Александр Бирюков
Бессмертие длиною в жизнь. Книга 2

Книга 2

Часть 1

Прошло совсем немного времени с тех пор, как погиб Джелани. Мир остался прежним: те же улицы, дома и люди, вечно суетящиеся, спешащие по своим делам, все тот же космос – холодный, пустой, суровый. В той, теперь как будто бы другой, жизни у Ольги оставался всего один день, у нее и у Джелани, у всех тех, кто должен был улететь отсюда, улететь с этой планеты, чтобы вновь примкнуть к бесконечной веренице полетов, бороздя космос вдоль и поперек.

После того как Джелани не стало, пришла директива с Земли, в которой говорилось, что возвращение обратно в том же составе и на том же корабле категорически воспрещается. Вообще в подобной ситуации капитана должна была заменять Ольга, так как именно она являлась заместителем и при отсутствии n-ого должна была принять на себя командование; но руководство решило выделить несколько пассажирских кораблей, которых было достаточно на этой планете, чтобы переправить всю команду обратно, оставляя корабль на неопределенный срок без экипажа и капитана.

«Зачем все так сложно? Мы могли бы спокойно доставить корабль обратно, где все спокойно, где к нам бы приставили нового капитана или назначили бы старшего помощника, а здесь… Все равно не понимаю», – обсуждали между собой члены экипажа, но открыто спорить не решались, так как приказ – это приказ, и он не обсуждается.

Все шло своим чередом – медленно, но верно. Экипаж было принято отстранить от полетов на неопределенный срок по неизвестным причинам. Транспортные корабли были готовы к отправлению, но вылетать еще было рано: все ждали того момента, когда капитана с почестями кремируют, а затем прах развеют по этой чужой им всем планете.

В тот день, когда Ольга узнала об убийстве, ей удалось в последний раз увидеть Джелани. На ноги были поставлены все местные полицейские, которые изрядно потолстели за неимением никаких дел (для них это было первое дело за последние несколько месяцев, исключая редкие попытки запугать местное население). Джелани аккуратно перенесли на помост, сооруженный здесь же, около места преступления, и теперь он лежал там один, как одинокий зверь, простившийся с жизнью, как и было предрешено судьбой.

Помост представлял собой небольшую площадку из наскоро собранных пластиковых пластин – выглядело все это никудышно. Ольга только подходила к месту убийства. Здесь собрались десятки полицейских и толпа зевак, которая, едва взглянув на происходящее, тут же расходилась. Ольге казалось, что все это ирреально, что все это лишь видение, сон, да все что угодно. Она не понимала, что эта жизнь – ее. После нескольких уговоров со стороны Германа, который всюду ее сопровождал, полицейский пустил их за ограждение.

Ольга подошла к помосту, где все это время лежал Джелани – ее капитан. Она смотрела на него, просто смотрела. Ей ничего больше не хотелось – просто стоять вот так, как истукан, сосредоточив взгляд на одной точке, вглядываясь в знакомые черты дорогого ей человека, который вскоре насовсем исчезнет. Его неестественно скрученное тело и руки, голубоватые губы и кончики пальцев – все кричало об очевидном, в чем она не могла себе признаться даже и сейчас, а сказать это вслух не было возможным ни при каких условиях. Из груди торчала рукоять стилета с выемками под форму ладони, стеклянное лезвие пастельно-голубоватого цвета едва выглядывало из плоти, на мундире – засохшая кровь. Ольга стояла, не двигаясь; мыслей не было совсем, только иногда вспышками проскакивали то ли позабытые, то ли несказанные, то ли упущенные слова. Появилось ощущение дежавю: знакомый стилет с точно такой же рукоятью, но только казалось, что он не был причиной смерти, и вообще будто бы это не ее воспоминание, а чье-то чужое, вот только чье, понять было совершенно невозможно.

– Прошу-у проще-ения-я, меня-я зову-ут Лестер, – сказал тучный полицейский, максимально растягивая слова нараспев, время от времени облизывая губы, – могу-у чем-нибу-удь помо-очь?

– Нет, все хорошо. Извините, мы скоро уйдем, – ответил Герман.

– Вы-ы, как я-я по-онима-аю, бы-ыли, эм, как бы-ы его-о жено-ой? – не обращая внимания на слова мужчины, спросил Лестер у Ольги.

Она никак не могла разрушить купол, внутри которого находилась. Любые действия снаружи воспринимались ей как нечто постороннее, чуждое, но с другой стороны мнимой стены, за которой она была заперта, была обреченность и пустота, даже звук, отскакивая, возвращался обратно. Маленькие трещинки пронизывали эту стену, сотканную из разочарования и скорби, но при небольшом усилии она рухнула – рухнула не полностью, только часть, но этого хватило, чтобы немного прийти в себя.

– Нет, я не его жена. Просто, просто… я не знаю, как это объяснить. Наверное, он любил меня, – обжигаясь об свои слова, говорила она, – а я его. Но ни я, ни он не могли знать это наверняка. Как печально вот так смотреть на него даже не зная, как он относился ко мне на самом деле…

Герман старался делать вид, что не слышит этого, но никому до него не было никакого дела. Стискивая зубы, он чувствовал пульсирующую боль в висках, которая с каждой секундой приносила все больше и больше разочарования.

– Обы-ычно нам нельзя-я пуска-ать к те-елу ник-кого из пос-сторо-онних, но я ду-умаю, что-о для ва-ас я могу-у сде-елать ис-сключе-ение. А вы-ы, мужчина-а… – обращаясь к Герману, начал полицейский, уже собираясь вывести его за ограждение.

– Лестер, прошу, позвольте ему остаться. Он вместе со мной. – Полицейский многозначительно закивал головой. – Что вы думаете, кто мог такое сделать? – Ее голос прервался, сойдя на шепот.

