Леонид Ильич Ильичёв
Когда рок-н-ролл был зеленым

© Леонид Ильичёв, 2025

© «Время», 2025

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ОФОРМЛЕНИЕ Валерий Калныньш

О романе Леонида Ильичёва «Когда рок-н-ролл был зеленым»

Долгие годы я испытывала нечто вроде легкого печального раздражения, сталкиваясь с текстами о позднесоветском прошлом, – мне казалось, что эта эпоха отошла в сумерки истории, где покрылась пылью, как детские лыжи или гитара, и на какое-то время перестала производить смыслы. Однако сейчас очевидно, что это было заблуждение – что-то вроде горькой иронии судьбы. История в своем обычном лукавстве изогнулась, вывернулась и предложила нам новый набор карт, в котором именно позднесоветский период оказался островажным для понимания, проживания нашего сегодня, да и, возможно, выхода из него. Именно в тех десятилетиях мы ищем сегодня ответы на наши зияющие вопросы.

Роман-воспоминание Леонида Ильичёва «Когда рок-н-ролл был зеленым» служит именно такой задаче внимательного исследователя – заново войти в поток времени, попытаться понять его и собственную личность в этом потоке. При этом складывается достаточно парадоксальная ситуация: автор-повествователь показывает нам пласт, который не слишком легко связывается с мифологией советскости, – существование молодых людей в мире музыки, причем именно рок-музыки. Таким образом, нам сразу заявлено, что позднесоветское – это не только блеклая вывеска «Слава КПСС!», не только пустые витрины магазинов и эзопов язык – все гораздо сложнее: перед нами борьба молодых (и не только) людей за свою внутреннюю свободу. Именно этот сюжет кажется мне наиболее важным и увлекательным в прозе Л. Ильичёва.

Какова же эта проза по своему существу, по своей фактуре?

Перед нами легкий, прозрачный, слегка улыбающийся рассказ о жизни, замечательно внимательный к ее подробностям, драгоценным деталям. Мне кажется, это сообщает литературной машине времени истинную власть: читатель переносится на десятилетия назад и вместе с рассказчиком теперь волен не знать исхода судьбы, но наслаждаться открытостью, возможностью – все роковые ошибки и сожаления еще впереди.

Я сердечно рекомендую эту прозу тем, кто хочет силой воспоминания перенестись в мир, где играть другую музыку было актом дерзости, где молодые люди посредством знания и искусства искали способы перехитрить угрюмого Левиафана. Но особенно я рекомендую это повествование молодым – возможно, именно им сейчас книга о поиске внутренней свободы, о борьбе со страхом, всегда с легкой насмешкой, может быть особенно полезна.

Полина Барскова

От автора

Хочу выразить благодарность друзьям, без которых этот роман мог бы не состояться: Александру Шикурову, Владимиру Стеценко, Владимиру Исаеву, Владимиру Еланскому а также Сергею Михайлову, Александру Донцу, Александру Мазуренко – за благожелательное согласие с тем, что автор кроил, придумывал и интерпретировал события по-своему, а А. Шикурову, В. Стеценко и В. Исаеву – еще за их воспоминания, которые были использованы в моем тексте; Андрею Бурлаке и его рок-энциклопедии (www.rock-n-roll.ru) – незаменимому источнику информации об истории рок-музыки; замечательному литератору Е. С. Холмогоровой за бесценные советы. Искренняя благодарность Сергею Князеву, Ольге Гренец, Галине Соловьёвой, Марианне Таймановой, Павлу Семёнову за прочтение и критические замечания рукописи, а Мустафе Ибрахиму – за создание аудиоверсии романа, куда вошли фрагменты записей с диска 2002 года и даже с магнитофонной пленки 1975 года.

И наконец, особая благодарность фактическому соавтору – моей жене и первому читателю и редактору Марии Зильбербург, которая своей глубокой вовлеченностью, критическим взглядом и осмыслением событий помогла превратить набор жизненных историй в повествование, в какой-то степени претендующее на воссоздание атмосферы студенческой жизни в послеоттепельные годы.

Когда рок-н-ролл был зеленым

«Зеленым муравьям» с благодарностью за полвека дружбы и с извинениям за художественные вольности

Пролог

Поезд опаздывает на полтора часа. Стоянка – минута, а у нас багажа на полтонны: инструменты, неподъемная басовая тумба, ударная установка, звуковая аппаратура, усилители, микрофоны, провода, новенький ревербератор, мои инструменты – скрипка с органолой, гитары. На областной слет «Мурманск-1971» едут студенты из стройотрядов со всего Кольского полуострова, и если бы не помощь попутчиков, пришлось бы рвать стоп-кран. Во Дворце культуры рыбаков собралось две тысячи человек. Концерт прервался, ждут нас.

В спешке мы разгружаемся, подключаемся, настраиваем инструменты, пробуем микрофоны, и все это под аккомпанемент ровного гула голосов из зала и коротких вспышек аплодисментов на каждый звук электрогитар.

Наконец занавес едет, полный свет, басист на сцене один, он начинает: «Та-та-та-а, та-та-та-та-а», и одновременно зал, разогретый за полтора часа ожидания, взрывается в две тысячи глоток, опознавая Deep Purple: «А-а-а-а!..» Мы выскакиваем из-за кулис, подбегаем к стойкам, ударник на бегу запрыгивает за барабаны – и… тарелка слетает с установки и со звоном скачет по сцене, а ударник за ней, ловит и водружает на место, но басист все это время непреклонно повторяет заход из «Smoke on the Water»¹.

Ситуация спасена, и тут наконец мы набрасываемся на микрофоны:

На пригорке в красном домике живет дружная семья.
Там не люди и не слоники, там квартира муравья.

Слова дурацкие, самопальные, но со смыслом: группа называется «Зеленые муравьи». Впрочем, что слова! Главное – драйв.

Муравья цвета зеленого, муравья очень смышленого,
Маленького тихого веселого, милого смешного муравья!²

Дальше: гитарный запил, импровизация – и поехало. Битловские вещи, арии из рок-оперы «Jesus Christ Superstar»³, «July Morning»⁴ – сложнейшая композиция группы Uriah Heep, – и потом весь репертуар.

