторожно поинтересовалась Лиза.

– У меня рука крупнее, чем у вас. Это кольцо для детей, а я уже давно не ребёнок.

Она бросила взгляд на Гришу и улыбнулась краем губ: так смотрят хищники, которые давно вышли на пенсию, но всё ещё помнят вкус крови.

– А у вас, молодой человек, какой размер? – спросила она.

– Никогда не мерил, – честно ответил он, – но готов рискнуть.

– Вот так и надо жить, – сказала женщина и, не купив ничего, вышла из салона, оставив после себя запах дорогого табака.

Гриша отметил, как быстро Лиза вернулась к своей работе, не выказывая ни разочарования, ни раздражения.

К обеду магазин наполнился тихим гулом: София всё чаще перебрасывалась фразами с воображаемыми друзьями, Маргарита устраивала микросовещания у кассы, а Лиза ходила между витринами так, будто патрулировала улицы мирного, но постоянно живущего под угрозой нападения, города.

В какой-то момент в салон зашёл мужчина в потрёпанном пальто, с лицом актёра второго плана и руками, которые выдали в нём бывшего токаря или сантехника. Он подошёл к прилавку, долго рассматривал ассортимент, а потом попросил показать серебряный браслет.

– Для кого выбираете? – спросила Лиза.

– Для жены, – сказал мужчина. – Завтра годовщина.

Он надел браслет на ладонь, посмотрел, как он блестит в свете, и вдруг спросил:

– А вы счастливы, что работаете здесь?

Лиза замерла, словно не ожидала такого вопроса.

– Наверное, да, – сказала она. – Но если бы я знала, что можно выбирать…

Она не закончила, потому что в этот момент к ним подошла Маргарита.

– У нас очередь, – сказала она мужчине с подчеркнутой вежливостью.

– Уже выбрал, – отозвался он и, не торгуясь, отдал деньги за браслет.

Маргарита проводила его взглядом до самой двери, потом повернулась к Лизе:

– Не забывайся, – сказала она, – здесь мы не про счастье.

Гриша слышал всё это и мысленно отметил: в этом доме никто не про счастье, но каждый про выживание. Он почувствовал, как у него за спиной похрустывает кресло – Лиза всё ещё перебирала украшения, но теперь делала это медленнее, будто каждое движение сопровождалось внутренним монологом.

Он поймал её взгляд и понял: она оценивает его не хуже, чем он – её.

– Ты не похож на них, – сказала Лиза, когда Маргарита отошла к кассе.

– А на кого похож?

– На человека, который не боится быть лишним.

– Может, я просто не понял, что бояться уже поздно, – ответил он.

– Это самый страшный тип, – сказала Лиза. – Такие обычно либо выживают, либо уходят первыми.

В этот момент на пороге появилась Вера – молодая женщина с телефонным голосом и прической "облегчённая вечность". Она моментально оценила ситуацию и с первого взгляда поняла, кто тут кто.

– Здравствуйте, я Вера, – представилась она, и в голосе было не столько приветствия, сколько экзаменационной строгости.

– Григорий, – ответил он.

– Ты новенький? – уточнила Вера, будто не верила своим глазам.

– Да, – сказал он.

– Тогда тебе будет сложно, – сразу вынесла приговор Вера, – здесь свои порядки.

– А где их нет? – парировал Гриша.

Вера чуть смягчилась и, бросив взгляд на Лизу, добавила:

– Главное – не верь всему, что говорят сёстры. Особенно Маргарита.

Она с этим ушла в подсобку, а Григорий остался наедине с витриной, за которой – всё, что оставалось от прежней жизни людей.

Он задержал взгляд на бриллиантовом кольце, которое лежало в самом центре, окружённое мелкими, почти незаметными драгоценностями. Это кольцо было идеальным символом того, что происходило в этом доме: снаружи – сияет, внутри – выеденное временем, а ценность определяется только тем, кто на него смотрит.

Григорий выдохнул и понял, что это место может стать для него чем-то большим, чем просто работой. Он не знал пока, что именно, но уже был уверен: здесь всё настоящее. Даже иллюзии.

После первых двух часов работы в "Петрове" Григорий был уверен: если в мире и существует место, где агония становится способом коммуникации, то это здесь. Салон напоминал сборный пункт мертвецов, каждый из которых пытался передать следующему по цепочке важнейшую информацию о будущем катастрофы. К полудню поток клиентов иссяк, и магазин погрузился в дзен, напоминающий завязь туберкулёзного санатория.

Он аккуратно перебирал коробки с "неходовым" товаром, когда к нему подошла Вера – теперь уже без маски официантки или операционной медсестры. Она возникла из ниоткуда, как ленивый полтергейст, и сразу завладела вниманием: у Веры была та самая, ультра-зумерская манера двигаться так, чтобы собеседник невольно втягивался в орбиту её тела. Телефон она держала всегда, будто и впрямь боялась, что без него исчезнет в белом шуме салона.

– Я сразу поняла, что ты неместный,– сказала девушка подойдя поближе. – Здесь по глазам видно: если не сдох, то в Москву не доехал.

Гриша усмехнулся: уровень проникновения в личность был достойным профессионала.

– Москву проехал, да, – сказал он.

– Ясно, – кивнула Вера, бросив взгляд на его бейджик. – Иванов, да?

– Можно и так, – сказал он, убирая в коробку лишние цепочки.

Вера хлопнула себя по лбу, будто только что вспомнила о своей миссии.

– Ладно, давай сразу. Если хочешь здесь выжить – учись делить людей на три категории. Первая – "шершавые": их видно издалека, у них всегда есть зуб на кого-то. Вторая – "жирные мухи": эти прикидываются невинными, но всю жизнь сосут кровь у шершавых. Третья – декорации. Понял?

Гриша кивнул: объяснения были лаконичны, как уличные правила для новичков.

– Кто у нас шершавые?

– Маргарита, – сказала Вера без пауз. – Ей бы только порядок наводить, а людей не трогать. Она из тех, кто в детстве душил котят, чтобы проверить границы дозволенного.

– А мухи?

– София, конечно, – Вера сразу оживилась. – Не умеет ни работать, ни лениться – только жужжать и строить глазки профессорам. Она трижды переводилась с факультета на факультет, каждый раз меняя парней быстрее, чем маникюр. У неё даже был роман с одним из покупателей, но всё равно ничего не добилась, потому что на любое её движение у Маргариты уже готов план Б.

– А Лиза?

– Декорация, – усмехнулась Вера. – Её здесь держат для сохранения имиджа семьи. Она не способна никому сделать больно, даже если сильно захочет. Хотя говорят, однажды она разбила витрину, когда психанула из-за ссоры с матерью. Но в тот раз всё списали на случайность.

Гриша смотрел на неё и ловил каждую интонацию: в Верином голосе были цианид и кардамон, смесь ненависти к месту и трепетного страха его потерять.

– А сама ты кто? – спросил он.

– Я? – Вера задумалась и на секунду перестала дышать. – Я здесь чтобы собирать и передавать. Без меня этот салон бы утонул в глупых скандалах. Я фиксирую и выжимаю. Можешь считать меня черным ящиком, только у меня больше памяти и никакой жалости.

Её честность была настолько безапелляционной, что Гриша на миг поверил, будто она и впрямь умеет читать мысли.

– Почему ты рассказываешь мне это? – спросил он.

– Потому что ты меня не напугаешь, – сказала Вера, поднимая глаза от телефона. – Ты слишком вежливый. Вежливых здесь либо съедают, либо делают своими. Но ты – ни то, ни другое. Значит, есть шанс на четвёртую категорию. Ты ещё не определился.

Он кивнул, на этот раз почти с уважением.

– А что за клиентура у вас? – спросил Гриша, – Непохоже, чтобы сюда заглядывали просто так.

– Сюда вообще не заглядывают просто так, – фыркнула Вера. – Каждый покупатель – это спецоперация. Кто-то пришёл поставить метку на любовнице, кто-то – сплавить залоговую цепочку, а кто-то – навсегда перекрыть кредит в микрозайме. Самое смешное – бывают такие, кто покупает украшения в долг и даже не вспоминает, что должен вернуть. Это и есть городская элита.

Гриша записывал всё в голове, будто готовился к экзамену.

– А если кто-то ворует? – спросил он.

– Воровать у нас боятся, – сказала Вера. – Здесь все камеры работают, даже если их отключили. Плюс мама Елена – она моментально почувствует, если кто-то захотел лишнего. Был случай: одна дама пришла, унесла из магазина кольцо. Через два дня вернулась и сама сдала. Не потому, что её вычислили, а потому что у нас атмосфера такая – если возьмёшь чужое, долго не проживёшь.

В этот момент она нагнулась к нему ближе, резко переходя на шёпот:

– А самое главное – это политика. Всё, что ты здесь скажешь, сразу узнают наверху. Елена держит на зарплате нескольких слухачей, они потом докладывают ей обо всём, даже о том, кто как чихнул. Поэтому, если хочешь остаться невредимым – фильтруй каждое слово, особенно с Лизой. У неё ушки, как у зайца: вроде милая, а записывает всё дословно.

Гриша кивнул. Он уже чувствовал, что всё это – не просто салон, а филиал разведшколы, где каждая сплетня имеет цену и последствия.

– Тебе не страшно всё это рассказывать? – спросил он.

Вера усмехнулась и сделала селфи, будто только ради этого и жила.

– Я же не дура. Всё равно узнаешь. Лучше сразу знать правила игры, чем строить из себя зайчика для мамы Елены. Да и потом – мне нравится новеньким рассказывать, что у нас не салон, а испытательный полигон для психопатов. Это правдивее, чем то, что пишут в рекламе.

Она сунула телефон в карман и вдруг встала прямо напротив него:

– Вот, держи, – Вера протянула ему пачку инвентаризационных листов. – Маргарита просила, чтобы ты заполнил до вечера.

Он взял листы и краем глаза отметил: у Веры пальцы длинные, как у пианистки, а ногти всегда с аккуратным лаком. Она знала, как себя преподнести – ни одна деталь не выдавала слабости, только системное презрение ко всему, что пахнет фальшью.

– Если нужны будут пароли от архивов, спроси у меня. У нас здесь всё под замком, даже прошлогодние каталоги.

– Спасибо, – сказал Гриша.

– Не за что, – Вера улыбнулась чуть мягче и снова достала телефон.

В этот момент к ним подошла София. Она выглядела недовольной: похоже, её очередная коммуникация с клиентом не принесла желаемого результата.

– Вера, ты не забыла, что у тебя смена заканчивается через полчаса? – спросила она с явным раздражением.

– Конечно не забыла, – отозвалась Вера, – но сейчас у меня с новеньким инструктаж.

София фыркнула и ушла в подсобку.

– Видишь? – сказала Вера, – у них всегда одна и та же пластинка: каждый новый должен быть либо врагом, либо пешкой.

Она повернулась к Грише:

– Ты для кого собираешься быть?

– Для себя, – ответил он.

– Молодец, – на этот раз Вера улыбнулась по-настоящему. – Только не вздумай это говорить Маргарите. Она сразу поймёт, что ты опасен.

В салоне стало тише: все сотрудники разбрелись по своим углам, и только Вера осталась рядом с Гришей.

– У тебя глаза хорошие, – неожиданно сказала она. – Не такие, как у остальных.

Он удивился, но ничего не сказал. Она продолжила:

– Я не очень верю в людей, но у тебя есть что-то… человеческое. Как будто ты до сих пор не понял, что все здесь актеры.

– Может, я люблю театр, – попытался отшутиться он.

– А я люблю зрителей, – быстро ответила Вера.

На этом их диалог и закончился: она отошла к своему рабочему месту, а он остался стоять у витрины, перебирая в голове все услышанное.

Он почувствовал, как в голове складывается структура: сверху – мама Елена, под ней – Маргарита, ещё ниже – София, у самого дна – Лиза и Вера. Все связи между ними были не прямыми, а изломанными: каждый знал о другом чуть больше, чем надо, и в этом был смысл их существования.

Гриша посмотрел на пачку инвентаризационных листов и подумал, что здесь, в "Петрове", можно научиться большему, чем за годы университета.

Он вернулся за свой столик, разложил листы, включил лампу и начал заполнять графы, но теперь уже с другим настроением: он был готов ко всему.

В этот момент из подсобки вышла Лиза – тихая и прозрачная, как дым от старой свечи. Она аккуратно подошла к Грише и спросила:

– Тебе кто-то уже рассказал, как у нас бывает?

Он кивнул.

– Тогда не доверяй никому, – сказала Лиза, не глядя ему в глаза.

Он усмехнулся: да, это правило ему нравилось.

В этот момент в салон вошёл новый покупатель. Григорий выпрямился и почувствовал, что теперь ему в этом театре принадлежит своя роль. И пусть пока не главная, зато в правильном акте.

У подсобки "Петрова" было странное послевкусие: сюда попадали только те, кто умел сливаться с декорациями или хотел доказать, что у него ещё осталась человеческая душа. За дверью царил стабильный семьдесят восьмой год: облупленный шкафчик с креплением для чайника, старый, но ещё рабочий холодильник "Бирюса", микроволновка с полосой изоленты вместо ручки. Из окна открывался вид на мертвый двор с мусорными баками и единственной берёзой, по осени постоянно теряющей листья прямо в вентиляционную шахту.

Вера сидела напротив Гриши, подпирая подбородок рукой. На столе между ними стоял пластиковый контейнер с невнятным салатом: обед из ближайшего супермаркета был настолько убогим, что даже тараканы обходили его стороной. Но именно здесь, в полумраке чужих историй и дешёвого ланча, разговоры получались честнее, чем на миллионных переговорах.

– Я выросла в Клинцах, – сказала Вера, ковыряя салат. – Знаешь, где это?

– Между Орлом и ничем, – сразу ответил Гриша.

– Вот-вот, – кивнула она, – у нас там была фабрика по упаковке чего-то пластмассового. Мама на ней всю жизнь отработала, а отец… – она глотнула чаю, – ну, его просто не было. Если честно, мне с детства казалось, что я лишняя. Там вообще все были лишние, если не бухали или не грызли друг друга на работе.

Он слушал внимательно: её голос был не просто усталым – в нем звучала безнадега, какой не бывает у двадцатипятилетних.

– А как ты попала сюда? – спросил он.

– По объявлению, – пожала плечами Вера. – В Ситцеве жить ещё то удовольствие, но здесь хотя бы можно притворяться, что ты для чего-то годишься. Я же типа училась на экономиста, но дальше третьего курса не пошло – тогда как раз маму сократили, и пришлось возвращаться домой. Потом опять уехала, опять вернулась. Всё как у всех, но у меня от этого жутко горело внутри: не могла понять, зачем вообще рожать детей, если они всю жизнь будут подрабатывать на кассе или торговать китайским ширпотребом.

Гриша кивнул, делая пометки в воображаемой тетради: её мотивация не в деньгах, не во власти – только в желании быть кем-то "выше среднего".

– И что ты теперь думаешь о жизни? – спросил он, не утруждая себя философией.

– Думаю, что у каждого должна быть ниша, – сказала она. – У Лизы – быть самой милой, у Маргариты – самой крутой, у Софии – самой яркой. А мне досталась ниша "всегда знать всё". Потому что, если ты не в курсе – тебя всегда обманут или поставят в позу.

В этот момент мимо прошла Елена: она бросила на них долгий и пронзительный взгляд, а потом исчезла в коридоре, будто специально проверяя, не прячут ли они ничего криминального.

– Боишься Елену? – спросил Гриша.

– Нет, – Вера не колебалась ни секунды. – Она не страшная, просто дотошная до невозможности. У неё мозг работает, как сервер: если что-то не по правилам, сразу зависает. А потом находит виноватого и делает его виноватым навсегда.

Он почувствовал, как она внимательно изучает его лицо: не просто в поисках реакции, а чтобы просчитать следующий шаг.

– Знаешь, почему я здесь? – вдруг спросила она.

– Почему?

– Потому что у меня талант быть чужой, даже если никто не замечает, что ты вообще существуешь. Я могу сделать так, что меня не видно и не слышно, но, если надо – могу просочиться сквозь бетонную стену. Информация – это сила, – сказала она, чуть наклонившись вперёд, – вот почему я здесь всё про всех знаю.

Гриша улыбнулся: в её словах не было бахвальства, только холодная арифметика.

– Расскажи про Елену, – попросил он. – Какая она, когда никто не видит?

Вера задумалась: склонившись ближе, она теребила край салфетки так, будто от этого зависела её жизнь.