– Тру-удно сказа-ать, но-о мы зна-аем о вчера-ашнем бу-унте рабо-очих. Возмо-ожно и скорее всего-о, это сде-елал кто-то из ни-их. Хах, – усмехнулся он, – Они-и гово-оря-ят на-ам, что-о хотя-ят ми-ирно отста-аива-ать свои-и интере-есы, но-о тепе-ерь получа-ается, что-о не совсе-ем уж и ми-ирно.

Полицейский задумался, подняв взгляд в небо, но потом посмотрел на подавленную Ольгу и спешно добавил:

– Но-о вы-ы не-е волну-уйтесь. Как бы-ы неле-епо это не-е звуча-ало, но мы найде-ем вино-овных, тем более мы-ы зна-аем, где-е их иска-ать. – Лестер подошел к Ольге и положил ей руку на плечо. – Я-я понима-аю, что э-это уже-е не помо-ожет: когда-а престу-упник понесе-ет наказа-ание – а он по-онесе-ет его, – э-это ника-ак не-е смо-ожет уте-ешить вас. Ме-есть и-и злора-адство – плохи-ие сою-юзни-ики, но-о поро-ой, э-это еди-инственное-е, что о-остается. – Он тяжело вздохнул, а затем ушел, оставив девушку наедине со своим капитаном.

И вот наконец она смогла понять, откуда в ее воображении взялось столько мрака и холода. Она смотрела на Джелани и видела в нем совокупность всех своих страхов. Из того места, где торчал стилет, вырывались ледяные потоки; они медленно растекались по воздуху, покрывая все вокруг тонкой коркой Льда. Ольга подумала про себя: «Наверное, я схожу с ума». Потом лед таял, превращаясь в маленькие капельки воды. Это все видела только она одна, только ее взору открывались столь причудливые узоры. У Джелани из груди вырывался большой гейзер и, режущие вены, осколки льда, но потом это все резко исчезало, испарялось, как испаряются капельки росы поутру. Эти видения дали понять ей, что в ней что-то сломалось, что-то изменилось, и она уже больше никогда не будет той девушкой, которой была раньше: доверчивой и хрупкой.

«Все получилось так неожиданно и так, так несправедливо. Ведь еще недавно мы с тобой, пускай и не так явно, но были связаны невидимой нитью. Возможно, я очень простодушна, и то, что сейчас думаю – сущий вздор, но пускай уж лучше будет так, чем вовсе не знать, как относится к тебе… Те слова, внезапно сказанные в последний раз. Что они означали? Что они значили именно в ту секунду, когда ты их произнес? Были ли они криком о помощи или зовом к бесконечному счастью. Вздор! Все ложь и вздор! Но теперь их уже не опровергнуть, не узнать, что они значили на самом деле. Пускай все останется таким, каким было. Я буду помнить тебя, и раз я это сказала, пускай и самой себе, то это обещание я выполню. Я не обещаю, что буду предано думать о тебе всегда, – сейчас это звучит немного цинично, – но я буду помнить наши мимолётные прогулки и твои нежные слова, сказанные когда-то давно. Как же все изменилось за последние дни, но именно эти дни, наверное, и стали теми сакральными секундами, способными изменить мир и наше понимание мира…»

А потом с тоской добавила: «Прощай!»

Ольга еще несколько секунд смотрела на холодное тело, пытаясь в последний раз увидеть каждую складку и каждую пору его лица, будто бы это могло что-то исправить.

Она аккуратно коснулась его холодной руки и тихо прошептала:

– Прощай!

А потом заплакала, одернула руку, развернулась и ушла. Увидев, как она уходит, Герман подошел к ней, утонул ладонями в ее дрожащих плечах и пошел рядом. Она не хотела, чтобы он ее обнимал, по крайней мере, сейчас. Дернув плечами, Ольга стряхнула его объятия, а после быстрым шагом рванула за ограждение.

– Все-его хоро-ошего, – сказал Лестер. – Мне-е о-очень жа-аль. Про-ощайте.

Она не воспринимала его, но слышала его слова – они проходили будто бы через тонкую полиэтиленовую пленку, и чтобы понять их смысл, надо было вслушаться, но этого ей сейчас совершенно не хотелось. Позади оставался Лестер, оставалась толпа зевак, которых сменяли другие, постоянно подходившие снова и снова, оставался Джелани, тихо лежащий на помосте, а вместе с ним оставались воспоминания, минуты и секунды, навсегда утраченные.

*      *      *

Ольга, упираясь в ствол дерева, стояла и смотрела на небо. Несколько раз мимо пролетели птицы, словно маленькие песчинки, которые можно увидеть только краешком глаза всего несколько секунд, а потом и не знать вовсе, что ты что-то видел, – все забудется, как мимолетность мгновения. Слегка дул ветер, развивая ее волосы. Листва что-то шептала, скорбя о прошедшем, разговаривая на одном ей понятном наречии.

Ольга опустила голову, отвлекшись от небесной лазури, и стала рассматривать людей, столпившихся вокруг. Их было очень много: несколько десятков мужчин и столько же женщин; очень часто попадались знакомые лица. Сейчас прямо перед Ольгой прошла фрау Берта, с опущенным в землю взглядом. Вряд ли она что-то там увидела и теперь пыталась найти – Берта просто стеснялась столпотворения людей, которые были всюду, и теперь надеялась скрыться от их присутствия опущенной головой, заостряя взгляд на ничем не примечательной траве. Где-то вдалеке мелькнуло лицо Джона-Ахмеда – хотя сложно понять среди такого количества людей точно ли это был он; немного пасмурное и бледное лицо от навеянной тоски, – оно напоминало о далеком прошлом, где еще существовали такие понятия как дружба, честолюбие и альтруизм.