Неважно, на каком языке, – слов песен мы до конца и не понимаем, смысл передается через гармонию и ритм, рок шире своего времени и сильнее границ. Как поет Джон Леннон в «Imagine»:

Imagine all the people
Livin’ life in peace.
You may say I’m a dreamer
But I’m not the only one…

И мы вслед за ним повторяем:

Просто представь,
что больше нет границ
и не за что убивать и умирать.
И нет религий.

Представь, все люди живут в мире.
Ты можешь назвать меня мечтателем,
но я не один такой.
Когда-нибудь ты поддержишь нас,
и мир станет един⁵.

После концерта, в поезде на пути домой, в Ленинград, мы ощущаем себя звездами. В нашем купе толпится народ, девочки поглядывают с интересом, улыбаются, парни хотят дружить. Не знаю, как дальше сложится судьба группы, но такое чувство, что теперь я обязательно найду себя, теперь я не потеряюсь.

Начало

Абитуриент, 1967

Начало занятий в институте перенесли на октябрь, а четвертого сентября, сразу после зачисления, всех первокурсников отправили в совхоз на уборку урожая в Ленинградскую область. Поселили в дальней деревне, в заброшенной деревянной школе, до города вроде близко, но транспорта нет и пешком не дойти. Спали на двухэтажных нарах вповалку, одетыми, без простыней и наволочек. Лежали так плотно, что если кому-то надо было повернуться на другой бок, поворачивались все как по команде. Условия казарменные, зато быстро перезнакомились.

Вечерами сидели у печки, грелись, болтали, пели песни.

Длинный худой парень с детской застенчивой улыбкой на слегка скуластом лице выделялся своим сильным высоким голосом. Тенора, как мне казалось, должны иметь широкую и короткую грудную клетку, а у Саши была фигура голодающего ковбоя, только без лошади. Зато с собой у него была гитара, а рот он мог раскрыть так широко, что туда можно было вертикально поставить спичечный коробок. Все пробовали, но повторить такое никто не сумел. Он тут же оброс толпой новых приятелей. На поле в ожидании ящиков или бортовой машины, на которой нас развозили, мы дружно распевали то, что постоянно крутили по радио: народные песни, военные, украинские, революционные, даже шлягеры из репертуара Эдуарда Хиля и Эдиты Пьехи. Прежде я гордился силой своего голоса, но перепеть Сашу мне не удавалось, зато получалось твердо вести вторую партию, и у нас с ним сразу сложился дуэт. А иногда, когда кто-то из однокурсников был в состоянии заменить меня и петь втору, я подпевал басом, получалось красивое многоголосие.

За месяц вспомнили все, что знали с детства, слова всплывали сами собой:

Снова замерло все до рассвета —
Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь.
Только слышно – на улице где-то
Одинокая бродит гармонь…⁶

Эта песня была одной из самых любимых.

– А давайте сколотим ансамбль, – сказал Саша. – Все девчонки будут наши! У меня в школе была группа.

– Закончишь институт – делай что хочешь, – отреагировал отец, когда я уже дома обмолвился насчет ансамбля.

А раньше он говорил: «Поступишь в институт, делай что хочешь».

Поступить в институт, который мне выбрали родители, непросто, но если не поступишь, загребут в армию. Конкурс большой, а Механический институт – престижный и маленький, всего три факультета, вечерний не в счет. С медалью нужно сдавать только один экзамен – физику, но только на пятерку, и тогда можно претендовать на лучшую специальность. А какая лучшая? Факультеты, кафедры – названия одно туманнее другого: «Динамика полета и управление», «Летательные аппараты», «Двигатели летательных аппаратов». Чем отличаются? Мне семнадцать, и я ни сном ни духом, а ведь профессию, как жену, выбирают на всю жизнь.

Можно кинуть игральную кость, как повезет, а можно выбрать по расчету. По институтским правилам, если сдал экзамены на отлично – берут на первый факультет, значит, он самый-самый; сдал чуть похуже – на второй, а остальных – на третий. Так же четко калибруют и по специальностям. Отец обычно советует искать золотую середину: мол, не гонись за самой модной. И я не ведусь на понты, но и не кидаю жребий, а высчитываю средний факультет и среднюю специальность. Буду конструктором летательных аппаратов, хрен с вами!

Медаль – это преимущество, хотя могут быть и проблемы. Я этому не очень верю, но родители говорят, что еврею, или, как они выражаются, «с пятым пунктом», поступить в институт сложно, и для страховки нанимают мне репетитора по физике. Полгода я решаю с ним задачки, а в июле сижу на даче, читаю трехтомного Ландсберга, и не зря: дополнительные вопросы на экзамене – как раз по Ландсбергу, в школе мы этого не проходили.

Перед началом занятий отец проговаривается, что все же ходил к своему директору, а тот к проректору-однокурснику, чтобы меня специально не заваливали. Негласная норма для евреев – два процента, на нашем факультете это не больше шести человек на триста мест. Я злюсь, зачем, физику я и так знаю на отлично.

Большинство одногруппников – мальчики, много детей военных, в основном все после школы. Девочек всего две, да и то из них одна – вылитая комиссарша, а другая метит в космонавтки, – выходит, почти мужской монастырь, а зачем они пришли именно сюда и чему хотят учиться, знают только отдельные личности, как это выяснилось уже на морковных грядках. Один энтузиаст с горящими глазами наезжает на меня: давай, мол, не теряя ни минуты, на пару строить вертолет. Я вяло отнекиваюсь и предлагаю подождать хотя бы до возвращения в город. Все, что я умею к тому времени из дачного опыта, это выпрямлять кривые гвозди, выбитые из старых досок. Летательные аппараты меня пока не волнуют, другое дело литература, математика и даже теория музыки, в конце концов.

Другой парень из потока переживает, что попал не в ту группу: он мечтает стать конструктором космических кораблей, а это значит – двигатели на жидком, а не на твердом топливе! Ух ты! А я, значит, на жидком, вот счастье-то!

Но когда начинаются занятия, я все же решаю учиться всерьез: пора перестать всюду опаздывать, и учебники надо читать, и к следующей лекции готовиться заранее. В первый же день вернувшись домой, обедаю, раскрываю «Начертательную геометрию» и… обнаруживаю, что заснул на третьей странице. С тех пор живу как обычный студент, учебниками больше не заморачиваюсь, только железно хожу на лекции.

