Даниэль Брэйн
Сражайся как девчонка

Глава 1

В любом туристическом месте есть табличка «Опасно! Не заходить!». И всем гидам половину туристов я настоятельно рекомендую искать там, где находиться строго запрещено.

– Женщина! Женщина с ребенком, ну куда вы? Туда же нельзя! Слышите? Женщина!

Гид, отмахнувшись от приставучей пожилой дамы с буклетами – кто в наше время таскает с собой буклеты? – кинулась вслед девице на каблуках, просочившейся в узкий лаз в высоком деревянном заборе. Мальчишка лет десяти пропал в дыре секундой раньше. Отпихнув гида, в лаз кузнечиком скакнул немалых габаритов мужик – я хмыкнула: снесет хлипкую фанерную преграду, но нет, у мужика имелись сноровка и опыт.

– Вернитесь все немедленно! Слышите? – И как последний аргумент: – Мне придется вызвать полицию!

Еще бы это помогало. Турист отлично понимает, что он несет деньги, а стало быть, туристические компании будут из кожи вон лезть, чтобы угодить и вашим, и нашим. Пьянь громит номер в отеле и мешает спать остальным постояльцам? Постараемся угомонить, прочим посулим какой-нибудь бонус. Гоп-компания гоняется за одинокими женщинами? Кажется, они разберутся между собой сами. Насвинячили – уберем. Испортили – починим. Недовольны – прогнемся.

– Ну? – я повернулась к растерянному водителю. – Что вы смотрите, чего вы ждете? Несчастного случая?

Он отступил от меня на шаг. Я смущала всю группу. Автобус окинула придирчивым взглядом, пареньку посоветовала во время движения не есть, подергала на трех сиденьях ремень безопасности, прежде чем нашла меня удовлетворивший. Слишком пристально следила за соблюдением правил, кривилась, машинально подсчитывая допущенные нарушения, а когда мы заехали на водопад, оценила крепость ограждения. Непроизвольно. Я не хотела.

– Девушка… – с ненавистью взмолился водитель. У него сжались кулаки – да, брат, понимаю, на твоем месте я бы тоже мечтала меня удавить.

Я зашипела. Мне сорок девять, но дело не в этом, и не моя же вина, что за двадцать пять лет не придумали ничего, кроме этих сексистских кличек. Нет, «женщина» звучит еще хуже, а водитель принял мою гримасу на свой счет.

– Девушка, что вы от меня-то хотите?..

Экскурсия шла наперекосяк. Гид заикалась и корчила из себя клоуна, водитель пытался доказать, как он лих, чем уже, я надеялась, заработал себе увольнение, координатор экскурсии в офисе, вероятно, убежал на больничный, потому что гиду он больше не отвечал. Двух мужиков сняли с автобуса и оставили трезветь в придорожной кафешке, потому что я пригрозила, что не только направлю жалобы во все существующие инстанции, но и потребую выплаты компенсаций всем, кроме этих двух пьянчуг.

– Вызывайте полицию, пусть составляют протоколы на всех нарушителей, – процедила я.

Это так не работает. Знаки носят предупреждающий характер, и я сомневалась, что здесь хоть какой охраняемый объект. Зато я видела фотографии того, что скрыто забором, и подсчитала количество травм на этой локации за прошлый год. Вид, который открывался там, за преградой, по мнению любителей запечатлеть свои физиономии на фронтальную камеру стоил сломанных рук и ног.

Я предполагала, что потревоженные стражи закона на меня посмотрят как на идиотку – так, как смотрел сейчас озверевший водитель. Пускай, я переживу, не в первый раз и, видимо, не в последний. На меня часто смотрят как на идиотку и вешают ярлык «скандальная баба», не подозревая, что каждое мое подобное замечание в иной ситуации стоит сотни, тысячи долларов.

Может, у меня и склочный характер, но идиотам не платят такие огромные деньги. Я всего лишь скромный эксперт по безопасности транспортных и туристических объектов – очень скромный, восьмой номер в мировом списке. И, например, я близко не подойду к круизным лайнерам, к казино, к крупным отелям и к аэропортам… Мое имя на восьмом месте стоит объективно, и на позиции выше я честно не претендую.

На меня двадцать пять лет назад смотрели как на идиотку: «Лера, иди работай, забери свой никому не нужный проект!».

Я уходила и делала что могла – в своем родном городе, в знакомом порту, объясняла и уговаривала, искала другие случаи – несчастные, разумеется – на производстве. Я ночами прорабатывала все и вся, рисовала схемы, выкидывала их в мусорное ведро и перерисовывала снова. С распространением интернета я знакомилась с международной практикой, искала чужие решения, разрабатывала свои и раз за разом вызывала скорую помощь, потому что никому это было не надо – выкладки двадцатичетырехлетней девчонки-стивидора, и только дед, бывший инженер по технике безопасности нашего порта, улыбался и кивал, и мной гордился. Из-за деда мои закидоны терпели, а когда его не стало – мне было тогда двадцать шесть – я плюнула и пошла на второе высшее.

Я училась лишь для того, чтобы доказывать руководству порта все аргументированней и весомей. Чтобы ко мне прислушались, наконец, и устранили вопиющие косяки, которые гробили и людей, и грузы. Я ездила, как заочник, на сессии два раза в год, и когда меня перед защитой вызвал декан, я даже не удивилась. Могла что-то не сдать, упустить, и хотя дипломная работа научником была благополучно подписана, мало ли, что могло выплыть?

Но в кабинете меня ждал сухощавый мужчина, при виде которого я в свои неполные тридцать лет почувствовала, что взмокла. Никакой романтической подоплеки. Просто вид у него был такой, словно он явился за мной специально, и очки его в оправе стоимостью в четыре мои зарплаты недобро поблескивали.

– Я за вами, Валерия, – с сильным акцентом сказал мужчина, и я, дернув плечами, чтобы отлепить от моментально вспотевшей спины рубашку, спросила:

– Зачем?

Он был старым другом и коллегой моего научного руководителя. Тот не вытерпел, похвастался перед ним моей дипломной работой, и я еще не защитилась, как уже получила предложение, отказаться от которого не смогла. И не захотела.

С тех пор прошло двадцать лет, и опыт работы в организации, название которой знающие люди произносят с благоговейным придыханием, и опыт создания аналогичной структуры на родине, и привычка оценивать, замечать мельчайшие риски, мгновенно анализировать их и выдавать решения привели меня к противостоянию с взъерошенным уставшим водителем на вершине одной из самых прекрасных гор одного из самых загадочных регионов на юге.

Слава богу, что не Эльбрус, иначе водитель закопал бы меня в снегу и убедил всех, что так и было.

Людям нужно море впечатлений. Эмоций. Новых знакомств, желательно разовых, быстротечных. Утомленные, пресыщенные жители миллионников рвались на берега неизведанной Турции, зарывались в пески Египта, литрами потребляли безлимитный «олл-инклюзив», самые отчаянные и обеспеченные радовали кошельками и мобильниками проворных тайских обезьян – «какая техника безопасности?». Немудреный испуганный контингент, первый раз увидевший что-то за пределами своего привычного мира, безумно боялся сонных пограничников, зато в любом опасном месте лез хоть к черту на рога ради пары корявых сэлфи.

Я пошла к лазу и в спину услышала:

– Что это за цаца такая вообще?

– Этот, тайный покупатель, наверное…

Хуже, подумала я. Много хуже. Я читала все отзывы об этой турфирме, и не скучный гид и шаткие сиденья меня смущали. Другое. Не мне обвинять местные власти, что они не поставили здесь бетонный забор, но мне указать на ошибки организаторов тура, цена которых – человеческая жизнь или две. Многих тянет сюда, в заповедный край, к покрытым мхом безмолвным горам, где море плещется внизу, солнце хлещет безжалостными лучами, поднимается ветер…

Вот черт! Я решительно ступила в лаз, внимательно смотря себе под ноги. В отличие от большинства туристов я была в хороших горных кроссовках, и мне не грозило сверзнуться вниз на скользких камнях, и все же я предусмотрительно взялась за крепкое деревце, прежде чем выпрямиться и посмотреть вперед, туда, где рассосались вдоль обрыва человек тридцать – мужчины, женщины, дети – и позировали с глупыми улыбками на фоне провала. Красивый вид, почему бы им не повернуться, раз уж они сюда пришли, не запечатлеть первозданную красоту для тех, кто здесь никогда не был? Кому интересны их неестественные улыбки на расплывшемся фоне гор?

Промозглый порыв окатил меня с ног до головы, и тело тут же покрылось мурашками. Ветронепродуваемая куртка лежала в рюкзаке за моей спиной, но надевать ее у меня не было времени.

– Дамы и господа! – крикнула я. Голоса хватило: в родном порту не сможешь орать – много не наработаешь. – Возвращаемся в автобус! Время!