Стоя на опушке леса, Ольга думала: «И зачем они все сюда пришли? Неужели им всем так интересно, что здесь происходит? Как умирает человек и как его тело, превращенное в пепел, теперь будет развеяно по ветру. Зачем же тогда сюда пришла я? – чтобы увидеть эти лица, их глаза и руки? Зачем? Что-то же меня все равно сюда тянуло. Может быть, то, что я исполняю свой долг этим присутствием, а, может быть, и то, что я просто хочу увидеть, почувствовать запах последнего его существования. Столько незнакомых лиц. Для них это что, праздник? Всеобщее веселье? Общаются и улыбаются, как будто здесь место для посиделок и для того, чтобы перекинуться парочкой словечек. «Ну так же принято!» – передразнила она у себя в голове кого-то. – Поколения людей, которые не знают, что такое искренняя любовь, что такое искренняя привязанность. Они только и знают, где и как можно встретиться, чтобы обсудить свои проблемы и дела».

Скрестив на груди руки, она стояла, отстранившись от всех, «чтобы не видеть их лица!» Незаметно подошел Герман. Он тихо, не вызывая к себе интерес, которого, впрочем, все равно бы не получил, встал рядом. Он пытался понять, о чем же думает женщина, которая не была похожа на убитую горем, которая спокойно стояла и смотрела куда-то вбок. «Ее глаза и сомкнутые губы… бессмысленный взгляд. Как это трогательно». Герман все смотрел и смотрел на нее, но Ольга не замечала его. Она была увлечена бессмысленными скитаниями взглядом и редкими глубокими вздохами – вот почему она никак не могла увидеть стоящего рядом Германа, который любовался ей, как архитектор своим творением, как древний Роден своим непревзойденным мыслителем.

– Знаешь, – не поворачивая головы и совершенно неожиданно для Германа, спросила Ольга, – а ведь все это так странно.

– Что именно? – немного оторопев, ответил он.

– Все, все это. Смотри, здесь бродят какие-то люди. Какое им удовольствие здесь быть, а? Но это не главное, нет. Совершенно не главное.

– Что же тогда главное?

– А вот что: почему, – ты просто ответь, ладно? – почему мы так презрительно относимся к смерти. Нет, конечно, не к самой смерти, а к людям, которые ушли. Раньше их с почестями хоронили, с почестями провожали в якобы другой мир, а сейчас, сейчас всем все равно. Естественно, у кого не спроси, любой скажет, что это вовсе и не так, но мы-то с тобой знаем, что так. Уход из жизни приравнивался к рождению человека, где, прожив свой срок, потратив весь свой потенциал, человек уходит в небытие. Да, я понимаю, что даже покойник, заблаговременно зная, что на его похоронах все будут скорбеть по нему, хотел бы, чтобы все веселились вместо скучной похоронной процессии. Возможно, тогда покойнику и всем остальным станет легче, – но мне почему-то мне нет! Я так не думаю. А ты, ты что думаешь, Герман?

– Я не знаю…

– И вообще, – перебив его, продолжала она, будто бы она с ним вовсе и не общалась, а разговаривала сама с собой, – вообще это все очень сложно. Смерть – она представляется мне спасителем. Почему мы все думаем, что это плохо. Плохо для кого? для нас? Но мы не смотрим на это со стороны покойника. Ему от этого почему должно быть плохо? Он умирает, избавляется от всяческих мук и страданий.

Она взглянула на него, а потом продолжила:

– И если так посмотреть, то получается, что при рождении нам дается тяжелая ноша, а смерть – это избавление от всех тягот, наложенных при рождении. Как было бы легко умирать, зная, что это легче, чем жить.

– Разве ты не думаешь, что жить намного прекраснее, чем кануть в небытие? Жизнь – это же прекрасная штука…

– Это ты так думаешь, потому что не знаешь, что будет потом. Ты боишься менять привычку жить! Жизнь – что? – привычка, и, как и любая другая привычка, от нее сложно отказаться – по крайней мере, страшно. Мы привыкли ходить по утрам, вдыхая морозный воздух, думая, что это прекрасно, что это-то и есть жизнь – вот она. Поедать жирный кусок мяса, думая, что так и надо, а затем лечь спать, ощущая приятные ощущения внизу живота. Привыкли работать. И это есть жизнь? – Настала пауза. – Ответь.

– Да, – твердо ответил Герман.

– А я думаю, что нет. Нет, понимаешь, это все неправда, ложь. Как это все наивно и раскатано до неимоверных размеров, а все потому, что ничего в этом нет, но мы не-зна-ем, так это или не так, поэтому и гадаем; вместо звезд – наши жизни, и чтобы спросить и узнать как там, в конце всего, нужно самому отбросить предрассудки и опасения по поводу скорой кончины, страх, и даже тогда не факт, что мы хоть что-то поймем.

– Ты говоришь очень странно… и очень сложно. Возможно, в этом что-то есть, но, врать не буду, я ничего не понимаю.

«А Джелани бы понял, или просто бы тактично промолчал», – подумала про себя Ольга.

– «Оглянись: куда ни взглянешь, всюду конец твоим несчастьям. Видишь вон тот обрыв? С него спускаются к свободе. Видишь это море, эту речку, этот колодец? Там на дне сидит свобода. Видишь это дерево? Ничего, что оно полузасохшее, больное, невысокое: с каждого сука свисает свобода. Посмотри на свою глотку, шею, сердце: всё это дороги, по которым можно убежать из рабства. Может быть, я показываю тебе выходы, которые требуют слишком много труда, присутствия духа, силы? Ты спрашиваешь, какой ещё путь ведёт к свободе? Да любая жила в твоем теле!»

