Александр Бирюков
Бессмертие длиною в жизнь. Книга 3

Книга 3

Часть 1

Человек видит лишь то, что хочет видеть, и верит только в то, во что хочет верить.

Прошел год. За это время многое изменилось: безобидный и вкрадчивый Герман все больше с недоверием относился к своим чувствам по отношению Ольги, которая всегда была рядом с ним; поведение Ольги часто и радикально сменялось, то же можно сказать и об ее видении мира. Она не знала, как относиться к себе самой, как решать те или иные проблемы, которые, как ей казалось, возникали сплошь и рядом. Но все это не делало ее слабее, хотя сама она давно отчаялась найти для себя нечто, что сделало бы ее действительно счастливой. Ей часто вспоминалось, как внезапно обрушились на нее невзгоды, как несколько последовательных событий смогли сломить ее волю к жизни. Вместо того чтобы вернутся в прежнее эмоционально стабильное русло, она превратилась в сомнамбулу, бесцельно бродящую от одного невзрачного желания к другому: любая тяга к существованию обусловливалась лишь мимолетными желаниями, которые Герман пытался, порой не без неприязни и злости, исполнять. Эта хрупкая на вид девушка, наверное, действительно перестала любить Германа, и даже было бы правильней сказать так: прошла влюбленность – прошли и чувства. Это было связанно не с тем, что она никогда и ничего к нему не чувствовала или, может быть, не хотела чувствовать, – совсем нет, отнюдь, она могла бы видеть в нем мужчину, с которым хотелось бы существовать как единый организм, просто стать счастливой, остепениться, любить, но этому просто было не дано свершиться, по крайней мере, в данный момент времени. Ее постоянное безразличие говорило о том, что в ней не осталось былого романтизма, а вместо него теперь только глупое следование к назначенной цели, – но какой? – не знала даже она сама.

За прошедший год ее лицо осунулось, сама она похудела, пальцы порой беспричинно дрожали, рассказывая о страхе перед неизвестностью. Но даже при всех злоключениях судьбы Герман и Ольга всегда были вместе. Герман часто злился, и при этом его злость была обращена не только на Ольгу, нет, порой он сам жалел о том, что вымещает злость на ней, но в основном эти вспышки ярости были следствием его бессилия и бессилия его женщины, которая глупым взглядом смотрела на него, часто не понимая, за что он кричит на нее.

– Как это глупо, как мерзко! Почему мы болтаемся здесь, а? – ходя из угла в угол небольшой комнатки во всеми забытом городке на дороге к очередному желанию девушки (а, может быть, поиску чего-то более важного, совершенного), злился Герман, вымещая свою злость на серой стене номера с обветшалыми напыляемыми обоями прошлого века. – Почему, почему мы здесь? Я просто, просто не понимаю! Зачем мы снова поехали сюда? Ты же знаешь, что здесь ничего не менялось последние сто тысяч лет! Мы были здесь, и здесь… – сделав акцент на слове «здесь» он запнулся, – здесь ничего нет. Я просто хочу понять, почему мы тратим время на какую-то ерунду, на какой-то вздор вместо того, чтобы вернуться к нашим трансгалакическим перелетам. – После этих слов, почти всегда заканчивающихся одинаково, он трогал свой нагрудный или, реже, брючный карман, в надежде, что это поможет ему успокоиться. – Черт, черт – это совершенно не помогает! – чуть ли не плача говорил он.

И действительно, сколько бы он не роптал о том, чтобы вернуться к тому, что они умеют лучше всего, то есть обязанностям рулевого и обязанностям помощника капитана, Ольга совершенно не слушала его, пропуская эти слова мимо ушей. Не было никаких серьезных оснований для столь длительного отсутствия на месте работы. Да, конечно, внезапная смерть капитана была шоком для всех, но от этого шока почему-то не могла оправиться только Ольга, пребывая в депрессии уже год, отказываясь от назначенного лечения стимуляторами и легкими эйфоретиками.

Герману приходилось жертвовать своим временем, чтобы ездить в разные уголки мира в поисках неизвестно чего по желанию своей женщины, которая все чаще и чаще напоминала ему ребенка, за которым ему приходилось следить. Создавалось впечатление, что у Ольги пропала способность к объективному мышлению, а порой вообще отказывал мозг: в такие моменты она сидела, уткнувшись глазами на какой-то предмет, совершенно не реагируя на вопросы, заданные ей, – она думала о чем-то своем, и на деле было не совсем понятно, о чем все-таки ее мысли и с чем связан ее ступор; Герман был уверен, что она просто спит с открытыми глазами. Тогда он прекращал свою тираду слов, получается отпущенных непонятно кому, садился рядом, и накрывал ее чем-нибудь, чтобы та не замерзла во время своего вольнодумия. В такие моменты Герман все же был уверен, что до сих пор любит ее, что еще есть возможность любить ее так, как раньше, но такие мысли посещали его ненадолго, после чего он снова начинал жалеть о свершениях, которые произошли за последний год, вспоминая о них, как о чем-то скверном.

С ее стороны тоже возникали мысли, в которых раскрывалось ее отношение к Герману, но часто даже она сама не понимала, что именно вызывает в ней такие мысли, которые она не в состоянии была понять. Они с Германом были чем-то связанны друг с другом: каким-то общим тоном жизни, общей направленностью мысли и поведения; но на самом деле они не имели ничего общего, и чтобы понять, что же они все-таки значат друг для друга, нужно было приложить максимум сил, коих у Ольги всегда не хватало. Ей часто приходилось передумывать свои мысли, ощущать их по нескольку раз, разжевывая для себя на том простом основании, что они были бессвязны между собой, и нужно было некоторое время, чтобы придумать им общие характер, хоть как-то связывающий их. Слова казались тяжелыми, вязкими, но в то же время легкими: говорить их или выдумывать было очень просто, но осознавать их смысл, понимать, что же они значат на самом деле, какую имеют связь между собой было практически невозможно, скорее даже нереально для того ментального состояния, в котором пребывала Ольга. Она сама не замечала, как чахнет, как ее жизненный потенциал расходуется впустую с каждым новым днем. Но иногда наступал определенный момент, схожий с озарением, некоей точкой, когда появлялось четкая грань между состоянием, которое было раньше и состоянием, в котором пребывает она в данный момент, – тогда она с горечью осознавала, что сильно изменилась и изменилась в худшую сторону. Ей становилось плохо; она начинала плакать, а иногда, когда озарение приходило так неожиданно, а после навязчиво сидело в голове, отдавая яркой болью во всем теле, она убегала из отелей, номеров, домов, гостиниц – отовсюду, и какое-то время блуждала наедине с собой по пустынным улицам небольших городков.

Они почти не бывали в больших городах. Получалось так, что их всегда окружали старые дома, старые улицы, невзрачные места, окутанные тайнами прожитых лет, спокойные уголки, небольшие парки и всегда красивые закаты и яркие восходы – это все были окраины некогда прогрессивной Земли, которая теперь все больше и больше приходила в упадок. Кому нужна эта планета, если теперь все можно начать с чистого листа, с современными технологиями и светлыми идеями о будущем, для которых нужен свежий, новый фундамент, который на Земле уже не заложить. Разрабатывается новый проект по колонизации очередной планеты за пределами Солнечной системы, Марс терраформирован, Венера развивается невообразимыми скачками, Меркурий теоретически может давать столько энергии, сколько не вырабатывает все человечество вместе взятое, а значит, в обозримом будущем будет колонизирован тоже.

Для Ольги эта ветхость была почему-то очень важна. Она всегда и всюду что-то искала. Возможно, это снова было какое-то воспоминание, а, быть может, забытая мелодия, но когда она сама себя спрашивала, что же именно ей приходится искать, ответа не следовало, потому что после относительно длительного времени поисков, все смазывалось и забывалось, но потом все вновь повторялось, как определенный цикл: мысли, желания, переезды, бездумные искания чего-то и снова забытье.

«Зачем все это? Зачем мы так бережно храним воспоминания? – порой думала Ольга. – Может быть, затем, чтобы в какой-то момент наткнуться на них и понять, что жизнь прожита не зря? Но тогда почему они появляются в голове не в какой-то определенный момент, а по своему желанию? – вот вопрос. Но, быть может, все-таки не затем, чтобы их помнить, но затем, чтобы потом вернуться и еще раз ощутить все то, что когда-то было там… Но где там? – в голове или же все-таки в реальной жизни? Тогда зачем мы что-то ищем, ведь ничего, по сути, из этого не было: мне никогда не случалось бывать в таких местах, мне никогда не случалось видеть эти горы и дома, что стоят тут уже не один десяток лет. Так зачем же? – Она посмотрела на луну, серебром висевшую на небосводе. – Вот это я помню, – улыбаясь, думала она. – Мой яблоневый сад и мягкая трава, и еще, еще деревянный домик, уютный и теплый, как чувства ребенка…» После таких мыслей улыбка сама собой слетала с ее уст.