– Она жесткая, но не потому, что злая. Просто всю жизнь защищала своё – сначала мужа от всех баб в округе, потом бизнес от рейдеров, потом дочерей от чужих взглядов. Её привычка – держать всё под контролем. Даже когда её сломали, она сломала всех вокруг, чтобы никто не заметил, что с ней что-то не так.

Она бросила взгляд в окно, где уныло шел дождь.

– Говорят, у неё была какая-то тёмная история в девяностых, – добавила Вера, – но никто не знает, правда это или нет. Только все, кто работал с ней в те годы, потом или спились, или уехали. У Елены вообще все старые друзья почему-то быстро исчезают. Наверное, потому что она не умеет доверять никому.

В этот момент она придвинулась ещё ближе, вперив в Гришу взгляд:

– А ты умеешь доверять? – спросила она.

Он подумал, прежде чем ответить.

– Не знаю. Возможно, только тем, кто заранее предупредит, что в случае чего сдаст меня первым.

Вера засмеялась – тихо, почти по-кошачьи, и на секунду показалась очень красивой.

– Это разумно, – сказала она.

Два раза за разговор она поправляла волосы, оба раза – когда Григорий говорил что-то о себе. Во второй раз её рука осталась на затылке чуть дольше, чем нужно, и он понял: в ней борются сразу несколько чувств, от уважения до желания просто коснуться чего-то настоящего.

– Почему ты не заводишь друзей здесь? – спросил он.

Вера глотнула чай, а потом сказала:

– Потому что здесь нельзя дружить. Все или родственники, или конкуренты. В лучшем случае – союзники на время.

– А если по-настоящему?

– По-настоящему никто не пробовал. У всех слишком короткая память.

Она сделала вид, что увлечена салатом, но на самом деле смотрела на него исподлобья.

– Знаешь, что я тебе скажу? – продолжила Вера, – если хочешь здесь задержаться, просто делай вид, что тебе всё пофиг. Тогда и уважать будут, и трогать не станут.

– Спасибо за совет, – сказал он.

– Я всегда рада советам, – сказала Вера, коснувшись его руки на столе, будто проверяя, не покусает ли он.

На этом моменте вновь появилась Елена. Она прошла мимо подсобки с двумя подносами, быстро оценила сцену и задержала взгляд на их переплетённых пальцах. На этот раз она ничего не сказала, только чуть замедлила шаг, и в воздухе повисло напряжение.

Вера резко убрала руку и снова уткнулась в салат.

– Слушай, если что-то нужно по прошлым архивам или про Елену, я могу нарыть, – сказала она чуть тише. – Я умею делать это так, что никто не узнает.

– А зачем тебе это? – спросил Гриша.

– Потому что иногда хочется знать, что ты не просто расходный материал, – произнесла она, не поднимая глаз.

Её уязвимость была такой откровенной, что он на секунду ощутил к ней даже не симпатию, а родственную усталость.

– У нас с тобой получится, если будем держаться вместе, – вдруг сказала она, и в голосе её прозвучал вызов.

Он кивнул, чувствуя, что решение принято за них обоих.

– Давай договоримся: если кто-то из нас попадёт, второй вытянет его из болота, – предложила Вера.

– Договорились, – сказал он.

Они оба засмеялись, на этот раз искренне.

На мгновение время застыло: за окном, в мокром дворе, кошка гонялась за воробьём, а в подсобке два человека нашли друг в друге ту самую, редкую для Ситцева честность.

Вера вдруг встала, подошла к окну и посмотрела вниз.

– Ты не похож на остальных, – сказала она, не оборачиваясь. – Смотришь на людей, будто ищешь среди них свою стаю. Но в этом городе стаи – это роскошь.

Он усмехнулся: её наблюдательность пугала и восхищала одновременно.

– Мне всегда было проще одному, – сказал он.

– Тогда зачем пришёл сюда?

Он не знал, как ответить. Просто пожал плечами.

Вера вернулась к столу, села ближе, чем раньше, и на секунду замолчала.

– Если бы у тебя был шанс поменять всё, ты бы рискнул? – спросила она.

– Я здесь только ради этого, – честно сказал он.

Они снова переглянулись, теперь уже без масок и притворства.

В подсобке стало тихо, только тикающие на стене часы отсчитывали секунды до того, как они снова выйдут в зал – каждый на свою роль, но теперь уже с новым соглашением.

Вера поправила волосы, на этот раз небрежно. Он почувствовал, что в их союзе – даже если он продержится всего пару недель – будет больше смысла, чем во всех витринах вместе взятых.

И когда он выходил вслед за ней, на мгновение поймал в отражении стеклянной двери Елену: её лицо было спокойно, но в уголках глаз уже собирались первые признаки новой подозрительности.

Но теперь Григорий был готов: у него была союзница, а значит – шанс остаться в этом городе не просто расходным материалом, а фигурой, с которой считаются.

Под конец дня салон "Петров" превратился в герметичную капсулу, где каждый звук усиливался, а время сжималось до размеров песчинки. Клиенты ушли, витрины сияли пустыми отражениями, а воздух будто нарочно насытился предчувствием чего-то некомфортно личного.

– Досчитаем остатки? – спросила Вера, быстро проходя мимо Гриши в дальний, тёмный угол салона.

Он последовал за ней: при каждом шаге ощущалась разница между торговым залом – стерильным и обезличенным, и подсобкой, где царили бархат, пыль и разложение.

Внутри было жарко, будто температура здесь держалась на уровне стабильного нервного срыва. Ящики, лотки, свёрнутые рулоны бархата для упаковки; на стене – табличка "ВЫХОДА НЕТ", иронично дополненная следами чьих-то ногтей. Вера включила приглушённый свет, и он тут же нарезал её лицо на резкие, почти абстрактные пятна.

– Я тут всегда была замыкающим звеном, – сказала Вера, вытаскивая из ящика стопку актов. – Никому не доверяют до конца, вот и приходится всё делать самой.

– Значит, ты главный бухгалтер всего бардака, – улыбнулся Гриша, присаживаясь на ящик напротив.

– У кого-то же должна быть ответственность за чужие ошибки, – сказала она, быстро перелистывая папки. – Ты не замечал, что у каждого есть роль, но не у каждого есть свобода её менять?

– Свобода – это когда тебе позволяют делать то, что ты и так собирался, – сказал он, наблюдая, как у неё дрожат пальцы при пересчёте.

Она не ответила, но губы её дёрнулись в сторону, как у человека, который уже много раз спорил на эту тему и всегда проигрывал.

– Чего ты хочешь на самом деле? – спросил он, внезапно изменив тон на чуть более властный.

– Я хочу быть нужной, – ответила Вера почти машинально. – А не как обычно – в роли запасного выхода.

Её голос был сухим, но в нем слышался металлический привкус. Она посмотрела на него с вызовом, будто заранее знала: спорить бесполезно.

Пару минут они работали молча. Вера раскладывала кольца и браслеты по лоткам, сверяла с накладными, делала в планшете пометки. Гриша наблюдал: в каждом её движении была одновременно отчаянная точность и неуверенность человека, который знает, что его работа не спасёт от расплаты за чужие грехи.

В какой-то момент он специально потянулся за коробкой мимо её плеча, задел локтем её руку. Она не отшатнулась – наоборот, на секунду замерла, будто проверяла, повторит ли он это ещё раз.

– Ты всегда такая… напряжённая? – спросил он, зафиксировав пальцами её запястье. Тёплая, мягкая кожа под его ладонью вдруг показалась невероятно уязвимой.

Вера не сразу нашлась с ответом, но не попыталась вырваться:

– Просто не люблю, когда меня ставят в тупик. Я должна контролировать процесс.

Он слегка усилил хватку, медленно поворачивая её запястье так, чтобы она сама увидела – теперь процесс контролирует он.

– Иногда нужно довериться, – сказал Гриша, проводя пальцем вдоль внутренней стороны её руки. – Хотя бы ради эксперимента.

Она тихо выдохнула – звук больше походил на жалобу, чем на одобрение, но сопротивления не последовало.

– Серьёзно, – сказала Вера чуть тише, – я сегодня столько раз хотела просто исчезнуть, чтобы не пришлось опять объяснять свои поступки.

– Сегодня у тебя новый напарник, – он улыбнулся, чуть приблизившись. – Можешь позволить себе минуту слабости.

Вера попыталась отвести взгляд, но он перехватил её лицо и мягко, но настойчиво повернул к себе. Их губы соприкоснулись – сначала осторожно, почти формально, но через пару секунд она разжала зубы, впустила его язык, и вся её сдержанность рассыпалась на крошки.

Гриша почувствовал, как её тело сразу становится гибче, она обхватывает его за шею и почти висит на нём. Он быстро – на грани грубости – прижал её к стеллажу, так что коробки с украшениями жалобно скрипнули под её спиной. Вера не сопротивлялась, наоборот – она выгнулась вперёд, отвечая на его поцелуи с жадностью, в которой не было ни грамма кокетства.

Он поднял обе её руки, прижал запястья к стене и зафиксировал их одной ладонью: для него это был ритуал контроля, для неё – шок и облегчение одновременно. Она была в его власти, но в этот момент это было не про страх, а про жадную, почти инстинктивную радость быть нужной хотя бы кому-то.

– Я наблюдал за тобой весь день, – тихо сказал он, чуть сжав её руки. – Ты как бомба с отсроченным взрывателем. Просто жду, когда сработаешь.

Вера судорожно вздохнула, и на секунду его хватка ослабла. Она воспользовалась этим не чтобы сбежать, а чтобы обхватить его за талию и притянуть ближе, будто боялась, что он исчезнет первым. Её ногти вонзились ему в спину сквозь тонкую ткань, она куснула его за губу – и тут же инстинктивно извинилась взглядом, как будто боялась, что за это накажут.

Он провёл рукой по её шее, замедленно, с каким-то ледяным расчетом, а потом резко притянул к себе, впечатываясь губами в её ключицу. Она вздрогнула от боли, но не отстранилась; он видел по её лицу – это был правильный ход.

– Ты уверена? – прошептал он ей на ухо.

Вера зажмурилась и кивнула, чуть повернув голову, чтобы снова почувствовать его дыхание.

– Да, – сказала она. – Я давно ничего не хотела сильнее.

Григорий не церемонился, не оттягивал момент ради романтики или лишних слов; он крепко прижал Веру к стене, одной рукой удерживая её тонкое запястье, другой быстро и ловко раздвигая края узкой юбки. Она не сопротивлялась – наоборот, сама помогла ему, цепляясь за его плечи, впиваясь ногтями в кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Она резко втянула воздух, когда он наклонился, и зубами, хищно, как дикий зверь, укусил её за ухо, а потом ими же оставил на шее едва заметный след.

Он дёрнул за резинку её трусиков, с лёгкостью стянул их вниз, обнажив бледную, почти прозрачную кожу. Его собственные джинсы оказались на полу. Всё происходило быстро, без ненужной суеты, как будто это не первый их раз, а какой-то заранее отрепетированный ритуал.

Странно, но в этот момент Вера не выглядела испуганной или смущённой – скорее, обретённой. Она глубоко выдохнула, когда он, не спрашивая разрешения, обхватил её за талию и поднял, прижимая к холодной бетонной стене подсобки. Её тело будто само подстроилось под него, ноги обвили его бедра, и он резко, без прелюдий, вошёл в неё.

Вера вскрикнула: в этом звуке было и облегчение, и ошеломление, и первобытное "наконец-то". Она уткнулась лбом ему в плечо, хватая воздух и цепляясь за его шею, будто боялась упустить этот миг или упасть в пропасть. Её пальцы дрожали, но не от страха, а от того, что давно не чувствовала себя настолько живой.

Григорий двигался с упрямой решимостью, будто хотел сразу доказать – между ними не может быть обычных правил, только те, которые они сейчас придумывают на ходу. Он ловил каждую её реакцию, каждый вздох, каждое дрожание. Когда она пыталась сдержать стон, он намеренно усиливал темп, заставляя её забыть о необходимости быть тихой или правильной. Каждый удар его тела о её, каждый новый рывок нарушал стерильную тишину подсобки, делая прежние тревоги бессмысленными.

Вера цепляла его зубами за шею, и, когда он слегка придушил её, прижав к стене ладонью, она только сильнее сжала его ногами. В этот момент он понял: в ней не было никакой ломкости или нежности – только голое, откровенное желание почувствовать себя нужной и желанной до предела. Он сжал её бедра так, что наверняка останутся синяки, но она, кажется, только этого и хотела.

Теперь они двигались как единое существо: он держал её крепко, почти до синяков, а она не пыталась быть деликатной. Их тела жадно искали друг друга, под одеждой скапливалось электричество, в воздухе повисла такая концентрация похоти, что стало тяжело дышать.

Он чуть ослабил хватку, позволяя ей опустить руки, но та не спешила вырываться – наоборот, будто искала новые точки опоры. Она цеплялась за него, как за последний шанс на искупление, и он впервые за день почувствовал себя не только в роли наблюдателя, но и двигателя процесса.

Они слились в поцелуе, который уже не был игрой – это было что-то похожее на ритуал взаимного уничтожения. Он скользил ладонью по её талии, засовывал пальцы под резинку юбки, чувствуя, как кожа под ней нагревается быстрее, чем воздух в подсобке. Вера тяжело дышала, шептала что-то неразборчивое ему на ухо, а потом вдруг притихла, будто бы испугавшись собственной откровенности.

– Я не хочу, чтобы это было только сейчас, – сказала она.

Он провёл по её щеке тыльной стороной ладони:

– У тебя будет столько "сейчас", сколько ты захочешь.

Вера улыбнулась, и в её улыбке была одновременно благодарность и капля недоверия: она понимала, что этот человек может обмануть, но прямо сейчас это не имело значения.

Он снова впился в неё, теперь уже грубее, без остаточных сантиментов. Схватил за волосы, потянул голову назад и прошептал:

– Если кто-то узнает, я тебя не выдам. Но если ты меня сдашь, я уйду – и тебя сожрут заживо.

Она посмотрела на него с азартом: этот страх был для неё наркотиком, и он это знал.

Потом всё слилось в единую тьму: запах пыли, холод металла полки под её спиной, сдавленный стон, когда он сильнее сжал её запястья, звук тяжёлого дыхания и отчаянная, голодная жажда друг друга. Они двигались так, будто хотели стереть всю усталость дня, и на секунду забыли, что за стенкой кто-то ещё есть. Но даже если бы кто-то вошёл – ничего не изменилось бы.

Когда всё закончилось, Вера долго не могла отпустить его, прижимаясь к груди, как ребёнок, боящийся рассвета. Он обнял её, слегка погладил по волосам, и только когда услышал, что в соседней комнате кто-то двигается, аккуратно отстранился.

– Всё нормально, – сказал он. – Теперь мы партнёры.

Вера кивнула, глядя на него снизу вверх с такой верой, что стало даже неловко. Он поцеловал её в лоб и вышел первым, оставив за собой лёгкий запах духов и слабо тлеющее эхо того, что произошло.

В торговом зале никого не было, только на зеркале витрины Гриша увидел своё отражение – волосы растрёпаны, губы припухли, на шее синяк, который скоро вспухнет до полноценной метки.

Он усмехнулся, поправил рубашку и медленно двинулся в сторону выхода.

В этот момент на пороге появился Елена. Она смотрела на него пристально, но без укора. Словно уже поняла: война окончательно началась.

Они простояли в дверном проёме три или четыре бесконечные секунды, пока за спиной не послышался глухой голос Веры:

– Всё нормально, мы закончили.

Елена кивнула – так, будто принимала отчёт у генерала накануне поражения.

– Завтра приходите пораньше, будет ревизия, – сказала она Грише, а потом, чуть повернувшись к Вере:

– И вы тоже, не опаздывайте.

Дверь за хозяйкой плавно затворилась.

Они переглянулись – и, не сговариваясь, засмеялись так тихо, что смех больше походил на подёргивание лицевых мышц. Потом Вера быстро поправила волосы, вытерла губы салфеткой, и первым делом спросила:

– Ты правда думаешь, что это сойдёт нам с рук?

– Уже сошло, – ответил он. – Главное – не переиграть.

Вера хмыкнула, но в её глазах светилась смесь облегчения и адреналина.

Они задержались в салоне ещё минут на пятнадцать. Вера убирала следы, он доводил до ума вечернюю кассу. Когда они вышли на улицу, небо затянуло перламутровой рябью, а город постепенно переходил в состояние гибернации: фонари зажглись вполсилы, машины прятались во дворах, по проспекту шли только пенсионеры в собачьих куртках и влюблённые, которым и апокалипсис был бы к лицу.