– Я… я не понимаю… – честно сказал Герман.

– Это Сенека – древний мудрец, – сентенциозно сказала Ольга.

Сенека не был для нее авторитетом, да и вряд ли она могла бы сходу объяснить его учение. Однажды ей посчастливилось прочесть несколько страниц из краткого сборника его афоризмов, и тогда ей казалось диким и странным его мировоззрение, но именно сейчас в ее памяти всплыли эти пророческие слова.

– Да, пускай так, – отвечал Герман, – но только ты понимаешь все превратно. Где все то, о чем ты говоришь? Этого ничего нет, только те же самые предрассудки и предположения, от которых жить не становится легче, тогда зачем же тогда все это, зачем? Зачем эти пустые разговоры и слова, которые только и делают, что ранят твое самолюбие. Получается так, что мы сами выбираем себе путь, по которому идти; так какой же путь выбрала себе ты?

Она медленно отпрянула от дерева и молча, не желая больше ничего слушать, покинула Германа. Она вовсе не собиралась никуда уходить, но слушать слова того, который мало того, что не понимал ее, но и даже не пытался как-то поддержать, не хотела. Протискиваясь сквозь толпу людей, она пыталась что-то найти, но, не понимая что именно, ей приходилось просто перекатываться из одного конца в другой, надеясь, что потом будет лучше, чем сейчас – на этом месте.

На торжественной кремации не происходило ничего особенного в привычном понимании обывателя. Лестер, который тоже тут присутствовал, выполнял почти всю работу, связанную с преданием тела капитана огню. Подобное люди видели за свои жизни не раз, и в этом не было ничего грустного или противоестественного для них.

Ольге становилось не то, чтобы скучно, но больше противно от вида мундиров, которые все надели словно бы специально для такого случая. Ей не хотелось ни о чем думать, она просто устала возмущаться и перебирать в голове ругательства. Изнуренная бесконечным хождением, она встала ровно там, где почувствовала нестерпимую усталость.

– Не правда ли все это выглядит уж как-то слишком раздуто, слишком цинично и слишком уж неправильно? – словно читая ее мысли, сказал мужчина, стоящий рядом.

– Да, так и есть. – И после небольшой паузы добавила. – Странно…

– Что странно?

– Странно, что вы только что сказали слова, которые крутились у меня на языке последние полчаса.

– Так бывает. Меня зовут Рафаэль Мартин, – представился он.

Только сейчас ей захотелось его рассмотреть. Обычно лицо человека вблизи имеет непритязательный вид: на глаза попадаются рубцы на коже, шрамы, прыщи и многое другое, чего никоим образом не получается рассмотреть издалека, но лицо Рафаэля казалось совершенным даже с такого ракурса. Даже вблизи его лицо было идеальным, несмотря на синие круги под глазами, которые только добавляли ему загадочности, и двухдневную щетину, нисколько не умалявшей красоты его лица; жесткие черные волосы, скинутые набекрень. Скорее всего, он даже и не пытался ничего делать со своей прической – все было ровно в таком положении, в каком его застало при пробуждении утро. Он улыбался, и зубы, выглядывавшие из-под губ, были немного желтовато-серые; и как только он – Рафаэль – увидел, что Ольга его рассматривает, принял непринужденный, но суровый вид, повернув голову немного в сторону.

После того, как Ольга его вдоволь изучила, она представилась сама:

– Ольга. Вот только какое необычное у вас имя. Я раньше ничего подобного не слышала, даже приблизительно.

– Да, это неудивительно. Я вообще, можно сказать, единственный в своем роде на этой треклятой планете, но ничего не поделаешь, мне здесь чем-то понравилось.

Рафаэль чем-то до глубины души тронул ее.

– Почему ты так говоришь? – Говоря ему «ты», Ольга перешла на другой уровень общения, сделав так, чтобы дать почувствовать Рафаэлю, что он может говорить начистоту.

– Это долго рассказывать… Может быть, пройдемся? Я знаю одно хорошее местечко в черте города, где можно посидеть, поговорить. Вокруг тишина и спокойствие, и только официант будет едва слышно шаркать своей обувью, пробегая мимо нас, чтобы успеть доставить блюда немногочисленным посетителям.

Сколь сильно она не хотела проститься с Джелани – все это искажалось в пучине циничности и скверны, которую люди создавали в этот чем-то трогательный и сакральный момент. Лучше, думала она, вообще не присутствовать при кремации, чем навсегда запомнить ее такой: бессмысленной, извращенной. Заманчивые слова Рафаэля заставили Ольгу сразу же перенестись туда, куда она давно хотела – в тишину и спокойствие. Рафаэль говорил так уверенно, что, казалось бы, не принимал отказа, поэтому, ничего не говоря, она кивнула, и он повел ее за собой сквозь толпу людей, протискиваясь и расчищая путь вперед. «Джелани, Джелани, – говорила про себя Ольга. – Как он похож на него!» Ей казалось, что сам Джелани настойчиво просит ее сейчас пойти с этим незнакомцем.

Опушка осталась позади – а значит, весь тот шум и гам, который так наскучил молодой девушке, желавшей вырваться из оков этой наигранной веселости и вместе с этим убраться подальше от своих переживаний и воспоминаний. Она шла за Рафаэлем и смотрела только на его спину, а точнее, на его красную рубашку в бурую крапинку с короткими рукавами. Ольга пыталась вспомнить, видела ли она его среди толпы, но в отголосках памяти вскакивали лишь яркие пятна – пятна его рубашки, – но опознать его самого не могла.