Пугать их нельзя. Сейчас двинутся, с ворчанием, с недовольными лицами, но пойдут. Гид, беспомощно бегавшая туда-сюда, агрессивно клацнула в мою сторону челюстями и вспомнила про висящий на шее компактный мегафон.

– Дамы и господа! Возвращаемся в автобус!..

Как быть с подобным качеством услуг? Квалификация персонала настолько позорная, что я испытала испанский стыд. Даже если все эти фирмы скинутся – мои услуги они не потянут, останутся без штанов. Связываться с властями? Я поморщилась и, потому что ветер снова дохнул холодом, отпустила деревце и потянула с плеч рюкзак. Группа неохотно сползалась к лазу. Я услышала за оградой нечто похожее на полицейскую «крякалку» – дорожная полиция, хоть что-то. Наконец-то.

– А-ай!

Я и сама с трудом удержалась от крика. Горы непредсказуемы и опасны. В горах даже при пасмурной погоде можно легко обгореть, в горах нельзя пренебрегать солнцезащитными очками, умиротворение сменяется ураганом за считанные секунды – что и произошло. Словно чья-то рука задернула занавес, и все потемнело в единый миг.

Волна туристов рванула к лазу, снося друг друга. Пока гром не грянет… живой пример. Гид, умничка, схватила за руку мальчишку, того самого, проскочившего вместе с матерью, и еще одну девочку, и потащила их к проходу. С той стороны заборчика я разобрала какие-то крики, но разборки шли явно не из-за нас.

Я успела отпрыгнуть с пути людей, иначе бы меня просто смяли, и утерла с лица брызнувшие ледяные капли. Дождь попробовал нас на вкус и хлынул стеной, в трех метрах ничего не было видно. Схватившись снова одной рукой за многострадальное деревце, вторую, на которой повис рюкзак, я протянула гиду, вцепилась ей в плечо. Руки гида были заняты – она держала детей, девочка сжалась, дрожа от холода, а мальчишка орал, не переставая:

– Мама! Мама!

– Где она! – крикнула я. – Ты ее видел?

Мальчишка помотал головой. Я дернула гида ближе к себе, она едва не упала, оторвала от нее девочку – и рюкзак шмякнулся в грязь, – сунула малышку в руки крупной женщине, которая давила телом всех, кто мешал ей протиснуться в лаз.

– Вынесите ребенка!

Плюс – меня очень сложно ослушаться. За столько лет я выработала настолько командный голос и настолько уверенный тон, что мало кто осмеливался возражать.

Женщина плечом спихнула в образовавшуюся лужу какого-то мужика и исчезла в проходе с девочкой.

– Выходите! – крикнула я гиду. – Пришлите полицейских сюда! – И повернулась к мальчику: – Как зовут твою маму?

– Лара…

Вытянешь руку – ничего не увидишь. Шум ливня, вой ветра. По прогнозу должно быть тепло и солнечно. Для этой местности необходимо корректировать программу, постоянно отслеживать погоду в режиме онлайн: это несколько незаметных минут. Секунды до катастрофы.

Этим никто, никто не подумал заниматься, а в горах даже связи толком нет.

– Лара! Лара-а! Где вы?

Не видно ни зги. Пригибаясь, коченея от сильного ветра, я мелкими шажками шла наощупь. Где полиция, черт бы ее побрал? Они если и зайдут, то меня не заметят. Светоотражающий жилет для туристов и персонала, надо запомнить…

Я наткнулась на что-то живое, копошащееся в ногах, наклонилась и ухватилась за мокрую блузку.

– Лара? Вы ранены?

– Туфля… погодите, я ищу туфлю…

– Идиотка!

Недопустимо орать на людей – это закон. Но мне такие законы не писаны. Я сама себе здесь закон, никто меня не уволит с занимаемой должности.

У тебя ребенок чуть не потерялся, а ты ищешь дрянную шмотку?

– Вставай! Живо!

Если она и хотела – легко сказать. Я не чувствовала ни рук, ни ног, я была в плотных джинсах и просторной футболке, Лара – в платье. Кто отправляется в горы в платье? Порыв ветра сшиб меня с ног, я поскользнулась на растекшейся глине, Лара завизжала, поползла в сторону, я не успела разжать закоченевшие пальцы и заторможенно рванулась за ней, наконец выпустила ее, услышала чей-то зовущий голос издалека – а затем истерический визг.

Обрыв!..

Я кое-как схватила Лару за ногу, растянулась на земле, судорожно вспоминая, что делать в таких ситуациях. Мне нужно что-то, что поможет мне удержаться, и я обязательно должна рассчитать свои силы, потому что Лара потянет меня за собой, и конец нам обеим. Полицейские услышат наш крик, у них должны быть фонарики, край обрыва обозначен светоотражающими элементами, они заметят и опасность, и нас…

Ничего. Под рукой ничего, во что я могла бы вцепиться, и решение я приняла моментально. Хватка моя ослабела, нога Лары выскользнула, визг оборвался, а в следующий миг я почувствовала сильный удар в лицо, затем – удушающий рывок за ворот футболки откуда-то снизу, грохот с небес оглушил меня и ослепила молния. Я хлебнула воды, подавилась мокрой землей, закашлялась, задохнулась, перепутала верх и низ, в глазах заискрило, и следом меня сильно дернуло снова и опять окатило водой.

Еще грохот, еще промозглая тьма. Меня колотил озноб, а затем сильно шлепнул кто-то по щеке, и я открыла глаза.

– Лежи, лежи…

Я ни слова не могла вымолвить, а хотела сказать – дайте немного тепла. У вас должны быть согревающие одеяла. Мы не в дикой местности, в конце-то концов.

– На вот, хлебни, легче станет.

Я пыталась прогнать пятна перед глазами. Воняло непонятной палью, зверьем и гнилью, грохот вроде бы стих, и наступила тишина, такая мертвая, что мне стало на мгновение страшно. Кто-то неведомый, остро пахнущий – лошадьми? – ткнул мне в зубы деревянную кружку, и мои разбитые губы обожгло так, что я взвизгнула.

– Чего орешь? Эк тебя приложило-то… Но хоть живая. – Я рассмотрела говорящего: насупленный бородатый мужик. Не пытаясь гадать, что все это значит, я отвела его руку с обжигающей дрянью. Но, что бы ни было в кружке, меня перестало так ненормально трясти.

– Где Лара? – спросила я, с трудом ворочая языком.

– А? Да ты одна в той телеге-то живая была! Гляди, даже не ранена, – ответил мужик и убрал кружку. Она глухо стукнула о дерево – и опять тишина. – Лежи, лежи… ночью капитан из города выводить людей будет, проберусь, скажу, что у меня тут одна… Ты купчиха будешь? Или дворянка? По одежке не разобрать, баба бабой, но какая ты баба, на руки свои посмотри, ты же ничего тяжелей пялец и не держала…

Мужик бормотал что-то странное, и я взглянула на свои руки. Свои и какие-то не свои. Нет маникюра, нет кольца, нет смарт-часов, только порванные тряпки. Не понимая ничего и почти ничего перед собой не видя, я подняла руки к лицу, к голове. Губы разбиты, на лбу свежая ссадина, волосы… Не мои волосы? Где мой короткий темный «боб», недавно завитый, теперь у меня спутанная копна… светлых волос?

– Лежи пока, я схожу до капитана. А то уйдут, они последние, беда будет тогда и тебе, и мне. Ты, девка, брошку сними. Тебе она ни к чему, только беду накличешь, а мне благодарность за спасение и труды.

Я всматривалась. Темная комната. Пламя свечи дрожит в уголке. Вонь, как в общественной… конюшне. И да, где-то фыркают лошади.

– Что здесь происходит? – пробормотала я.

– Э, девка… крепко тебя ударило, – сокрушенно ухмыльнулся мужик. – Но ведь живая. Что происходит? – Он смотрел на меня, я ничего не могла прочитать в его глазах: ни сочувствия, ни неприязни, лишь равнодушие. – Крестьянский бунт.

Глава 2

– Бунт?..

Какой, к чертовой матери, бунт? Мы были в горах, налетел шторм. Там и крестьян никаких нет, если не считать множество пасек и аутентичных туристических локаций… Я застонала, откинулась на жесткое ложе, успев заметить, что на мне длинная роба, как на средневековых крестьянках.

– Бунт, девка, бунт, – кивнул мужик и начал обстоятельно собираться: сунул за пояс топорик, потянулся за курткой. Мне стало жутко. Необъяснимо: возможно ли, чтобы меня от травм накрыли такие галлюцинации?

– Чего они хотят?

– Известно чего, – буркнул мужик. Я заметила – он хромал. – В княжестве голод. Неурожай, а тут еще порт, приходят корабли, продают иноземное… Вот и громят все. Что возьмут, то их. Корабли, почитай, на рейде, а кто и вовсе ушел…

– А вы?