– Провожать тебя – это не правило хорошего тона, – заметил Гриша, шагая рядом с Верой по растрескавшемуся асфальту. – Это просто смешно.

– Тогда можешь подождать на улице, если боишься темноты, – огрызнулась она, но не сбавила шага.

Они шли молча минут семь, петляя по дворам, где каждая скамейка была либо сломана, либо приватизирована соседскими котами. Город казался другим: чужим, но не враждебным – скорее, равнодушным к любым манёврам своих обитателей. В одном подъезде горел жёлтый, как желтуха, свет. На стене была наклейка "Только для своих", но Вера прошла внутрь так, будто там ждали именно её.

Лифта не было: они поднялись на четвёртый этаж по спирали бетонных ступеней, под потолком тянулся кабель интернета, весь в чёрных бинтах из изоленты.

– У меня нет кабеля для гостей, – заранее предупредила Вера. – Если хочешь вайфай, надо будет пинать роутер ногой.

– Я вообще-то люблю жёсткие меры, – отозвался он.

Она открыла дверь в квартиру, и Гриша оказался в другой реальности: здесь пахло парфюмом, сухой травой и керамикой. Всё было миниатюрно, рационально, в идеальном порядке: подоконник заставлен горшками с микроперцем и суккулентами, кухонный стол – модными журналами и распечатками из инстаграма, в углу стояла торшерная лампа в стиле Bauhaus и мебель Ikea последних сезонов. Вера сбросила кроссовки, бросила рюкзак на кресло, и только потом предложила:

– Чай или что покрепче?

– Сначала душ, – сказал он.

– Ванная направо, полотенце на двери.

Он мылся в душе минуты три, а когда вышел, Вера уже стояла в халате – самом простом, голубом, и держала в руках кружку с надписью "MAKE IT SHORT". Лицо её было чистым, как у ребёнка: макияж смыт, волосы ещё влажные, глаза ясные, но при этом в них всё ещё стояла та самая куражная искра.

– Я подумала, ты сбежишь, – сказала она.

– А ты думала, что это был спектакль на одну ночь?

– В Ситцеве любые отношения – это театр одного зрителя, – пояснила Вера, чуть смутившись. – Остальные – декорации.

– Не люблю быть декорацией, – сказал он, – я всегда выбирал главные роли.

Она улыбнулась и протянула ему кружку:

– На пробу.

– Горько, – сказал он, отхлебнув.

– Я не люблю сладкое, – призналась она.

Они стояли в проходе, и между ними не осталось ничего лишнего: оба были в чистой одежде, без оружия и иллюзий. Он провёл рукой по её плечу, ощутил тепло и упругость мышц. Вера слегка отстранилась, но тут же вернулась на прежнее место.

– Если хочешь, можем сразу пойти в кровать, – сказала она с вызывающей прямотой.

Он кивнул.

Кровать в углу комнаты была застелена безукоризненно, но едва они легли, вся безупречность превратилась в театральный реквизит: он снял с неё халат одним движением.

Обнаженная Вера напоминала разукрашенную куклу: тонкие руки, маленькая грудь, узкие плечи. Словно девушка только вчера скинула пионерский галстук и сразу стала взрослой, но без округлостей и цинизма. В ней отсутствовали изощрённые женские уловки, к которым Гриша привык: ни кокетства, ни драматических пауз, ни даже привычного стыда. Напротив, её хрупкость резко контрастировала с жадным и бескомпромиссным взглядом.

Гриша вдруг понял, что эта почти детская телесность возбуждает больше, чем взрослые формы: в ней не было фальши, только неумелая, но острая жажда близости. Ладонь скользнула по внутренней стороне её бедра, и каждая клетка кожи реагировала: сначала вздрагивала, затем краснела и, наконец, плавилась в горячей дрожи.

Вера не отводила глаз, словно пыталась запомнить его, впитать в себя. "Детская," – сначала его это смутило, но затем пришло осознание: в этой неприспособленности есть своя правда. Она не стыдилась уязвимости, напротив, делала её оружием. Это было опасно.

Когда он сжал её тело, то почувствовал, как дрожат ноги и напрягаются руки. Вера не сопротивлялась, напротив, отвечала на каждое движение, цепляясь за него, будто хотела впитать всю его жесткость, усталость и страх.

Он не сразу вошел в неё. Первое, что сделал Григорий, – вынул из кухонного ящика узкое хлопковое полотенце с фирменной надписью "Ювелирный Салон Елены", и когда он повел Веру к кровати, она с иронией прикусила губу:

– Будешь пытаться меня укротить?

Он деловито откинул покрывало, усадил её на кромку матраса, потом аккуратно – даже заботливо – обернул полотенце вокруг её запястий, затянув узел на изголовье.

– Если сделаю плохо, можешь покусать, – сказал он, и в голосе было такое обещание, что она не удержалась от смешка.

Он смотрел на неё очень внимательно: как вырываются её плечи из тонкого халата, как напряжённо ходят жилки на шее, как вялая усмешка медленно расползается по лицу, уступая место растущей тревоге.

– И что дальше?.. – спросила она, но не успела договорить, потому что он резко, почти демонстративно, вошёл в неё.

В этот момент тело Веры изогнулось, как провод под напряжением, и во взгляде промелькнуло что-то, напоминающее страх. Не дав времени привыкнуть или осмыслить происходящее, он двигался ровно и мощно, словно поршень. Вера закусила губу, сначала сопротивляясь, но вскоре сдалась, растворившись в этих почти безжалостных ритмах. Он крепко держал её за бёдра, притягивая к себе, как будто опасался, что она исчезнет, если ослабить хватку.

В комнате витал аромат пота, лаванды, лёгкий запах кофе и пряной свежести её кожи. Полотенце натерло запястья, но она не просила остановиться; напротив, с каждым движением становилась резче и требовательнее. Чувствовалось, как она утрачивает контроль, в ней смешиваются злость, возбуждение и первобытное желание, о котором могла и не подозревать.

Григорий наклонился, оставляя след на её шее – к утру останется метка. Второй рукой прикрыл ей рот, чтобы приглушить крик, но Вера вырвалась, дотянулась до его плеча и укусила – не по-детски, а по-настоящему, до боли. Не ожидая этого, он на мгновение ослабил хватку. Вера воспользовалась моментом, перевернулась на бок, но он быстро вернул её обратно, зафиксировав в своих руках и между бёдрами.

Кровать стучала о стену – единственный метроном их общего времени. С каждым новым импульсом стирались пределы между властью и уязвимостью, менялось их соотношение. Вера не была просто деловым ресурсом или интригой – сейчас она становилась частью Гриши, позволяя вживаться в себя глубже, чем кто-либо прежде.

Внезапно из её горла вырвался крик – не от боли, а от чувства, не имеющего точного названия. Звук казался одновременно смехом и детским воплем. Григорий замедлил ритм, наклонился к лицу и увидел слёзы на щеках, глаза, светящиеся злой, голодной радостью. Никакой мольбы о пощаде – наоборот, ноги сжались крепче, словно боясь отпустить даже на секунду.

Каждое движение вытесняло прошлые воспоминания, заполняло пустоты в обоих телах. Плач и смех сливались в единый поток, превращая двоих в одно целое. После нескольких волн наслаждения, накрывших Веру, их руки соединились, а дыхание постепенно выровнялось.

– Ты не первый, кто так делает, – произнесла она в наступившей тишине.

– Но запомнишь именно меня, – Григорий повернул её лицом к себе. – Я не люблю оставаться статистом.

Тихий смех прозвучал почти счастливо.

Поглаживая хрупкие плечи, Гриша думал: в венах этой девушки вместо крови – шампунь, фреш и чёрный кофе. Жизнь для неё – череда прыжков из одной случайности в другую, и сейчас ей нужен кто-то, способный придать всему хоть какой-то смысл.

Он не верил в любовь, но в соавторство – вполне.

– Ты поможешь мне? – спросил Гриша, когда дыхание восстановилось.

– С чем?

– Хочу знать всё, что происходит за спинами Петровых. Схемы, страхи, бывшие и будущие друзья. Нужен человек, умеющий оставаться невидимым и не задающий лишних вопросов.

– Уверен, что справлюсь? – в голосе Веры звучал уже не сомнение, а азарт.

– Другого выхода нет, – улыбнулся Гриша. – Либо станешь частью чужой истории, либо напишешь собственную.

Вера повернулась на спину, уставилась в потолок и замолчала на минуту.

– Всегда мечтала быть главным персонажем, – тихо произнесла наконец.

– Тогда действуй как главный.

– Это опасно.

– Без риска неинтересно.

До рассвета Вера не отпускала Гришу: стоило ему уйти в себя, возвращала к реальности. Снова близость, затем – валяние на полу, смех над нелепыми историями детства, споры о том, кто из знакомых больше напоминает литературного героя.

Вера оказалась умнее, чем выглядела: смеялась над собой, не стеснялась бедности, и даже в самых пошлых моментах вставляла остроумные реплики.

К утру оба заснули от усталости, не включив света и не накрывшись одеялом. Гриша проснулся первым, как обычно. Вера спала безмятежно, впервые за эти дни без следа тревоги на лице.

Накрыв её пледом и одевшись, Гриша вышел на балкон. Ситцев в этот час напоминал город после пожара: серый, притихший, но с признаками пробуждения в каждом окне.

Вернувшись в комнату, Гриша допил остатки кофе и, усевшись на табурет, мысленно перебрал события последних суток. Не влюблённость – просто хорошо. Состояние спокойной концентрации, когда в руках две главные карты: информация и желание выжить любой ценой.

Вера повернулась, улыбнулась сквозь сон и пробормотала:

– Не уходи, пока я не проснусь.

Гриша кивнул, зная, что она не видит.

Теперь всё складывалось для жизни – не только в чужой, но и в собственной.

Город затягивался не дымом войны, а ароматами утреннего кофе, сигарет и тёплой еды. Следующий ход был очевиден.

Глава 4

Если утро предыдущего дня стартовало в режиме «ничего не предвещает», то это – даже не пыталось изображать нормальность. Пахло серой горечью, кофе не спасал, а ни в одной комнате не было живой души, кроме Григория. Даже Лиза, обычно заседавшая на кухне как парламентская комиссия по вселенскому недоразумению, куда-то испарилась. Салон «Петров» был пуст – и это был единственный момент за всё время, когда стены не стеснялись дышать по-своему. Пыль, собравшаяся на хрустале, спокойно лежала, не боясь быть вытертой кем-то из сестёр. Все покупатели и даже вездесущие сплетники из числа коллег растворились в предрассветном мареве. Сигнал к действию был столь же очевиден, как последний звонок для абонентов с просроченной оплатой.

Григорий прошёл между витрин, замедляя шаги. В голове без устали жужжало: «найди, пока не поздно». Ночью заснуть так и не удалось – мозг изощрённо воспроизводил сцены из прошлого, подмешивая к ним фразы из сегодняшнего разговора с Верой. Вдруг стало ясно: в этом месте даже мебель хранит больше секретов, чем люди, и искать их надо не у тех, кто всегда на виду. Вчера Вера обронила фразу: «У нас здесь всё под замком, даже прошлогодние каталоги». Но кто держит под замком то, что не боится быть найденным?

Григорий подошёл к кабинету Елены – массивная дверь была только с виду тяжёлой, а на деле поддавалась легчайшему движению. «Как всё в этом доме», – отметил про себя. Достаточно просто не бояться попробовать.

В кабинете стоял антикварный письменный стол – с детства мечтал хоть раз покопаться в таких, но был уверен, что внутри нет ничего, кроме плесени и паутины. Стол был старше всех обитателей дома, а на вид – даже самого времени. На его глянцевом лаке светились разводы, как на старых фото с пересветом, а латунные ручки ящиков имели тот оттенок, который бывает у вещей, однажды спасённых из пожара.

Сначала Григорий сел за стол – не спеша, а как человек, который имеет на это моральное право. Слева внизу обнаружился первый ящик – тугой, упрямый, из тех, что открываются только при уважительном обращении. В нём лежал архив договоров, типовой мусор для бюрократических затей: переводы, накладные, ничего, что могло бы хоть немного взволновать сердце. Два следующих ящика – тот же калибр: папки, визитницы, стопки аккуратно подрезанных, но уже протухших по смыслу бланков. Всё слишком идеально, чтобы быть правдой.

Присмотревшись к столешнице, заметил в одном углу пятно, похожее на след от графитового карандаша. Протёр – не стерлось. Подсветил фонариком телефона: линия, едва заметная, будто проведена специально для себя. Вторым движением провёл пальцем вдоль передней кромки столешницы – под ней пальцы наткнулись на резной выступ, сбивающий общую симметрию. Едва поддел его ногтем – и раздался лёгкий щелчок.

В этот момент сердце ударило сильнее: в столе явно было что-то чужое. Григорий медленно надавил на край – и столешница чуть приподнялась. Внутри оказался потайной отсек: не больше книжной полки, но достаточно, чтобы спрятать пару-тройку жизней.

Внутри лежал коричневый конверт, перевязанный ниткой. Поверх – полоска бумаги с выцветшей надписью: «Не вскрывать до окончания всех расчётов». Почерк был чужой – угловатый, нервный, словно писали на бегу. Григорий замер: такие штуки обычно взрываются в руках или рвут людей пополам, но он только усмехнулся. Было бы странно ждать меньшего.

Дрожащими пальцами развязал нитку. Внутри были письма: аккуратно сложенные, пожелтевшие, не новые – даты начинались с девяностых и шли вплоть до последних лет. К каждому письму была приложена тонкая копия, будто бы для будущих свидетелей. Бумага пахла пылью и дорогими чернилами, но не это зацепило – а то, как первые строчки били по памяти.

«Дорогая Лена», – начиналось письмо, и дальше шёл монолог, который он слышал в детстве от матери: о предательстве, о долге, о том, что здесь, в Ситцеве, слово «правда» конвертируется только в угрозы и никому не нужно, кроме самого говорящего.

Пальцы сжались на бумаге так, что она чуть не порвалась.

Григорий сидел в тишине кабинета, перелистывая пожелтевшие конверты. Сначала взгляд бежал по строкам быстро, но с каждым листом замедлялся. Лицо менялось: брови сходились, губы сжимались, щеки наливались тусклым румянцем.

Что-то в этих письмах ломало привычное дыхание. Слова врезались в память, как короткие удары молотка: просьбы, отказы, угрозы. Всё это складывалось в историю, о которой он не подозревал, – историю, где чужая выгода оказалась дороже человеческой жизни.

Горло сдавило так, что казалось – воздуха нет. Он чувствовал, будто кто-то стоит за спиной и внимательно следит, сможет ли он сдержаться. Но слёзы сами находили путь, медленно скатывались по щекам. Бумага дрожала в руках, как у человека, который вот-вот потеряет опору.

Каждое следующее письмо будто открывало новый слой чужой жестокости. Из набора сухих фраз проступала безжалостная логика, шаг за шагом ведущая к краю. И чем глубже погружался в эти строки, тем отчётливее понимал: это не просто давний конфликт – это спланированное уничтожение.

Последний лист Григорий держал дольше остальных, пока не почувствовал, как холод от бумаги проникает в кожу. Смысл прочитанного был ядовит и ясен, даже без имён и подробностей. Теперь стало ясно главное: за всем стояла Елена, которая была виновна в смерти его матери.

Григорий медленно склонился к столу, упёрся в него лбом, пытаясь собраться. Голова гудела так, что даже свет казался красным.

Пересчитал письма, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Затем аккуратно выровнял их по краю и достал телефон. Руки дрожали, но он заставил себя сделать по два снимка каждого документа. Свет от вспышки выхватывал фрагменты текста, и в каждом была смерть – чужая или его.

Последний конверт зажал между ладонями и сидел так долго, пока не почувствовал: по лбу стекает пот, а пальцы превратились в ледяные кости. Всё пытался понять, как, за что, почему, но ответа не находил.

Через минуту спокойствие вернулось: он аккуратно вложил письма обратно, закрыл отделение и незаметно стёр следы своего присутствия. Ладонью надавил на столешницу, пока не раздался лёгкий щелчок – всё как было.

Перед выходом взглянул на себя в отражение старого шкафа: лицо было чужим, глаза – не его, а кого-то очень уставшего и старого.

Он глубоко вдохнул, вытер глаза тыльной стороной ладони и почувствовал: внутри поселилось что-то новое. Не месть, а скорее, хроническое желание не дать этому месту убить его вторично.

Вышел из кабинета, зашагал медленно, будто боялся расплескать себя по пути, но с каждым шагом чувствовал: теперь у него есть шанс на правду, даже если для этого придётся обнулить всё вокруг.