Саша, мой голосистый знакомый, учится в соседней группе и после каждой лекции караулит меня со своим проектом ансамбля «как у „Битлз“». Здесь же в институте учится ритм-гитарист их школьной группы, и на большой перемене Саша знакомит меня со своим одноклассником по прозвищу Стец. Тот попал на другой факультет и, чтобы укрепить конструкцию будущей мифической рок-группы, переводится в наш поток. Если Саша говорит об ансамбле в духе романтических мечтаний, то Стец кажется более прагматичным. Он загадочно молчит и открывает рот только, чтобы сказать «ты прав, мужик» или «ты не прав, мужик», но при этом всем своим видом показывает, что ансамбль делать надо.

Я киваю. С шести до шестнадцати лет меня держали в семилетней музыкальной школе, надеясь, что я все же пойду в музучилище, но зря, вундеркинда из меня не получилось. Больше, чем скрипка, мне нравилась теория музыки, потому что там учительница была добрая.

На сольфеджио я подружился с ровесником, у которого были оттопыренные уши и абсолютный слух, Сережей Белимовым. «Сережа, дай ля», – говорила учительница, и Сережа пел ля.

Мои уши, хоть и были слегка оттопырены, но без подсказки ноту ля я долго не слышал. Позже мы с ним писали диктанты, уже соревнуясь в скорости, и в этом виде спорта я ему больше не уступал.

За все эти годы я так и не научился как следует играть на фортепиано, но в наследство от музыкальной школы мне досталась способность «слышать нотами». Из-за этого я не получаю кайфа от процесса, потому что каждую мелодию, которую слышу, каждый аккорд я мысленно «сольфеджирую» и могу разместить на нотном стане со всеми палочками и хвостиками, длительностями и тактами. Для будущего инженера это умение бесполезно. Сережа поступил в музыкальное училище, мы живем в соседних домах, я встречаю его отца, и он говорит:

– Мой-то дурачок с медалью, а поступил в техникум!

– А я завидую Сереже, он знает, чего хочет, – возражаю я, – в институт я поступил, и учиться мне легко, но в инженерной профессии себя не вижу. Так же, как и с музыкой: петь люблю, а музыку – нет.

Но рок – это другое, рок, может быть, не в счет?

Регби, 1967–1969

Нам велели приехать на стадион Ленина на Петроградской стороне, на соревнования. По их результатам будут набирать в спортивные секции – в расписании два года обязательной физкультуры с зачетом в каждом семестре, а без физры к экзаменам не допустят. В школе были прыжки в длину, в высоту, стометровка, а тут надо сдавать еще и плавание в открытом бассейне, к тому же этот открытый бассейн на самом деле – запруда Малой Невы, настоящей волнующейся полноводной реки.

Захлебываясь, я проплыл дистанцию. Погода осенняя, в воде терпимо, а выходить холодно, и дождичек моросит. С непривычки я устал, побрел к выходу и уже подходил к воротам, как меня окликнули:

– Молодой человек!

Я обернулся. Меня догонял щеголеватый мужчина.

– Вы за какое время стометровку пробежали?

Вопрос неприятный, мало ли какое у кого время, чего он спрашивает, но я все же признался:

– Четырнадцать и шесть.

Он выдержал паузу и говорит:

– Приходи в регби, нам всякие нужны.

Несмотря на сомнительность формулировки, я обрадовался: меня еще никуда не приглашали, попаду, значит, хоть в какую-то секцию, а не с дохликами на общефизическую. Я сразу согласился, хотя слово «регби» услышал впервые.

– И друзей приводи, – добавил тренер, – спросишь Варакина.

И я привел в команду Сашу, уговорил его пойти со мной за компанию. Стеца тоже звал, но он уже записался в самбо.

Из спорта за плечами у меня были только избыточный вес и природная гибкость, но вряд ли способность достать локтями пол так уж важна в игре с мячом. Никакой спортивной подготовки у меня не было, однако тренер отнесся к неуклюжему новичку, как и ко всем, уважительно и ровно. Борис Александрович был неизменно вежлив, сдержан и здоровался со мной легким кивком головы. А я ходил на все тренировки и усердно отрабатывал главный прием регби: пас назад овальным мячом на беге вперед с разворотом корпуса в одну сторону и одновременным махом ноги в другую. Мало того, этот овальный мяч надо было закрутить так, чтобы он не кувыркался в полете, а летел, вращаясь строго вокруг длинной оси, иначе его не поймать. Не знаю почему, но меня это очень увлекало, так что через месяц-другой мои успехи в регбийной эквилибристике были замечены, и тренер стал отвечать на мое приветствие словом «здравствуй».

Но стоило только пропустить занятие, пусть даже и по уважительной причине, тренер переставал здороваться, а если много пропустить, то вообще переставал замечать. Такие у него были методы воспитания. Весной, когда начались тренировочные матчи, он стал подавать мне руку и пару раз даже назвал по имени. Как-то мы вместе шли к метро, и тренер обмолвился, что жена у него – кандидат филологических наук. Я подумал, надо же какой интеллигентный человек, еще сильнее его зауважал и решился спросить, почему регби у нас считается новым видом спорта.

– Наверное, он уже давно существует? Неужели раньше о регби ничего не знали?

– Конечно, знали. Первый чемпионат в стране был аж в тридцать шестом. Потом, как водится, начальству что-то не понравилось. Может, наша сборная выступила неудачно, так надо же в соревнованиях постоянно участвовать, чтобы было удачно. А может, идеологию какую-нибудь приписали. Короче, команды расформировали, спортсменов разогнали. Что уж с ними дальше произошло, не знаю. Сейчас, слава богу, времена другие.

– Но игра сложная, футбол намного проще. Поэтому футбол популярнее?

– Популярнее! Потому что законов никто не соблюдает. Я тут несколько лет работаю, дисциплины у студентов никакой, разве можно сравнить с англичанами! Лесгафт говорил: в регби сорок семь законов, научишься в игре соблюдать – всюду научишься. Есть, конечно, ребята увлеченные, вроде тебя. Не представляю, какие из вас инженеры получатся, а я сборную Союза слеплю обязательно.