За год изменились не только взгляды на мир Германа и Ольги, не только их отношения друг к другу, но и их физическая подоплека: Герман стал мускулистее, его руки стали сильнее, плечи раздались в стороны, спина стала ровнее, в глазах была видна упрямая воля к жизни, которую исполняли ноги, постоянно шагающие вперед; у Ольги же эти изменения пошли совершенно в другую сторону: спина немного согнулась, руки, хоть и были сильные, но на вид казались вялыми и не способными к любой физической работе, лицо же, несмотря на остальные изменения, похорошело, чарующая улыбка все так же светилась сквозь толщу мрака и бесполезности ее существа. И как бы Герман не думал о своей спутнице всуе, как бы он не относился к ней, к ее заскокам и несуразным прихотям, он все же любил ее, любил ее по-своему, отдавая дань ее озарениям, приходившим всегда неожиданно, ее желаниям и словам, сказанным невзначай; как бы он не говорил о том, как ему надоело это пустое хождение по миру без определенной цели, как бы он не желал немедленно убраться из какой-нибудь захолустной квартирки на окраине забытого всеми городка, ему все же было по душе такое времяпрепровождение. Порой он даже говорил об этом с Ольгой.

– Куда же мы поедем потом? – спрашивал он с надеждой на то, что их мытарства скоро прекратятся, но с другой стороны желая увидеть что-нибудь новое, что-нибудь необычное и совершенно из ряда вон выходящее.

– Тебе здесь разве плохо? – кротко, отвечая вопросом на вопрос, спрашивала она.

– Нет!

– Помнишь, как ты предлагал мне путешествовать, когда мы еще бороздили космос, будучи космонавтами? – задавала она риторически вопрос.

Герман отвечал всегда твердо, уверенный в своих словах, но в таких разговорах ему приходилось юлить, чтобы без споров и криков узнать правду: что же будет дальше; бездействие злило его большего всего.

– Давай поедем на Южно-Сибирские горы. Помнится мне, мы давно не были в горах. Последний раз это, кажется, были Апеннины, но там не было снега, сплошь трава и горы… Да и там было слишком многолюдно из-за плотной застройки.

– Тебе здесь разве плохо? – снова спрашивала она, глядя потерянным взглядом куда-то вбок.

– Нет, – раздражаясь, но держась из последних сил, отвечал он. – Но чем будет плохо то, что мы уедем из этой… глухомани и переедем в другую, более красивую глухомань?

– Ничем, – все так же спокойно отвечала Ольга. – Но почему же ты все-таки хочешь уехать?

– Почему? Ты спрашиваешь почему? Да потому что, черт побери, потому что мы тут гнием уже несколько недель, – всплеснув руками, вскочив с кушетки, кричал он. – Мне надоело тут сидеть и ничего не делать. Зачем мы приехали сюда? Да, я понимаю, что ты хотела сюда приехать, чтобы что-то там, – я уже забыл, – увидеть. Все, посмотрела? увидела? тогда собирай свои вещи, и поехали отсюда в другое место – туда, куда я хочу. Пришло время и мне выбирать место нашего беспечного ничегонеделанья, черт возьми, да, именно так!

И, чтобы успокоится, тяжело дыша, он снова полез рукой в карман.

– Хорошо, – опять спокойно, будто ей было абсолютно все равно, отвечала Ольга.

Герман взвывал. Потом он разворачивался и, хлопнув дверью, уходил.

Такие разговоры случались почти постоянно. Каждый раз, когда Герману надоедало бездействие, когда надоедала праздность, он начинал намекать на то, что пора бы уже уехать, а потом, когда разговор заходил в тупик, он начинал злиться, кричать, и порой даже ломал все, что попадалось под руку, запуская предметы интерьера в стену или же попросту смахивая их на пол. После, как это всегда бывало, на следующий день, они съезжали и перекочевывали в другую часть мира, где все повторялось вновь.

Порой этот статный мужчина, обладатель крепких нервов (как он сам думал, хотя на деле это не было так) задумывался: «Как же я стал таким? Ведь раньше… о, раньше, раньше все было по-другому. Жизнь была другая! И я стал другим!» – и в этих мыслях он находил утешение. Но его характер не позволял просто так бросить рассуждения, отказаться от дальнейших расспросов самого себя, – приобретенная дотошность давала о себе знать, – и поэтому он копал дальше и дальше, надеясь рано или поздно узнать: в какой же момент все так сильно изменилось; хотя где-то на задворках сознания он все прекрасно понимал и осознавал. И когда решение нашлось, Герман поразился его простоте и тому, как оно внезапно пришло к нему. Отправной точкой оказалась смерть Джелани, который являлся Герману соперником как в личной жизни, так и по службе. Зависть и тщеславие всегда были сильным стимулом для Германа, и именно они переросли во что-то большое, крепкое, именно они мутировали в того, кем сейчас являлся Герман. Он думал так: «Расправив крылья, я стал тем, кем я являюсь сейчас». И, порассуждав еще немного, он пришел к выводу, что и для его бессменной спутницы Ольги это стало точно такой же точной невозврата, от которой пошли изменения во всех смыслах этого слова.

Год прошел быстро, подобно тому, как мы не замечаем своей жизни, а только думаем о том, что впереди еще много времени, чтобы подумать над тем, что делаем, и над тем, как и в какую сторону лучше измениться; но вместе с тем каждый день был индивидуален, несмотря на их общую схожесть. Давно уже закончились поездки в крупнейшие мегалополисы мира, напоминающие собой слаженные механизмы давно неработающей машины: она мертва, но ее части все еще исправно выполняют свою бессмысленную работу, не зная о смерти гиганта. Рано или поздно все равно приходило понимание того, что в отдаленных уголках, окруженных зелеными насаждениями и бесконечными просторами, находиться намного приятнее и спокойнее, нежели в громадных городах.

Люди всегда стремились к совершенству, имея идеалом определенный образ, но, не подозревая этого, все равно в итоге вернулись к естественным вещам, удивляясь, что уже изначально были рядом с совершенством. Ольга и Герман могли наблюдать это воочию своими глазами, они лицезрели то, как Земля медленно погружается вспять – к своим истокам.

Один из некогда огромных городов ныне менял свою окраску, менялись дома, площади, менялись даже люди под воздействием всех факторов, которые неизменно протекают в таких городах. Центральная часть города, захламленная небоскребами, постепенно избавлялась от их присутствия, но несколько все же еще оставались стоять, грозно всматриваясь со своей высоты на людей, так ненавистно косившихся на них, а также на дороги и машины, озираясь на ночной небо и закатные лучи солнца, которое перед заходом освещало верхушки небоскребов, царапавших небеса.

По городу разносились волны смеха, и уставшие, но счастливые люди бродили по улицам, давая понять всем, что наступило особенное время, наступил праздник, фестиваль, а значит обязательно нужно быть счастливыми, убеждая в этом других. На домах висели ленты самых различных форм и расцветок, изображающие незамысловатые карикатуры, аллюзии на прошлое и настоящее, слоганы, а также великое множество плакатов, гласивших: «Да здравствует Фестиваль! Ежегодный фестиваль свободы объявляется открытым» – и это значило нужно сделать все, чтобы как следует отдохнуть душой и телом. Висели транспаранты и всяческие вывески, украшенные простыми абстрактными узорами. В полдень улицы уже были завалены мусором, среди которого порой встречались дорогие украшения и ценные вещи, оброненные, скорее всего, очень важными особами; под ногами сплетался светящийся серпантин и различные блестящие и бесполезные ленты, которые при малейшем усилии разрывались. Хватало всего несколько секунд неподготовленному человеку, чтобы понять, что в город пришел праздник, развязность и свобода.

Ольга и Герман, разодетые в яркие, но цивильные костюмы, никак не отличающиеся от повседневной одежды, разве что только броскими цветами и колоритом, сразу бросавшимся в глаза, вливались в такой темп города как нельзя лучше, но поскольку все следовали такой же тенденции красок, а одежда была сама что ни на есть разнообразная, никто этого не замечал.

По улицам гуляли веселые и уже хмельные люди, а поскольку на время фестиваля официально разрешалось находиться под воздействием наркотических веществ средней тяжести, то рука об руку с пьяными по улицам ходили еще и серьезно накаченные транквилизаторами люди. Из открытых дверей ресторанов, превратившихся на время в пабы и бистро, убрав всю дорогостоящую мебель и другие части интерьера, дабы не понести огромные убытки (так как в конце фестиваля мало что оставалось целым), доносились счастливые крики счастливых людей. Со стороны все эти вопли и стоны казались немного дикими и нелепыми, но, не вникнув в атмосферу города, погруженного в пьяный угар, невозможно понять его сущность, понять радость тех людей, которые с улыбкой на лицах вприпрыжку перебегали площади, захватывая с собой девушек и молодых людей, дабы те тоже веселились вместе с ними. И вообще получалось так, что эта счастливая толпа являлась уникальным воплощением свободолюбия жителей Земли, имеющих возможность быть никем и в то же время быть всем и сразу. Счастливые, как известно, не замечают часов, но еще у этой определенной касты людей существует как минимум одна отличительная черта: они хотят сделать счастливыми всех вокруг, и не важно, сколько придется приложить усилий, чтобы исполнить это заветное желание. Но когда счастливыми становятся практически все, когда на город спускается благодать, дарующая свободу не только с физической стороны, но и с душевной, тогда наступает «золотой век» и начинается празднество, бессознательное веселье, кутеж и беспробудное пьянство – все то, что человечество так боготворит последние десятки тысяч лет. Запретите людям веселиться – и они будут веселиться каждый день! Разрешите людям веселиться один день в году – и они будут весь год работать ради этого дня!