Потом Григорий вернулся на своё рабочее место, уселся у витрины, посмотрел на стекло – и впервые заметил, как в отражении дрожит его собственная рука. Он сделал глубокий вдох, улыбнулся пустым витринам и решил, что с этого момента играть будет только по своим правилам.

Скоро придёт первый покупатель – и тогда он начнёт действовать. Но сейчас, пока в салоне стояла эта умирающая тишина, он просто сидел и ждал, когда сердце позволит себе стучать дальше.

Вечером столовая особняка превратилась в полигон для ритуалов, которые ничем не отличались от военных манёвров – только вместо снарядов здесь летали подколки, вопросы и многозначительные паузы. За столом, покрытым льняной скатертью до пола, сидели те же действующие лица, что всегда: Елена во главе, по бокам – Маргарита, Софья и Лиза. Напротив, чуть в тени огромного серебряного канделябра, – Григорий, свежевымытый, в рубашке и с лицом, которое, по мнению всех присутствующих, могло бы украсить обложку журнала для бывших отличников.

– Сегодня день чудес, – произнесла Софья с того момента, как только были разлиты первые бокалы. – Я не верю своим глазам: Лиза пришла вовремя, Маргарита не ругается, а Григорий даже улыбается, будто не готовит революцию.

Маргарита кивнула, но было видно, что она слушает только собственные мысли. В доме, где никто не доверял даже своим отражениям, такие вечера были актом публичного лицемерия.

Елена, разрезая на порции запечённого цыплёнка, бросила взгляд через стол:

– Я слышала, что сегодня вы рано закончили в салоне. Значит, появилось больше времени на себя?

– Если честно, – сказал Григорий, не отрывая взгляда от вилки, – сегодня время будто удваивалось. Каждый час – как два.

Сказано это было с такой лёгкостью, что даже у Софьи дрогнули веки: намёк был более чем прозрачен.

– Интересно, куда уходит ваше свободное время, – Елена произнесла это почти по-матерински, но в её голосе чувствовалась сталь.

– В народные наблюдения, – усмехнулся он, – или в интернет. Там о нашей семье пишут куда больше, чем можно ожидать.

Маргарита впервые за ужин подняла глаза:

– Не советую тебе читать сплетни. Всё, что пишут в сети, – фальшивка.

– А если я умею отличать ложь от правды? – спросил Григорий.

– Это была бы уникальная для Ситцева способность, – съязвила Софья.

Лиза, всё это время только перемешивавшая салат, наконец решилась:

– А вы… вчера куда-то уезжали ночью?

– Вот! – Софья хлопнула в ладоши. – Я говорила, что это не только мне показалось.

Григорий почувствовал, как кровь приливает к лицу. На секунду ему показалось, что сердце опять готово выскочить наружу, как утром в кабинете.

– Не уезжал, – сказал он. – Просто плохо спал.

В этот момент столовая заиграла всеми красками абсурда. В свете канделябра золото ложек и вилок отражало лица сидящих; они были слишком близко друг к другу, чтобы не чувствовать каждого мускула, каждая эмоция разбивалась в стекло, как муха о лампочку. Снаружи стучал дождь, и казалось, что если сейчас вскочить и разбить окно, то станет легче дышать. Но Григорий не дал себе и шанса на глупость.

Он ел медленно, не глядя ни на кого, хотя каждое слово Елены било по вискам с точностью натренированного киллера.

– Значит, просто бессонница? – уточнила Елена.

– Просто, – повторил он, – бессонница.

Маргарита, всё же не выдержав, скрестила руки и подалась вперёд:

– Григорий, если у тебя проблемы – скажи прямо. В этой семье не любят загадок.

Григорий усмехнулся:

– И не любят чужих тайн, – подхватил он, – мне это уже объясняли.

– Ты уже не чужой, – вмешалась Софья. – Если честно, Лиза с утра докладывала, что ты слишком долго смотришь на витрину, будто хочешь съесть содержимое целиком.

Лиза покраснела, но не стала спорить.

– Просто люблю красивые вещи, – сказал Григорий. – Особенно если они не совсем настоящие.

– Удивительно, – сказала Елена, – что вы так быстро освоились в нашем мире.

– Я учился у лучших, – отрезал он, и в этот момент не осталось ни одного человека за столом, кто бы не понял, что между ним и Еленой что-то произошло.

Вдруг он отчётливо ощутил: все предметы на столе, салфетки, блюда и даже вино – декорация, за которой нет никакого праздника, только скука и необходимость доказать, что ещё жив.

Маргарита разлила чай с такой скоростью, что половина попала на скатерть.

– Всё в порядке, – сказал Григорий, помогая ей промокнуть лужу.

– Ты слишком вежлив для нашей семьи, – не сдержала смеха Софья. – Или у тебя скрытые резервы хамства?

– Иногда, чтобы быть вежливым, нужно вдвое больше наглости, – парировал он.

Елена внимательно наблюдала за ним, и в какой-то момент он понял: если бы её взгляд был оружием, он бы уже истёк кровью.

– Я рада, что вы чувствуете себя уверенно, – сказала она. – Главное – не забывайте, что у каждого своё место. И если оно не устраивает, всегда можно поменять правила игры.

Григорий кивнул:

– Спасибо, я запомню.

На ужин подали варёную телятину с соусом из хрена – она казалась самой естественной едой для людей, которые предпочитают всё резко и с прожилками боли.

Лиза ела в полудрёме, и казалось, что вот-вот уронит голову на тарелку; Софья и Маргарита обменивались взглядами, которые обычные люди расшифровали бы как объявление войны. Только Елена была неподвижна, как статуя из того самого салона: ни одной эмоции, только ожидание следующего шага.

К концу ужина, когда салоны на проспекте давно закрыли двери, а у ворот особняка дежурил лишь лунный свет, все разом выдохнули. Не потому, что сыты, а потому что сегодня в этой столовой родилось нечто новое – и каждый знал, что с этим дальше делать.

– Я пойду прогуляюсь, – сказал Григорий, вытирая губы салфеткой.

– Не замёрзни, – буркнула Маргарита.

– И не задерживайся, – сказала Елена.

Григорий вышел из-за стола и пошёл по коридору, чувствуя будто бы десятки невидимых взглядов в спину. Понимал: все ждали его провала или горячечного срыва, но держался спокойно, как мёртвый сезон на ювелирной выставке. Теперь знал: равновесие не выбить. Внутри – документально подтверждённый запас яда; при случае хватит на весь дом и на город.

Пока остальные глотали чаёк и заедали обиды варёной говядиной, шагал по дому, вспоминая каждую фразу из найденных писем. Это уже было не выживание – обучение убийству словом. Новое чувство: не страх, не месть, а чистая, спокойная ненависть к тем, кто когда-то, возможно, был живым, но теперь только играет в людей. Улыбнулся этому чувству – и впервые за ужин улыбка вышла настоящей.

В ночном коридоре третьего этажа стояла та самая тьма, что не гасится даже четырёхзначными счётами за электроэнергию: она не про освещение, а про отсутствие свидетелей. Часы в холле отмерили полночь; за окнами падал мелкий дождь, в углу одиноко мигал роутер, как последний лишний орган в теле этого дома.

Григорий шёл по коридору босиком, стараясь не издавать ни звука – не из страха разбудить кого-то, а из уважения к принципу: чем тише, тем безопаснее. Хотел только воды, но в последний момент свернул к комнате Лизы – сам не понял, зачем. Может, проверить, спит ли она; может, сказать какую-то глупость, на которую днём не решится.

Дверь не заперта. Толкнул её чуть сильнее, чем следовало бы: на полу, рассыпавшись, лежали пачки конфетных фантиков, рядом с кроватью – обувь, будто сброшенная в спешке. На секунду подумал, что ошибся комнатой, но на пороге понял: не ошибся, просто не был готов к увиденному.

Посреди комнаты, прямо под пятном неонового света, как на сцене дешёвого кабаре, восседала Лиза. Она не просто сидела – она, скорее, царила на стуле перед ноутбуком, раскинув длинные ноги в позе, не по возрасту хищной и одновременно нелепо школьной. Григорий на миг застыл у порога: увиденное не укладывалось ни в один пункт его внутреннего устава о «нормальной жизни».

Лиза была обнажена. До предела. Не в том изощрённом смысле, как на рекламных плакатах или в анатомическом атласе, а сразу – полностью, без всякого права на обман зрения или неловкости. Грудь у неё была маленькая, жёсткая, с острыми сосками, как у подростков, которым ещё рано стыдиться собственного тела. Она сидела, чуть сутулившись, будто защищалась от сквозняка, но при этом не делала ни малейшей попытки спрятаться. Наоборот: спина выгнута, голова высоко – и всё это освещалось призрачной синевой старого ноутбука. В этом освещении её кожа казалась почти искусственной, как у фарфоровой игрушки, которой случайно не выдали одежду.

Гриша даже не сразу заметил, что она была не одна. На экране мелькали какие-то разноцветные квадраты, кто-то строчил сообщения, и, кажется, по ту сторону монитора за ней следили десятки, если не сотни глаз. Гриша мельком увидел, как рядом с её ногой перемигиваются сердечки и лайки, как один за другим всплывают и исчезают донаты с короткими пожеланиями. Некоторые из них были написаны на английском, и от этого ситуация делалась ещё более сюрреалистической.

Он хотел уйти, хлопнуть дверью и никогда не возвращаться в этот коридор, но что-то в его теле не слушалось – возможно, это был холодный ужас, а возможно, тот самый червяк любопытства, который не давал ему покоя с утра. Он смотрел на Лизу и пытался решить: она реально не видит его, или делает вид, будто не замечает? В комнате висел острый запах сладких духов, вперемешку с чем-то резким, как будто здесь полчаса назад раздавили пачку аскорбинок.

Лиза не сводила глаз с экрана, но что-то в её лице подёрнулось: лёгкая гримаса, почти улыбка и одновременно – тревога. Она держала мышку так, будто собиралась затравить её до смерти, но рука дрожала. На секунду Грише показалось, что он подсматривает не за Лизой, а за случайной чужой жизнью через плохо зашторенное окно московской многоэтажки.

Он сделал шаг назад, но тут Лиза резко повернула голову, и из-под чёлки на него уставились огромные, почти безумные глаза.

На её лице – сверкающая маска, такая, что носят на карнавалах в Венеции; на теле – ни одной детали одежды, даже трусики были аккуратно отброшены на край кровати, где они выглядели почти декоративно. Лицо под маской казалось безразличным, но рука с мышкой дрожала.

Она делала откровенные движения пальцами – в том самом месте, что в школьных учебниках принято было замалчивать, а в чатиках и мемах всегда называлось громче всех. Лиза не просто касалась себя – она работала на камеру, раздвигая колени всё шире, чтобы было видно даже тому, кто смотрит на самом конченом ноуте с дохлой матрицей. Каждый жест был слегка гротескным, будто она не для себя это делала, а для какого-то абстрактного экзаменационного комиссии, которой нужно доказать: да, я умею, да, я знаю, как это делается. Она старалась изображать удовольствие, но у неё получалось только что-то между нервной улыбкой и пародией на эротическую сцену, которую она когда-то видела ночью по кабельному телевидению. Иногда она тихо постанывала – но даже эти стоны звучали неестественно, как будто их пропустили через фильтр автотюна. В какой-то момент она резко сжала бёдра, выгнула спину, и на её лице появилось странное выражение: смесь обиды, смущения и злости на весь мир, который смотрит, но не видит того, что ей действительно хочется.

Экран ноутбука был раскрыт на полный угол: камера смотрела на девушку в анфас, а поверх изображения рябило от комментариев, донатов, зелёных полосок, иконок, псевдонимов. Внизу мелькали суммы – одни в долларах, другие в рублях, и даже парочка в биткоинах. Комментарии были короткие, слитные: "бей по шее", "сними маску", "встань боком", "медленнее", "сделай сальто", "поздоровайся с модером".

Он не сразу осознал, что видит, – мозг несколько секунд пытался найти привычный нарратив. Было в этом что-то неправильное: не столько из-за обнажённости, сколько из-за полного отсутствия стыда. Лиза стояла перед камерой так, будто на ней был самый дорогой в мире наряд, и только маска на лице выдавалa, что она всё-таки не согласна быть здесь до конца.

Он прошёл ещё шаг, и пол скрипнул. Лиза вздрогнула так, что чуть не уронила ноутбук. Она быстро схватила подушку, прижала её к животу, а маска осталась на месте.

– Что ты делаешь здесь?! – голос её был не слабым, а каким-то надломленным, как у человека, которого поймали не на воровстве, а на самой глупой мечте.

– Извини, – сказал Григорий очень тихо. – Просто заблудился.

Он смотрел на неё не вожделенно, не унижающе, а почти профессионально: будто оценивал качество экспозиции на фотографии. Она была некрасива – на мгновение он понял, что ожидал другого: детское, изломанное лицо с неправильными скулами, тонкая шея, впалый живот и длинные, почти болезненные ноги. Всё в ней было гиперчувствительным, даже ступни казались слишком большими, чтобы быть женственными. Маленькая грудь, едва намеченная, соски – чуть темнее, чем кожа, и мурашки шли по всему телу от ужаса или холода.

Подушка закрывала центр, но не слишком – хватало одного взгляда, чтобы считать всё необходимое. Она сидела нога на ногу, колени дрожали, но взгляд не отвела. В тот момент Лиза больше всего походила на измождённую картину из учебника по психиатрии, где одни только эмоции стоили больше, чем всё тело.

На экране донаты и комментарии не прекращались; кто-то писал caps lock’ом: «она правда испугалась», «гость в доме», «сделайте это вместе», «стримить дальше!!!», и кто-то добавил: «НЕ ЗАКАНЧИВАЙТЕ». Григорий перевёл взгляд с экрана обратно на лицо Лизы, потом – на маску. В комнате пахло косметикой, пластиком и ещё чем-то кислым, будто здесь недавно сушили бельё.

Она первой нарушила паузу:

– Если ты сейчас кому-то расскажешь… – начала она, но не закончила.

– Интересная у тебя подработка, – сказал Григорий и почему-то улыбнулся, без тени издёвки.

– Просто уходи, – сказала она, и теперь в голосе было больше страха, чем в первый момент.

Григорий кивнул, промолчал и закрыл дверь с той же деликатной медлительностью, с какой, наверное, закрывают крышку у гроба. Выйдя в коридор, не пошёл дальше, а прислонился к стене: хотелось просто стоять, не двигаясь. Вспомнил, как бабушка объясняла: у каждого человека есть тайная жизнь, которая важнее всех остальных вместе взятых. Он только что увидел Лизу в чистом виде – и не был уверен, что от этого становится легче.

К себе вернулся без привычного ощущения победы. Ни похоти, ни осуждения, ни даже желания шантажировать – только жалость к девочке, которая решила выживать так, как умеет. Он лёг на кровать и смотрел в потолок, пока не потемнело в глазах.

Минут через сорок кто-то тихо постучал в дверь. Григорий думал не открывать, но Лиза не жужжала, не злилась, не пыталась быть кем-то ещё. Она вошла молча, в длинной футболке до колен, босиком, с распущенными волосами, без следа той маски.

Лиза долго стояла у двери, кутаясь в футболку, словно её можно было накинуть на душу. Босые ступни впечатывали на паркете полумесяцы влаги – хоть дождь и закончился, но воздух в доме был электрическим, будто гроза всё ещё где-то рядом. Она смотрела на Гришу, ища в нём хоть намёк на сочувствие или отвращение, но он по-прежнему лежал на кровати, упершись затылком в подушку, и делал вид, что его интересует только книга. Так обычно в фильмах изображают философов, которые притворяются, будто не заметили, как за их спиной рушится город.

– Это не то, что ты думаешь, – сказала она наконец, и голос её прозвучал почти шёпотом, но отдавался в комнате будто удар: так бывает, когда человек впервые решает сказать правду.

Григорий вздрогнул, но не сразу поднял взгляд. Медленно перевернул страницу, будто проверяя качество бумаги, потом наконец глянул исподлобья на Лизу. Глаза оставались сухими, но в них было что-то чужое, словно смотрел сразу сквозь неё и вдаль, к делам, которые не терпят суеты.

– А что я должен думать? – спросил он и даже не попытался смягчить фразу.

Лиза подошла ближе, прижимая края футболки к коленям, будто собиралась завернуться в неё целиком. Опустилась на самый угол кровати – так, чтобы не задеть ни покрывало, ни пространство вокруг Григория, и, сбившись с мыслями, долго сжимала пальцы в замок.