Я задавала глупые вопросы. Какая мне разница, что с мужиком, когда я – что я? Кто я? Галлюцинации скоро кончатся. Я в машине скорой помощи или уже в больнице, придет нормальный анестезиолог – и я увижу белый свет, вылизанные стены палаты и уставшую медсестру.

– А что я? Я извозчик. Мое дело тут сторона, – отмахнулся мужик и пальцем потушил свечу. Палью завоняло еще сильнее, словно чем-то пропитали фитиль. – Лежи, главное, и не выходи никуда. Прибьют.

Хлопнула дверь. Я лежала. Что случилось с телегой, на которой я ехала? Какая телега? С кем я была? Что стало с этими людьми – все погибли?

Я пошевелилась. Боли не было, я осторожно ощупала тело. Наверное, есть синяки, но я не чувствую травм из-за шока, и это плохо, но – это сон. Медикаментозный и странный. Я поднялась, подкралась к окну, и половицы под моими ногами прогибались и чуть слышно поскрипывали.

Я разглядела разграбленную лавку с вывеской с изображением корабля. Разбитые окна, дверь на одной петле, от порога в темноту тянется тонкая дорожка рассыпанного зерна. Что я знаю о бунтах крестьян? Ничего, я не историк, и все, что кое-как я сдавала, забывала тут же, после экзамена. Но то, что известно каждому: нет ничего страшнее крестьянского бунта…

Голодные, впавшие в отчаяние люди. Неурожай привел к тому, что им нечего продавать, а иностранные товары, которые привезли в город, им не купить – не на что. Никто никогда не заботился, чтобы хоть как-то сгладить подобную ситуацию. Извозчик сказал – здесь княжество, местному правителю на все наплевать, особенно если порт далеко от столицы. Если бунт только в одном регионе, его будут блокировать, чтобы он не выплеснулся на всю территорию. И какой-то капитан выводит привилегированных жителей – купцов и дворян, потому что их не пощадят озлобленные крестьяне.

По улице заметались отблески факелов, и я отпрянула от окна с гулко бьющимся сердцем. Мне было страшно не оттого, что я видела это все как наяву и чувствовала холод и запахи, меня пугала моя реакция на то, чего быть не могло никак. Но и во сне мы испытываем страх? От этого никуда не деться.

Я ущипнула себя – больно. Не сон? Как это вообще… возможно? Я погибла там, на этой горе, Лара стянула меня с обрыва? Я сама не удержалась? Как знать. Но если я умерла, почему оказалась здесь? А где должна? Куда после смерти попадают наши души? Есть ли у человека душа?

Обхватив себя руками за плечи, я вернулась к кровати, села, уставилась на свои ноги. Кожаные туфли ручной работы – я наклонилась и попыталась их рассмотреть. Похоже, что я и вправду богата, а платье для маскировки. И брошь, извозчик сказал про какую-то брошь.

Я ощупывала одежду – брошь должна быть на самом виду, но я не нашла ее и расстроенно выдохнула. Для меня ничего не значит эта побрякушка, и ее ценность измеряется только в деньгах, которые я за нее могу выручить. Я поискала в платье карманы, но кто бы еще их пришил.

На улице послышались голоса. Я сидела, не двигаясь, но за окном было темно, и я осмелилась подняться, подойти и выглянуть. Два мужика, по виду действительно крестьяне, негромко спорили и тянули друг у друга мешок, но разговор у них шел, судя по всему, деловой. С ножом никто не кидался, свободными руками мужики отчаянно жестикулировали, потом один из них сдался и, вытащив что-то из кармана, протянул второму мужику. Они мирно разошлись в разные стороны: один – с мешком, второй – с платой.

Может, ночью было спокойно, или же то, что опасно, происходит не здесь, подумала я. Извозчика не было. Я походила по комнате, подумав, подошла к столу, на котором было что-то накрыто грязной салфеткой, и обнаружила ломоть хлеба и кружку с чем-то кисло пахнущим. Хлеб я отломила и съела, кружку не тронула. По столу пробежал таракан, но мне было недосуг возмущаться нечистоплотностью спасшего меня человека.

Мог он меня не спасать, а отправиться за кем-то, кому я по какой-то причине нужна? Раздался звон стекла, послышались вопли и звуки драки, по подбадривающим крикам я догадалась, что месиво идет среди своих…

В одном извозчик прав: мне не следует выходить на улицу. В таком виде, в этом платье, которое путается у меня под ногами, я никуда не убегу. Я не просто добыча, но еще и источник денег, которых у меня пусть и нет, но это мне не поможет.

Время текло непонятно. Не было часов, и то мне казалось, что я сижу бесконечно долго, то что извозчик только что ушел. Зачем он спас меня, что ему было нужно? По доброте душевной или у него была другая причина? Ведь ту же брошь он мог забрать, а меня бросить.

Проехала телега со скрипучим колесом. Я снова подобралась к окну, следя за тенями. Крестьяне вычищали город где-то на другом его конце, и ни единого огонька так и не мелькнуло за плотно закрытыми ставнями вторых этажей домов напротив. Эта улица уже разорена и сюда не вернутся?

Я осматривалась. Полати, стол, свечка, интересно, что нет ничего, говорящего о религии, или я просто не вижу, не замечаю. Я протянула руку к давно потухшей свече, хотя понятия не имела, как зажечь ее и стоит ли, и в этот момент грохнула дверь, заржала испуганно лошадь и раздались уверенные голоса.

– Это конюшня Хромого Жака. Осторожней тут, Жак тот еще жучара. Где он сам?

Громыхание сапог заставило меня замереть. Кто-то остановился напротив двери комнатки, где была я.

– Эй, Марсель, помоги-ка мне выкатить эту телегу!

– Может, возьмем лошадей?

– Хорошо бы, но они у него блажные. Не справимся. Рико, посмотри-ка, где Жак? Спит, небось, старый пьяница!

Голоса были грубые, взвинченные. Мне показалось – матросские, как и шаги. Опыт бывшего сотрудника порта меня не обманывал – даже на слух я могла отличить характерную походку вразвалочку и монотонные громкие голоса, привыкшие перекрикивать ветер и волны. Дело принимало скверный оборот… Город грабили все, кто мог себе это позволить, и мой хмурый хозяин счастливо избежал расправы, потому что ушел.

Я подбежала к окну, и сердце мое замирало оттого, что я ждала услышать стук в дверь. На мое счастье, туфли были бесшумные, а скрип половиц скрали ругань и ржание лошадей. Как поднимается это окно? Оно должно открываться! Я судорожно ощупывала деревянную раму, стараясь не думать, что кто-то может прохаживаться снаружи, и не сразу поняла, что проклятое дерево наконец поддалось.

Я рванула раму наверх, впустила в комнату прохладный воздух и смрад средневековья. На секунду голоса за дверью затихали, и тогда я различала и шум моря, и щебет ночных птиц. Я еще молодая и ловкая, подумала я, я легко взберусь на подоконник и выскочу из ловушки, и я действительно подтянулась, зацепилась платьем за что-то, дернулась, затрещала ткань, но я уже перекинула ногу, а в следующую секунду повисла на руках.

Окно оказалось низким, я осела на загаженную брусчатку, тяжело дыша, поднялась и метнулась в разоренную пекарню. Или что это было – с вывеской с кораблем, но это значения не имело. Здесь уже успели поживиться и с большой вероятностью в ближайшее время сюда не пойдут.

Погони за мной не было. Я пробежала магазинчик, чуть не полетела на пол, поскользнувшись на рассыпанном зерне, и быстро взбежала по лестнице.

На втором этаже, в бывшей спальне, я приблизилась к окну и выглянула, прикрываясь порванной занавеской. Кто-то торчал в окне комнаты, из которой я благополучно сбежала, и оглядывал улицу.

Мне конец, если я не уберусь отсюда или не найду хоть какой-то выход. Хозяева лавок, складов, богатых домов покинули город, а я осталась по неведомой мне причине, может быть, в той телеге была вся моя семья? Хозяйскую спальню основательно потрепали: стащена перина, простыни нет – в нее, возможно, собрали украденное. В шкафу болталось только драное грубое платье.

Я кралась вдоль стен, чтобы меня не заметили с улицы. Платье мне ни к чему, надо искать другую одежду. Булочник, а скорее всего, лабазник, был мужчина. Даже если он в шесть раз шире меня – штаны и куртка лучше, чем бестолковая женская тряпка. Я толкнула дверь в соседнюю комнатку и не поверила удаче.

Не детская, потому что игрушек нет, но кровать узкая, и сапоги, стоявшие у порога, подсказали, что здесь жил подросток. Сапоги почему-то никто не взял… и вообще эту комнату особо не тронули. Что в спальне побывали не мародеры, а сами хозяева унесли самое ценное, я догадалась не сразу, только когда на коленях, все еще опасаясь быть замеченной с улицы, доползла до старого сундука.