На последних небоскребах в этот день висели огромные красные полотна, зазывавшие всех желающих увидеть, как последние высотные здания города падут в день фестиваля. То здесь, то там слышались разговоры людей, обсуждавших это знаменательное событие. Всего несколько раз Герман слышал, как люди никак не хотели отвечать на вопросы, касавшиеся этого события; в основном, восторженные полупьяные крики гласили: «Так и надо! Так и должно случиться! Да здравствует слом ненужных небоскребов, портящих наш город!», и только единожды он краем уха услышал, как какой-то угрюмый старик сказал: «Столько лет стояли и никому не мешали. Уже поздно… ничего не сделаешь».

Исказившиеся лица людей все чаще и чаще мелькали на проспектах и площадях, кто-то уже валялся у стен домов; но никто их не трогал, зная, что такое фестиваль и что значит состояние этих людей, уже успевших глотнуть свободы и безраздельного пьянства. Гвалт поднимался поистине сумасшедший, и казалось, что он действительно способен свести с ума. Ольга думала, что никогда больше не услышит (но, как оказалось, вполне себе услышит) людские голоса, сотканные в одну большую, даже громадную толщу крика, как было на вечере у Юдеса, когда сотни людей, способных на такое грязное, но чем-то прекрасное и завораживающее веселье, способное размозжить череп вибрациями в воздухе; но здесь были не сотни, здесь были миллионы декадентских личностей, которые заполняли город все больше и больше.

– Пойдем туда? – показывая пальцем на огромные красные полотна, спросила Ольга. И сложно было понять, действительно ли она этого хочет; в этом голосе, в этом крике души складывалось многое: например, порой такой вопрос был не желанием, а просто словом, спросив которое, в ответ хотелось услышать отказ, чтобы, насупившись, обидеться, но в душе быть удовлетворенной.

Герман молчал. Он обдумывал ответ, ведь при таком раскладе вещей могло получиться все, что угодно, и нужно было подобрать нужное слово, чтобы утешить самолюбие задавшей этот вопрос. Но мужчина, как это обычно и бывает, не стал задумываться над глупостью женского начала, над ее капризами и подтекстами, и просто, как будто бы не замечая интонации голоса своей спутницы, ответил то, что, как ему и казалось, он должен был сказать.

– Пойдем.

По небу летали дирижабли, по конструкции схожие с Цеппелинами, – прочные и проверенные временем, они зарекомендовали себя не только как безопасный и красивый, грациозный транспорт, но отчасти и как естественный символ города, в котором они выступали в роли огромных баннеров и красивых машин, способных катать туристов и открывать вид на город с непривычного ракурса. Их было всего несколько, но даже те несколько аппаратов поражали своей величиной и мощью, с которой они рассекали небо. Мало кто знал, как они устроены внутри и посредством чего они могут висеть в воздухе подобно птицам, и уж, конечно, никто не догадывался, что похожие аппараты бороздили небеса века назад с исключительной целью – убивать людей и разрушать инфраструктуру; никто даже представить себе не мог, да и, впрочем, не пытался, почему, как и зачем их запускали над городом, но при этом спроси любого прохожего мимо горожанина, он бы с гордостью ответил: «Это наша гордость! Наши дирижабли не абы что, а произведение искусства! Что вы спрашиваете? Почему? Ну, это уже все равно, а пока они есть, они будут летать, а как они это делают – совершенно другой вопрос, который нас, к счастью, не касается!» С дирижаблей свисали голубые полотна, которые сами по себе сливались с чистым небом, но иссиня-черные буквы отчетливо виднелись на просторах небесной глади. На них можно было прочесть все те же знакомые слова, отражающие общий дух праздника и фривольности, и поскольку в этот знаменательный день в небе парило пять огромных дирижаблей (что было весьма много по меркам города), их полотна гласили: «Да здравствует фестиваль свободы!», на другом было написано: «Сегодняшний день – исторический праздник! Так будем же веселиться!», еще на двух можно было увидеть следующее: «Указом №… в день фестиваля будут снесены последние высотные здания, которые по соображениям граждан портят вид и структуру города!», последний же был повернут в анфас, и поэтому что-либо разглядеть на нем в данный момент не представлялось возможным.

Вокруг разрастался шум, а идти в центр, к тому месту, где было обещано снести небоскребы, значило попасть в самую гущу событий, где гул превышал все возможные и невозможные пределы. Посмотрев на легкомысленный взгляд Ольги, Герман понял, что идти туда все-таки придется.

Мужчины часто не понимают, как хотят чего-то сами. Им легче свалить свое деланное нежелание на женщину, чтобы потом сделать то, чего сами хотели; но это необходимо: мужчина всегда будет делать то, что, как ему кажется, он не хочет, при этом где-то в глубине себя мечтая об этом, стесняясь признаться в этом открыто. Таким был и Герман, который во всех бедах обвинял свою женщину, которая в своей беспомощности ничего не могла противопоставить ему. Как бы ни неприятно женщине было видеть в своем мужчине того, кто вечно будет обвинять ее во всех бедах, ей все же придется смириться; женщине придется смириться с такими повадками, которые присущие абсолютному большинству лиц мужского пола, и когда, научившись, она сможет понять, что нет ничего прекраснее, чем мужская ложь, облаченная в сладкую обертку, которую они противопоставляют женскому скудоумию, злясь на непонимание, только тогда женщина сможет быть счастливой.

Герман взял Ольгу за руку (что делал очень редко) и пошел в сторону центра города, где уже в скором времени собирались сносить высотные здания. Ольга улыбнулась, но улыбнулась так скромно, так скрытно и таинственно, что Герман не увидел ее милого злорадства, преисполненного удовольствием от насильственного согласия. «Чтобы это значило? – думала она. – Не уж-то он меня любит? – забывая все то, что было за последнее время, при этом помня только небольшие отрезки времени, когда они были вместе, рассуждала Ольга».

Герману, как серьезному и почти всегда недовольному лицу, было непривычно и даже странно видеть счастливые лица мужчин и женщин, детей и юношей, искренне веселившимся из-за чего-то непонятного, из-за какого-то устроенного праздника свыше, который появился не сам по себе в виду неоспоримой тяги этногенеза к индивидуальности, но был учрежден неким господином N, дабы утолить жажду и желания страждущих, ведь именно губернатор Карл-Генрих II сказал эти слова, подписывая приказ об учреждении праздника: «Запретите людям веселиться – и они будут веселиться каждый день! Разрешите людям веселиться один день в году – и они будут весь год работать ради этого дня!». Но никто, как думал Герман, прохаживаясь под руку с Ольгой, всматриваясь в яркие лица, которые, казалось, сложно запамятовать, – никто не мог этого осознать. Но вот спустя несколько секунд в памяти все лица превращались в нечто однообразное и уже растворялись в общем духе празднества и веселья.

Конечно, все вокруг казалось странным, но как же иначе человеку разделять то, что уже приелось и, соответственно, стало привычным, и то, что вызывает легкую панику, похожую на трепет перед чем-то важным, что, соответственно, означает что-то новое и невиданное ранее. И почему людям свойственно бояться перемен? Почему им так боязно смотреть в глаза чему-то новому, при этом зная, что старое уже не сможет принести ничего хорошего, в то время как новое готовит уйму чу̀дных открытий, способных повергнуть душу в невероятный экстаз. Ведь если, к примеру, взять животное, которое обживает свое жилище, а потом годами не отдаляется от него дальше, чем на определенное расстояние, или же уходит, но с намерением вернуться, найдя свой дом по ему одному знакомым тропам и запахам, – ведь это все говорит о том, что животные не могут привыкнуть к переменам (естественно за исключением некоторых), а значит, и к их невероятным последствиям, которые, возможно, и погубили тот или иной вид. Ведь это уже понятно, что животное стало таким вследствие каких-то на то причин и факторов, – с этим сложно поспорить, – и даже если бы они вели себя по-другому, то это не было бы для нас такой неожиданностью, но так и оставалось чем-то привычным; и я даже могу с уверенностью сказать, что если бы все пошло по-другому (в моем случае речь идет о процессе выживания), то мы бы все равно не смогли бы преодолеть этот простой инстинкт – привязанность к старому, при этом боясь чего-то нового. И когда люди говорят, что человек, как вид, давно ушел от животных начал, то стоит спросить о том, как сильно они привязаны к своему дому, и, услышав в ответ: «Люблю свой дом! Мой дом – моя крепость!», нежно по-отцовски погладить их рукой по голове и ответить: «Подумай еще, не спеши…»

Но все же поборов свое призрение к Ольгиным словам, – она, собственно, не сделала ничего особенного, но ненароком затронула ту часть Германа, которая у него отвечала за вспыльчивость и призрение, – он просто пошел в сторону центра – как сложилось, уже исторического.