– Я не… – запнулась она, – я не шлюха, если ты об этом. Это вообще… не про секс.

Григорий усмехнулся едва заметно – уголки губ дёрнулись, будто кто-то изнутри тянул их на ниточке.

– Если бы я считал, что ты шлюха, – сказал Григорий, – я бы уже поделился этим с семейным советом. У нас тут любят обсуждать грязное бельё, особенно если оно никогда не было постирано. Меня вообще учили делать гадости сразу, чтобы потом не было мучительно больно.

Она нервно хихикнула, но тут же осеклась, вспомнив, что смеяться в такой момент неуместно. Глаза бегали по кровати, потом по полу, потом по стене, где висел старый плакат с европейским городом. Лиза вздохнула – и только теперь стало ясно, как сильно она устала за этот вечер.

– Просто я… – она закусила губу, – иногда мне не хватает денег. Ну, на учёбу, на поездки, на всё. Иногда просто так скучно делается, что хочется хоть какой-то реакции. Люди там… они же не знают, кто я, им просто нравится смотреть. Иногда кажется, что ты невидимая – и вдруг тебя видят, ценят, даже если только на секунду. Дурацко, да?

Григорий продолжал рассматривать её как микроскопический срез среды: интересно, но без эмоций.

– Ты же знаешь, что это не мой бизнес? – сказал он. – Я не вхожу в комиссию по морали. У меня нет доступа к вашим семейным судам. Если хочешь – можешь стримить хоть из ванной, хоть с балкона, мне всё равно.

– А если узнает мама? – спросила Лиза, и в этот раз в её голосе было не испуг, а что-то хуже – почти мольба.

– А ты хочешь, чтобы она узнала?

Лиза замолчала, потом покачала головой.

– Нет, конечно. Она сразу решит, что я опозорила фамилию или что у меня всё плохо с психикой. А я просто… мне иногда не хватает ощущений, понимаешь? – она посмотрела на Григория с надеждой, будто он мог выдать ей справку о нормальности.

Григорий помедлил с ответом, закрыл книгу, положил её на тумбочку и скрестил руки на груди.

– Я не буду ничего говорить, – наконец сказал Григорий. – Просто держи пароль посложнее, а то ещё заломают твой стрим, и тогда всем будет контент на неделю. И ещё: если когда-нибудь решишь, что тебе нужна помощь – ну, спрятать файлы или удалить аккаунт, – просто скажи.

Она долго молчала.

– Ты не думаешь, что я больная? – спросила Лиза тихо.

– Ты – единственная живая в этом доме, – ответил Григорий.

Она улыбнулась, будто на секунду поверила этому комплименту. Потом вдруг спросила:

– А ты бы сам смог такое?

– Вещать голым в интернете? – Григорий усмехнулся, без злобы. – Мне бы сперва пришлось поработать над фигурой, а то лайков не дождёшься.

– Я про другое, – сказала Лиза. – Ты бы смог быть открытым? Ну, не в смысле тела, а вообще. Не притворяться.

Григорий задумался. Было видно, что вопрос зацепил глубже, чем хотелось бы.

– Не знаю, – наконец сказал он. – Может, когда-нибудь. Но если честно – я в этом не специалист. У меня с детства все чувства как в холодильнике, и даже если что-то размораживается, сразу обратно засовывают.

Они замолчали. Лиза откинулась на спину, вытянула ноги и уставилась в потолок. Григорий тоже смотрел вверх, будто там можно рассмотреть схему всего дома – кто где живёт, кто за кем подглядывает, кто во что играет.

– Знаешь, – сказала Лиза, – иногда мне кажется, что ты вообще не чувствуешь ничего.

Взглянул на неё, но промолчал.

– А зря, – добавила она чуть громче. – Это прикольно, когда внутри что-то горит.

– Ну, если что – я зажгу у тебя на похоронах свечку, – сказал Григорий.

Они оба рассмеялись, и в этот раз даже не звучало фальши.

– Ладно, – сказала Лиза и медленно поднялась с кровати. – Спасибо, что не закрыл дверь в лицо.

На прощание она задержалась в дверях. Хотела что-то сказать, но передумала: просто кивнула и ушла в коридор, осторожно притворив за собой дверь.

В комнате стало тихо, как бывает после экзамена, когда уже не уверен, куда дальше идти, но точно знаешь, что контрольная завершена. Григорий лежал на кровати, а в голове вперемешку крутились сцены с Лизой, фразы из писем и чьи-то очень старые, очень усталые глаза.

Долго не двигался. В какой-то момент даже стало смешно: вот она, жизнь, как есть. Никаких шпионских страстей, никаких интриг – просто желание не быть раскрытым, не быть пойманным, не быть назначенным на роль.

Вдруг понял: только что появилась новая власть. В руках – не просто секрет Лизы, а рычаг, способный расколоть всю семейную цепь, если понадобится.

В голове всплыли фрагменты письма: «твой сын ни в чём не виноват», – а теперь предстояло решить, виноват ли он сам перед этой девочкой.

Взял телефон и записал себе на будущее: «Следить за Лизой, но не трогать, пока не попросит».

С этим ощущением выключил свет, закрыл глаза – и впервые за неделю уснул до рассвета.

В ту ночь Григорий долго сидел перед дрожащим экраном ноутбука, будто ждал, когда из-под жидких клякс подсветки вылезет истинное лицо этого дома, его суть, бесцветная и непрошеная, как утренний похмельный сквозняк. На экране, в дюжине закладок, мигали превью роликов: Лиза, без фальши и макияжа, в маске единорога, в «ангельском» фильтре, в купальнике, в пижаме и без ничего, с лицом одновременно неприступным и болезненно честным. Вся эстетика – не подиумная и не порнографическая, а скорее, как у больных на всю голову детей: невозможность врать хоть во что-то; даже когда врёшь – это видно по глазам.

Если бы Григорий попытался объяснить, зачем он сейчас скроллит весь этот поток, он бы вряд ли смог подобрать подходящее слово – ни из вуайеризма, ни из технического интереса, ни из шантажа, который был бы банальным объяснением для любого нормального человека на его месте. То был взгляд биолога, наблюдающего жизнь в закрытом аквариуме: каждый подписчик, каждая кнопка лайка или реакция – частицы среды, в которой плавает объект исследования. Он не стал смотреть подряд, нет – первым делом зашёл в комментарии, чтобы оценить расстановку сил, потому что именно там начиналась настоящая битва за власть.

Комментаторы делились на три чётких клана. Первая группа – традиционный хор анонимов, говорящих языком флудилок и мемов, часто скатывающихся в грубость, но порой выдающих неожиданные вспышки остроумия. Это был тот самый сетевой грунт, на котором Лиза, по логике, не могла вырасти ни во что, кроме сорняка, – но вопреки всему она научилась выживать и даже цвести среди этих компостных слоёв. Вторая группа – постоянные подписчики, которых Лиза, судя по всему, знала по никам, иногда пересылала им воздушные поцелуи и даже отвечала на приватные сообщения. Их узнавали по длинным тредам, подробным рекомендациям фильмов и комментариям уровня: «У тебя сегодня хорошее настроение?» или «Ты напоминаешь мне Грету из «Лесных детей»». Именно эти люди казались Григорию самыми опасными: они уже не просто зеваки, они тянулись к Лизе с настоящей жаждой сопричастности, как будто за каждой фразой скрывалась попытка проникнуть в её реальный, внеэфирный мир.

Третья и самая интересная группа – донатеры. Их было немного, но каждый старался оставить след в истории. Эти ребята не просто просили снять «корону» или сделать стрим в новой маске – они разыгрывали свои маленькие спектакли, даже между собой соревнуясь, чья просьба окажется унизительнее или неожиданнее. Один из них был особенно настойчив: каждую неделю он закидывал ровно 400 рублей, всегда с одной и той же припиской – «ты же обещала показать настоящую себя». Лиза в ответ скидывала гифки с котами, а потом, через пару минут, действительно делала что-то из разряда «показать настоящую себя» – только с задержкой, как будто до последнего надеялась, что кто-то отменит приказ. Иногда это было просто «снять маску» по просьбе публики, иногда – показать любимую игрушку детства или прочитать вслух абзац из своей любимой книжки. И каждый раз, даже если просьба была совсем безобидной, в лице Лизы проскакивал мимолётный отблеск стыда, который тут же съедался улыбкой и новым анекдотом.

Григорий прокликал пятнадцать страниц подряд, чтобы убедиться: ни разу не было случая, когда Лиза просто отказала или проигнорировала донат. Она каждый раз будто торговалась сама с собой: сперва строила из себя обиженную, потом объясняла, почему просьба неуместна, а потом всё равно шла навстречу – но обязательно добавляла к исполнению свой маленький протест, кривлялась или поднимала брови, как будто говорила: «Вы не победили меня до конца». Даже когда речь шла о совсем мелких глупостях – например, прочитать скороговорку или съесть ложку порошка какао за донат, – она делала это с таким надрывом, будто на том конце сидят не просто подписчики, а настоящие повелители её судьбы.

Он не мог не отметить, как быстро у Лизы менялись маски: в одном стриме она играла стерву, в следующем – беззащитного котёнка, потом вдруг становилась трагической героиней. Но что удивительно: ни одна из этих ролей не казалась натянутой. Как будто Лиза сама не знала, какая из них настоящая. Или, может быть, все роли были реальны одновременно, и в этом заключалась её главная фишка.

Григорий несколько раз ловил себя на том, что невольно ждал следующей эмоции Лизы, как зритель, который не может выключить сериал на самом интересном месте. Самое странное – для него в этом не было ни грамма сексуальности. Он смотрел на Лизу как на феномен: человека, который одновременно выставляет себя напоказ и отчаянно защищает своё внутреннее «я». Каждый раз, когда она замирала на секунду, будто не знала, что говорить, он чувствовал, что именно в эти моменты и проявляется настоящий Лизин страх – не быть замеченной, не быть нужной.

В комментариях часто появлялись сообщения от людей, которые явно были влюблены в Лизу до одержимости. Кто-то писал, что мечтает встретиться с ней вживую, кто-то предлагал приехать «на выходные в Ситцев», кто-то, наоборот, злобно травил её, обвиняя в продажности и лицемерии. Но каждый раз Лиза отвечала им с такой хрупкой самоиронией, будто хотела сказать: «Да, вы меня видите, но вы меня не знаете». И это, пожалуй, было единственным способом остаться собой в этом цифровом аду.

Он ещё раз пролистал ленту донатов, вычисляя по времени все пики и падения Лизиного настроения. Григорий даже построил в голове график: за крупным переводом всегда следовала волна стёба, потом – спад, потом новый подъём. Это была жизнь, сжатая в цикл из трёх актов, – и, что любопытно, Лиза сама управляла всем этим через тонкие провокации. Если аудитория скучала, она начинала рассказывать жуткие истории из своей жизни. Если, наоборот, кто-то заходил слишком далеко, она становилась ледяной, выключала чат или уходила «по делам». В эти минуты комментаторы бешено требовали возвращения, кричали капсом и даже, кажется, всерьёз переживали за Лизу.

В один из таких моментов она просто закрыла трансляцию, а на экране остался только чёрный квадрат с надписью от руки: «я всё слышу, даже когда молчу». Вот это было настоящее – и Григорий понял, что ради таких эпизодов и стоит наблюдать. Он не испытывал ни жалости, ни злорадства, только тихое уважение к тому, как Лиза умудрялась не сойти с ума в этом почти непрерывном стриме.

Пока он анализировал всё это, в коридоре пару раз мигал свет – кто-то из домашних не спал и ходил по этажу. Но Григорий даже не повернул головы: всё его внимание было втянуто в эту цифровую дыру, где люди открывались куда честнее, чем у семейного стола.

Он не заметил, как прошло полтора часа. Когда в очередной раз обновил страницу, Лиза уже была в офлайне. Григорий коротко усмехнулся: даже в Ситцеве у людей есть право на ночной покой.

Он выключил экран, но не мог избавиться от ощущения, что только что стал свидетелем какого-то странного эксперимента – и его роль в этом была не самой безобидной.

Григорий щёлкал мышью без особого интереса: при всей откровенности записей ничего нового о Лизе они не сообщали. Всё, что было нужно, он уже знал, а теперь хотел только подтвердить гипотезу: если человек так старательно демонстрирует свою уязвимость, значит, она больше всего боится, что её не заметят. В одном из видео Лиза сидела на кровати с мятой простынёй и болтала о том, как ненавидит повторять чужие ошибки. Слово «ненавидит» прозвучало так, будто речь шла не о себе, а о людях в принципе. В следующем эпизоде она выкручивала волосы в жгут и, не скрываясь, плакала, а потом вдруг смеялась: будто первый зритель появился на стриме, и жизнь перестала быть бессмысленной.

Он увеличил скорость воспроизведения, чтобы поймать главное: ни одного постороннего лица, никакой роскоши в декорациях, только однообразный свет ночника и мурашки на коже – будто всё происходящее снималось не для тысячи подписчиков, а для одного, самого важного и самого жестокого. В какой-то момент он поймал себя на том, что разглядывает не грудь, не бёдра, не слипающиеся ресницы, а линию ключицы – сухую, порезанную тенями, как у людей, которым всегда холодно и всегда мало жизни.

Он закрыл вкладки, не досмотрев последнего ролика, и вернулся к стартовой странице. В голове уже выстроилась схема: кому Лиза адресует свой контент, кто для неё референтная группа, а кто – просто статисты. Если бы он хотел её уничтожить, хватило бы одного скриншота, одной рассылки по городским пабликам. Но Григорий даже не собирался этого делать – он просто фиксировал факт: каждый здесь держал наготове компромат, и этот компромат был банальнее любого слуха.

В полночь он аккуратно стёр следы присутствия – закрыл VPN, очистил историю, вывел на экран пустой рабочий стол, будто этим мог обнулить не только ноутбук, но и всю историю семьи Петровых. Он посмотрел на свою ладонь: в ней от усталости дрожало сухожилие у основания большого пальца – ещё одно доказательство того, что живым людям всегда сложнее, чем виртуальным.

На следующее утро он долго мыл посуду в раковине, неспеша, чтобы протянуть момент до нужной встречи. В доме, как всегда, был сквозняк: из кухни в коридор тянуло дрожащим воздухом, а в углу опустевшего холла маячила Наталья, домработница. Она гладила бельё с таким видом, будто гладила собственную совесть: утюг скользил по простыне, а на лице её не было ни одной эмоции, кроме тупого смирения.

– Наталья, – позвал он, подходя к столу, – не хочешь немного заработать?

Она даже не удивилась – просто поставила утюг на пятку и выпрямилась, обмахивая ладони, как будто только что вернулась с плантации.

– Что надо? – спросила она.

– Нужно оглядеть комнаты сестёр. Всё, что покажется странным, – принесёшь мне. – Он говорил тихо, не повелевая, а как будто сообщая погодный прогноз. – Особенно бумаги. Особенно конверты.

Наталья хмыкнула, будто ей давно были известны такие просьбы. Григорий достал из кармана сложенный пополам конверт и вложил ей в ладонь. Она сразу поняла – не стала считать, не стала даже спрашивать, за какой срок. В её глазах промелькнуло что-то вроде иронии: на прежней работе подобные авансы выдавались задолго до того, как возникнет проблема.

– Будет сделано, – сказала Наталья. – Только если спросят, я вас не знаю.

– И правильно, – ответил он.

Она ушла, и звук её тапочек по линолеуму был единственным, что напоминало о живых людях в этом кукольном доме.

Весь день Григорий ждал: не торопясь, прогулялся до продуктового, зашёл на рынок, купил пачку сигарет и пару раз просто посидел у подоконника, наблюдая за птицами, которых в этом городе тоже было в избытке. Сёстры ушли по делам: Маргарита – на работу, Софья – в университет, Лиза – в свою каморку на мансарде, где, как он знал теперь наверняка, она снимала по две-три трансляции в сутки, чтобы не потерять место в топе.

Когда стемнело, Наталья появилась вновь, словно выплыла из влажной прачечной, как призрак. В руках у неё был свёрток, перевязанный резинкой: внутри – пачка старых писем, несколько банковских выписок, пара скомканных рецептов и один конверт с гербом, запечатанный сургучом. Она положила находку на стол и отошла на шаг назад, демонстрируя отсутствие личного интереса к происходящему.

– Это всё? – спросил он.

– На сегодня – да. У Маргариты ещё сейф, но к нему нужен ключ. Могу поискать.

– Не надо, – сказал он. – Время еще будет.