Обитатель этой комнатки, наверное, давно вырос и покинул ее, и мать с отцом – или кто они ему были – не подумали спасать то, что он носил, когда был моложе. От пыли и вони ядреных трав у меня зачесался нос настолько невыносимо, что я скорчилась и до крови прикусила губу, чтобы не зачихать. И, несмотря на это, я выдернула из сундука все, что подвернулось мне под руку, и раскидала перед собой.

Когда желание чихать сменилось на отвратные сопли, и я даже не могла от них избавиться, кроме как утереть подолом платья, я оценила свою добычу. Мало чем я отличалась от тех, кто сейчас грабил город, хмыкнула я. Но у меня были на выбор двое штанов – смешных, пусть мне было не до смеха, рубашка, жилет и куртка. И если все остальное я могла еще как-то примерить, то куртка была пошита на мальчика лет десяти.

За окном бликовали факелы. Я превратилась в слух и комок нервов, и как же тяжело было разобраться в дурацком платье! Какая-то куртка – черт! Я успела сунуть в рот глубоко уколотый палец и не взвыть от боли. Я отшвырнула куртку в сторону, мельком подумав, что столбняк я себе могла уже заработать – что мне попалось такое острое?.. Рубаха на мне почти до пят, юбка, под ней еще одна… я стаскивала это все, разделась до исподнего, истерически хохоча про себя, что я готовая уже жертва, обнаружила, что на мне нет белья, рискнула опять нырнуть в сундук, предусмотрительно задержав дыхание. Какие-то панталоны я выцепила – пожелтевшие, я сказала себе, что это от времени, и, стащив последнюю рубаху и скинув туфли, влезла в панталоны, затянула веревочки.

Хрупкая, худенькая фигурка, я точно еще нерожавшая девушка или очень молодая женщина… Проверку я оставила на потом. Штаны надеть было сложно, они оказались мне велики, болтались по лодыжкам, а по идее они должны держаться на завязках сразу под коленями. Но лучше так, чем… Я взглянула на голые ноги, снова полезла в сундук и вытащила вообще все, что там находилось, но чулок не обнаружила. Пришлось надеть туфли на босу ногу, благо они были настолько мягкие, что я надеялась – мозоли до крови я не натру.

Тому, что на мальчике женские туфли, я быстро нашла объяснение: именно потому, что они не натирают. На улице били стекла и ругались. Я дрожащими руками застегивала рубашку, и мной владело желание сжечь на костре того, кто пришил к ней штук двадцать мелких, как горошина, пуговиц. Жилетка была без застежек, с одной лишь цепочкой, и я поняла, что замерзну к чертовой матери без куртки в любое время, кроме жаркого дня. Ничего, мальчишка в женских туфлях и куртке от женского платья – сойдет. Нужно найти, чем отрезать волосы, и для этого мне придется спуститься вниз, но это опасно.

Может, у мальчишки нашелся бы нож? Но нет, комната была давно нежилой. Звуки на улице становились все громче, туда я не сунулась бы уже ни за что и даже подумывала, что хорошо бы переждать в доме, но кто знает, вдруг и до этих комнат кто-нибудь доберется?

Моя практика не знала подобных случаев. В ряде критических ситуаций безопаснее оставаться на месте, чем куда-то бежать, но какой сейчас была ситуация и насколько критической?

Даже если бы я выла и топала как стадо слонов, меня никто бы уже не услышал. Сюда я прошла через торговый зал – где торговля, там обязательно должен быть склад, где наверняка есть что-то наподобие ножниц. Я спустилась на первый этаж – вопли с улицы стали отчаянными, но не прямо за дверью – скользнула за лестницу в поисках двери на склад. Она оказалась приоткрытой, оттуда сквозило и воняло мышами, и хотя я терпеть не могла мышей, какие сейчас, к черту, мыши? Мне нужно думать, как выбраться отсюда. Где Жак? Если он вернулся, и мне стоит?..

Я понятия не имела, почему на пустом теперь складе висит на стене серп. У меня руки тряслись, когда я снимала его с гвоздя – острый настолько, что порезаться можно было, лишь на него глядя. Свободной рукой я скрутила волосы в жгут и полоснула по нему серпом, а затем отбросила в сторону и серп, и свою бывшую косу.

Вышло криво, волосы были длиной до плеч – отрезать сильнее я побоялась, слишком близко лезвие прошло к моей голове, но для мальчишки нормально. Я направилась к противоположной стене, где по моим просвещенным представлениям должны находиться обычные для складов широкие распашные двери, и наткнулась на что-то в темноте.

Человек?.. Я наклонилась. Нет, просто мешок. Вон и дверь – ворота. Главное – тихо…

Улочка, на которую выходил этот ход, оказалась узкой и безлюдной. Я приоткрыла дверь, выбралась наружу. Мне нужно пройти до конца улицы – и ни на кого не наткнуться, затем обойти квартал и добраться до дома Жака. Если он меня еще ждет и если из дома исчезли незваные гости.

Мощеные улицы с пятнами конского – и не только – дерьма, зажатые между домами темные переулки. Темное все – освещения нет. Каменные здания соседствуют с деревянными, два-три этажа, нижний всегда – разоренные ныне лавки. Я услышала слабое всхлипывание наверху, за закрытыми ставнями, но не стала ничего выяснять – не мое дело, и все же в городе еще кто-то есть. Мяукала раздраженная кошка, злорадствовала вдалеке выпь, а может, сова, и напоминая, что не все так покойно, раздавались отрывистые крики, звенело стекло, трещало дерево.

Я подняла голову. Черное полотно, прореха – серпик луны, акварельные жемчужные полосы – скопления звезд. Ночь без фильтров, первозданная, как задумано, не засвеченная сиянием городов, на фотографиях казалось – красиво, вживую пугало по-животному, до мерзкого холодка. Смотришь и ощущаешь себя беспомощным и ничтожным.

До безнадежности.

Я кралась, как полночный вор, в тени, под стенами, и ветер поднялся зябкий и неприятный. Куртка от платья меня не спасала, голые ноги покрылись мурашками и продрогли. Мне попадались брошенные вещи, мешки, телега… Я дошла до арки и остановилась. Мне было страшно туда идти.

У меня ни оружия, ничего. Кто я такая? И за всеми этими мыслями пришла очевидная: я не подумала, как я сюда попала, почему я так молода и есть ли у меня шанс выбраться на свободу.

Арка была глубиной метров пять, может, семь, я шла по ней не дыша. Небо постепенно светлело, звезды меркли – сегодня Жак меня вывезти из города точно не сможет, и те, к кому он ходил, наверное, скрылись. Я выглянула из арки – никого, далекие крики тают в камне улиц, а мне необходимо дойти до дома извозчика.

Рядом с очередной опрокинутой телегой лежала женщина. Я заметила ее не сразу, на платье ее и обнаженных до колен ногах не было крови, но стоило подойти ближе, как я убедилась – ее уже не спасти. Я поборола желание пощупать у женщины пульс на шее, и дело было не в том, что я боялась испачкаться в крови, просто я ничем, совершенно ничем не могла ей помочь. Она вздрагивала, такая же невысокая, маленькая и хрупкая, как новая я. Крестьянка или скорее служанка – платье почти как то, что было на мне, и оно все-таки не крестьянское, слишком сложное… Женщина спасала, должно быть, хозяйское добро, и ничего не осталось. Нелепая гибель.

Все, что я могла для нее сделать – укрыть своей курткой.

Немного бессмысленного милосердия, чтобы успокоить нечистую совесть. Мне нужно бежать от смерти самой.

Цокот подков по брусчатке застал меня на середине тесной улочки. Я метнулась в проход, прижалась к шершавой холодной стене. Если мне повезет, сюда даже никто не глянет. Ветер здесь, в переулке настолько узком, что можно дотронуться до стены напротив, был лют, я заледенела в мгновение ока, но выйти, броситься наутек я не могла. На другом конце прохода вспыхнули факелы…

Умереть можно не только от кистеня или ножа, или веревки. Грязная вода, немытые руки, лекарь-коновал, переохлаждение. Что-то из этого ждет и меня, но кистень вернее и без мучений.

Я не успела дернуться в сторону. Приоткрылась дверь, и чья-то рука рванула меня к себе с такой нечеловеческой силой, что я потеряла равновесие и больно ударилась о брусчатку бедром. Чтобы не заорать, потому что где для меня было опаснее, я закусила пальцы, удачно подвернувшиеся прямо ко рту, и в следующий момент полетела в кромешную темноту по воле моего похитителя. Я рухнула во что-то шуршащее и мягкое, ушибленная нога отозвалась резкой болью, а единственное светлое пятно – от приоткрытой двери – схлопнулось и исчезло.