Она уходила все дальше и дальше, ведомая Рафаэлем, а в это время ее настороженным взглядом провожал Герман. Он наблюдал за ней все время, и даже сейчас, когда она уходила все дальше и дальше, влекомая незнакомцем; но последовать за ней и ее спутником он так и не решился. Он простоит на этом месте до конца, до тех самых пор, пока последний человек не уйдет с этой опушки. Потом подойдет к ничем не примечательному месту, где был развеян прах Джелани, многозначительно вздохнет, сядет на землю и останется сидеть тут до тех пор, пока не посчитает нужным уйти, пока совесть его не успокоится, пока руки не перестанут дрожать.

Рафаэль, как и обещал, привел Ольгу в тихое местечко, где было и вправду уютно и спокойно. В одном из бесконечных закоулков многоэтажных домов, на первом этаже, находилось кафе: маленькое, скрытое от чужих глаз. Вообще в этом городе пока еще плохо был развит потенциал сферы услуг: здесь не было маленьких магазинчиков, не было ни кинотеатров, ни аттракционов – в общем, ничего такого, что обязательно существует в сколько-нибудь населенных пунктах на просторах Солнечной системы; такое местечко, куда привел Рафаэль Ольгу, было исключением. В городе, конечно, существовали продуктовые склады и административные учреждения, полные архивов и канцелярских принадлежностей, магазины одежды, переполненные вещами однотипного покроя и вида, но это все было утилитарно, – в основном все привозилось грузовыми кораблями с Земли на заказ и стоило очень дорого. Но вот такое маленькое кафе – оазис среди бетонных новостроек – было одним из первых многообещающих шагов в сторону условной роскоши, которые могли озолотить смелого предпринимателя, рискнувшего открыть свое дело на плодородной почве бурно развивающегося капитализма.

Во дворике располагались столы, над некоторыми из которых был большой навес, и поскольку людей тут было совсем мало, Ольга и Рафаэль сели под него, оставаясь на открытом воздухе.

Тут же подбежала темнокожая официантка. Она была одной из тех аборигенок, которые приехали в город из маленьких деревень за лучшей жизнью.

– Что будете на этот раз? – спросила она, обращаясь к Рафаэлю.

Он начал ей что-то говорить, какие-то непонятные слова, похожие на названия блюд, а потом сделал комплимент. Официантка ушла, и теперь Рафаэль был весь внимание по отношению к Ольге. «Как странно, на нас никто даже и не посмотрел», – подумала она, оглядываясь по сторонам.

Посетители, коих было немного, занимались своими делами: кто-то ел, кто-то общался – каждый был углублен во что-то свое. До слуха доносились тихие разговоры, не тревожащие, а наоборот, придававшие атмосферу уюта; здесь было так тихо, что можно было услышать глубокие вздохи, которые следовали после того, как столовые приборы ложились на пустую тарелку; кто-то приглушенным смехом одобрял хорошо сказанную шутку – и все это было тем, о чем так давно мечтала Ольга. «Где та грань, когда заканчивается напряжение и начинается спокойствие?»

– Я взял нам два бифштекса с фруктами – о, да, именно так, ведь местное мясо лучше всего сочетается с фруктами – и графин вина, тоже местного происхождения.

– Прекрасно. – Она только сейчас почувствовала, что все осталось позади.

– Ты мне обещал рассказать о своем странном имени, – добавила она.

– Вот уж неправда: в нем нет ничего странного. В тех местах, откуда я родом, это имя является вполне себе обычным. Дело в том, что после революции, нас народ депортировали на один из спутников Юпитера – Европу. В то время ее уже частично терраформировали, и тогда там можно было хоть как-то существовать. Все это мне рассказывал дед, а ему его отец, и получается, что мой прадед был в числе тех, кого непосредственно отправили на Европу как ссыльных. Помимо нас в ссылку были отправлены австралийцы, мексиканцы и еще несколько национальностей, которые теперь все перемешались между собой – кровь с кровью. Все очень сложно. Моим предкам было тяжело: им никто не помогал. После того, как их массово депортировали с Земли, все забыли про их существование, доставив только огромное количество припасов, материалов, чертежей и всего-всего, но только оставив нас совсем без связи с внешним миром.

Сейчас там уже города, правда, небольшие, но этого достаточно для того, чтобы хоть как-то чувствовать себя частью этой большой и необъятной вселенной! На Европе есть космодромы, развитая инфраструктура – да, теперь там это все есть; уже мой отец застал время, когда к нам стали прилетать с Земли и с Венеры, стали помогать в строительстве новых объектов, стали модернизировать систему образования. Оказывается, мы сильно отстали за те два поколения, которые, грубо говоря, находились в блокаде, без возможности связаться с другими мирами, без перспектив, без всего! Но никто до сих пор не разрешает нам переселиться с Европы, срок действия табу до сих пор действует, он гласит: «Депортировать враждебные нации с Земли на Европу без возможности поселения на других терраформированых планетах». Я исключение из правил, и вот сейчас я могу спокойно путешествовать, смотреть на возможности человеческого гения. И знаешь что, пока я нахожусь здесь, пока смотрю на все то, что здесь происходит, я все чаще убеждаюсь, что за столько лет человечество не придумало новых методов влияния. Я узнаю в политике этого якобы суверенного государства-сателлита политику Земли, со слов моего дедушки. Ничего не меняется!

– Но как же ты смог оттуда выбраться, если ты говоришь, что это практически невозможно? Или все-таки возможно? – интересовалась Ольга.

В это время уже принесли блюда и графин красного вина. Рафаэль отложил столовые приборы в сторону и продолжил говорить.

– Все дело в том, что при рождении ребенку присваивается номер – под ним он будет расти, жить и умирать. Это все дело рук роботов, которые систематизируют всю информацию, связанную с ребенком. Когда родился я, из-за сбоя в системе меня не занесли в реестр, и теперь я числюсь не как гражданин Европы, а как обычный турист, который в любой момент мог оттуда улететь, – так и случилось.