– Долой асфальт, да здравствуют извечные тропы нашего древнего города! – кричал с аффектацией пьяный молодой человек, опираясь рукой о стену дома. – Ненавижу эту «черную» землю, долой, снимите эту дрянь, хочу лицезреть землю – мою, родную!

И тут же его стали поддерживать несколько проходящих мимо людей, выкрикивая слова «долой» как свое имя, во время принятия присяги. И в каждом голосе слышалась уверенность в своих убеждениях, а не просто глухой бред прожжённого пьянчуги; было видно, что такие слова, такие возгласы поднимаются здесь не впервой, что даже крикнув первое, что придет в голову, проходившие мимо незнакомцы не смогли бы так быстро скоординироваться – а значит и в их головах было то, о чем кричал молодой человек уже падая вниз, ударяясь головой об асфальт.

– Зачем он нужен, – с той же аффектацией, как и у парня, кричала женщина. – На кой ляд? Автомобилей больше нет, так зачем нам эта дрянь, а? – желая привлечь внимание людей, в неистовстве кричала она. Но мало кому это было интересно. Многие уже изрядно выпили и расслабились, так что слова какой-то незнакомки, выкрикнутые непонятно зачем, здесь были совсем неуместны. Митинг был подавлен сам собой так же быстро, как и начался.

Упавший молодой человек, ударившись головой об асфальт, попытался встать, но руки невольно подкашивались, и после нескольких попыток, с прожжённым визгом, похожим на крик утопающего, он в последний раз плюхнулся наземь и так и остался лежать ничком у стены дома. И можно было бы подумать, что проходившие мимо люди тут же подбегут к нему, начнут расспрашивать, а все ли с ним в порядке, все ли с ним хорошо и отчего он упал, и, возможно, так бы и случилось в любой другой день, но сегодня на него никто не обратил внимания, кроме числа туристов из дальних регионов. Герману и Ольге это показалось весьма необычным, но даже и они, повидавшие на своем веку и не такое, просто прошли мимо, еще раз обернувшись назад, чтобы убедиться в том, что молодой человек совершенно пьян; сильно ударившись, он теперь, пускай и не спокойно, спал. Последнее, что видела Ольга, когда обернулась, – у парнишки из носа потекла тонкая струйка крови. «А, может быть, все-таки вернуться, – наивно подумала она, но тут же это желание прошло. – Хотя не стоит этого делать. С ним все будет хорошо, – утешая себя, подумала она».

– Чего это они так взбунтовались? – спокойно спросил Герман. – Чего это им вздумалось снимать асфальт? – Сказав эти слова, он посмотрел под ноги, дабы убедиться в том, что асфальт у него под ногами. – Вот он, и все хорошо. Ровные дороги… а тенистые скверы, как же там без плитки, ведь получается, что и ее тоже придется снимать. А еще площади, ведь, ведь они превратятся в утопающие болота, и вообще все, что здесь есть, это благодаря такому прочному покрытию! Чего это им вздумалось, а? – внезапно начиная злиться, говорил он. – Чего вам не хватает, а? – начал он с издевкой спрашивать у прохожих. Те удивленно останавливались, чтобы расслышать вопрос, но потом так и оставались стоять, не понимая, зачем остановились и что хотел от них этот человек. – Чего вам, а? Вам мало того, что сносят эти небоскребы… – тыкая пальцем на высотные здания, все так же спрашивал у проходящих мимо людей он.

– Да, да, это чудесно, друг мой, их наконец-то сносят! – не расслышав того, что сказал Герман, ответил низкого роста старичок с лысиной на голове. Когда он отвечал, он неуклюже сцеплял ладони друг с другом, отгибая при этом волосатые пальцы в разные стороны, будто боясь их испачкать. Оскалив желтые зубы, он стал смотреть на остановившегося Германа, видимо ожидая от него каких-то слов.

– Пошел к черту! – зло крикнул Герман, поедая того глазами.

– Успокойся, милый, дорогой, пойдем. Успокойся, прошу тебя, – начала его успокаивать Ольга.

Они пошли дальше. Старик простоял в таком положении, то сгибая, то разгибая пальцы рук, еще некоторое время. Он смотрел вслед уходящему человеку, который только что послал его непонятным ругательством; влажные от обиды глаза зачем-то искали фигуру мужчины, который почему-то так грубо с ним обошелся.

– Зачем ты так с ним? – кротко спросила Ольга.

Герман не удостоил ее ответом. «Милый… Дорогой… Почему она назвала меня так? Что за вздор. Потому что хотела, чтобы я поскорее ушел оттуда, оставив этого глупого старика? Да, так и есть! Она бы не сказала этого просто так, она бы не смогла меня назвать… ми-лым, – он поморщился. – Ми-лый – какое непривычное слово. Зачем, зачем она так со мной? – ему стало не по себе и даже появилось ощущение расстройства, которое приходит всегда неожиданно, но виду не показал. – Нет, нет-нет-нет, она меня совершенно не любит, – твердил он снова заученные слова. – Какая дрянь, какая дрянь…»

Его отвлекли слова Ольги, которая сказала, что они почти пришли. Герман помотал головой, осматриваясь по сторонам, отстраняясь от мыслей и приходя в себя.

Людей становилось все больше и больше. До высоток, как кричали люди вокруг, оставалось совсем чуть-чуть, и уже можно было разглядеть их величие и огромные размеры, которые представлялись совсем по-иному издали. Кто-то сидел, свесив ноги вниз, на невысоких постройках, окружающих площадь, надеясь увидеть намного больше, чем те, что стоят снизу, и гораздо отчетливее, чем те люди, которым приходилось тесниться в отдаленных уголках этого необозримого шествия.

Это странная инженерная задумка, которая, по сути, превратилась в своего рода фарс, была отделена довольно большим кордоном, образующим собой круговую заставу; на некотором расстоянии друг от друга стояли люди в черном, которые должны были предотвращать любую возможность перебраться через кордон, хотя никто это делать не собирался, и, даже при желании это сделать было бы весьма трудно, так как большая часть толпы уже находилось в изрядном пьяном бессилии, да и пограничные прозрачные плиты, толщиной в полметра и высотой в семь давали своим видом понять, что любая попытка перебраться через них не увенчается успехом, а только добавит хлопот тому, кто захочет через них перелезть.

У кордона стояла сцена, довольно высокая для того, чтобы выделить специально нанятого для такого случая человека, походящего на импресарио, который с нее говорил. Такие же сцены располагались еще в трех других сторонах света (то есть на севере, западе и востоке; южная сцена как раз находилось в стороне, где были Герман и Ольга), образуя между собой девяностоградусный мнимый угол.

Эти импресарио одеты были весьма официально, только цвета их костюмов были излишне вызывающи: пурпурная жилетка покрывала алую рубашку с голубовато-синей бабочкой у шеи, на ногах были надеты замшевые туфли темно-фиолетового цвета с черным рантом, брюки были красно-оранжевыми. Импресарио время от времени говорили всякий вздор, но людям они нравились, и после завершения той или иной истории слышался смех, разливающийся по толпе, начиная от самых ближних рядов, которые вплотную стояли к сцене, до задних, которые даже не понимали, почему смеются люди, стоящие перед ними, и сами хохотали лишь потому, что смеялись стоящие перед ними. «Они смеются, а мы что, будем стоять и глазеть – смотреться как дураки?» – думали задние ряды, которые постоянно пополнялись новой толпой зевак, спешившей посмотреть на историческое событие, и тоже смеялись. Лишь только люди, охранявшие кордон, не смеялись, во-первых, потому что с утра не брали ни капли в рот, а во-вторых, потому что не положено.

– Ну что же, зачем мы сюда сегодня пришли? – спросил импресарио, лица которого не было видно. Ольга пыталась представить его лицо по голосу. Получалось не очень хорошо: перед глазами плавали части лиц, некогда виденные ею в разных частях Земли. Стереотипные и убогие, они складывались в усатого молодого парнишку, которого она когда-то видела в юго-восточной Азии, усы у него свисали с подбородка всего на несколько сантиметров, начинаясь от ямочки под носом и заканчиваясь симметрично с двух сторон под левой и правой щекой, но даже такая неказистая бороденка придавала тому парнишке лет десять свыше того, сколько ему было на самом деле; и еще обязательно несколько красных прыщей и рубцов, которые, как Ольге казалось, должны были завершать образ этого самого импресарио. Но так или иначе этого нельзя было узнать не подойди они вплотную к человеку, стоящему на сцене, а это было сделать весьма затруднительно, а если говорить честно – то вообще невозможно.

– Снести это уродство! Да, снести… Долой! – кричали с разных сторон невпопад люди, отвечая импресарио. – А ну его! Долой!

Те, кто стоял ближе всех и был еще в состоянии отличать слова от шума в голове, видели, как импресарио улыбнулся, услышав эти крики из толпы.

– Так будем же праздновать этот день, как никогда не праздновали! – вскрикнул он, простирая руки к небесам. – Благодаря губернатору эти неказистые валуны скоро перестанут существовать, так скажем ему спасибо! – и, устремив взгляд на толпу, он стал ждать, как те себя поведут.