Глава 3

Здесь были люди, и они не желали мне зла. Я застонала от боли в ноге и, не обращая внимания на шепотки вокруг, ощупала саднящее место. Перелома нет, только ушиб, и, похоже, он не кровил.

– Эй, юноша, опасно бродить в такое время.

Я ухмыльнулась, и кто-то неудачно зажег свечу рядом с моим лицом. Я зажмурилась, но усмешку успели заметить.

– Дерзкий юноша, – укорил меня некто. Мужчина, по голосу давно не молод. Пламя свечи – знакомо-вонючей – растекалось на метр-полтора, и я разглядела собравшихся. Много. Мужчины, женщины, дети, старики, бледные лица-пятна и тела темной тенью. – Кто будешь?

– Валер, – ответила я. Легче всего назваться привычным именем, иначе в самый неподходящий момент не сообразишь, что орут тебе в ухо. Может, таких имен тут не было, я ориентировалась на Жака и Рико, с другой стороны, какая разница, спрос с родителей.

Светил на меня высокий сухощавый старик. Если бы я видела в доме Жака и там, где я разжилась вещами, что-то, относящееся к религии, я сказала бы, что он священнослужитель. Пока я отметила, что здесь у всех изумительно равнодушные лица, и это я посчитала плохим и хорошим знаком одновременно. Плохо: показатель, что катастрофа зашла так далеко, что люди уже не истерят, не торгуются, не пытаются отрицать. Хорошо: в этой стадии люди способны мыслить трезво и подчиняться распоряжениям специалистов.

Которые сами ни черта не знают о том, как быть.

– Вале-ер, – протянул старик и обвел меня свечой с головы до ног. На губах его мелькнула насмешка. – Монашек? Или послушник?

– С чего вы взяли? – пробормотала я. И как расценивать то, что меня приняли за монашка? – Нет… мещанин.

– Откуда? – продолжал допрос старик.

Я неопределенно махнула рукой. Город я не знаю, выкинь меня за дверь, и я заблужусь – в лучшем случае, в худшем – наткнусь на крестьян или матросов, и тогда мне несдобровать. Старик опять растянул тонкие губы, и кто-то невидимый из темноты произнес:

– Оставил бы ты мальчика, Рош. Смотри, как ему досталось. – И следом обратился уже ко мне: – С корабля сбежал? То правильно… Матросы вашего брата не любят. А пресвитер? Живой?

Я помотала головой и пожала плечами.

Люди сами создали мне правдоподобную легенду: Валер, послушник на корабле, который успел удрать до того, как его пустили по доске или повесили не рее, как, возможно, пресвитера; теперь важно придерживаться ее и делать вид, что все, что связано с моим прошлым, меня травмирует и разговаривать на эту тему я не желаю.

И еще это значит: мне нужно поотпираться.

– С чего вы решили, что я монах? – возмутилась я. – Я с отцом приехал.

– Волосы порезаны криво, – ткнул пальцем Рош, – одежа, какую добыл. Так-то верно, лучше в бабьих туфлях, чем на дереве болтаться…

Рош резко замолчал и задул свечу. Все замерли и затихли. Кто-то пробежал по переулочку, потом донеслись вопли, крики, чей-то плач совсем рядом. Мне в плечо кто-то дышал и всхлипывал, но в темноте я ничего не могла увидеть, лишь нащупала руку – детскую? – и бережно сжала, получив ответное переплетение тонких пальчиков.

– Можно, я с тобой буду? – услышала я шепот на ухо. – Я Мишель. Они моих родителей убили и сестру, а я убежала. Мне двенадцать.

Я кивнула, не особо понимая, различила Мишель мое согласие или нет. Бедные дети, боже мой, за что им все это, или они привыкли?

– Тихо там, – прошипел Рош. – Беду накличете.

Я протянула руку – Мишель прижалась к моему плечу. Выбрала, бедная малышка, самого безопасного спутника – монашка, неизвестно, кто здесь прячется. И сколько. И куда собирается бежать, когда возможность представится.

Вопли стихли, но мы сидели еще достаточно долго, пока Рош не распорядился глухим шепотом:

– У кого там хлеб? Дайте всем. Понемногу, чтобы хватило. И смотрите, чтобы Фуко не протянул свои руки дважды.

Пошло движение. Тишина меня не пугала, наоборот, я была шокирована здравомыслием и организованностью людей. Так не бывает в первые дни, это стадия, когда уже все привычны, когда даже самый безмозглый сделал вывод и понимает, что приведет к гибели всех или хотя бы его одного. Сколько дней уже длится бунт? Какие области им охвачены? Реагируют ли как-то местные власти, есть ли у нас хоть какой-нибудь шанс? Мне повезло, что меня заметили – услышали шаги? Маловероятно. Высматривали улицу? Уже вернее, значит, в двери есть прорезь или окно.

В меня ткнули куском черствого хлеба, и я получила ответ на свой вопрос, как давно идет бунт. Что-то все же у меня не сходилось… Что?

– Давно вы здесь? – спросила я у Мишель. Глаза мои немного привыкли к тьме, я рассмотрела, что у нее светлые волосы. – Куда-то пытаетесь дойти?

Не больше шести-семи часов, иначе вонь, характерную для таких убежищ, я почувствовала бы даже здесь, в средневековом городе. Здесь было смрадно, но не пахло дерьмом. Мишель помотала головой.

– Мы только пришли сюда. Шестой день так…

– Болтаешь много! – шикнул на нее Рош, поднялся и направился к двери. Я держала хлеб в руке – он был слишком твердый для того, чтобы я могла разлепить свои разбитые губы и не поранить их еще сильнее.

Я оказалась права – в двери была прорезь с задвижкой. Тихо захныкал ребенок, мать принялась его успокаивать. Рош какое-то время стоял у двери, потом закрыл задвижку, зажег свечу, проговорил:

– Светает. Арман с остальными сегодня уже не дойдут. Нам сидеть тут до вечера, как темнеть начнет, выйдем, поищем новое место. Повезет, так в соседний квартал уйдем, не повезет, так хоть куда приткнемся.

– И так уже сколько нас осталось, – возразил кто-то. – Кто живой, кто мертвый, уже не знаешь. Сидели бы здесь, ждали помощи.

Помощи? Я повернулась к Мишель. Поесть мне бы надо, но… я протянула ей свой кусок. С провизией все очень плохо. С информацией еще хуже. Они пытаются перебираться от свободного места к свободному месту группой? Кто успевает, а кто нет? Та изувеченная несчастная, которую я накрыла своей курткой, тоже из этих людей?

– Много нас здесь? – спросила я у Мишель.

– Все, кто на рыночной площади был, – отозвалась она. – Много было. А сейчас только те, кто сюда дошли. Не хочу дальше идти, мне страшно. Скажи им, что надо здесь сидеть. Ты святой, тебя послушают.

Помогла бы кому та святость, солнышко… Все, кто был на площади, когда начался бунт, а он вполне мог начаться именно с рынка, ломанулись в безопасные места. Добежали не все, повезло единицам. Теперь они стараются выйти из города, и у них почти нет еды, с водой тоже проблемы, и их слишком много, чтобы такие перебежки остались бы незамеченными. План города? План строений? Хотя бы еда и вода. Вода – главное.

Когда начался этот бунт? Шесть дней назад. Шесть дней, и они до сих пор не вышли из города.

– Рош, – позвала я, – есть бумага и перо?

– Тебе зачем? – окрысился он недобро. – Молиться будешь?

– Нет. Надо нарисовать план города. Здесь достаточно людей, могут сказать, где какие дома им знакомы, где находятся лавки. Сколько у нас еды? – продолжала я, игнорируя, что Рош смурнеет. – Вода есть? Здесь женщины и дети. Если мы не выберемся…

– Какой ты умный, – проворчал Рош. – Точно есть за что вас вешать. Сиди, коли жизнь дорога, и закрой рот, или выкину тебя на улицу прямо в пекло.

– Отстань от мальчика, – услышала я снова знакомый голос из темноты. Туда свет не доставал. – Иди сюда, ко мне, брат Валер, у меня бумага есть и перо, помолимся… Мне сейчас только молитва и поможет.

Я поднялась. Нога заныла, Мишель просительно посмотрела на меня, но не встала следом: молитва, наверное, была делом интимным, только указала мне, куда идти. И я пошла, переступая через руки и ноги, считая людей и вещи, оценивая размер убежища.

Маленькое. И много вещей. Тюки, свертки. Все это они тащат с собой или оно здесь было? Сомнительно, тогда этот дом разграбили бы в первую очередь. Пока я шла, донеслось активное шевеление и следом характерная вонь, и я поняла – вот кто-то не вытерпел. Прочие не сказали ни слова, тоже привыкли за эти дни и относятся как к неизбежному. Плохо: не в эстетике и приличии дело, а в антисанитарии.