Я даже загордился, хотя особых успехов за собой не замечал.

Кроме указаний тренера главными методическими материалами для нас были учебник «Регби на высоких скоростях» и комедия «Вперед, Франция!», с переодеваниями и эротикой, с настоящим лордом, английскими полицейскими и галльским петухом. Основное действие фильма крутилось вокруг приключений враждующих фанатов регбийных команд Англии и Франции. Сам матч показывали не больше пятнадцати секунд, и это было единственное доказательство, что регби вообще существует. Мы с Сашей четыре раза ходили на фильм.

Весной начались тренировки на открытом воздухе на задворках стадиона Ленина вокруг озерца с песчаным пляжем. Бегать по песку было тяжело, один круг – и ноги свинцовые, а надо еще изображать па со взмахом ногой и поворотом корпуса, которое мы отрабатывали в зале всю зиму. С тех пор я отлично танцую твист!

По сравнению с футболом, в регби все наоборот: защитники – худые и быстрые, нападающие – мощные и тяжелые, а гол – это когда мяч пролетает в створе ворот выше перекладины. Играют руками и ногами, да еще и силовая борьба разрешена.

И в схватке я – нападающий номер один, я – столб, я – тот герой, что бесстрашно, не жалея ушей своих, бодает противника. А высокий худой Саша – защитник номер десять, ему и остальным номерам, вплоть до пятнадцатого, надо забежать за линию ворот и прижать мяч к земле, чтобы заработать три очка и право забить гол. В общем, если хотите разобраться – смотрите фильм «Вперед, Франция!».

Костяк нашей команды составляли выпускники прошлых лет. Капитан Феля уже работал конструктором на Кировском заводе – небольшого роста, плотный, но быстрый и верткий, то есть Феликс, но не железный. Было еще двое опытных игроков, Бугай и Рычаг. Бугай – мощный в ширину, а Рычаг – мощный в высоту. Остальные – студенты.

Мы подавали надежды. Как-то раз нашим соперником была выдающаяся команда «Спартак» Ленинградского мясокомбината имени Кирова по прозвищу Мясо. Выиграть у них было непросто: ребята сыгранные, крепкие – мышцы как бычьи окорока. А мы дрались как львы! Отличную разыграли комбинацию: из-под одного вывернулись, другого уронили, кого-то грохнули, по рукам дали, пас – и мяч в руках у Саши. Отбиваясь и уворачиваясь от «мясных», он героически бежит к линии ворот, его преследуют, спурт – и он прижимает мяч к земле. Ура! Нам засчитывают законных три очка, и мы побеждаем со счетом 15: 13.

Когда мы попали в основной состав, у нас появились ошеломительные перспективы: чуть ли не рукой подать до мастеров спорта!

Саша, правда, энтузиазма не проявил:

– Послушай, мы зря теряем драгоценное время, девчонки на регби не ходят. Рок-группа намного важнее, – уговаривал он меня, а сам повадился пропускать тренировки.

Я вслед за ним тоже заколебался, ну и если подумать здраво, свою голову и уши можно употребить с большим толком, чем просто бодаться.

В финальной игре сезона решался вопрос, кто станет чемпионом города. В случае победы это были мы, в случае поражения – команда университета. Мы считались фаворитами.

Стец выразил желание быть нашим болельщиком. На стадион Медицинского института на Пискарёвке мы ехали на трамвае до самого кольца. Нам сказали, что надо пройти больницу имени Мечникова насквозь, и на задворках будет стадион. Больница оказалась целым городком из потрепанных временем и погодой двухэтажных корпусов дореволюционной постройки. Во время войны здесь был госпиталь, но по состоянию корпусов и дорожек казалось, что его бомбили совсем недавно, да и сумрак от густой листвы веселья не добавлял. По дорожкам прогуливались выздоравливающие в полосатых пижамах.

Вдруг меня громко окликнули по имени. Это была Татьяна, моя соседка, крупная женщина лет тридцати пяти. Глядя в упор на Стеца, она объявила:

– Меня сюда по скорой привезли с печеночными коликами. Условия ужасные, еще и горячую воду отключили, но врачи хорошие.

Мужественный самбист Стец, и так-то невысокий и щуплый, под ее пристальным взглядом как-то весь сжался, обратил взор в пространство и ничего не ответил.

– Сочувствуем, – промямлил я сбоку.

– Я тут пользуюсь бешеным успехом, – продолжала она, снова обращаясь к Стецу. – Видите, там мужики на скамейке, это сифилитики. Они меня почему-то Матильдой зовут. А вы тут чего?

– Мы на стадион, на игру, – ответил я.

Саша кивнул, Стец совсем вжал голову в плечи и снова промолчал.

– Пойду, пожалуй, с вами, поболею за вас, – решила Татьяна.

Мы пришли на стадион и оставили Стеца с ней на трибуне. Стадион выглядел неухоженным, трава возле ворот вытоптана, на скамейках сидят всего несколько болельщиков, скорее всего не наших, но музыка из громкоговорителей играет:

Чтобы тело и душа были молоды,
Были молоды, были молоды,
Ты не бойся ни жары и ни холода,
Закаляйся, как сталь!⁷

Подошли к команде, начали переодеваться прямо на кромке поля, и тут выяснилось, что трое наших не явились – время-то какое, весенняя сессия! По регламенту число игроков должно быть не меньше двенадцати, а нас как раз двенадцать.

Музыку выключили, можно начинать.

Капитаны тянут жребий, мяч в игре, Феля бьет. Удар, и вся команда бежит вперед. Университетский ловит мяч, но выпускает из рук, набегают наши защитники, Саша подхватывает, отправляет ближайшему игроку, и все бегут вперед, перекидывая мяч веером из рук в руки. Команда университета в растерянности, наш крайний левый вырывается на открытый простор и делает «занос», прижимая мяч к земле за линией ворот противника. Счет 3: 0. Мы получаем право на «попытку». Лучший бомбардир – Феля. Точный удар, мяч пролетает в створе ворот над перекладиной, это еще два очка, и счет становится 5: 0!

Трибуны голосом Татьяны ревут:

– Парни, давай, давай!