Она кивнула и ушла, не оглянувшись.

Григорий развернул свёрток с таким же почтением, с каким древний египтолог мог бы разламывать бинты на мумии. Старые конверты были завёрнуты в слой тонкой промокательной бумаги, которую зачем-то кто-то бережно сложил вчетверо, словно пытался смягчить удары времени. Вся эта импровизированная капсула пахла сырой пылью, дешёвыми духами и ещё чем-то тревожно сладким – возможно, парами клея от клейкой ленты, которой кто-то неумело заклеивал внутренние швы, чтобы не вырвался наружу самый главный запах: страх.

Он первым делом вытащил и разложил по столу записки и расписки. На каждой – фамилия Золотарёвых, причём написанная то размашистым, деловитым мужским почерком, то сухим, почти канцелярским женским, а иногда – неровной, будто похмельной рукой, с подписью, от которой веяло неуверенностью и паникой. Текст везде был один: обещание возврата денежных сумм; менялись только суммы, а проценты всегда оставались одинаково бессовестными. На некоторых расписках сбоку были приписки, явно не для чужих глаз: «В случае чего – звонить сразу», «Опасно, не показывать до понедельника», «Порвать и забыть, если потеряем контроль». К распечаткам клипсами были приколоты стикеры с деталями: даты, имена, пароли от почты, иногда даже схемы, нарисованные от руки – кто, кому и когда должен позвонить, если запахнет жареным.

В банковских выписках царило обидное однообразие: все платежи шли на счета за границей, в основном – на латвийские, кипрские и венгерские банки. Получатели были не просто незнакомы, а будто отобраны по принципу максимальной невидимости: ни одной официальной компании, сплошь микрофирмы и ИП с труднопроизносимыми фамилиями. В этих банковских бумагах мелькало имя Валентины – его бабушки, – причём рядом всегда стояла фамилия Петровых, а в колонке «назначение платежа» значилось что-то нарочито невнятное: «консультационные услуги», «сопровождение сделки», «депозитная комиссия». Самое поразительное: все эти переводы датировались концом девяностых – началом двухтысячных, когда, если верить семейной мифологии, Петровы якобы жили чуть ли не впроголодь и копили на «первый настоящий магазин».

Григорий сфотографировал документы на телефон, быстро пролистал сканы: не столько для арсенала, сколько ради чувства готовности – что при необходимости поднимет архив хоть ночью, хоть утром. Все бумаги были прожжены опытом: на них были пятна, замусоленные края, кое-где – следы засохших слёз или, возможно, кофе, пролившегося в трясущейся руке. Особо интересными оказались записки на школьных листках – с датами, именами, иногда даже с фамилиями его одноклассников. Одна из них была адресована напрямую матери Григория, с характерной припиской: «Лично в руки. Никому не показывать». Он вспомнил, что в те годы мать часто уезжала в Москву «по делам», а он сам неделю жил у бабушки, в полной уверенности, что мама вернётся скоро и навсегда. Вдруг его пробило: возможно, именно в эти недели и писались эти письма, а возвращалась мама каждый раз всё более чёрствой и закрытой.

Он продолжил сортировку. В одной из папок нашёл старую тетрадь с записями – похоже, семейный бухгалтерский журнал. Внутри: таблицы, списки, даже графики, нарисованные цветными ручками. Внимательно перебирая страницы, Григорий понял: здесь аккуратно фиксировались «долговые отношения» между всеми ветвями семьи. Фамилии мелькали знакомые и не очень; иногда рядом стояли короткие пометки: «ненадёжен», «может сдать», «верит, что помогает детям». На последней странице было нарисовано нечто, напоминающее схему метро: вместо станций – фамилии и даты, вместо пересадок – стрелки, указывающие на чьи-то клички. Он сфотографировал и это – хотя понимал, что расшифровать такую криптограмму сможет только тот, кто её придумывал.

Потом он перешёл к самому интересному: к письмам. Почти все были в почтовых конвертах с выцветшими марками и облупившимися сургучными печатями. Адресаты – разные: кто-то из Питера, кто-то из Самары, но главное, что внутри все письма были написаны рукой одной и той же женщины. В почерке было что-то знакомое – он даже задумался, не Лиза ли это писала, но сравнение с её тетрадями показало: нет, почерк сильно старше и жёстче. Скорее, это могла быть одна из тёток – или… Он догадался, чьё это было письмо, только когда в одном из конвертов нашёл вложенный билет на поезд Москва – Ситцев, датированный концом две тысячи седьмого года.

Он перебирал бумаги медленно, как архивариус, которому разрешено не просто читать, а вдыхать запах прошлого. Обычные люди забывают, что документы имеют свой голос: одни пахнут страхом, другие – предательством, третьи – отчаянной, последней попыткой удержать власть. В каждой бумаге была интонация, и эту интонацию он улавливал безошибочно.

Он отложил расписки и взял в руки конверт с сургучной печатью. Долго вертел его, пытаясь определить по весу и толщине, что внутри, но конверт был плотный и не гнулся. Он вскрыл его аккуратно, чтобы не порвать герб. Внутри была одна-единственная фотография: на ней – Елена и мужчина, которого он узнал с первой же секунды. Это был его отец, только моложе на двадцать лет, в дорогом костюме, с сигарой и улыбкой победителя. Елена держала его под руку, и лицо её было совсем другим – мягким, почти восторженным, таким, каким он никогда не видел её ни в жизни, ни в портретах на стене.

К фотографии была приложена записка, написанная от руки: «Тебе было не всё равно. Ты знала». Ни имени, ни даты, только этот скользкий, злобный почерк, в котором угадывалось что-то одновременно знакомое и чужое.

Он сел, уставившись в угол стола, и впервые за долгое время позволил себе ничего не думать. Всё, что происходило в доме, на работе, в городе, – вдруг стало обёрткой для одной-единственной мысли: неважно, сколько компромата соберёшь на других, если твой собственный компромат всегда тяжелее.

Затем вернул фотографию в конверт, замотал все бумаги обратно, вложил их в портфель и спрятал под диван в своей комнате. Подумал: если кто-то когда-нибудь узнает об этом свёртке, то вряд ли удивится – в Ситцеве все знают, что ничего не бывает по-настоящему тайным.

Он не спал почти всю ночь. Голова была ясной, тело дрожало не от страха, а от предвкушения – нечто важное, наконец, встало на своё место, как после долгой, мучительной игры в пятнашки. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как дом жил своей самостоятельной, призрачной жизнью: где-то стучала вода в батарее, где-то шуршали мыши за плинтусом, кто-то с улицы выкрикивал проклятья в сторону неба, а Лиза наверху, по привычке, долго не гасила свет.

Ему казалось: если бы в этот момент кто-то вошёл к нему в комнату и спросил – ради чего всё это, он бы не стал отвечать. Он бы просто достал из-под дивана свёрток и кинул на стол, молча, без угроз и объяснений. Потому что в этом городе каждый всегда знает, на каком именно листке бумаги записана его судьба, и кому суждено её прочитать.

А завтра – всё начнётся заново: те же лица, те же слова, только теперь он держит в руке не только свой страх, но и чужую, хорошо упакованную слабость. Он усмехнулся: если власть – это умение быть первым, кто узнает плохие новости, то он уже был готов.

Григорий выключил ноутбук, затушил свет и лег, вытянувшись на всю длину матраса. Утром в доме опять будет сквозняк, опять будет пахнуть кофе и чужой, неуловимой жизнью.

Глава 5

Первое воспоминание, которое выжигает мозг на всю жизнь, всегда пахнет кухней. Ни едой, ни праздником, ни даже сигаретным дымом – а какой-то густой, невыносимой смесью застоявшейся выпечки, прогорклых дрожжей и голосов за дверью. Десятилетний Гриша стоял на коврике у бабушкиной кухни, вцепившись маленькими пальцами в облезлую медную ручку, и чувствовал в груди тупую боль, как будто внутри завели моторчик и забыли выключить. За дверью переругивались взрослые, пытаясь говорить шёпотом, но всё равно каждое слово, будто ржавый гвоздь, вбивалось в виски.

– Ты видела, как она выглядела на похоронах? Как будто заранее знала, что не вернётся, – шептал хриплый женский голос, в котором угадывалась соседка по лестничной площадке, что угощала его пряниками.

– Мне кажется, она всё это придумала заранее. Говорили же, что в Москве плохо, – отвечал другой голос, сиплый, мужской, с запахом табака и сахара, которыми всегда пахли дедовы руки.

– А Валентина? Она, бедная, теперь и жить не захочет. Её девочка и без того на пределе, – голос сорвался.

Потом были долгие паузы, в которых можно было услышать, как капает что-то в раковину, как ложки скребли по дну чашек, как в углу жужжал старый холодильник.

Гриша не плакал: слёз не было уже два дня. Мама ушла тихо, без скандала, без записки, без спектакля.

Именно в этом заключалась её магия – тихо, без шума, не нарушая ни одной привычной детали, мама исчезла из мира, как будто выскользнула из собственной жизни сквозь микроскопическую щель между будничными делами. Никто не видел, как она шла в аптеку. Никто не слышал, как она открывала блистеры, так ловко, словно уже тысячу раз репетировала этот крошечный спектакль. Только на следующее утро, когда квартира заполнилась непривычной тишиной, бабушка заметила, что окно в комнате мамы было настежь – и за окном, несмотря на март, пахло уже весной, чем-то ледяным и одновременно сладким.

Потом она нашла дочку: в постели, на боку, с руками, аккуратно сложенными, будто для школьной фотографии. Подушку залило слюной, а на простыне был отпечаток щеки – невыносимо детский, хрупкий, как будто мама снова стала девочкой. У нее даже волосы были уложены ровно, пряди не слиплись, а ресницы касались щеки мягкими, безмятежными дугами. В стакане на тумбочке вода почти не убыла, и даже ложка, которой мама размешивала сахар, лежала на блюдце, как всегда.

Когда приехала скорая, а потом и милиция, никто не задавал пустых вопросов. Все смотрели на мамино лицо – оно было таким спокойным, будто её просто попросили немного подождать. Даже когда врач подписывал бумажки, он украдкой гладил мамину руку, как будто хотел убедиться, что она, правда, не фокусничает, не заснула понарошку.

В этот день время в квартире остановилось, и тени переместились на стены, не понимая, как двигаться дальше. Бабушка перестала говорить и только смотрела в окно, где каркали мартовские вороны. Дед не брал трубку, не ел – только сидел на кухне, сложив руки на столе, и пил крепкий чай, глядя в пустую кружку. Гриша не плакал, потому что видел, как мама смотрела на него в последний вечер: с такой любовью, в которой уже не было страха. Он знал, что теперь никто не будет напоминать ему: «Не держи дверь открытой, простудишься», и что кастрюля с макаронами никогда больше не будет бурлить на плите, разливая по квартире запах варёного счастья.

Но главное – он знал, что мама никогда бы не ушла, если бы не всё остальное. Если бы не эти вечные разговоры за стенкой, если бы не проклятая Москва, если бы не бабушкины вздохи и дедовы молчания, если бы не эта дыра в стене между комнатами, куда уходит весь свет и откуда нельзя выбраться, даже если очень захочется. Иногда ему казалось, что в этой дыре живёт что-то настоящее – что-то, что однажды заглотит и его.

Бабушка неделю ходила по дому будто привидение: мыла полы, выносила мусор, гладила ему школьную рубашку даже в выходной. Дед сразу поседел и пил чай с остервенением, будто в нём плавало что-то, что поможет всё забыть.

Но хуже всего было слушать чужие разговоры, когда думают, что ты не слышишь. Там всегда звучит правда, для которой нет масок.

– Я уверена: если бы не эта история с Еленой, всё могло быть иначе. Сама видела, как мать Гриши уходила из школы с этим адвокатом, – сжигала воздух соседка, не подозревая, что за дверью её слушает тот, для кого эти слова важнее жизни.

– Елена её предала, вот и всё, – сказал дед. – Та деловая сделка была для них обоих ловушкой.

– Ты так думаешь? – голос женщины стал мягче, почти жалостливым. – Ты ведь знал Елену раньше, ещё когда она сама работала учителем…

– Не был бы я уверен, не говорил бы. Елена теперь богатая, а у нас – что? Только память и боль.

Дальше слов уже не было: только всхлипы, тонкие и противные, как звук лопающейся плёнки на старых окнах.

Гриша стоял у двери и смотрел на свою руку – она дрожала мелко, как осиновый лист, хотя он крепко сжал ладонь в кулак. В этот момент он понял: здесь, на кухне бабушки Валентины, никогда больше не будет настоящего запаха хлеба, только этот чёртов вой голосов, которые делают вид, что тебе нет.

Он хотел войти, хотел крикнуть, что всё враньё, что мама была сильная, лучшая, что она и в гробу бы всех переиграла, если бы захотела. Но не смог: тело как будто вросло в пол, ноги налились тяжестью. Он прижался лбом к двери и слушал, как его предают по кругу, даже когда делают вид, что жалеют.

Потом был прерывистый сон, неделя на автомате, невыносимая тишина. И только запах кухни иногда возвращал к жизни: он напоминал, что всё не зря, что когда-нибудь он сможет войти за эту дверь без страха и без боли.

Вторая сцена всегда идёт за первой. Григорий – уже не маленький, уже не мальчик, а человек, который научился выживать в мире, где даже добро пахнет плесенью. В его комнате в особняке Петровых всё было так же безупречно, как в кукольном доме: книги по линеечке, постель без складок, на стене – коллаж из выцветших фотографий, где даже мама улыбалась так, будто не знала слова «самоубийство».

Он сидел на кровати и смотрел на одно старое фото: мама в оранжевом пальто, с ребёнком на руках, и тот – маленький, круглый, со смешными ушами. Она смотрела в камеру как в жизнь: смело, чуть дерзко, без намёка на то, что когда-нибудь это всё закончится. Гриша не верил фотографиям – знал, что память всегда врёт – но иногда позволял себе сидеть вот так, пока не сведёт челюсть, пока не защиплет глаза.

Он медленно провёл пальцем по её лицу – по лбу, по носу, по уголку рта, который когда-то так часто целовал. Потом сжал фото в руке, так крепко, что хрустнула бумага, и шёпотом – так, чтобы слышал только он и никто больше – сказал:

– Я их всех сделаю, мам. Даже если придётся пройтись по ним, чтобы их головы продавились, как булочки из бабушкиной печки. Ты не зря меня родила.

В этот момент он больше не был ребёнком из кухни. Он был тем, кто способен ждать. Тем, кто умеет учиться у врагов.

За окном вновь пахло дождём. В доме Петровых все давно спали, но он знал: когда-нибудь, в самом конце, эти люди будут плакать о своих ошибках так же громко, как плакали о его матери.

И тогда в этом городе снова будет пахнуть хлебом.

Когда в доме Петровых наступал ужин, это всегда выглядело как обряд очищения от грязи, что за день налипала на каждом из его обитателей. Сегодняшний вечер не был исключением – разве что сквозняк по коридору шёл не снаружи, а изнутри: в зале стояла такая напряжённость, что хрусталь на люстре позвякивал сам собой, без всякой помощи сквозняков.

За столом – полная выкладка: мясо по-французски, подрумяненные до лакированности картофельные башенки, салат из тонко нарезанных овощей, которые с утра собирала Лиза, и каждый ломтик был выложен на блюде с такой педантичностью, будто это последнее, что она сделает в жизни. Вино в бокалах застыло, как кровь в пробирке, а в центре – подсвечник: свечи уже были не просто свечами, а тайным кодом – если гасла крайняя, вечер не задавался.

Маргарита села первой, всегда с прямой спиной, в глазах – зелёная сталь. За ней – Софья, чуть опоздавшая, в новом шёлковом шарфе, который, по мнению Маргариты, был пошлостью, но выглядел вызывающе дорого. Елена вошла последней, как судья на домашнем трибунале: взглядом обвела всех сразу, ни на ком не задержавшись, но отметив каждого.

– Где Лиза? – спросила она, не открывая меню, хотя все знали: сегодня оно было символическим.

– Сейчас придёт, – сухо бросила Маргарита, и по её тону было понятно: младшую сестру уже мысленно наказали.

Григорий пришёл позже всех, молча, как дополнительная деталь к ужину, которую заказали, но не очень хотели видеть. Он не посмотрел ни на кого, сел в угол и аккуратно разлил себе компот – остальным вином заниматься не хотелось, хотя в доме чувствовалась похмельная воля к жизни.