– Но к чему же ты теперь принадлежишь? К какому городу, какой планете?

– Этого особо не допрашиваются, и я притворяюсь, что забыл, что потерял память и документы, а поскольку в базе данных меня нет, то и никто ничего сделать со мной не может. Меня просто отпускают. Какая ирония, не правда ли?

Они стали есть. Бифштекс был действительно вкусным, а фрукты, которые сначала смотрелись не очень аппетитно, на вкус оказались сладкими и немного приторными, что и создавало очень неопределенные ощущения вкупе с мясом.

– А вообще, ты знаешь… я сразу понял, что там был очень близкий тебе человек. Прости за такие слова, – неожиданно выпалил Рафаэль. – Ты ведь любила его.

Она посмотрела на него, но ничего не ответила.

– Это было видно, – как бы объясняя, сказал он. – Видно по тебе, по твоему выражению лица и движению рук. Мне привелось много наблюдать за такими случаями. Близкие люди испытывают больше чувств, чем все остальные.

Он разлил по бокалам карминно-красного вина, которое медленно, будто густой мед, струилось, сначала отскакивая от стеклянной стенки, затем плавно спускаясь вниз, образуя небольшое кровавое озеро.

– Я, я не знаю. Мы не любили друг друга. Все было очень сложно. Мне, наверное, хотелось, чтобы это было именно так, но даже я сама до конца не смогла понять.

– Это неправда, – ответил Рафаэль. – Влюбленного человека всегда видно со стороны. Его движения и взгляды, можно прочитать даже мысли, если очень постараться и настроится на нужную волну. Естественно только отдаленно можно угадать, что думает человек, – никогда не угадаешь слово в слово.

Они опять стали сидеть молча. Съев очередной небольшой кусок мяса и заев его тушеными фруктами, Рафаэль отпил вина и сказал:

– Вот, например, твой, я уверен, знакомый, который стоял около тебя…

– Ты следил за мной? – не удивляясь, спросила она.

– Да, – последовал ответ, лишенный человеческого смущения. – Немного. Так вот он влюблен в тебя. Это видно сразу. Он ухаживал за тобой, пытался как-то помочь, что-то сказать.

– Не думаю. Он просто сочувствовал мне.

Она вспомнила его лицо, его слова и движения, о которых немного рассказал ей Рафаэль; она попыталась заглянуть в те уголки памяти, где можно было бы найти ответ, но все смазывалось и стиралось сразу же после того, как она подходила вплотную к сути своих поисков.

– Да, да, ты не удивляйся, все, что я говорю, имеет веские основания являться правдой просто хотя бы потому, что я имею такое смазливое лицо, и мне сложно не поверить. – Он широко улыбнулся.

– Хватит об этом, пожалуйста. – Ольга тоже сделала глоток вина. – Расскажи мне лучше про свою планету, про Европу.

– На самом деле это только на словах так поэтично и гордо, на деле же там практически ничего нет: небольшие пучки лесов, озера, вокруг которых стоят облупленные дома, и теперь где-то еще есть научные базы и размашистые сады, в которых так любила гулять Мария…

– Мария?

– Да, Мария, – это моя невеста, от которой я сбежал за неделю до нашей свадьбы. Традиции, – небрежно добавил Рафаэль. – Но я не жалею, что сбежал. Я видел людей, тяготящихся собственными судьбами, а в частности браком, скрепленным пусть даже и любовью. Это всегда надоедает. Первое время я скучал по ней, но потом просто смирился. Возвращаться на родную планету никак нельзя, а значит, я ее уже потерял, потерял еще тогда, когда поднимался над землей в транспортном корабле, впервые смотря с высоты на нашу планету. Мой отец и ее отец были хорошими друзьями и занимались сватовством еще с нашего раннего детства – точнее говоря, они уже все решили за нас, и получилось, в общем-то, так, что мы по-настоящему полюбили друг друга, но это случилось намного позже, чем все решилось нашими отцами. Я даже не знаю, могла ли она хотя бы помыслить о том, что я возьму вот так вот и исчезну… совсем… навсегда. – В это время Рафаэль уже доел свою порцию, положил на пустую тарелку приборы и разлил в бокалы еще вина. – Как странно, правда? Кто-то уходит преднамеренно, когда его любят (это про меня), а кто-то по воле судьбы совершенно неожиданно (это про тебя).

Ольга тоже доела свой кусок мяса. Они остались сидеть здесь просто так, с бокалами в руках, наслаждаясь тишиной и компанией друг друга. На стену соседнего дома падали лучи солнечного света; они отражались и ненавязчиво светили на лица, сообщая этим, что световая фаза дня стремится к концу. Казалось, будто вокруг все изменилось, будто темные извилистые просеки стали огромными светлыми аллеями, и если прислушаться, можно услышать как трещит земля.

– Ты никогда не думал, что существуют еще тысячи таких планет, как твоя, где точно так же живут существа, а, может быть, и люди, как ты и все, кого знаешь. И их точно так же скрывают от нас. А люди живут там и даже не подозревают о нашем существовании, им кажется, что они живут на своей планете как цари, как безраздельные властители бескрайнего космоса. А мы, в свою очередь, так же не подозреваем об их существовании. И вот, представь, мы пролетаем на корабле, отбрасывая крошечный блик в их сторону, а они смотрят на нас, сидя ночью на голой земле, и думают: «Как бесконечна вселенная, а мы изнуряем себя ради мелочей, не зная усталости. Смотри, падает звезда. – Да нет же, это вовсе не звезда, – отвечают ему. – А что же?» И его вопрос остается без ответа. Он переводит взгляд на небольшое пятнышко в небе и машет рукой, будто мы его видим, а он видит нас, передавая свой пламенный привет. Он все машет, и машет, и машет до тех пор, пока маленькое пятнышко не меркнет, тогда он опускает руку и остается сидеть на земле, надеясь, что в космосе есть другие развитые существа. А наш корабль уплывает все дальше в этом безраздельном вакуумном пространстве, и кто-нибудь из экипажа обязательно смотрит в окно, замечая маленькую планету, и думает: «А, может быть, там кто-то есть?» – и так тихонько машет рукой, надеясь, что его никто не заметит в этом пустом и холодном космосе.