Я насчитала человек десять, прежде чем добралась до угла и смогла рассмотреть крупного, статного мужчину. Он чем-то чиркнул, зажег свечу. Рядом с ним не было никого, одни тюки, и на одном покоилась перемотанная грязными окровавленными тряпками искалеченная нога.

Мужчина указал мне сесть рядом с ним. Я послушалась. Хотя бы узнаю, как молятся, если мне повезет, узнаю, потому что он подаст мне пример. Если удача будет не на моей стороне – меня вышвырнут. Есть здесь боги? Так помогите мне.

– Садись, брат, поговорим с Молчащими, – предложил он. – Кто видит, тот знает, кто знает, тот знак подаст, – и он приложил руку ко лбу.

С ним тоже все очень плохо. Лицо горит, и пока мужчина в трезвом рассудке, но долго ли еще он протянет, неясно. Я тоже приложила руку ко лбу и постаралась рассмотреть его ногу. Нет, даже опытный хирург не смог бы для него ничего сделать. Пальцы ноги казались практически черными. Я, имея понятие лишь о первой помощи в критических ситуациях, лишенная даже стерильных перевязочных средств, абсолютно бессильна.

Мужчина зашуршал бумагой, заскрипел пером. Он выводил что-то, я думала: какой бы тут ни был язык, я его понимаю, а что насчет письменности? Но он закончил писать, протянул мне вначале перо, затем лист бумаги – плотный, желтый, рыхлый, – и поднес поближе свечу.

Я взглянула на каракули, заранее готовая к тому, что ни черта не разберу. Но нет, я легко сложила незнакомые знаки в слова и поняла смысл. И потому смотрела на лист, не поднимая головы и думая, что ответить.

«Бегите отсюда, моя госпожа. Они вас не пощадят».

Он узнал меня? Или понял, что я переодета? Что мне грозит, если меня разоблачат? И знаю ли я, та, которая я из этого мира, этого обреченного человека? Он протягивал мне теперь и заляпанную чернильницу, подталкивал к ответу, а я никогда в жизни не держала в руках перо и не понимала, как писать эти буквы.

Вышло так же механически, как и чтение.

«Мне некуда бежать».

Отличный ответ – исчерпывающее отчаяние. Быстро, пока мужчина не выхватил у меня лист, я дописала: «Что с вашей ногой?».

Он забрал у меня бумагу, покачал головой, кивнул чуть заметно в сторону двери. Потом приложил ладонь к губам – новый знак, надо запомнить и попытаться понять, когда какой жест делать, – поднес бумагу к свече и уничтожил улики.

– Вам никто не может помочь? – спросила я, имея в виду его ногу.

– Разве целитель, брат Валер, – улыбнулся мужчина. Как его имя? Он не назвался, значит ли это, что он знает меня, а я должна знать его? Спросить казалось безумием, он может моментально решить, что обознался, и выдать меня. Меня не пощадят – я чем-то прославилась? Чья-то родственница? Он принял меня за другого человека?

С другого конца убежища донеслось недовольное бурчание, близкое к серьезной ссоре. Голоса были тихими, но очень злыми, принадлежали мужчине и женщине, и я увидела, как Мишель перебирается ближе ко мне в поисках защиты.

– Тихо там! – Рош оказался рядом со спорщиками, и они сразу утихли. – Хотите, чтобы нас тут нашли? Жить надоело?

– Мы сдохнем с голоду! – громко возразила женщина, и я услышала звук пощечины, а затем плач ребенка.

– Рот закрой, – угрожающе посоветовал Рош. – Или выкину вон на улицу, там сдохнешь от чего-то другого. И ублюдка своего заткни, пока он нас всех не выдал.

Снова наступила тишина, вонь дерьма усилилась – кто-то воспользовался моментом. Мишель взяла меня за руку, я сидела и пыталась понять, что мне делать.

Выводить всех отсюда – не вариант. Сидеть здесь – еще большее безрассудство. Сюда обязательно доберутся, вопрос – когда. Запертое помещение – нужно заглянуть, и пусть дверь выглядит солидной, это совсем ничего не значит. Будем сопротивляться, кто знает, могут вызвериться и поджечь.

Город вообще могут сжечь, и мы сгорим вместе с ним. Пусть неумышленно, но одна искра, поднимется ветер, и я воочию увижу то, о чем читала в исторических книгах. Что еще грозит тесной компании людей, если исключить смерть от жажды и голода, поножовщину и нападение? Болезни, от которых спасения нет. Мне сложно было сказать, какой это век, я плохо разбиралась в одежде и мода могла отличаться от известной мне. Но медицина как наука, которая могла помогать, а не калечить или продлять мучения, начала развиваться в середине девятнадцатого века. То, что я вижу, не похоже на наш девятнадцатый век.

Я слушала звуки улицы. Если бы не слова Роша, что скоро рассвет, и не яснеющее небо, которое я видела своими глазами, то догадаться, что время суток сменилось, я не смогла бы. Ни цокота копыт, ни скрипа телеги, ни голосов. Я бы сказала, что по сравнению с ночью стало спокойнее, и это меня озадачило. Почему? Ночью меньше людей, проще скрыться, крестьянам и мародерам бояться нечего, если только друг друга. Стало быть, восставшие и те, кто решил воспользоваться ситуацией в городе, избегают друг друга и прямых столкновений? Силы их неравны или цели разные?

Я кивнула Мишель и мужчине. Он сидел, откинувшись на стену, прикрыв глаза, и ровно дышал. По лицу его шли темные лихорадочные пятна.

– Позаботьтесь друг о друге, – прошептала я. – Это Мишель, и ей очень нужен кто-то рядом, – обратилась я к мужчине, надеясь, что он в сознании. – Побудьте с ней, брат мой.

– А ты куда? – всхлипнула Мишель. – Не уходи, мне одной страшно!

– Ты не одна, – я погладила ее по голове, подумав, что монаху – можно. – Только держитесь друг друга, и можете помолиться.

Мужчина открыл глаза.

– Меня зовут Фредо, – сообщил он, – не бойся меня, Мишель. Перед братом святым как перед Молчащими я клянусь, что не причиню тебе зла… да и не мог бы, даже если бы и хотел, – он показал пальцем на свою ногу, и Мишель ойкнула и прижалась ко мне. Нежности нежностями, но мне было некогда заниматься утешением сирых.

Я поднялась и отправилась в обратный путь через тюки и тела. Рош сидел на каком-то мешке, глядя на меня зверем. Куда пропал благостный старичок, я не гадала. Чем-то кто-то его разозлил, и еще: почему этот человек здесь главный?

– Что ты бродишь, – заворчал Рош на меня. – Голодный? Свежака по твою святую душу не завезли. Отхожее место там, – он махнул рукой, – в самом темном углу. Чего тебе еще надо?

Я села рядом. Просто расчет: или Рош не решится нападать на монашка, или то, что меня за него приняли, мне не поможет.

– Что здесь происходит днем? – негромко спросила я. Лучше, если прочие меня не услышат. – Почему вы перебегаете ночью? Из города нужно выбраться как можно скорее.

– Вот дурной. Давно от настоятельской юбки отклеился? – незло буркнул Рош. – Ночью грабят и убивают. Днем грабят и убивают. Ночью темно, днем ясно.

– Днем грабят и убивают больше? – прищурилась я. – Сейчас тихо. Как будто сейчас и есть ночь.

– Ты чего от меня хочешь? – завопил Рош, но шепотом. Наверное, полагал, что меня это напугает. – Чтобы я тебя вышвырнул? Или в дерьмо носом ткнул?

– У нас нет еды. Нет воды. Мы сидим среди дерьма, среди нас раненые, – перечисляла я, прямо глядя в глаза Рошу. – Некоторым, наверное, уже не помочь. Среди нас дети и женщины. Ты хочешь как лучше, ты хочешь, чтобы все были живы и в безопасности. – И дальше я применила тот козырь, какой была и должна. – Ты взял на себя ответственность за них, тебе отвечать за них перед Молчащими. Так скажи, почему вы крадетесь ночью, а не выходите днем, на рассвете, когда никого на улице нет?

Рош выслушал меня, наклонился ко мне так близко, что я ощутила исходящий от него запах давно немытого тела и старости и изо всех сил постаралась не морщиться. Взгляд я не отводила: бояться мне нечего. Этот старик представляет не так много угрозы, как хочет внушить.

– Ты дурной, – произнес он уверенно. – Днем никто из нас не убежит. Вон, – он ткнул рукой в тюк, на котором сидел, – попробуй перетаскай это все. Никто не готов расстаться с добром, да и не будет. А за один мешок прикончат, а днем так всех. Ночью кому-то удается сбежать, днем все на виду.