Толпа взревела. И тут и там были слышны одобрительные возгласы. «Да пропади он пропадом!» – прокричал один трезвый мужчина в шляпе, но сквозь шум его никто не расслышал.

Импресарио был доволен тем, что видел. Ему было приятно слышать одобрительные возгласы, как он думал, в свой адрес, хотя отчасти те относились либо к пустоте, либо к тем, кто разрешил устроить этот фестиваль; так или иначе импресарио ликовал. Он находился в центре внимания, и, как и положено людям с завышенной самооценкой, злобно ухмыляясь, думал: «Ну и сброд, ну и швах!» Его не постигали неудачи, его не посещало счастье, доступное глупым людям, которые даже не задумываются над тем, как жить, но при всем при этом, этот человек стал посмешищем для публики, ее сущностью и самой важной частью.

За его спиной располагались руины уже снесенных высотных зданий: их еще не успели расчистить до конца, оставив все так, как есть, скорее всего, для того, чтобы не заниматься ерундой лишний раз (чтобы потом убрать все разом, – как сказал губернатор), да и к тому же это придавало свою толику необычайного, чего-то нового, необъятного, но в то же время, в каком-то смысле, прекрасного и завораживающего. Эти руины придавали своеобразность тому месту, где скопилось такое количество людей: стеклянные плиты, из которых собственно и состоял кордон, были полностью облепленные мелкой сизой пылью, но все же прозрачность свою потеряли не полностью, а только отчасти; за стеклами лежали обломки стен и стеклянных панелей (большую часть обломков и самые крупные обломки вывезли в основном для того, чтобы расчистить площадь), разломленные пополам старые бетонные стены, а так же огромная часть того, что не стали выносить из здания: столы, стулья, старую технику – все это валялось так: местами раздавленные предметы быта, разломленная под весом руин мебель, а так же мелкие куски всего-всего, что всегда валялось под рукой, и то, что всегда так трудно найти или, наоборот, потерять.

Нельзя было сказать, что стоять в такой толпе, где все дышали друг другу либо в спину, либо в правое или левое плечо, было неприятно. В воздухе стоял запах чего-то особенного, непривычного, и даже, вместе с тем, запах пота и смрада, витающий повсюду, становился частью этого чего-то важного, и, как бы ни хотелось вскрикнуть: «Да пойдите же вы все к черту!», было необычно и весьма странно ощущать, что все эти запахи и ощущения становятся приятными в том смысле, что от них совершенно не хочется избавиться, но даже наоборот, вдохнуть полной       грудью и остаться стоять здесь, среди бесконечности всевозможных случайностей.

«Мне хотелось кричать, разнести в пух и прах этого мужчину, который постоянно пихал меня в бок и говорил: «Смотри, смотри, это он, это он!» – позже вспоминал Герман. – А эта женщина с желтыми зубами… ее зловонный запах изо рта, что достигал моего лица даже среди такого огромного пространства несмотря на то, что вокруг меня стояло столько других людей, – этот запах еще долго стоял у меня в голове. Ее улыбка застряла в моем мозгу картинкой, словно надоедливый мотив, который все играет, и играет, и играет, будто ему больше нечем заняться, кроме как летать у меня под носом. Крики мужчины в черной одежде, которую я был не в состоянии рассмотреть. Это был такой смрад, такой сброд, что даже страшно не то, что запомнить это, но даже подумать об этом…»

Ольга же думала немного по-другому, и если ненадолго забраться к ней в голову, чтобы аккуратно посмотреть то, о чем она думала или, можно было бы сказать, переваривала, то получится примерно следующее: «Зачем меня пихают, неужели нельзя спокойно стоять на своем месте? А вы, мужчина, ой, зачем же вы на меня падаете, постоянно извиняясь, будто бы это случайность? Как это глупо, зачем же вы… Не надо, не стоит. А вот и снова говорит этот парнишка-азиат. Я помню, я помню его! Но как же он оказался здесь и главное – зачем? Какими ветрами его сюда занесло… ну, да ладно, сейчас не об этом. Ах, мужчина, опять вы на меня падаете, бросьте, это уже ничуть не смешно. Ах, его грустное лицо, отчего мой милый не рад? Тогда не буду его обнимать, боюсь… Вот только отчего он такой хмурый? Мне страшно…» – А дальше начиналась такая тирада мыслей, что невозможно описать их истинное значение, их связь между собой. Наверное, это случалось оттого, что ее мозг был неспособен долго функционировать и функционировать исправно, как говорил психолог Ольги: до̀лжно, ввиду долгих и мучительных ночей, проведенных наедине с собой. Отстраняясь от мира и реальности, она научилась быть спокойной, уравновешенной, но только не для той реальности, в которой жили остальные, а для какой-то другой, своей: мирной и всегда неизменной.

Импресарио, подготавливающий людей к чему-то новому, великому и грандиозному, продолжал неугомонно говорить, льстивший самому себе, строивший заумные предложения лишь только для того, чтобы как-то, как ему казалось, затуманить, задобрить и вместе с тем развлечь толпу.

Отовсюду слышались разговоры, и если вслушаться, то можно было различить несколько важных тем, обличающую всю подноготную человеческого сознания, все, что может взбрести в голову: иногда это было что-то личное, подвластное развязавшемуся языку, а иногда что-то общее, которое касалось в основном того, что и как происходит вокруг. Люди говорили о том, о чем им хотелось говорить, о том, что было в моде, было правильно или даже о том, что им казалось существенным в данную минуту.

Кульминация достигла своего предела, и теперь даже импресарио не мог перекричать ту разъяренную толпу. Создавалось впечатление, что еще чуть-чуть и случится что-то страшное, так как живая, практически непролазная площадь, состоящая из людей, поддавшаяся общему задору, начинала выходить из-под контроля, которого в принципе и так не существовало, но поскольку раньше массу сдерживала мораль и подобные ей абстрактные паттерны, сейчас все стало выходить за пределы норм, которые обычно сдерживают человека от всяческих распутств и которые так бесполезны на общем фоне индивидов, которые не думают сами, а только и делают, что смотрят на окружающую их толпу. И когда всякий субъект начинает смотреть на другого, такого же субъекта, становится непонятно, кто же на кого равняется и кто на кого хочет быть похож. Но все оказывается настолько просто, что никто не успевает ничего толком понять, и только общий шум и гам подгоняет людей делать то, что в конечном итоге превращается в хаос. Один случайный жест, случайный взмах рукой, подневольный крик, поднятый оттого, что кто-то кому-то наступил на ногу или же просто сокращение мышцы руки, ставшее последствием удара в плечо своему соседу, который точно так же, не осознавая что делает, начинает расталкивать и бить тех, кого видит и ощущает около себя, и тогда наступает вакханалия, которая со временем завершается побоями, погромами и другими бесчинствами со стороны простых, как казалось бы, миролюбивых граждан, собравшихся на мирный митинг или же обычный смотр чего-то там, что изначально казалось очень важным.

Конечно, вышестоящие представители власти в городе понимали это и еще то, что времени остается все меньше и меньше. Для чего? Для того, что усмирить этих разгорячившихся мужчин и женщин, которым они сами же и дали вволю насладится свободой и простыми меркантильными радостями, шалостями и безумствами.

Кто-то сверху сказал: «Время пришло». Затем, передавая эти слова все дальше и дальше, они доходили до нужных ушей.

Импресарио сначала затих, но потом взревел, призывая людей к всевозможной тишине и порядку.

– Друзья, прошу вас, пожалуйста, тише. Сейчас начнется… – не без загадочности сказал он.

– Сейчас начнется…

– Уже скоро, уже скоро…

– Смотрите, вон там, наверху, что-то есть, – говорил кто-то ослепленный солнечным лучом, уверенный, что пятно на здании – это очень важно.

– Чувствуете этот запах? Это запах приближающегося счастья! – уверенно, с невероятным апломбом, прокричала старуха, которая много повидала на своем веку, но все еще верившая, что такие вещи, как снос старых высотных зданий, в постройке которых участвовал еще ее дед, изменят ее крохотный мир к лучшему.

Толпа снова взревела, но теперь в ней ощущалась одобрительная склонность к тому, что скоро произойдет, в то время как до этого нельзя было сказать точно, чего ожидать от такого количества людей, которые думали по-своему, по-своему делали выводы, определявшие судьбу того или иного исхода, и даже смотрели на одни и те же вещи по-своему, что в корне меняло принцип человеческого однообразия, которое, в сущности, охарактеризовали так только для того, чтобы легче было управлять массами.

– Смотри, смотри, сейчас что-то должно произойти, – тихо сказала Ольга. Герман ее не услышал, все так же продолжая смотреть куда-то вдаль, но после того, как, напрягая связки, она повторила свое наблюдение, Герман, повернув в ее сторону свою голову, окинул ее странным, туповатым взглядом.

– Непременно, – сухо отозвался он и снова продолжил что-то высматривать вдали.