– Да, как красиво и в то же время ирреально. Хотя, почему бы и нет. Это очень красиво, – Ему показалось, что теперь они стали немного ближе.

Сидя с бокалами вина, начинаешь немного понимать все прелести этой жизни, начинаешь понимать, что все проблемы медленно утекают, скатываясь в бесконечные подземные мифические реки, а затем растворяются там, как небольшой клочок теплого дыхания в солнечный морозный день.

И сколько можно представить себе существование человека, он всегда употреблял алкоголь. Но что же в этом, собственно, плохого? Не вижу связи между грубостью и разложением личности, и простым сидением на природе с бокалом вина. Голова начинает немного кружиться, а на душе становиться так тепло, что любое место в мире становится уютным пристанищем для одинокой загубленной души, принимая ее в свои объятия!

Графин вина закончился не быстро, но и не растянулся на мнимую бесконечность, чтобы можно было бы от него устать; но все же когда бокалы опустели, а на стенках графина остались красные разводы из того, что осталось, Рафаэль Мартин предложил пойти пройтись, чтобы немного освежиться и поговорить, а если Ольге не захочется говорить, то можно будет просто молчать и созерцать прекрасные вечерние виды.

Гуляя по все тем же знакомым променадам, широким и тихим как само безмолвие, Ольге казалось, будто теперь все сильно изменилось, и если изменилась не она сама, то поменялось все вокруг. Сложно чувствовать перемены, произошедшие с человеком, если на это смотреть взглядом самого человека, – эти трансформации можно с легкостью принять за иллюзию. И будто бы мир так сильно похорошел, и даже воздух теперь пронизан ароматами, невиданными прежде. Сложно осознать, что перемены в первую очередь произошли с самим человеком.

Ольга шла молча, ведомая Рафаэлем, даже не задумываясь куда шагает и зачем. Рафаэль пока ничего не говорил, но спустя какое-то время все же сказал:

– Знаешь, из моей квартиры открывается замечательный вид. Я хочу пригласить тебя полюбоваться им вместе.

Она молча кивнула.

Теперь ей наконец привелось увидеть одну из тех бесчисленных бетонных коробок изнутри, где стены были вовсе не такими мрачными, как могло представиться изначально. Здесь не было иллюминации такой, какая была в гостинице, не было бутафорских статуэток и цветов, – все было просто, но безвкусно: прямые, оливкового цвета, стены, тусклые фонари, выглядывавшие из-под своеобразной лепнины, и лифт был такой же, правда без всяких узоров и орнаментов типа меандр или золоченый модерн, создававших впечатление роскоши и богатства.

Поднявшись на предпоследний этаж – а именно на сорок восьмой, – Рафаэль открыл перед девушкой дверь и ввел ее в свою просторную квартиру. Ольга находилась словно в чаду, безразличная ко всему, но в то же время ясно все понимавшая. Рафаэль говорил, говорил, говорил – говорил слова, чеканя буквы, но она его не слушала, а просто смотрела на панорамный вид, испоганенный лишь другими «бетонными коробками» огромных размеров.

Все забывалось, а если что-то и оставалось в памяти, то оно непременно смазывалось, будто туман начинал застилать все вокруг. Чем дольше Ольга вглядывалась в пейзаж, тем больше ей виделось как угасают остатки дня, принимая очертания вечера, как леса поистине необычайных размеров блекнут под последними и самыми тусклыми лучами уходящей звезды.

Рафаэль перестал говорить. Он подошел к Ольге, встал за ее спиной и стал смотреть туда же, куда смотрела она. Молчание – как часть прекрасного вечера забавляло и умиротворяло; никем не замечаемое, но такое важное, словно маленький винтик в огромном механизме: из таких посредственностей складываются такие большие и важные вещи.

Сердце, надо сказать, у молодого мужчины трепетало, как бабочка в стеклянной банке, захваченная некими сильными руками, и здесь эта метафора является следствием действий девушки, находящегося так близко, что можно услышать дыхание. Рафаэль отвлекся от привычного уже ему вида и стал вглядываться в девичьи волосы и шею.

Рафаэль Мартин неожиданно для самого себя подошел к Ольге вплотную и поцеловал ее в шею, поцеловал так робко, как будто ему было всего двенадцать лет, и он стоит со своей пассией среди родных трущоб, забытых всеми. Ольга казалась странно безучастной к нему: она стояла, не двигаясь, смотря все так же в одну и ту же точку, как будто заснув на мгновение. Тогда Рафаэль подошел к ней спереди и поцеловал в губы; ее сложенные крестом руки упирались ему в грудь, но Рафаэль даже не чувствовал этого, он пытается уловить то единственное мгновение, которое хочется запомнить, а потом возвращаться, возвращаться к нему снова и снова.

Он – молодой мужчина, совсем еще юноша, ухвативший нить, пущенную ему самой Ариадной, чтобы не заплутать в этой бесконечной бессмыслице событий и мгновений. Но он все равно теряется, будто специально не замечает яркой полоски среди серости момента. Он обнимает девушку, обнимает как свою единственную опору. Об этом мечтали целые поколения мужчин и женщин, начитавшиеся любовных романов – от этого не убежать, не укрыться, ведь всех всюду будет преследовать эти избитые и тривиальные клише: неловкий смех, краснота лица, томное дыхание.