Мы воодушевлены, противник обескуражен, нам удается все: в схватках мы успешны, передачи мяча проходят без потерь, я с игры ловлю свечу близко к воротам противника и сбрасываю мяч Рычагу, тот Бугаю, и новый занос. Еще три очка. Уходим на перерыв со счетом 8: 0 в нашу пользу.

Саша выглядит огурчиком: ему, с его весом пера, гораздо легче, чем мне, с моими восьмьюдесятью с хвостиком. За десять минут я едва успеваю отереть пот с лица, немного обсохнуть, отдышаться. Замечаю, что наши болельщики держатся кучно: Татьяна энергично жестикулирует, Стец смотрит на нее словно завороженный. На секунду она прерывается, машет руками в нашу сторону и возвращается к собеседнику.

Начинается второй тайм. Команда университета собирается, и их капитану удается забить нам дроп-гол с игры. Два очка, и счет 8: 2. Но мы в ударе и раскатываем их, как детей. Еще одна наша атака, снова «занос», удачная «попытка», счет 13: 2! И тут против нашего защитника применяется захват, налетают и другие игроки, наш падает и подняться не может. Судья останавливает игру. Защитника уносят на носилках, и нас остается одиннадцать. Игра окончена, нам засчитывают техническое поражение.

Татьяна провожает нас до трамвая, мы снова проходим по территории больницы, сифилитики кричат:

– Матильда, какой счет?

– Продули.

– Матильда, на кого же ты нас променяла!

На остановке продают мороженое, и Татьяна задумчиво говорит в пространство:

– А я-то думала, кавалер меня хотя бы эскимо угостит.

Но трамвай уже подходит, и мы прощаемся. Садимся в вагон в расстроенных чувствах, и Саша задумчиво произносит:

– Значит, не судьба. Не были мастерами, нечего и начинать.

– Ты прав, мужик, – решительно говорит Стец.

Надя и теормех

На одном из первых семинаров по математике в аудиторию уверенным шагом вошла коротко стриженная девушка с волевым подбородком, похожая на главную героиню «Оптимистической трагедии». Комиссарша оглядела собравшихся и решительно направилась в мою сторону, тут я понял, что обречен, потому что оказался единственным, у кого нет соседа.

– Не занято? – спросила она и, не дожидаясь ответа, бесцеремонно уселась рядом.

Почему-то я разозлился, но не запротестовал, а сдержался, и правильно сделал, Надя тут же стала моей лучшей подругой. Училась она хорошо, не хуже парней, да и вся группа была сильная. После жесткого конкурсного отбора слабых студентов практически не было, и требовалось напрягаться, чтобы быть на уровне. Хотя в школе, чтобы не прослыть зубрилой, я сознательно старался уступать первое место круглому отличнику, здесь Надина прямота провоцировала меня перестать бояться выйти из тени.

В институте вообще все было по-новому, общественная жизнь кипела, в курилках о чем-то азартно спорили, фарцовщики «на колодце» возле парадной лестницы торговали джинсами, пластинками, на танцы народ ломился, в общаге свое веселье – в такой движухе не хотелось затеряться.

С математикой, физикой, химией проблем не было, а вот инженерные дисциплины: начертательная геометрия, машиностроительное черчение, теоретическая механика, – приводили в замешательство, не сложностью, а тем, что за ними маячило что-то непонятное и слегка пугающее, что угрожало стать профессией, а то и судьбой.

Теоретическая механика и сопромат всегда считались студенческими страшилками, но я даже увлекся теормехом. Лекции в сдержанно-холодноватой манере читал элегантный седой профессор. Говорили, что вся кафедра такая же блестящая, а предыдущий заведующий был настоящий грузинский князь, «из бывших». Автор учебника, светило, доктор наук, все перед ним трепетали, но если в помещение входила женщина – преподаватель, ассистентка или уборщица, – неважно, он обязательно вставал со своего места и кланялся.

И практику вел необычный ассистент по имени Бронислав. Передвигался он неуклюже, говорил скупо, никогда не улыбался. Вошел, молча взял мел и начертил на доске абсолютно правильную окружность, такую и циркулем-то не нарисуешь! Потом изобразил идеально ровно, как на плакате, двутавровую балку во всех проекциях. Стал писать формулы – чистая каллиграфия. И заговорил медленно, чеканно, словно гвозди вколачивал. Аудитория прибалдела. Продиктовал домашнее задание, положил мел и вышел, угловато переставляя ноги. Оказалось, что вместо ступней у него протезы, говорили, во время войны, мальчишкой, на мине подорвался. Задачки его были на грани возможного, если мне удавалось отличиться, я был горд, будто меня избрали председателем чего-то.

Комсоргом, кстати, выбрали Надю, а не меня, уж больно это шло к ее стрижке и ее характеру. Надя жила в двух кварталах от института, и выездные собрания с водкой, огурцами и квашеной капустой удобно было устраивать у нее на дому. По дороге к ней мы с хохотом маршировали в ногу по Египетскому мосту в честь теории колебаний. На лекции нам рассказали, что эскадрон конной гвардии, проходя этот мост через Фонтанку парадным шагом, ввел его в резонанс и обрушил под лед вместе с лошадьми и всадниками.

А вот Дворцовый мост через Неву, – Бронислав именно его брал для расчетов на тепловые деформации, – Дворцовый не разломается потому, что твердо стоит только на одном берегу, а по другому, возле Зимнего, он катается на катках. Холодно станет, он съежится и подъедет, жарко – отъедет, ко всему приспособится.

И уже подходя к Надиному дому и вспоминая Бронислава, мы как идиоты в пятнадцать глоток орали:

Броня крепка, и танки наши быстры,
И наши люди мужества полны,
В строю стоят советские танкисты,
Своей великой Родины сыны.

И Надежда дирижировала нами, четырнадцатью орлами:

Гремя огнем, сверкая блеском стали,
Пойдут машины в яростный поход,
Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин
И первый маршал в бой нас поведет!⁸

Если Бронислав посылал нас за славой, то Надька была нашим маршалом.