Тем временем взвыла сирена, звук которой разлетался по всей площади, достигая ушей каждого, кто находился в радиусе ее действия. Она вывела из оцепенения тех, кто был не в состоянии трезво оценивать ситуацию, и привела в напряженное состояние тех, кто был неожиданно повержен этим противным звуком, покрывшим площадь, как ледяной дождь, которого никто не ожидал.

Еще несколько минут такой звук оставался висеть в воздухе, после чего резко прекратился. На несколько секунд показалось, что наступила абсолютная тишина, и это несмотря на то, что везде – то тут, то там – разносились вопли, производимые на свет теми, кто никак не мог понять, оглох ли он или просто сошел с ума после такого назойливого гудения в голове. Если можно было бы охарактеризовать эту тишину каким-то людским свойством, то, наверное, больше всего ей подошло бы слово беспардонность, аморальность; если не считать того, что звук сирены так внезапно ошеломил неподготовленную толпу, то можно сказать, что точно так же он и прекратился, обнажив всю подноготную – то есть все то, что было скрыто под слоем шума площади, на которой теперь озадаченно стояли тысячи и тысячи ничего не понимающих полуживых людей, – по ощущениям полумертвых или ушедших в глубокий транс, став полноценными сомнамбулами.

Все равно не было такой тишины, которую можно подразумевать под этим словом, – то есть абсолютной, – но была тишь, за которой следует буря: грозная, неожиданная, сметающая все и вся, не жалея ни детей, ни стариков, ни женщин. По углам шушукались парочки, которые не знали, что больше всего вызывает восторг: то ли праздник, ослепительный и неповторимый (как казалось подавляющему большинству, хотя из года в год ничего не менялось; пьянство и похоть – главные атрибуты фестиваля), то ли их единственная сокровенная любовь, то ли и то и другое вместе.

Внезапно гигантские прожекторы на дирижаблях загорелись желтым светом. Лучи сошлись в одной точке – посередине небоскреба, – после расходясь вверх и вниз, полностью заполняя стеклянные панели высотки.

– Чего ты привязался, иди отсюда, – злостно приговаривал Герман, отталкивая от себя неспособного стоять на ногах пьянчугу. – А тебе чего? – спрашивал он у других возмущенных навалившихся людей, которые делали это не специально, но только в силу обстоятельств. Толпа уже превратилась в один огромный организм, и если где-то кто-то упал, толкнув соседа в спину, а тот, не удержавшись, стал падать дальше, то такой процесс продолжался до тех пор, пока кто-нибудь не будет в способности устоять на ногах, что маловероятно; как карточный домик разрушается весь при падении одного из ярусов, который является частью сложной системы, так и здесь: если падал один, то за ним начинали падать другие, что в конечном итоге превращалось в грандиозную потасовку, и в таком случае было странно, что еще оставались люди в относительно уравновешенном состоянии. В другой ситуации давно бы началось побоище, где пострадали бы не только зачинщики и участники драки, но и невинные люди.

– Ой, ой, – крутя головой по сторонам, пыталась возмущаться Ольга. – Хватит, пожалуйста. – Она оказалась в тисках, которые сдавливают всё, что попадется под руку.

Герман, понимая, что рано или поздно придется это сделать, обхватил Ольгу с двух сторон своими крепкими руками и стал стоять в таком неудобном положении, принимая на себя все удары.

– Спасибо, – мило, но как-то болезненно-отстраненно улыбнувшись, сказала она.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, думая каждый о своем.

– Смотри, вон там, вон. – У нее не было возможности показать пальцем, поэтому она кивнула головой. – Человек лежит… Он мертв? – вопрос был больше риторический, но Герман все же ответил.

– Наверное, – как-то слишком мягко ответил он. Ему на секунду показалось, что все его существо размякло, что его привычная мизантропия под воздействием женского взгляда куда-то исчезла. Побоявшись всего этого, он снова принял суровый взгляд, сдвинув к центру брови, и ответил так, как считал нужным ответить: – Такое бывает, умер и умер. Без этого никуда!

Ольге не хотелось туда смотреть, но что-то все же заставляло ее это делать. Исступленная, она всматривалась в смерть как в нечто естественное, чем оно в принципе и было. Ей уже хотелось отвернуться, но глаза этого совсем еще мальчика, лет четырнадцати, безжизненно смотрели, как ей казалось, на нее, хотя на самом же деле они никуда не могли смотреть – они глядели в никуда и познавали ничто. Никто не замечал того, что под ногами кто-то, а именно мальчик лет четырнадцати, лежит; никому до этого не было никакого дела, но Ольга, немного нагнувшись при помощи сильных рук Германа, уйдя от одной реальности, той, которая была над головами людей, ушла в другую – ту, которая находилось на уровне людских ног, туда, где обитали зловонные запахи пота и грязи. В этом мире она наблюдала за ним – мальчиком, который, распластавшись, безжизненно лежал на спине; его шея болталась, как веревка, которая свисает с бревна на виселице, переворачиваясь с одного бока на другой; ребра, видимо, были сломаны и вогнуты внутрь, разодрав внутренние органы. «Возможно, его мать все еще ищет его, крича безумным воем, спрашивая у прохожих… но никому нет дела, – разговаривала Ольга сама с собой. – Его глаза. Сколько в них понимания и беспечности… смерти… и жизни». Ноги мальчика плясали безостановочно, изворачиваясь точно так же, как и его шея, под натиском чьих-то ботинок. «Его глаза, его глаза…» – безумно стонала Ольга. Она все всматривалась ему в лицо, надеясь увидеть там откровение, и казалось, что ответ уже близко, но в этот момент на голову мальчика кто-то неаккуратно наступил: лицо исказилось, рот превратился в бесконечную улыбку, а затем скукожился в маленькую отвратительную складку. Ольге мерещилось, что мальчик кричит, зовет на помощь. Ее голова, как резиновый мяч, пульсировала, и создавалось впечатление, что вот-вот и она лопнет; ей играли как пластилином, теплым и податливым.

Ольгу чуть не вырвало. Сдерживая спазмы из последних сил, он прижалась лицом к плечу Германа и заплакала. Она плакала так, как никогда не плакала. Время потеряло свою ценность, свои свойства, после того, что она увидела, теперь рыдая от обиды и стыда, то и дело нервно вздрагивая. Перед глазами стояло то мгновение, в которое на голову мальчику ступила нога, размозжив ему череп. Ольга взвыла, надеясь выплеснуть в этом крике все то, что она видела, все то, что ей запомнилось и все то, что ей хотелось забыть… «Его глаза, его глаза» – бездумно повторяла она. На секунду она поняла, что увидела в этом мальчике не просто мальчика, а Джелани – того человека, которого когда-то любила.

«Она постоянно плачет. Чего ей опять взбрело в голову?» – подумал Герман.

Ей вдруг стало понятно, что жизнь ничего не стоит в том виде, в котором человечество ее знает, с ее скучными ночами, разбивающими сознание на несколько тысяч частей, с ее страхами и в конечном итоге жалкой погибелью от каких-то неведомых сил – все это ничего не стоит, и, возможно, даже не стоит того, чтобы тратить на это свое время, силы. «Не легче ли от всего этого избавиться, и тогда не придется раздумывать: а стоит ли все это чего-нибудь, надо ли все это ощущать, чувствовать?» – невольно возникали вопросы у Ольги. Ей стало понятно, что смерть, как и жизнь, – ничто; она ничего не значит и ничего не стоит. «Так зачем же все это?»

В этот момент раздался взрыв, окутывая площадь ударной волной. Это ощущение, когда мурашки мгновенно покрывают все тело, моментально объединило всех, от самой макушки и ушей до пальцев ног, выбивая из головы все остальные мысли, кроме этого взрыва и приятного послевкусия, которого все так ждали.

Герман почувствовал, как на него перестали напирать десятки рук. Он выпрямился во весь рост и увидел все, что творилось вокруг: абсолютное безмолвие со стороны людей, огромные клубы пыли и взвеси по сторонам от высотных зданий, а сбоку слышались едва различимые всхлипы Ольги. В этот момент все прекратилось – гвалт и гомон стих.

Когда позже Герман пытался вспомнить, что же было после этой секунды, сколько бы сил не приходилось задействовать, ничего не получалось – просто пробел в памяти, который он никак не мог восполнить. Он часто спрашивал о тех вещах у Ольги, на что та отвечала либо односложными словами, из которых вынести хоть какой-нибудь смысл – значило собрать по крупицам огромную вереницу слов, никак не связанных между собой, что было весьма затруднительно при той лености, которую наблюдал за собой Герман в последнее время, либо Ольга снова уходила в свой мир, в котором не было абсолютно ничего, кроме «безжалостного бреда воспаленного женского мозга», как порой выражался Герман. Порой все же можно было услышать вразумительные ответы, но они тут же распадались на сантиментальные и сумбурные маленькие рассказы, среди которых было много ненужных и совсем не подходящих под данную тему подробностей.