Лиза появилась через минуту, в бледно-голубой кофте с обсыпанным блёстками воротом; лицо было чуть опухшее, будто она всю ночь решала нерешаемое. Она проскользнула на своё место, и тут же началась та самая сцена, ради которой и собирали стол.

– На этот раз ты хотя бы позвонила! – не выдержала Софья, делая вид, что сосредоточена на сервировке.

Лиза посмотрела на сестру с выражением, какое бывает у детей, когда они впервые видят труп животного.

– Лучше опоздать на ужин, чем на сессию, – ответила она, без намёка на агрессию.

– Особенно если не поступила, – отметила Маргарита, отрезая хлеб с такой злостью, что ломтики сразу теряли форму.

– Мама, скажи им, – тихо попросила Лиза, и в голосе было что-то настолько искреннее, что даже у Елены дрогнула бровь.

– Девочки, прошу без сцен. Сегодня – семейный вечер, – сказала Елена, но было видно: её слова – оболочка, под которой бушует лавина.

– Я, между прочим, ради этого вечера отменила встречу с однокурсниками, – язвила Софья, но уже без прежней уверенности. – Мне казалось, что в нашей семье ценят точность.

– Точность? – переспросила Лиза, и у Маргариты застыла рука на краю тарелки.

– Да. Например, ты не можешь читать мне нотации по поводу опоздания, когда вчера была с тем женатым профессором!

На столе повисла тишина, плотная и тяжёлая, как слой маргарина на хлебе. У Маргариты дрогнули пальцы – нож со звоном выскользнул из руки, разрезав воздух между бокалами. У Елены бокал застыл на полпути к губам. Софья побледнела, потом лицо залило то ли стыдом, то ли злостью.

– Не смей… – начала она, но Лиза не отступила:

– А почему бы и нет? – перебила она. – Ты сама всю жизнь строишь из себя святую, а потом…

Софья не дала договорить: встала резко, с такой силой, что стул отъехал к стене, и склонилась над Лизой так близко, что волосы коснулись чужого плеча.

– Если ты ещё раз заговоришь о моей личной жизни, я…

– Что ты? – переспросила Лиза. – Скажешь маме? Или Маргарите? Или пойдёшь жаловаться своим однокурсникам, что тебя никто не понимает?

Григорий наблюдал сцену не с интересом, а с почти научной отрешённостью: он методично резал отбивную, аккуратно выкладывал кусочки на край тарелки, и только в глазах светилась тёмная вода – в ней не отражалось происходящее, лишь бегали крошечные круги.

– Софья, сядь, – сказала Маргарита таким тоном, за которым могло последовать и физическое воздействие. – В нашей семье не принято устраивать скандалы при посторонних.

– Посторонние? – переспросила Лиза, глядя на Григория. – Он уже больше член нашей семьи, чем вы все. Он хотя бы не врёт.

– Молчи, – сказала Елена, теперь уже не контролируя дрожь в голосе. – Всё, что касается нас, остаётся здесь.

– Ты же сама говорила, что семья – это прежде всего доверие, – не сдержалась Лиза.

– Иногда доверие – умение держать язык за зубами, – прошипела Софья, но уже сев обратно.

Буря улеглась, хотя остатки её ещё дрожали в ложках и вилках, которые медленно возвращались к тарелкам. У Маргариты дёргался левый глаз – она смотрела на всех сразу, и в каждом взгляде угадывалась готовность разорвать любого, кто нарушит порядок. Софья пыталась ровно дышать, но плечи предательски подрагивали. Лиза уже не ела – просто перекладывала кусочки мяса с одной стороны тарелки на другую, будто играла в пасьянс, который никогда не сойдётся.

В этот момент Григорий понял, что ни одна из сестёр не способна на настоящую нежность: каждая выживала только за счёт того, что могла сделать другому больно раньше, чем это сделают ей. Он вспомнил слова Веры: «В Ситцеве все или родственники, или конкуренты. В лучшем случае – союзники на время». Здесь это было видно как нигде.

Елена первой нарушила тишину:

– Лиза, я хотела поговорить с тобой после ужина. Есть кое-что важное.

– Я тоже хотела поговорить, – ответила Лиза, глядя в скатерть.

– Отлично. Значит, поговорим.

Софья долго ни на кого не смотрела, потом резко подняла глаза – в них стояла водянистая ярость.

– Если тебе так важно знать, – сказала она, – профессор был просто другом. И вообще это моё дело. Но если хочешь, чтобы все твои секреты тоже вылезли наружу, продолжай.

Лиза улыбнулась – на секунду, очень бледно.

– Мне нечего скрывать, – тихо сказала она. – Всё, что обо мне знают, уже хуже не будет.

Потом Лиза с опаской посмотрела на Григория. Может быть, она ожидала увидеть в его лице презрение – или, что хуже, жалость. Но он, не моргнув, встретил её взгляд и едва заметно усмехнулся – будто между ними существовал тайный договор, неведомый остальным за столом. Улыбка была сообщнической, но не в преступлении – в выживании. Лиза тут же опустила глаза, однако сделала это не как жертва, а как та, кто в любой момент готова дать сдачи.

Молчание за столом натянулось, как резиновая лента. Все, кроме Григория, ощутили себя на краю чего-то важного. Маргарита, обычно самая собранная в доме, нервно поправила салфетку, будто та могла спасти от чужих слов. Софья, ещё минуту назад красовавшаяся позой хрупкой обиды, теперь сидела с побелевшими костяшками на вилке, едва сдерживая дрожь. Даже свечи будто пригнули языки пламени, чтобы не мешать происходящему.

Только Григорий сохранил верную дистанцию наблюдателя. Он видел, как в глазах Елены на миг вспыхнуло что-то – не гнев и не разочарование, а панический страх, который та, привыкшая контролировать всё вокруг, не успела замаскировать. В этот момент он понял: за этим столом нет непробиваемых крепостей, ни одного по-настоящему сильного человека. Каждый – хрупкий сосуд, наполненный страхом и неуверенностью, и даже сама хозяйка не сумела скрыть собственного ужаса перед тем, что произошло.

Елена медленно поставила бокал на стол; рука дрогнула впервые за вечер. Это была не злость, а страх. Она понимала: удержать стол от распада уже невозможно.

В воздухе воцарилась глухая тишина – без надежды на перемирие. В зале пахло вином и чем-то острым, как после дождя на асфальте: не кровь, но близко.

Когда ужин закончился, никто не поднялся первым. Сидели, будто ждали приказа или взрыва. Только когда Григорий поднялся и вышел, остальные нехотя начали вставать, словно возвращаясь в реальность, где их жизнь – цепочка ужинов, и за каждым будет новый скандал.

Он слышал, как за спиной Лиза всхлипывает, Софья шепчет ей что-то злое, а Маргарита не выдерживает и хлопает дверью кухни. Только Елена долго сидела за столом, глядя в пустой бокал. И тогда Григорий понял: в этом доме все уже проиграли, и теперь борьба – лишь за право проиграть чуть красивее.

Позже, в вечернем салоне, витрины не блистали – устало мерцали отблесками уходящего дня; между стёкол ходили синие тени, а в зеркальных углах затаивались обломки чужих секретов. Здесь всегда пахло чем-то между спиртом и карамелью – смесью, идеально подходящей для города, где даже зло скрывается под слоем патоки.

Вера ждала Григория у бархатного дивана, где днём обычно заседали самые прожжённые клиенты. На ней был тонкий трикотаж цвета неочищенной меди, а ногти – каждый, как маленький арт-объект со свежим лаком, – тихо цокали по ободку фарфоровой чашки. Она сразу отметила, что Григорий вошёл из бокового входа, и чуть подмигнула:

– Люблю, когда приходят с тыла, – сказала она и тут же рассмеялась, уловив двусмысленность.

– Мне всегда нравились обходные манёвры, – согласился Григорий, садясь рядом и не пытаясь скрыть усталость.

– Ты сегодня будто из борделя вернулся, – заметила Вера. – Или просто ночь была длинная?

– Скорее, завтракали трупами, – парировал он. – Семейные ужины теперь как набор квестов: кто не выдержит – первым идёт на заклание.

Она поняла сразу: уточнять не нужно. Вместо этого взяла чашку двумя руками, согревая пальцы:

– Кого в этот раз взяли на пробу?

– Софью. Но и Маргарита словила пару выстрелов. Лиза удивила: сперва вцепилась в сестру, потом зарылась в себя. У Елены – первая дрожь в голосе.

Вера кивнула, словно слушала деловой отчёт:

– Думаю, скоро всё посыплется. Такие трещины не закроешь ни лаком, ни обоями.

– Слабость Маргариты – гордость, – тихо произнёс Григорий. – У Софьи – амбиции, у Лизы – жажда быть хорошей для всех, кроме себя.

– А у тебя? – спросила Вера, не глядя на него, разглядывая трещину на чайной чашке.

– Пока не знаю, – честно ответил он. – Может быть, желание понять, кто здесь настоящий враг.

Она отпила чай аккуратно, чтобы не смазать идеальный контур губ:

– Давай по-честному: все ваши тут враги друг другу. Даже если делают вид, что любят. У Софьи давно интрижка с профессором, но забавно другое – жена у него не просто женщина, а сестра декана.

Григорий задумался на секунду:

– Значит, если скандал выйдет наружу, у неё не будет ни позиции, ни адвоката.

– Именно, – усмехнулась Вера. – В Ситцеве, если подставлять, то сразу по-крупному. Тут все дыры замазаны родственными связями. А если вдруг что – в первый же день узнает не тот, кто должен, а тот, кто хуже всех умеет держать язык за зубами.

– Ты имеешь в виду тебя? – улыбнулся Григорий. По её взгляду он понял: комплимент пришёлся по вкусу.

– Я не держу язык за зубами – я просто отдаю его по подписке, – рассмеялась Вера. – Поэтому и выжила.

Они замолчали, слушая, как за перегородкой звякнул кто-то из персонала – то ли убирал витрину, то ли досчитывал товар. В Вере жила редкая порода спокойствия: она не спешила и всегда наблюдала, не торопясь с выводами. Григорий видел, как с каждым новым фактом у неё в голове складывается карта города, где улицы упираются в тупики и закрытые дворы.

– Ты знаешь, что у Елены есть компромат на большинство этих людей? – спросила она, понизив голос.

– Догадывался, – сказал Григорий. – Но какой смысл держать всех на крючке, если сеть всё равно порвётся рано или поздно?

Вера задумалась:

– Смысл – в моменте, когда можно выдернуть сразу несколько жизней. Елена хороша в этом. Она никогда не даст утонуть одной проблеме – цепляет сразу три, чтобы никто не догадался, что всё началось с неё.

– И у тебя есть что-то про неё? – осторожно спросил Григорий.

Вера покачала головой:

– Про Елену нет. Она слишком чисто работает. Но вот про её «друзей» – горы. Например, у главного городского судьи дети торгуют валютой с подставного ларька, а у директора школы – любовник в Самаре. Даже у священника есть брат, который был осуждён за кражу и вернулся под чужим именем.

– Где ты всё это берёшь?

Она показала пальцем на ухо:

– Слушаю. Много слушаю. А иногда просто смотрю, кто как заходит и выходит.

Он почувствовал, что с ней можно говорить всё, не опасаясь, что слова уйдут дальше витрин.

– Мне нужно, чтобы ты подсказала, как убрать одну из сестёр с радаров, – сказал он. – Не навсегда, просто чтобы стала невидимкой хотя бы на месяц.

Вера посмотрела на него серьёзно, потом кивнула:

– Для этого нужны две вещи: чтобы она сама захотела исчезнуть, и чтобы нашёлся кто-то, кто внятно объяснит остальным, почему её не видно.

– Думаешь, получится?

– Ты ведь не о Лизе? – уточнила Вера.

– Нет, – сказал он. – Про Софью. У неё завтра экзамен, и, если она его завалит, эффект домино будет идеальным.

Вера снова улыбнулась – с оттенком женской гордости:

– Ты учишься быстро. Лучше многих, кто тут живёт десятилетиями.

В этот момент в салоне зазвонил телефон. Вера схватила трубку, выслушала пару секунд, потом повернулась к Григорию:

– Тебя ждут к ужину, – сказала она. – Говорят, будет важный гость. Иди, а я подброшу кое-что в чат – пусть Софья получит свой сюрприз.

Он хотел уйти, но задержался на полшага.

– Почему ты помогаешь мне?

Вера не ответила сразу. Во взгляде было то напряжение, которое появляется, когда решают плыть против течения.

– Потому что, если здесь кто-то научится быть честным с собой, – сказала она, – этот город не сразу его сожрёт.

– Спасибо, – сказал Григорий.

– Помни, – прошептала Вера, целуя его на прощание, – в Ситцеве каждому есть что скрывать. Даже тебе.

Он вышел в ночь, где стеклянный фасад салона отражал его, как тень без оболочки. Он шёл по улице и знал: теперь у него есть не только слабости врагов, но и человек, который умеет их превращать в силу.

Вечерняя трапеза с гостями у Петровых всегда была спектаклем особой жестокости: каждое действие репетировалось заранее, каждое слово звучало с точностью удара гонга, а лица даже у домашних блестели воском – не столько от света люстры, сколько от внутренней напряжённости. Сегодняшний гость был не просто посторонним: с той минуты, как Роман Скорпулезов переступил порог особняка, все ощутили в воздухе хлористый запах чужого порядка.

Он вошёл в зал медленно, будто привык к тому, что его появление замечают с первой секунды. Высокий, широкий, с гладкой лысиной, которую он не стыдился, а подчёркивал дорогим, хоть и слегка демодированным костюмом цвета сгоревшего сахара. На лацкане – тонкая серебряная булавка, возможно фамильная. Лицо Романа имело оттенок румянца, как у людей, которые либо много пьют, либо всегда рады рассмешить собеседника; но в глазах – особая желтизна, предательница душевного спокойствия.

– Вот он, – с некоторой усталостью произнесла Елена, поднимаясь со стула. – Роман Львович, проходите.

Он кивнул, скользнул взглядом по столу, словно прикидывал, как расставить фигурки на чужой шахматной доске, и опустился на свободное место. Улыбнулся сёстрам, но в улыбке было больше иронии, чем дружелюбия.

– Это наш новый член семьи и сотрудник, Григорий, – представила его Елена. – Сын моей дорогой покойной подруги.

Роман повернулся к Григорию так резко, что на миг показалось: он сейчас спросит что-то неприличное. Но вместо этого внимательно оглядел молодого человека, задержал взгляд на руках, затем на лице и только потом, будто нехотя, произнёс:

– Я хорошо знал твою мать, – сказал он, и на секунду улыбка исчезла. – Она была женщиной, которой не хватало этого города.

– Не уверен, что ей вообще чего-то не хватало, – осторожно ответил Григорий, не отрывая взгляда от тарелки.

– Наверное, ты прав, – сказал Роман. – Но у каждого в жизни случается момент, когда хочется остаться навсегда. В вашем случае, – он подмигнул Елене, – похоже, Ситцев и есть такое место.

– Переезд был необходим, – сказала Елена. – Тут и работа, и люди – всё по-другому.

– О да, – кивнул гость, – люди в Ситцеве особенные. Они умеют переживать и не умеют забывать.

В этот момент Софья неловко поправила причёску, Лиза посмотрела в пол, а Маргарита, наоборот, вперилась взглядом в Романа, будто хотела сравнить его с кем-то из энциклопедии.

– Чем вы сейчас занимаетесь, Роман Львович? – спросила Маргарита, явно напрашиваясь на взаимный разбор.

– Всё так же, – сказал он. – Поддерживаю порядок, помогаю друзьям решать проблемы. Иногда консультирую, иногда просто слушаю, как они сами себя закапывают.

Он хохотнул, не скрывая удовольствия. За столом вновь повисла пауза: никто не знал, шутка это или угроза.

Гриша почувствовал, как внутри начинается осцилляция – сердце билось слишком быстро, кровь будто кипела оттого, что этот человек мог знать о его прошлом больше, чем хотелось бы.

Елена взяла инициативу:

– Роман приехал по делам. В Москве он – тот человек, к которому идут, если на горизонте появляется серьёзный конфликт.

– Вы же понимаете, – перебил Роман, – что в нашем деле конфликты – не минус, а средство производства. Кто не умеет ими управлять, не выживет ни в бизнесе, ни в семье.

Он повернулся к Григорию:

– А ты как думаешь?

– Думаю, в семье всё решается за столом. Как сейчас, – сказал Григорий. – Главное – не пролить лишнего.

Роман тихо рассмеялся и кивнул:

– Мать твоя так бы и ответила, – одобрил он. – Чувствуется порода.