Критическая масса

Идея с ансамблем тем временем не рассосалась, а, наоборот, усилиями Саши и Стеца стала обрастать людьми. Хотя до репетиций дело пока не доходило, роли уже определялись: Саша поет и играет на лидер-гитаре, я подпеваю, а Стец – ритм-гитарист. На нашем курсе нашлись два общежитских приятеля, «пупели», как они друг друга называли, от слова «pupil» (ученик). Женя из Краснодара поет и играет на гитаре, – идеальный кандидат на бас, а Шурик из Ахтубы при ангельской наружности умеет играть на всех инструментах и согласен стучать на барабанах. Я-то не очень рвался в ансамбль, но, чтобы не разочаровывать ребят, и не отказывался.

И вот в начале мая кто-то из однокурсников походя сказал, что на доске возле деканата висит список стройотряда на лето, и мое имя там тоже значится. Я не поверил – с какой стати, но на большой перемене побежал на третий этаж. Действительно, на доске возле деканата висит список стройотряда «Муравей», который направляется в Ленобласть, и там моя фамилия. Я разозлился, ни в какой стройотряд я ехать не собирался, и тут же бросился в приемную к нашей замдекана. Людмила Васильевна, маленькая хрупкая женщина, сидела в комнате одна, негромко работало радио, из репродуктора доносилась издевательски бодрая песня:

В буднях великих строек,
В веселом грохоте, в огнях и звонах,
Здравствуй, страна героев,
Страна мечтателей, страна ученых!

Замдекана оторвалась от бумаг, приветливо улыбнулась:

– Вы что-то хотели? – Но я на улыбку не повелся и, забыв про вежливость, начал с разгона:

– Я насчет списка стройотряда. Это что, обязаловка? Нельзя спросить было, что ли? Мне отцу в садоводстве помогать надо!

– Что вы, никто никого не заставляет, видите ли, мы хотели назначить вас комиссаром отряда, – мой вызывающий тон она проигнорировала.

Я сдулся. Комиссар отряда!

– Подумайте, – уловив слабину, поднажала Людмила Васильевна. – Приходите завтра, скажете, как вы решили. Мы ни на чем не настаиваем.

Я уходил из деканата, и хор провожал меня словами:

К станку ли ты склоняешься,
В скалу ли ты врубаешься, —
Мечта прекрасная, еще неясная,
Уже зовет тебя вперед⁹.

Я получил достойное предложение – стать комиссаром строительного отряда! Мне удалось сдержаться и не ответить согласием немедленно, не хотелось выглядеть идиотом. Мгновенно созрела удачная комбинация: в стройотряде можно создать ансамбль, и это будет нашей идеологической работой, за которую как раз и отвечает комиссар. Только что широким экраном прошел замечательный чешский мюзикл «Старики на уборке хмеля» с гитарным составом.

Когда девчонке восемнадцать,
А парню двадцать минус два,
Они не любят признаваться,
Чем их забита голова¹⁰.

Эх, нагло подумал я, уж у нас-то точно получится не хуже!

Теперь ансамбль стал и моим проектом, можно сказать, множество обстоятельств сошлось и достигло критической массы. Я уже мысленно утверждал распределение ролей: Стец – готовый ритм-гитарист, Женя на басу, они в списке стройотряда, Саша поедет, сомнений нет, группа – это ведь его идея, он лидер-гитарист и первый голос, второй пупель – ударник, надо только его сагитировать на стройку, а я кто? Да ладно, будущее покажет, а пока буду слушать, режиссировать из зала и петь. Как я и думал, уговаривать никого не пришлось, и назавтра я вернулся к Людмиле Васильевне с согласием, а она включила в состав стройотряда двух недостающих бойцов.

Древний заведующий актовым залом института, высокий и сутулый Николай Мамонтович, пристально изучал заявление, подписанное комиссаром стройотряда «Муравей», то есть мною. В шапке заявления крупными буквами выделялись магические слова: «Вокально-инструментальный ансамбль», красными чернилами наискосок пролегала резолюция студенческого профкома института. Заведующий читал бумагу, перечитывал, вертел так и сяк и наконец нехотя сказал:

– Черт с вами, приходите вечером.

Тут из-за моего плеча выскочил Саша:

– А что у вас есть из аппаратуры?

– Все люди на своей играют, а им клубную подавай.

Мамонтович неожиданно резко развернулся, рванул по коридору и завернул за угол. От защитника регбийной команды так легко не уйдешь, и Саша в три прыжка настиг его, тот заметался, но Саша держал его на расстоянии вытянутой руки. Противник после непродолжительной борьбы дрогнул, – обошлось даже без захвата в ноги, – и достал ключи от своих сундуков. В репетиционной комнате за сценой обнаружились сильно потрепанная ударная установка, доисторический усилитель и микрофон со стойкой.

– Кто будет материально ответственным? – проскрипел скупой рыцарь, извлек откуда-то амбарную книгу и сунул мне, чтобы кто-нибудь из нас поставил подпись в журнале. – Принимайте в пользование.

Я протянул его Саше, тот передал Стецу, Стец расписался.

Электрогитар не водилось ни в институте, ни в магазинах. Саша со Стецом собрали их из подручных материалов. Деку каждой гитары в виде жука а-ля «Битлз» из фанеры 20 мм выпиливали лобзиком и отделывали красным перламутровым пластиком, Стец добыл его в единственном в городе магазине «Юный техник», где населению продавали производственные отходы и неликвиды. От самых дешевых акустических гитар ребята взяли грифы и слегка их отформатировали под крепление собственной конструкции, и только звукосниматели нашлись в музыкальном магазине. Самой большой проблемой были металлические струны, но и их удалось достать. Гитары, на удивление, смотрелись вполне фирменно, да и звучание было приличным. Конечно, выступать со сцены с такой аппаратурой нельзя, но для репетиций сойдет.

Свободное время для нас нашлось только после восьми вечера. Мы ожесточенно репетировали чуть ли не каждый день и уходили последними, охрана за нами тут же закрывала двери института на засов. Чудом сессию сдали без хвостов. Почти: у пупеля Шурика хвосты на осень остались. Считай, наш ВИА был сформирован.