Но нас много. На большую группу людей, даже с детьми, нападать опасно. Огнестрельное оружие еще не в ходу, если оно и имеется, то заряжать его долго. Мародеры собираются в небольшие группки – так проще делить добычу. Три, даже четыре человека не будут кидаться на такую толпу, а если и будут, всегда есть шанс бросить им наживку и скрыться.

Мешки. Мне пришла в голову мысль. Мешки. Жаль, нет золотых монет, если есть, то никто мне не даст их, можно и не пытаться.

Как скрыться среди людей? Не выделяться. Притвориться одним из них. Показать, что ты свой, а не противник. Если ночь – время матросов, вероятно, оставшихся в городе на тот момент, когда начался бунт и капитаны спешно уводили суда из порта, то день – пора бунтарей.

Они крестьяне. Может, какие-то мелкие торговцы и мастеровые. Они или злее, или добрее, зависит все от того, насколько они испуганы и на кого-то смертельно обижены. Проверить это пока нельзя. Я не видела погибших, и женщина, которую я накрыла курткой, оказалась недавней жертвой – ночной – и единственной.

В любом случае, в восставших меньше агрессии и умения убивать, чем в матросах. Большинство крестьян примкнули к совсем небольшой группе зачинщиков определенно из страха быть причисленными к врагам, и этим я собираюсь воспользоваться.

Я умею просчитывать риски. Я умею спасать людей. Мне никогда не приходилось оказываться в ситуации, близкой к этой, но всем остальным – тоже. Нам надо только выбраться из ловушки, которая ошибочно кажется безопасной. За городом наверняка нет хотя бы одной угрозы – матросов, там есть вода, есть еда и нет скученности.

Там выгребная яма хотя бы не в двух шагах.

Ночью я все равно не увижу город, пройду мимо очевидного выхода, легко заблужусь, привлеку внимание. Больше того: если меня снова примут за монашка, на этот раз матросы, мрачный прогноз Фредо сбудется. Дерево найдут, если очень уж захотят, на нем меня и повесят.

– Дай мне мешок, – попросила я. – Прикажи набить его легким и малоценным. Я пойду искать убежище и выход из города.

Глава 4

А ему нечего терять, думала я, глядя на сузившиеся глаза Роша. Я ему чужой человек, меня не жалко. Вот барахло может быть жалко, но без мешка мне идти нельзя.

От решения Роша зависело все. Именно из-за вещей, будь они трижды неладны.

– Поступай как знаешь, – вдруг сказал Рош. – Кто вас знает, может, и правда вас Молчащие ведут. А если не вернешься?

– А может, и не вернусь.

У меня тысячи причин уйти насовсем и только одна – вернуться. Та маленькая девочка, которая пришла ко мне за защитой. И дети, и раненые. Прочие сами выберутся, если захотят, но не они.

– Но я постараюсь. Сейчас я принял твою ношу, Рош, и мне отвечать перед Молчащими.

– Соберите ему мешок, – скомандовал Рош негромко. Я опять подумала: кто он? Его слушаются беспрекословно, но он точно не священнослужитель. Городской чиновник? Рыночный смотритель? Привык распоряжаться и ждет подчинения, но есть и те, к кому он сам готов прислушаться, тот же Фредо. Или я. – Так пойдешь? Волоса спрячь, а лучше обрежь короче. Знаю, что вам грешно. Ну тогда выбирай, жизнь или покаяние, – он хохотнул.

Значит, здесь такой постриг: волосы монахам обрезают по плечи и грубо, так, что это заметно со стороны. Интересный обычай, а мне повезло, что я угадала. Плохо, что фортуна – старуха ветреная, полагаться на ее благосклонность – успокоение так себе.

Люди завозились. Толстый мужчина, наступив на кого-то в темноте – раздался сдавленный стон – принес пустой мешок и бросил передо мной, к мешку начали пробираться люди и кидать туда всякое дерьмо. Я смотрела, что они с собой тащат. Драные шмотки, какие-то горшки, частью битые, один, такой здоровый, что он занял бы весь мешок, я жестом приказала выкинуть, и принесшая его женщина одарила меня злобным взглядом.

– Хватит, пожалуй, – оценила я усилия, заодно пересчитав, как могла, людей. Двадцать три человека, не учитывая тех, кто и не подошел, и таких немало, набито здесь битком, как в метро в час пик. Изначально группа была намного больше, что неудивительно, на рынке в базарный день находились сотни – продавцы, покупатели, зеваки и воришки. – Сейчас открой мне окошко, я посмотрю, что на улице.

Рош усмехнулся, но не возразил. Я завязала мешок, подумала, развязала его, веревкой перехватила волосы в хвост, а горловину мешка скрутила. Это неудобно, но подскажет, что я ничего не утаиваю и ничего стоящего у меня нет.

Наверное. Я не знала, какими ценностями здесь живут, даже примерно.

Переулок был пуст. Светало – последние минуты сумерек, еще четверть часа, и взойдет солнце. Стояла тишина, где-то далеко процокала лошадь, и снова все стихло.

– Ну, иди, брат Валер, на спасение или на погибель, – в спину мне пожелал Рош. – Мешок обратно принеси, то не твое. Люди мне поверили.

Высказав про себя все, что я думаю про людей, я кивнула. Рош отодвинул деревянный брусок, подождал, приоткрыл дверь.

– Приведешь сюда кого – я тебя сам зарежу, святоша. Рвать меня будут, а я успею. Помни это.

Я выскользнула в утренний холод и задрожала. Справиться с ознобом было невозможно, Рош сразу закрыл дверь, отрезая мне путь к отступлению, я постояла, трясясь и прикидывая, куда дует ветер. Дневной бриз идет с моря, ночной – с берега, сменяясь незадолго до полудня и вечером. В переулке мне было не понять, в какой стороне море, и я, подобрав мешок, прошла в том направлении, куда шла и не попала вчера. Брусчатка, камни, тряпки, ставень качается на ветру, пустая телега, чье-то тело… Улица уходила вверх и довольно круто, море должно быть внизу. Я вышла на середину дороги и присмотрелась: я вроде видела блеск воды, но я признала, что это мне кажется. Клочья тумана наползали с моря – значит, море здесь неглубокое и порт дальше, пока непонятно где, можно идти вверх по улице, вниз или пробираться между домами на восток, вопрос, где ближе и безопаснее.

Безопаснее не торчать у всех на виду. За мной могли наблюдать, в городе осталось немало жителей, и, протискиваясь в очередной узкий проулочек, я подумала, почему не ушел мой спаситель, еще и с лошадьми – лошади это и скорость, и дополнительный заработок. К Жаку заявились матросы, дом они не разоряли – между ними нейтралитет или договоренность? Насколько правильно я поступила, сбежав оттуда, может, спасла себе жизнь?

Я вышла еще на одну улочку, совсем тихую, дома здесь были куда скромнее, чем там, откуда я начала свое путешествие по этому миру. Хлопнул ставень, рядом со мной упал камень, и не дожидаясь, пока второй раз некто не промахнется, я кинулась бежать по направлению к морю. По улице отдавались только мои шаги и ничего больше. Мертвый город… полный живых, таящихся за стенами, неизвестно, кто откроет тебе дверь и накормит, а кто метнет камень. Остановилась я шагов через сто, обнаружив неприятную вещь: это тело, юное и легкое, непривычно к бегу, а стало быть, к физическим нагрузкам, и Жак прав, я не крестьянка и не мещанка, я какая-то богатая девица, и быть мной рискованно.

Фредо решил, что я ушла. Подумал, что это правильно, успокаивает сейчас Мишель, и он же не позволил ей подойти ко мне. Я поставила мешок наземь, встряхнула руками, потянула затекшие плечи, перевела дух, и за бьющимся гулко сердцем не заметила, что на улице я уже не одна.

– Эй ты, убогий! А ну стой! Показывай, что там у тебя в мешке!

Бежать – не вариант, голоса раздались слишком близко. К тому же в городе я не ориентировалась совсем, поэтому я подхватила мешок, повернулась на окрик, улыбаясь и прижимая к себе свою ношу как самую великую ценность в мире.

Это были не крестьяне, по крайней мере, на вид. И не матросы, но кто тогда? В городе есть люди, значит, перераспределение добра происходит при участии самих горожан. Трое мужиков, довольно крупных, выглядели они не агрессивно, больше озабочено. Если это некая городская полиция – мне несказанно повезло, но маску снимать было преждевременно.

Один из мужиков подошел ко мне и рванул мешок из рук. Я не сопротивлялась, но состроила огорченную физиономию. На это мужики не обратили никакого внимания, один из них хмыкнул, поняв, что мешок не завязан, сделал характерный жест, словно собирался вытрясти содержимое прямо на мостовую, потом передумал, опустил мешок на брусчатку, присел и принялся в нем копаться.