Потом ужин шёл по инерции: ели, пили, перекидывались репликами, но каждый уже был занят своим. Лиза почти не смотрела по сторонам, Софья нервно теребила ткань скатерти, Маргарита держала лицо, но правая бровь всё чаще вздрагивала при каждом слове Романа.

Лиза в какой-то момент спросила:

– А вы были знакомы с Мариной, матерью Григория?

– И не только знаком, – сказал Роман. – Я, между прочим, был свидетелем на их свадьбе. А потом, как это часто бывает, судьба развела в разные стороны.

Он говорил так, будто ждал, что его перебьют, но все слушали, затаив дыхание.

– Было время, когда мы с Еленой и твоей матерью работали вместе. И не только в офисе – были настоящие авантюры. Стыдно вспоминать, но было круто.

Григорий впервые за вечер позволил себе улыбнуться. Слова «работали вместе» он уже слышал – и от Веры, и от других, – но никогда не получал подтверждения прямо из уст участника этих «авантюр».

– Были ли среди этих авантюр те, о которых здесь не принято говорить? – спросил он, немного рискуя.

Роман широко раскрыл глаза:

– Молодец, – сказал он. – Не все осмелятся спросить такое за столом, где все могут оказаться родственниками.

– Такие вопросы надо задавать вовремя, – сказал Григорий.

– Да, – поддержал Роман. – А то потом будет поздно.

В этот момент Елена сжала в руке салфетку так крепко, что на ногтях проступила белизна.

– К сожалению, мы тогда не думали, что всё так обернётся, – сказала она. – Но теперь, когда вы оба здесь, наверное, можно и поговорить открыто.

– Всё когда-нибудь всплывает, – философски заметил Роман. – Особенно в городах, где ничего не тонет по-настоящему.

Он медленно отодвинулся от стола, посмотрел на часы и сказал:

– Я, пожалуй, пойду перекурю. А потом – если Григорий не против – поговорим пару минут.

– Конечно, – сказал Григорий, стараясь выглядеть так, будто для него это нормально.

Они вышли в коридор, где воздух был плотнее, чем в зале: здесь не было ни запаха вина, ни тени свечей, только пыльные отблески старины и слабый гул от телевизора где-то на втором этаже.

Роман подождал, пока они останутся вдвоём, затем произнёс:

– Я скажу сразу: то, что случилось с твоей матерью, – не просто история про неудачу или ошибку. Там всё было сложнее. Не буду врать: мы с ней иногда ссорились, иногда работали на разные стороны. Но, поверь, если бы я знал, к чему это приведёт…

Он замолчал, будто надеясь, что Григорий подхватит.

– Вы не ответили на ужине, – сказал тот. – Были ли среди ваших авантюр те, о которых не принято говорить?

– Были, – выдохнул Роман. – Иногда казалось, что и выхода из них нет. Елена тогда сделала ход, который спас её бизнес, но, может быть, стоил кому-то жизни.

Он внимательно посмотрел на Григория, ища малейший намёк на реакцию.

– Если ты что-то хочешь знать, – тихо сказал он, – спрашивай прямо.

Гриша почувствовал, как во рту пересохло, но всё равно спросил:

– Правда ли, что моя мать пыталась сорвать сделку, которая могла обрушить всю вашу группу?

Роман кивнул:

– Правда. Но не потому, что хотела нас подставить. Она просто не умела иначе. Для неё справедливость была не словом, а действием.

– А вы?

– А я был тогда слишком молод и слишком зол, чтобы понять, что на свете есть вещи дороже денег. Сейчас, когда смотрю на всё это, думаю: если бы мог вернуть время – повёл бы себя иначе.

– Почему вы тогда не остановили Елену?

– Потому что я её боялся, – честно сказал Роман. – Она была слишком хороша для мира, в котором мы жили. И она никогда не проигрывала.

Пару секунд они просто стояли, не говоря ни слова. Потом по коридору прошёл чёткий каблучный темп, и появилась Елена. Она улыбалась, но улыбка была такой, как у людей, которые только что отмахнулись от собственной паники.

– Вы здесь? – спросила она. – Я как раз собиралась предложить выпить на дорожку.

– Сейчас подойду, – сказал Роман.

Елена посмотрела на Григория с выражением, будто только что выиграла спор у самой смерти.

– Завтра обязательно загляните к нам в салон, – сказала она. – У нас есть кое-что из старой коллекции, что вам понравится.

– Не сомневаюсь, – мягко сказал Роман. – Всегда приятно наверстать упущенное.

Он задержался на секунду, наклонился к Григорию и сказал вполголоса:

– Будь осторожен. Иногда даже самая честная игра оборачивается против тех, кто верил в неё по-настоящему.

Гриша кивнул, ничего не ответив. Он смотрел, как Роман удаляется, а Елена уводит его под руку, и думал: в этом доме никогда не бывает честных ответов, даже если тебя об этом просили.

Вечер закончился быстро: никто не стал пить «на дорожку», все разошлись по комнатам, будто боялись столкнуться в коридоре. В тишине особняка Григорий слышал, как на втором этаже кто-то нервно щёлкает пальцами, внизу скрипит дверь кладовки, а в кухне кто-то – возможно, Лиза – разбивает кружку о край раковины.

Он лёг на кровать и впервые за долгое время не включил свет. В голове ходили фразы Романа, и все они были о том, что иногда проигрывать приходится даже тем, кто всегда был прав. Он понял: завтра всё изменится, и каждый в этом доме почувствует это на себе.

Утро следующего дня было разлито по улице ледяным раствором: всё в городе походило на старую вывеску – цвета будто выгорели, но где-то глубоко под пластами серого жила электрическая жизнь. Именно это первое почувствовал Григорий, когда подошёл к салону. У входа дежурили две полицейские машины – одна с проблесковыми маячками, другая просто так, для веса. Мигающий свет отражался в окнах ювелирной витрины, и казалось, что украшения внутри обретали новую, почти омерзительную ауру.

Он остановился на секунду, чтобы впитать обстановку. Маргарита нервно ходила между дверью салона и лестницей на второй этаж, раз за разом подбирая платок к шее, будто пыталась спрятать нарастающую дрожь в голосе. Елена стояла внутри, спиной к выходу, и разговаривала с кем-то из следователей: голос у неё был ровный, но поза – чужая, будто она пыталась стоять сразу на двух параллельных линиях.

– Пройди, – шепнула ему Маргарита, и в этот момент даже не пыталась командовать: только попросила, по-человечески.

Он прошёл, изобразив полную наивность, будто не понял, что случилось. За столом в зале сидел молодой сержант, перебирал какие-то бумаги, записывал адреса. В углу – Вера, с утра уже одетая как к похоронам: всё чёрное, минимум украшений, даже лак на ногтях снят. Она взглянула на него и чуть кивнула – знак, что новости уже разлетелись по всему району.

– Доброе утро, – сказал Григорий, обращаясь скорее к Елене, чем к полиции.

– У нас тут небольшие вопросы, – сухо бросила Елена, даже не повернувшись. – Вчерашний гость, которого вы видели на ужине, не дошёл до места своей встречи. Хотят узнать, не случилось ли чего в нашем районе.

– А вы его провожали? – спросил сержант, не отрываясь от тетради.

– Нет, – честно ответил Григорий. – Он ушёл один, и я больше его не видел.

Полицейский записал, глядя сквозь него, будто пытаясь поймать на лице отблеск чего-то скрытого. Но на лице Григория, как всегда, была вежливая, почти детская беспомощность.

Маргарита подошла ближе и накрыла ладонью его запястье – жест, одновременно защитный и собственнический. Гриша услышал, как у неё колотится пульс, и подумал: впервые за время работы здесь старшая из сестёр действительно испугалась.

Пару минут все молчали: на фоне тикали часы, кто-то за дверью мыл витрины, в коридоре слышался стук чьих-то каблуков – то ли Софья пришла, то ли Лиза. Елена, наконец, повернулась к сыну бывшей подруги:

– Если к тебе будут вопросы, отвечай как есть. Не придумывай лишнего. Это важно для всех.

– Конечно, – сказал он. По голосу Елены было ясно: впервые за долгое время она говорила не как хозяйка, а как человек, у которого забрали иллюзию контроля.

Сержант что-то записал, потом поднялся и кивнул:

– Если понадобится, мы найдём вас, – сказал он. – Надеемся, что это просто бытовая история.

Он ушёл, и только после этого Елена позволила себе чуть расслабить плечи. Григорий подошёл ближе и тихо спросил:

– Это серьёзно?

– Он не появился на встрече, не ответил на звонки, – сказала она. – Для Романа это не похоже.

– Может, кто-то специально…

– Не продолжай, – перебила Елена. – Пока не знаем, не говори даже себе.

Маргарита молчала, но взгляд её за это время стал ещё острее, чем обычно. Она разглядывала Григория так, будто заново взвешивала его ценность для салона, для дома, для всего, что теперь висело на волоске.

В салоне воцарилась глухая, липкая тишина. Все работали, как могли: Вера шепталась в подсобке с кем-то из поставщиков, Софья говорила с клиенткой, будто ничего не изменилось, но её голос всё время срывался на фальцет. Лиза даже не пришла в магазин – может быть, болела, а может, просто испугалась того, что на улице сегодня не принято смотреть друг другу в глаза.

К обеду в городе уже все знали: Роман исчез, и об этом начали судачить даже на рынке у вокзала. Версии росли, как грибы: кто-то говорил, что он уехал к любовнице, кто-то – что уехал в Москву и специально не отвечает, чтобы проверить, как тут без него. Самые жёсткие слухи ходили среди водителей такси: один уверял, что ночью у подъезда Петровых к нему подъехал чёрный джип без номеров, и больше гостя никто не встречал.

Григорий держал себя в руках. Он старался выглядеть как обычно: вежлив, пунктуален, улыбался клиентам. Но внутри было только одно чувство – смесь тревоги и облегчения. Ему казалось, что все последующие дни город будет раскачиваться вокруг этой новости, пока кто-то не решит: либо искать тело, либо забыть навсегда.

Но забыть не дали. Уже к вечеру Елену вызвали на дополнительную беседу в полицию. Она ушла, оставив Маргариту за старшую. Тотчас вся структура магазина развалилась: Лиза позвонила и сказала, что не придёт до конца недели, Софья сбежала через два часа, заявив, что «это выше её моральных сил». Вера осталась с Григорием, и только они вдвоём, словно заговорщики, поддерживали иллюзию, что жизнь идёт по-прежнему.

Вечером он вышел на крыльцо: город был мрачен, как затянувшаяся простуда, но в витринах ювелирных магазинов по-прежнему мигали огоньки – будто город сам напоминал о своей природе: даже в смерти здесь всегда есть место для блеска.

Когда он вернулся домой, Елена была уже там. Она сидела в кресле с бокалом вина, смотрела в стену, и только по движению губ можно было понять: она что-то шепчет сама себе или, может быть, разговаривает с теми, кто ушёл из жизни.

– Всё нормально, – сказала она, заметив его. – Завтра будет новый день.

– Если понадобится, – сказал он, – я могу съездить в отделение, рассказать всё, что помню.

Она кивнула.

– Завтра, – повторила она. – Сейчас просто сядь и помолчи.

Он сел рядом, и они долго сидели так, не глядя друг на друга.

На следующий день город взбудоражил новый слух: на окраине, где старые фабрики переходят в пустыри, рабочие нашли тело Романа Скорпулезова. Вслух об этом не говорили, но по тому, как быстро в район стянулась полиция, как на перекрёстках сбились прохожие, как в небе кружили вороны, – всё стало ясно.

Гриша приехал туда среди первых. Вонь стояла такая, что даже его изувеченное детством обоняние не выдерживало. Тело лежало наполовину в мусоре, лицо бледное, будто вылепленное из чужой глины, одежда – всё тот же дорогой костюм, только теперь на лацкане булавка была сломана.

Вокруг толпились бригады: рабочие в жёлтых жилетах, полицейские, зеваки. Все говорили вполголоса, будто боялись потревожить даже мёртвого. Но главное было не то, как он умер, а то, что кто-то впервые за долгое время вышел из игры по своей воле.

Позже, когда новость дошла до дома, реакция была молниеносной: Елена ушла в кабинет и не выходила до вечера, сёстры сбились на кухне, кто-то уже успел позвонить друзьям в Москву. Только Григорий был спокоен. Он смотрел на происходящее как на реку, вышедшую из берегов: медленно, но безвозвратно.

На лице не дрогнула ни одна лишняя эмоция: всё, что чувствовал, было спрятано за маской вежливого беспокойства.

Глава 6

На рассвете город затянуло густым мокрым туманом, сквозь который даже вороны двигались наощупь. Привычная раскоряка домов растворялась в молочном киселе; только тёмные прямоугольники подъездов и редкие карликовые сосны торчали над улицей, как сомнамбулы, забытые после общей тревоги. София почти бежала и с каждым шагом сильнее врезалась каблуками в асфальт: к экзамену опаздывала не она одна, а целая династия её нервных клеток, заранее обречённых на истерику.

Рюкзак тяжелел: за ночь он вобрал запах дешёвого кофе, лака для волос и страниц учебника по современной культуре, который София не закрывала до последнего сообщения в чате. Наугад схватив бумаги, флешку и зарядник, она уверилась, что этого хватит, чтобы хоть раз не получить от декана публичную оплеуху. Но время, как обычно, уходило не туда. На часах с садистским азартом перескакивали цифры: семь сорок три, семь сорок девять, семь пятьдесят семь… Всё было рассчитано до секунды, если бы не проклятый проспект, где транспорт каждое утро устраивал новую версию Великой депрессии.

На светофоре София выдохнула – не чтобы передохнуть, а чтобы проверить, работает ли ещё дыхание. Вокруг сгрудились такие же: студенты, сотрудники, мамы с колясками. Стояли, как взвод обречённых, глядя на пустой перекрёсток, где за туманной завесой, казалось, чего-то ждали. Чего – никто не знал.

На противоположной стороне загорелся зелёный, и София уже собиралась стартовать, когда из-за угла, словно в замедленной съёмке, вывернула машина – новая блестящая «Нива», которой город ещё не видел. Шины взвизгнули по мокрому асфальту, и в следующий миг её подбросило над тротуаром, а рюкзак с папками красиво чертили в воздухе траектории.

Удар вышел тупым, коротким, почти безболезненным. Сработала внутренняя цензура: она машинально проверила, цела ли одежда, нет ли крови на руках, не видно ли трусов из-под юбки. Мир сжался до тротуара, к которому она только что примерилась всеми доступными частями тела. На секунду показалось, что вот-вот раздадутся аплодисменты – полёт был слишком уж идеален, – но улица замерла, а потом сорвалась в рёв.

София слышала, как кто-то зовёт «скорую», как ругают машину, как какой-то мужчина с лицом электрика уже объясняет по телефону: «Девка сама кинулась на капот, поди студентка». Она сидела, прижимая к животу ушибленную руку, и чувствовала, как бешено колотится сердце – не от страха, а от чудовищной несправедливости происходящего.

В голове крутилась одна мысль: не потерять экзаменационные документы – иначе крошево на асфальте не оправдает даже смерть на месте. Она бросилась собирать бумаги, скребла ладонями по мокрому бетону, смахивала с себя капли чужой слюны и своей крови и одновременно старалась не заплакать от того, как всё разом стало ничтожным и нелепым.

Когда подбежал в мятой форме полицейский, от которого пахло квасом и сигаретами, София уже была собрана, как экспонат для суда: волосы – обратно в хвост, юбка – на месте, документы – тоже. Только левая ладонь ныла и не слушалась, а правая дрожала так, что её пришлось спрятать в карман.

– Всё нормально, – сказала она, опережая вопрос. – Скорая не нужна, просто ушиблась.

– Ваша фамилия? – спросил полицейский.

– Петрова. София Григорьевна.

– Студентка?

– Да.

– Куда шли?

– На экзамен.

Он что-то записал в блокнот, потом спросил:

– К экзамену опаздываете?

– Уже, кажется, нет, – прошептала она, и тут не выдержала: из глаз брызнули слёзы – не от боли, а от унижения, от того, что этот город, всё его туманное убожество в одно утро решили закатать её в вечный асфальт.

Врач «скорой» приехал через двадцать минут, осмотрел её с видом человека, которому только что поставили диагноз на всю жизнь. Убедился, что кости целы, что-то записал и ушёл. До экзамена оставалось десять минут, но к тому моменту, как София добралась на троллейбусе до корпуса, дверь аудитории уже закрыли. Она постучала – сначала тихо, потом громче, потом до содранной костяшки. Никто не открыл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.