На строительстве коровника в Бегуницах

И приехали мы в деревню Бегуницы, 64-й километр Таллинского шоссе. Задрипанные избы, правление – чуть посолиднее. Только на высоком холме здоровенный клуб, с высоченными потолками, просторная сцена с киноэкраном и ряды откидных стульев, а позади здания – заброшенное кладбище. Не иначе клуб когда-то был церковью.

До революции-то здесь гнездилась дворянская усадьба. Старинное название Бегуницы упоминается еще в Писцовой книге Водской пятины 1500 года – видно, приметное поселение было, причем на тракте, в шведских книгах на карте Ингерманландии нанесено.

Нас, студентов, определили строить коровник и склад для удобрений, приставили «дядьку», плотника, который первые дни учил нас отбивать на бревне натянутым шпагатом прямую меловую линию, тесать брус, затачивать топоры и пилы. Под его руководством мы вкапывали столбы, делали между ними связки, ставили стойки и сооружали леса, обшивали стены, возводили крышу, рубероидом крыли. Все старались, но выходило топорно, и пупели комментировали: «Хорошо получится – будет коровник, плохо – библиотеку сделаем». В первый раз ходить по обрешетке крыши было так страшно, что ползали на четвереньках, но потом пообвыклись и уже бегом бегали на восьмиметровой высоте.

Через некоторое время директор совхоза попросил командира отряда послать студентов в рейд по домам бездельников, которые после зарплаты не вышли на работу, и выпустить стенгазету с фотографиями прогульщиков, типа доски позора. Командир Вася, пятикурсник, парень после армии, на руководство забил и на такие дела посылал меня. Дали список адресов и фамилий, и мы поехали по домам.

По первому адресу на стук в дверь вышла женщина в переднике, будто спросонья. Увидев нас, городских мальчиков в зеленой стройотрядовской форме, она засмущалась, быстро сняла передник и, комкая его красными опухшими руками, дала себя сфотографировать. Вот, мол, сказала, припозднилась, но сейчас же побежит на ферму. Мы не сразу поняли, почему она не вышла на работу, но на втором адресе уже догадались. Там тоже открыла хозяйка, постарше, и тоже с красными опухшими руками, но пьяная вдрабадан. О том, что она сможет на своих ногах дойти до фермы, даже и речи не было. Мы и ее сфотографировали.

В списке, который нам дали, прогульщиками и бездельниками поголовно оказались доярки. Начальство можно понять: если корову не доить, у нее начнется мастит! Доярки пьяные, все восемь человек, которых мы обошли и сняли, а у них коровы недоеные ревут в хлеву.

Пленку оперативно проявили, стенгазету оформили и на следующий день вывесили на стенде с соответствующими подписями в духе журнала «Крокодил». Через час в отряд прибежал гонец из правления:

– Снимите срочно, бабы рыдают, того и гляди поувольняются со стыда!

Тут и до нас дошло, что совестно позорить взрослых женщин. Не нам их воспитывать, можно им только посочувствовать. Фотографии со стенда мы быстренько сняли.

А еще командир Вася, кандидат в члены партии, подбил меня на борьбу за правду. Ему пришлось в конце месяца закрывать наряды, и выяснилось, что расценки такие низкие, что после вычета расходов на питание мы почти ничего не заработали. А совхозный бригадир на трезвую голову спорил за каждые полторы копейки. Стало ясно, что денег нам не заплатят. Командир сказал, что правды все равно не добьешься, но я возмущался и предлагал ему жаловаться в райком. Командир усмехнулся: хочешь жаловаться, сам и езжай. И я поехал.

Поездка в райцентр заняла целый день, автобусы ходили редко. Город Волосово и городом-то назвать было трудно: какие-то халупы, жара, пыль, редкие деревца тени почти не дают, людей на улице нет. Райком партии, он же райисполком, он же райком комсомола – самое солидное здание. Внутри прохладно, коридоры пустынные, в кабинетах никого, и только из одного доносятся какие-то звуки. На двери табличка «Четвертый секретарь», я постучался.

Солидный дядька принял меня: предложил стул, внимательно выслушал. Я пожаловался:

– Нам не хотят платить.

– А вы на что рассчитывали? Тут такие расценки. У вас опыта еще мало, научитесь – будете больше зарабатывать. Работайте лучше.

– Да мы стараемся, работаем наравне с рабочими совхоза, но им за ту же работу платят другие деньги. – Вася намекал мне, что плотникам приписывают несуществующую работу, но я не очень-то верил. – Давайте поднимем наряды на работу и сравним, за что и сколько платят нам и сколько совхозным рабочим.

– Хорошая идея, молодой человек, – ласково поддержал меня секретарь, – я позвоню директору совхоза, и они обязательно разберутся. Не сомневайтесь, работайте, все уладится.

Я вернулся с победой, а командир только усмехнулся и сказал:

– Посмотрим.

Не знаю, звонили ли директору из райкома, но ничего не изменилось, и за два месяца работы нам выписали по тридцать два пятьдесят. Считай, ничего не заработали, но коровник построили.

Первый концерт и первая гастроль, 1968

Зато в совхозный клуб нас пускают сразу, как только мы приезжаем. Ежедневно вечерами или днем, в непогоду, мы репетируем, а киномеханик позволяет подключиться к звуковой аппаратуре. Из «Одинокой гармони» делаем синкопированную гитарную заставку под джаз, разучиваем две инструментальные темы: популярную «Апачи» из репертуара английской группы Shadows всего для двух гитаристов и ударника, играть ее несложно и нам по зубам, мы даже усиливаем ее бас-гитарой, и «Исход» из американского фильма с Полом Ньюменом. Никто, кроме меня, не знает, что эта оскароносная музыка посвящена трагическому эпизоду в истории Израиля, с которым у арабов только недавно была Шестидневная война, но мелодия на слуху у всех.