*      *      *

Лежа с Ольгой в постели среди полусумрака, едва различая контуры ее лица, он спросил:

– Хочешь, мы поженимся с тобой? – спросил Рафаэль.

Ольга отвлеклась от созерцания эфемерной тишины, повернула голову и уставилась на губы, которые только что произнесли эти слова.

– Не думаю, что это хорошая идея, – тихо и спокойно, без всяких удивлений и наставлений, ответила она.

– Почему? – искренне удивлялся Рафаэль. – Неужели тебе хочется бесконечно волочиться между одними и теми же планетами? Останься со мной, и мы поселимся там, где ты этого захочешь. Полетим на Землю, чтобы полежать на пляжах под пальмами. Мы его обязательно найдем – настоящий девственный пляж.

Кровать была просторная, широкая; на ней вполне можно было лежать так, чтобы не чувствовать прикосновений и тепла лежащего рядом человека. Сквозь паршивые занавески, не полностью закрывавшие окна, просачивалась та частичка света, которой вполне хватало, чтобы было видно очертания мебели.

Несмотря на то, что кровать была широкая, Рафаэлю хотелось быть как можно ближе к Ольге. Не было видно ни зги, но он представлял, как любуется ею, как ее прекрасный лик повернут к нему, отвечая взаимностью на его интерес. Он находился на грани: любой неловкий шорох, любое неаккуратное движение могло обернуться колоссальной катастрофой, поэтому он тихо лежал, пока только ментально пытаясь прикоснуться к запретному плоду. Ему казалось, что он потерял уверенность в себе; обычно смазливое личико делало за него все работу, придавая уверенности, но теперь он терялся в своих желаниях, в своих мыслях, в самом себе. Как будто блуждая с горсткой обреченных людей в лабиринте Минотавра, он уже нашел выход, но никак не мог отринуть возможность найти свое счастье, которое на самом деле уже нашел. Он сдался, и вернулся обратно, надеясь найти свое «прекрасное», но нашел лишь окровавленные трупы и монстра.

– Я не знаю… – это все, что она смогла выдавить из себя в этот момент.

Про себя же она думала:

«Как сильно всё изменилось. Под словом «всё» я, конечно же, имею в виду себя. Но кто вот так вот сразу сможет признаться, что всему виной он сам? Зачем я вообще сюда пришла? Может быть, безразличие настолько поглотило мое сознание, что любое действие теряет смысл, а если все бессмысленно, то почему бы не сделать того, что хотят другие? Нет! Это какой-то абсурд. Или скорбь. Какая еще скорбь? Сложнее всего сказать самому себе, что все плохо, или что все проблемы из-за тебя самого. Но вот я говорю! Все проблемы из-за меня, все плохо, потому что я сама так захотела! Как глупо. Все глупо, и я глупа, просто дура, такая сволочь! Рафаэль так по-особенному смотрит на меня. И не об этом ли я мечтала еще недавно? Нет? Наверное, совсем не об этом. (Даже в голове разговор с самим собой превращается в неловкую паузу, когда на секунду умолкает тирада презрения в свой адрес). Очерствела я, и вокруг все не то, но меняться уже не хочется – поздно, слишком поздно!»

Рафаэль, так же, как и его спутница, перелег на спину и уставился в потолок. Чувства бурлили, бурлили эмоции, но он не понимал, что такое с ним происходит. Впервые такое ощущение блаженства захватило его с ног до головы, сковывая тело, как пластилин теплые руки; как мальчик играется с игрушкой, так и эмоции играли с Рафаэлем.

О чем же думал Рафаэль Мартин? Рафаэль не думал ни о чем, но в тоже время думал обо всем. Эдакие сполохи эмоционального кризиса, когда любая, даже самая глупая и неправдоподобная мысль, вызывает чувство эйфории, отчего по телу пробегаются мурашки, заставляя невольно вздрогнуть; потом, конечно, как и все другое, эйфория проходит, уходят мысли, как бы улетучиваясь, подобно газу, разлетаясь во все стороны, смешиваясь с воздухом. Прелесть такого экзальтированного состояния в том, что как только чувство моментального счастья проходит, ему на смену приходит новое, а потом снова, и снова, и снова, и так далее до тех пор, пока человек не привыкает к этому настолько, что в определенный момент испытывает такое разочарование, что можно повеситься от злости на свое природное бессилие.

Бесконечная вереница слов, подобно длинной связке альпинистов, тянется наперерез пустынной бездны головного мозга. «Хорошо! – улыбаясь, думал Рафаэль в те секунды, когда хотелось жить полной жизнью. – А потом женюсь. Вот так сразу? – так сразу. И обязательно побываем на Европе. Мария увидит меня… Нет, нет, я сам пойду к ней первым, и скажу, скажу, что никогда не любил ее. Нет, это слишком грубо и цинично. Я скажу, что любил ее, но теперь буду с Ольгой. Смешно? – смешно. Все это походит на театральную постановку. – Он глубоко вздохнул, надеясь уловить запах ее кожи, ее волос, ее самой, полностью, – все вместе и разом. Ничего не почувствовав, он стал предаваться мечтаниям дальше. – А прямо там мы и поженимся. Я обязательно покажу ей свои края, и еще, еще там очень красивые виды. Там открывается Юпитер во всей своей красе. Огромная планета Солнечной системы…» Сквозь пелену мечтаний он улыбнулся. Через несколько минут, несмотря на явное перевозбуждение, Рафаэль уснул, уверенный в том, что все будет хорошо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.