– Да, да, – оживленно начинала Ольга, но потом этот энтузиазм куда-то улетучивался, – помню. А ты разве ничего не помнишь? Как падали дома и люди ликовали, будто свершилось то, чего они так ждали. Ах, да, они этого и ждали, – точно, я помню, помню. И ты стоял рядом, наблюдая за ними – большими домами, которые, разваливаясь, стремились вниз, к земле, надеясь там обрести покой. И небеса, такие голубые, как снежная пелена гор, которые мы когда-то видели, и крики людей, как совокупность тысяч рек, бурливших ярыми потоками с вершин… И еще, еще я помню глаза того мальчика, который барахтался под ногами. – И она начинала плакать. Любой ее плач всегда продолжался довольно долго вне зависимости от его причины, но этот, хоть и был схож с другими, все же немного отличался. Герман так и не смог понять, что за мальчик, о котором Ольга ему толковала, и что за причина, по которой она так горько плачет; скрывая себя настоящего под непроницаемой маской непринужденности, он ждал, пока женщина закончит плакать. – Ты не помнишь? Нет? Он, он лежал там, а в небе летали дирижабли, и их голубые полотна сливались с небесами, которые были похожи на заснеженные шапки гор. Вспомни. – Наступила пауза. – Зачем ты ко мне пришел? – будто бы все забыв, спрашивала она.

– Рассказывай! – настойчиво просил Герман.

– Что рассказывать? Я не понимаю, что ты от меня хочешь, – искренне удивляясь, спрашивала она, смотря ему в лицо широко открытыми глазами.

– Черт подери, – злился Герман, а потом уходил. Он уходил всегда одинаково, с одними и теми же мыслями: «Глупая, глупая женщина!», с одним и тем же непониманием, в котором никак не мог понять, что происходит и с ним, и с ней, и со всеми вокруг: людьми живыми и, что удивительно, мертвыми, которые все еще влияли на настоящее, – его мозг никак не мог найти точку опоры, и поэтому в голове часто возникали сумбурные непонятные мысли, описать и объяснить которые было очень и очень трудно, а порой просто невозможно.

Это был один из тех этапов годовалого пути, который ярко вырисовывался на фоне других, в основном скучных и незапоминающихся. Но все же был и еще один момент, который значимо отразился на жизни двух блуждающих по миру людей, которые совершенно не знали, куда и зачем идут, к чему стремятся, что ищут, но с детским рвением что-то найти и с уверенностью, что это что-то обязательно будет, что оно найдется, шли и шли вперед, пробивая упрямыми головами невидимые преграды.

Не надо спрашивать человека напрямую, чтобы понять, что то, что он ответит – сущая неправда, но только мысли, бесконечно вращающиеся в голове, будут именно той концепцией, которая в конечном итоге и окажется правдой – той непрерывно вещающей правдой, которую мы все хотим слышать, но не можем признать. Единожды соврав или же ответив не то, что есть на самом деле в голове, мы можем пойти не по той дороге, которую сами же и избрали. Пускай все это слишком сложно, и чтобы свести к минимуму пустую болтовню, можно описать все эти метафоры не словами, когда-то отвеченными людьми на n-ые вопросы, но мыслями, которые думал человек, пытаясь что-то проговорить в то момент, когда придумывал ответ на тот же самый вопрос.

Пускай вопрос был на истоке того года, за который и случилось столько всего, и даже не важно, что это был за вопрос, но мысли, которые проносились в голове Германа описывали его натуру лучше, чем что-либо другое.

Сидя в небольшой ресторанчике при гостинице на окраине мира, где вокруг не было ничего, кроме разве что небольшой заброшенной альпийской деревушки, по улицам которой бродили уставшие туристы, слушая завывания ветра и скрип старых вывесок, потерявших свою красоту десятки и десятки лет назад. Герман сидел на деревянном стуле с бархатным сиденьем, наслаждаясь видом заходящего за горизонт солнца. Уходя, порой просто убегая, люди не заботились о том, как лучше всего оставить свои жилища, в каком виде их забыть, и только пустые стены напоминали до сих пор о том времени, когда здесь случилось нечто страшное. Пыльные окна сурово вглядывались в лица, забирая себе черты людей, но не отражая все то, что забрали в себя. Под ногами хрустела галька, напоминая о зыбкости времени, останавливая и как бы засасывая все вокруг в себя, в свой старый мир цветущих трав и детского смеха, некогда звенящего здесь.

– Позволите сесть? – спросил мужчина, подойдя к столу Германа. Герман не стал отвлекаться, услышав какой-то посторонний шум, отвлекающий его от созерцания видов и спокойствия.

Мужчина сел.

– Меня зовут Чонглин. Я вроде как турист. – Наступила пауза. – Приехал посмотреть эти места. Знаете, наверное, проходя по тому заброшенному городу, который виднеется вдали, – я там был, – сказал он, показывая пальцем в сторону долины, – можно испытать чувства, которые испытывали дети, жившие здесь когда-то… да-да, именно дети; почему-то именно дети, как мне кажется, могли так сильно любить и чувствовать… Взрослые так не умеют. Наверное, в детях есть что-то, чего уже нет у нас.

Герман уже понял, что не видать ему спокойствия с этим незнакомцем, который так беспардонно вмешался в его личное пространство. Герман мельком оглянул своего соседа. Он был в белой рубашке в синюю клеточку, из-под рукавов выглядывали волосатые руки, и волосатые пальцы, которые он сцепил между собой. Лицо на первый взгляд казалось глуповатым, а раскосые глаза только придавали уверенности в том, что этот человек хоть и добрый, но навязчивый и надоедливый.

– Вы, наверное, тоже много путешествуете? Всех, кого я здесь встречал, – все путешественники в некоем роде, если можно так сказать.

– Да, – сухо отозвался Герман, и уже было собрался встать и уйти, как вопрос его визави заставил на секунду остановиться и сесть обратно.

– Я всегда при знакомстве спрашиваю вот что… кстати, как вас? Очень приятно. Так вот, какое самое завораживающее место, которые вы посещали, может быть, которое вам больше всего запомнилось или, быть может, больше всего поразило? Я, видите ли, коллекционирую, если можно так сказать, некоторые места, конечно, не лично те, что видел я, но те, о которых рассказывали мне люди, такие как вы – незнакомцы.

– Такого нет, – тихо пробурчал Герман, но все же остался сидеть. И именно то, что он сказал, кардинально разнилось с тем, о чем он думал. Но Чонглин будто не услышал его ответа. Он продолжал:

– О, у меня много историй, мне говорили о многом, даже слишком о многом, – моя голова битком набита историями, вот только жаль, что эти истории никак не связаны со мной, разве только то, что я слышал, – рассказы тех людей, которых я сам лично встречал. Как же много я слышал. – Герман, потерянным взглядом рассматривал стол, не слушая того, что говорил Чонглин. – О, я могу многое поведать. Однажды, – я хорошо это помню, – один юноша рассказал мне интереснейшую историю о том, как он смог выбраться оттуда, откуда людям вообще не суждено выбраться. Он говорил, что жизнь его так сложилась, как он никогда не предполагал; но, к сожалению, даже это не смогло принести ему той радости, о которой он мечтал. Я не буду называть его имени, хотя я и так не очень-то помню, как его звали, но вместо этого я буду звать его мистером N – так намного лучше, чем, если бы вообще его никак не упомянуть, – Чонглин едва заметно ухмыльнулся, будто бы такие обороты речи и замысловатые высказывания доставляли ему неимоверное удовольствие. – Так вот значит, этот мистер N каким-то чудесным образом выбрался оттуда, откуда, как он сам сказал, никто не может выбраться, будто бы существуют такие места, о которых никто не знает, на которых живут себе поживают люди, такие же свободные, как и мы, но только за исключение того, что они не могут покидать места, где родились, – абсурд, правда? Но его история, хоть и весьма неправдоподобна, все же имеет несколько красивых описательных мест и романтических аллегорий. По правде сказать, я все же не знаю, что из того правда, а что нет, ведь сложно просто так сказать о человеке, что он лжет, а ты попробуй приравнять его к тем, кто хоть немного говорит правду. Понимаю, в наше время это редкость, но все же, хоть я и не берусь утверждать это с той же уверенностью, что и то, что его рассказ так же ирреален, как и правдив, все же мне хочется верить в реальность всех слов мистера N. Он ушел, выбрался из той территории секретов и экзистенциального безумия – мы не можем этого знать наверняка – случайно, в силу обстоятельств, так сказать, но никто не может не получить что-то хорошее, не потеряв ничего при этом. Как он говорил мне, у него осталась там невеста: красивая, молодая девушка, которая любила его; но, как известно, тяга к приключениям намного сильнее, чем привязанность к вещам, в конечном итоге способным потерять свои свойства…

Герман в это время думал о словах Чонглина. Не то, чтобы он рассуждал о том, какие выдумки может поразить больной мозг неизвестного ему человека, но о том, какое воспоминание в памяти способно вывести из некоего равновесия, напомнить о прошлом, повергнув вместе с этим человеческие чувства в состояние агонии и временной амнезии, когда кроме единственно привязавшейся мысли, стоявшей перед глазами картинки, навеянной музыки или ощущения мнимого ветра, не было толком ничего, кроме исступлённого и глупого состояния транса между телом и сознанием.