«Дом восходящего солнца» группы Animals мы поем на русском языке, эти слова тоже знают все поголовно:

Уходит день, и солнца луч
Горит в глазах твоих.
Оно свой трудный, длинный путь
Прошло для нас двоих…¹¹

Из первых песен на английском, конечно же, битловская «Гёрл». Сашин лирический тенор очень подходит к ее оптимистическому минору, и, слушая его, я предвкушаю, как будут трепетать девичьи сердца, у нас самих щемит в груди:

Is there anybody going to listen to my story
All about the girl who came to stay?¹²

И мы, все остальные, подхватываем:

О, гё-ё-ёрл, – и все вместе вздыхаем: – гё-ё-гёрл…

Предполагается, что я буду играть на органоле, но пока ее нет, моя обязанность – настраивать гитары, и хотя скрипка при мне, но она почти не задействована, зато у скрипача всегда с собой камертон и уши. Я слушаю, как звучит ансамбль из зала, и быстро понимаю, что главная проблема – это соотношение громкости голосов и аккомпанемента. У большинства групп голоса тонут в реве гитар и грохоте ударных, обычно любому музыканту кажется, что его плохо слышно, и каждый норовит вывернуть свой регулятор громкости на максимум. Я настаиваю, чтобы у нас голоса слегка доминировали над аккомпанементом и чтобы слова всегда можно было разобрать. И тогда становятся важными сыгранность и чистое многоголосое пение, а это уже отрабатывается часами.

Из быстрых мы снимаем с магнитофонной пленки «Can’t buy me love», что, грубо говоря, «Любовь не купишь», и ставшую коронной «The World Without Love» («Мир без любви») Пола Маккартни. Слова ее Саша знает еще с десятого класса, а теперь научил меня, и я пою вторым голосом. Маккартни написал ее для дуэта «Питер и Гордон», и это был их мировой хит 1964 года.

Please lock me away
And don’t allow the day
Here inside, where I hide with my loneliness
I don’t care what they say I won’t stay
In a world without love…¹³

За июль удается подготовить и отрепетировать программу, и мы объявляем дату первого концерта в клубе совхоза «Гомонтово»: 4 августа 1968 года. На афишу нужно поместить название ансамбля. Долго перебираем варианты и останавливаемся на простом: стройотряд называется «Муравей», цвет нашей стройотрядовской формы зеленый – получается «Зеленые муравьи». Привет «Жукам-Битлам» и «Розовым флойдам».

Репертуар небольшой, и чтобы концерт получился не слишком коротким, перед выходом группы кто-то из стройотрядовских читает Есенина, а мне приходится играть на скрипке. Выглядит это, наверное, как школьная самодеятельность. Два года я смычка в руки не брал, но тут напрягся и после упорных репетиций лихо выдаю первую часть концерта Вивальди ля минор. Без сопровождения фортепиано или оркестра звучит куце, но из местных скрипку вживую, скорее всего, никто и не слышал, так что аплодируют. На концерт собирается вся деревня: растениеводы, скотники, доярки, механизаторы и наши коллеги плотники. Выступление группы «Зеленые муравьи» встречают бурными аплодисментами. А мы-то как волновались! Первый концерт! Отрядовские ребята нас зауважали, и деревенские довольны, а доярки, похоже, не винят нас за рейд с позорными фотографиями.

Не ясно, что может им нравиться: музыка – совершенно новая, слова непонятные, ну разве что голоса – это мы можем. Молодость, кураж – такие артисты к ним еще не приезжали, да и по радио не передавали. Слухи быстро распространяются, и совсем скоро нас приглашают на гастроли в соседний совхоз. В Копорье зал меньше, а народу собирается толпа, и много детей, включая грудных. Окрыленные успехом нашего первого выступления, гитаристы ка-ак вдарят по струнам, а солисты ка-ак заголосят! Зал взрывается детским ревом, но мы упорно доигрываем до конца, и даже удается переорать детей. Они тоже мало-помалу смиряются.

Все, что могут в ответ сделать местные, – это свозить нас на развалины Копорской крепости. Когда-то Александр Невский отбил ее у ливонских рыцарей, а теперь время и пофигизм превратили их в печальные развалины, поросшие кустарником.

– Классно было бы спеть на этих руинах, – Саша по-ковбойски вглядывается в даль.

– А что, дизель-генератор подогнать и аппаратуру подключить, – говорит Женя, – раз плюнуть.

– А по полю пустить отряд апачей с луками и стрелами и табун лошадей, – подхватывает пупель Шурик, – для пущей изобразительной силы. А главное – ящик виски.

Пресса о «Муравьях»

В отряд приезжает корреспондентка газеты «Смена», черт знает, как она о нас узнала. Симпатичная молодая девушка, хочет написать статью о жизни стройотрядовцев. Как комиссар, я сопровождаю ее, два часа рассказываю, как мы строим да как поем и играем, и через несколько дней выходит номер газеты с огромной статьей якобы о нас.

Мы ее раскрываем и впадаем в ступор: ансамбль называется «Зеленые кузнечики», и все остальное в статье такое же вранье. Имена, факты, события, а самое возмутительное, что она пренебрежительно отзывается о «Битлз»!

– Такая дура! А ты ее еще обедом кормил.

– Давайте напишем отзыв!

– Ты комиссар, ты и пиши.

И я пишу что-то очень саркастическое, читаю ребятам вслух, все очень смеются и письмо одобряют. Похоже, письмо подействовало, потому что она звонит в правление совхоза и оправдывается. Мастер рассказывает, она жаловалась, что ей дали нагоняй. Я расстраиваюсь, а командир отряда смеется:

– Про нас в газете пишут, считай, рекламу делают! Ну ошиблась немного, разница небольшая, муравьи, кузнечики, но не ругала же! А, между прочим, обком комсомола объявил соцсоревнование на лучший отряд, а раз про нас в газетах пишут, значит, есть шанс победить. Читал, что там написано? В других отрядах разложение, пьянство, в одном даже коллектив против комиссара восстал, а ты – молодец, удои повышаешь, доярок музыкой развлекаешь. А победителю-то обещана поездка в Париж. Вряд ли, конечно, но чем черт не шутит.

В Париж в конце концов поехал как раз комиссар отряда, в котором был конфликт. Он, наверное, лучше знал, с кем конфликтовать, а с кем сотрудничать, чтобы поехать за границу. А нас приглашали и в другие совхозы, один из них имел милое название «Сельцо». Выступали мы все увереннее и сезон закончили тем, что в родном совхозе раскулачили клубные киношные тумбы – забрали из каждой по одному динамику из двух: им половина и нам половина, зачем им по две? С тем и отбыли в Ленинград. А где еще динамики взять? В магазинах такого не продают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.