Конечно, такое место, такая секунда в зараженном идеей мышлении была и у Германа, и то исступленное состояние, на которое никак не обращал внимания Чонглин, было следствием видений, которые ощущал, прощупывал и осознавал Герман в данную секунду, на протяжении нескольких жизней, успев прожить все это за эту секунду в воображении бесчисленным числом вариаций, способных на насколько мгновений перенести всё существо человека в другую, ирреальную, но вместе с тем, единственно правильную реальность, и точно так же за несколько секунд дать возможность пережить ту единственно правильную реальность в бесконечности ее воплощений и возможностей.

Перед взором, как в дымке, Герману виделся город. Город-призрак, по форме своей ничем не отличавшийся от городка на зеленых альпийских лугах, краешек которого не совсем отчетливо виднелся по ту сторону окна старого, но крепкого ресторанчика. Вот только почему-то (а, быть может, по некоторым субъективным причинам) все виделось в черно-белом цвете. Вокруг одноэтажных и двухэтажных полуразрушенных домов и по аллеям, улицам, стояла мутная взвесь, придававшая этому городу-призраку вид давно покинутого людьми места; хотя, с другой стороны, вместо людей здесь обрели свое место растения: маленькие кустарники, сквозь проплешины которых виделись просветы и трава, которая постепенно захватывала этот призрачный город, могучие деревья, которые можно было видеть едва только сойдя с намеченной тропы – главной улицы и аллей, которые просеками разветвляются во все уголки забытого человеком города; по бокам от улиц разрастались высаженные некогда деревья, которые сначала были просто украшением этих улиц – теперь же они стали полноправными хозяевами этих мест, способные и даже имеющие полное право делать то, что им вздумается и тем более как им вздумается, если, конечно, взять во внимание, что такие представители флоры умеют думать и тем более сознавать, что они делают.

Он не помнил ни месяц (хотя по солнцу и распускающимся почкам можно было бы предположить, что началась весна), ни день; он помнил это место, и не просто помнил, но был уверен, что когда-то давно ему было тут хорошо, – вот только когда? Чонглин всё что-то без умолку болтал, наверное, считая, что кому-то это интересно.

«Вот чудак-человек», – пробравшись сквозь толщу воспоминаний, но в тоже время оставаясь еще частью себя в своем воображении, сказал не то, чтобы сам Герман, но его праздное состояние и отвлеченное самолюбие.

На стенах двухэтажных отштукатуренных стен расползлись трещины, одним своим видом способные привести человека в трепет, заставляя испытывать нечто на подобии уважения, которое испытывают люди при встрече с теми, кого боготворят и в тоже время боятся. В некоторых местах корни деревьев, набухая и разрастаясь, выползали из земельных темниц, выглядывая в прогалины не замурованных асфальтом площадок; осматриваясь вокруг, они набирались того света, которого никогда не видели.

Чонглин тем временем рассказывал о том незнакомом ему человеке, которого он, по своим же словам, считал своим другом, что, вероятнее всего, не было так на самом деле. Так или иначе, из уст Чонглина лились невероятные россказни, отражающиеся от стен глухого ресторанчика, не выбираясь за его пределы, так и утопая во всеобщем шуме.

– …бросив свою невесту, представляешь? Может нам этого не понять, но он ее бросил, теперь не то чтобы жалея об этом, но восхваляя самого себя, не обремененного женщиной мужчины, о котором он так любил говорить в 3-ем лице… – с лицом человека, который способен увлечься и восторгаться своим рассказом, говорил Чонглин. Он рассказал так же и о том, что было с господином N после разрыва с невестой, о том, как великолепны бескрайние ночные равнины под светом луны со звуками цикад, как невероятно прекрасны скошенные поля, лежа на которых можно видеть звезды, складывающиеся в затейливый рисунок. Звездное небо подобно искусно вышитому ковру: если смотреть на какую-то определенную часть, акцентируя внимание только на маленьком куске звездного неба, а потом складывать его воедино, то можно увидеть сам серебристо-синий ковер космоса. «Он говорил…» – говорил Чонглин, а потом начинал пересказывать то, что ему удалось услышать от других людей, встреченных на «пути к счастью», которого, как сказал Чонглин, нигде нет возможности найти, но если постараться, то можно увидеть его своими глазами – и только; и будто если тронуть его рукой, то оно рассыплется на мелкие кусочки, окрашиваясь в темно-бурый цвет, чтобы те, кто захочет его найти, проходя по этим местам, натыкались на осколки и резали ноги в кровь, дабы больше никогда не хотелось им ходить и искать то, что им не подвластно. «Какая чушь, – думал Герман».

– Вот так вот встанешь – но лучше, конечно, сесть – и будешь наблюдать за тем, что всю жизнь искал. – Руки Чонглина заметно дрожали, а нос колыхался от прерывистого дыхания. – Что будто бы прозрачное свечение, называемое счастьем, стоит, как вот стоишь ты, и наблюдает за тобой, но все так же, как и раньше стоит, – не двигается. А ты сидишь и смотришь на него, как на свою заветную мечту, разглядывая каждый кусочек его прозрачности, а потом аккуратно встаешь и уходишь в неизвестном самому себе направлении. А оно все так же висит себе в воздухе и висит, и никто не знает, что будет, если ты до него дотронешься, кроме как всем известной байки о том, что оно рассыплется.

Чонглин прервался. Наступила благодать. Фоном слышались разговоры обедающих туристов, смех и кашель, топот приходящих и уходящих мужчин и женщин в теплых, но легких костюмах, тихонько звенящий колокольчик у входной двери.

– Была одна легенда, – с грустью в голосе, отвлекаясь от своих рассказов, коллекционированием которых занимался, начал Чонглин, – о том, как появилось то самое счастье. Начиналась она с того, что все люди были несчастны, но сами они не знали об этом, так как не с чем было сравнивать, и только каждодневная мука, к которой все привыкли, была для них единственной радостью в застоявшемся мире. Но один человек, копая землю в своем саду, случайно нашел Счастье – тот самый комок, который блистал своей прозрачностью. Этот комок преобразился, а после показал человеку, что тот всегда жил плохо, и что все люди всегда жили плохо, но ничего не могли изменить, только и делая что утопая в своем неведении и тьме своих деяний. Человек, нашедший Счастье, которое дало ему возможность видеть всю правду, расстроился и расстроился так, что очень долго плакал, смотря сквозь призму счастья на мир вокруг, расстраиваясь все больше и больше. Счастье решило подарить этому человеку блаженство, чтобы тот не плакал больше и смог бы радоваться жизни до конца своих дней. И человек, получивший блаженство, стал радоваться жизни и утопать в радости, которое дало ему Счастье. Он совсем забыл о тех, кому было плохо, он только и делал, что развлекался, пил вино, ел, спал и радовался тому, что есть у него, но чего нету у других; и тогда Счастье осознало, что сделало большую глупость, что, надеясь на благородство человека, его щедрость и великодушие, оно сильно ошиблось в этих человеческих непознанных благодетелях, а только раззадорило тщеславие, чревоугодие и леность. И тогда уже пришло время плакать Счастью; и пока плакало Счастье, человеку стало мало того, что у него есть. Выбравшись из своего рая, он пошел к другим людям, чтобы рассказать, как он хорошо живет и как плохо живут они, чтобы все ему стали завидовать и просить о помощи. После того, как он им все рассказал, ему никто не поверил. Тогда он принес им вино и фрукты, а после вернулся домой. Испробовав все это и познав лучшую жизнь, люди стали завидовать ему. Они стали просить принести еще еды и вина, но когда тот отказался и стал насмехаться над ними, говоря: «Только я достоин!» – они затаили на него великую злобу. Выследив место, откуда он берет еду и вино, они убили этого человека, а потом разграбили этот рай, сделанный только для одного. Они стали требовать у Счастья, чтобы оно сделало такой рай для всех, но Счастье не могло исполнить их просьбы, так как видело, что благодать делала с людьми. И тогда Счастье забрало все свои райские подарки с собой и ушло, решив больше никогда не возвращаться. Люди, узнав, что живут плохо, стали искать Счастье, погибая в болотах и срываясь со скал, но ища его во всех уголках земли, даже ценой собственной жизни, вместо того чтобы делать свое счастье самим. И, как говорят, люди до сих пор ищут Счастье, в надежде на то, что оно даст им ту благодать, которая способна вознести человека до вершин блаженства. Но это всего лишь легенда, хотя, кто знает?

Герман не следил за ходом мысли Чонглина, за его легендами, небылицами… Но мир Германа по мере смены направления мысли Чонглина изменялся вместе с его собственными мыслями. В черно-белом мире появлялись краски, обогатившие монотонный мир.

Низкорослые двухэтажные домики вдруг рушились, и на их месте вырастали новые, совершенно другие по типу и форме дома, хотя такие же по структуре и величине. Невольно появлялись отсылки к старым воспоминаниям, вытянутым насильно из дальних уголков сознания, картинки накладывались на ту воображаемую реальность, делая ее еще более ирреальной, чем та, которая была до этого. В голове у Германа сформировался новый мир, такой же возможный, как и все, что окружает вокруг, как и то, что люди способны видеть своими собственными глазами, – отчего же он не выдуманный?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.