Досмотр он проводил вполне профессионально, выкидывая все то, что ему показалось не стоящей дрянью. Я следила за вещами ревностно, понимая, что двое оставшихся не у дел наблюдают за мной хотя бы краем глаза.

– Ну? – нетерпеливо спросил один из стоящих. – Есть что?

– Ерунда в основном, – буркнул ревизующий мои сокровища мужик и поднял голову. – Где взял? Ну? Что молчишь? – спросил он у меня. – Язык проглотил? Немой, что ли?

– А-а-ы.

Выдав эту жалобную речь, я указала рукой на какую-то тряпку. Что это было, я не имела понятия, но если я хотела двигаться дальше, мне нужно было собрать хотя бы часть барахла. Оно еще не раз меня выручит, если я сейчас смогу уйти целой и невредимой.

– Гляди, и впрямь убогий, – неподдельно удивился мужик. – Где взял? – рявкнул он, но не выпрямился. Я насупилась, потом, обнаглев, быстро наклонилась, схватила тряпку и прижала к груди, не забыв налепить на этот раз на лицо идиотскую улыбку полностью счастливого человека. Затем я, одной рукой продолжая держать трофей, другой указала куда-то, по моим прикидкам, в центр города.

Было скверно, что мужики никак не обнаруживали, кто они есть. Мне приходилось притворяться.

– Где достал? Тьфу, что с тебя взять, – проворчал мужик и поднялся. Я предусмотрительно отошла на шаг, не сводя взгляд с мешка. Мужик потерял ко мне интерес и обратился к подельникам: – Подобрал, наверное, с телеги какой. Тут обноски одни, ничего ценного.

– Странно, что он тут бегает, – заметил до сих пор молчавший мужик. Самый здоровый из них, заросший бородой по самые глаза. Опасность еще не миновала, и я не загадывала, что они будут делать через пару минут. – Может, голодный?

– Конечно, голодный, ну накорми его, – издевательски протянул второй мужик. – Брось его и пойдем. И дерьмо его брось.

– Мешок пригодится, – возразил первый и, к моему огорчению, все-таки вытряхнул из мешка все, что в нем было. И пока я примеривалась, как бы мне половчее заплакать, мужики развернулись и ушли. Я тут же упала на колени, сгребая в кучу свой спасительный хлам и поглядывая им вслед, но мужики даже не обернулись. Через несколько домов один из них замахал рукой, подзывая остальных, уже ушедших немного вперед, и все трое вошли в какую-то гостиницу или лавку. Вывеска на двери обреченно закачалась.

На мое счастье, в мешке была драная рубаха, в которую я собрала то, что поместилось. Остальное пришлось бросить посреди улицы, и я поспешила исчезнуть. Я не узнала, кто эти люди, но вряд ли патруль, скорее те, кто торопится вынести то, что не успели другие. Я добежала до первого узкого проулка и юркнула туда, пока меня еще кто-нибудь не заметил – второй раз мне могло так и не повезти.

Солнце взошло, и это стало понятно по тому, как резко потеплело. Только что меня потряхивало, а теперь я ощущала, как мне становится жарко, и сперва эта мысль меня испугала. Если я заболею, дни мои сочтены, лечить меня в эту эпоху некому даже в спокойные времена. Но нет – я приложила руку ко лбу, никакого жара, кроме солнца, которое палило где-то за крышами и через полчаса обещало подняться достаточно высоко и сделать мою жизнь еще более невыносимой. Например, жечь глаза.

Пока я шла, присматривала двери, похожие на ту, за которой скрывалось убежище группы Роша. Но та улица была торговая, богатая, эта нет, и стены низких двухэтажных деревянных домов в переулке были глухими, разве что на втором этаже цеплялись друг за друга узенькие балконы, и их назначение стало понятно, как только я вгляделась, что творится на брусчатке. Про башенки в замках и старинных домах я слышала, даже видела их на таких же тесных улочках европейских городов, здесь же люди не стеснялись и использовали для нужд организма балконы. То, что кто-то мог проходить внизу, и, скорее всего, не один раз проходил, их не тревожило абсолютно.

На соседнюю улицу я выглядывала с опаской – там слышались голоса. Я успела увидеть фигуру – женскую, судя по юбке, и услышала, как хлопнула дверь. Но город все равно оживал, оживал быстро, и, стоя в вонючем проулке, я поняла, какую ошибку я совершила, когда вышла на улицу в ясный день.

За женщиной появились другие люди. Сперва был похмельный стон, затем плеск воды, крики и разухабистый смех. Гремели ставни, кто-то уже дрался, я забилась обратно в проулок и прокляла Роша всеми словами, которые пришли мне на ум. Цензурными из них были только предлоги и местоимения.

Мне хотелось есть, подкатывала тошнота и желудок начало неприятно резать болью. Мимо проулка кто-то постоянно шлялся, я, переборов брезгливость и ругая себя за неосмотрительность и за то, что сунулась в город, не вызнав подробностей, пристроилась в загаженной выемке под балкончиком. Если бы кто-то в этот момент решил воспользоваться балкончиком по назначению – моя судьба была бы незавидна.

Единственный плюс во всем этом был – мне не потребовалось много времени, чтобы разобраться, кто эти люди и что происходит. Люди были пришлыми – они ругались, вопили, делили дома для грабежа, кто-то уже снаряжал лошадь, – и между собой они явно не ладили, но старались держаться в рамках. По крикам и ругани стало ясно, что они из разных деревень, но соотношение сил было примерно равным, и поножовщины не произошло.

По крайней мере, сейчас.

Искать укрытие здесь, на окраине города, а я предполагала, что это почти окраина, не было смысла. Сбылись бы самые мрачные предсказания Роша, и я вернулась на улочку, где меня встретили три мародера.

У судьбы дурное чувство юмора: я осторожно высунула нос и первое, что увидела, одного из старых моих знакомых, покидающего тот самый дом с вывеской, куда они заходили. На этой улице было еще спокойно – где-то визжало точильное колесо, задавая оптимистичный настрой, и негромко плакал ребенок, но людей не было.

Может, не стоит бежать из города, подумала я. Может, достаточно будет где-то укрыться так, чтобы продержаться, пока не придет подмога? Раздобыть еду, которой наверняка нет, потому что крестьяне, занявшие дома на соседней улице, тоже нуждались в хлебе насущном. Вдобавок к голоду остается риск пожара и антисанитарии, но, возможно…

Мысль додумать я не успела. Дверь неподалеку хлопнула несколько раз, плач ребенка стал громче, сначала я расслышала женские голоса – один визгливый, но неразборчивый, тихий, второй умоляющий, и слова я тоже не разобрала. Затем дверь захлопнулась, и один из голосов отчаянно заметался по всей улице:

– Пусти меня, Аннетт! Пусти, я же родня тебе!

– Проваливай со своим ублюдком! – каркнули ей в ответ грубым старушечьим басом. – Будет она еще тут строить глазки! И не вопи, пока тебя не отправили прямо в пропасть!

– Да будь ты проклята, старая карга, вместе со своей невесткой и сыном! – завопила женщина с улицы, и тут же из множества окон раздалось:

– Заткнитесь, вы, пока нас всех тут не перерезали!

– Чтоб вы сгорели со всем вашим хламом!

– Тебе первой и перережут горло, Жаннет!

Ставни никто не открывал настежь, но ругались из щелей увлеченно. Я чуть высунулась и посмотрела на происходящее: молодая женщина с младенцем, который даже плакать перестал, быстро шла в моем направлении.

Она была мне опасна меньше, чем все остальные, и я буквально выскочила ей наперерез и замахала руками. Женщина остановилась, всматриваясь в меня – фигуру она различила, но солнце, уже взошедшее над домами, слепило ей глаза и не давало убедиться, что я тоже не несу ей угроз.

– Иди сюда! – зашептала я. – Я тебя не трону!

– Да боялась бы я тебя, – ухмыльнулась женщина. Я смогла ее рассмотреть: лет двадцать, вряд ли больше, и – о чудо! – на ней намотано подобие слинга. В руках у нее не было ничего, и это, возможно, было причиной, почему она все-таки подошла ко мне с моей рубахой вместо мешка: все хоть что-то, может быть, нужное. – Ты чего по улицам ходишь? Смерти не боишься или дурной?

– А ты-то куда идешь? – спросила я, отступая и давая женщине протиснуться в проулок. Крики наконец стихли, и я понизила голос: – Да еще с младенцем?

Женщина скривила губы. Она была похожа на булочницу или молочницу, судя по некогда чистенькому чепцу, полненькая, со вздернутым носиком.

– Аннетт, дрянная баба, решила, что я вот этого прижила и явилась к ней совращать ее дебелого сынка, – пояснила она, хотя я просила другие ответы. – А младенец… Да этому младенцу цены нет. – Ее глаза мечтательно прищурились, я нахмурилась.

– Пойдем туда, быстро, – скомандовала я, пока улица опустела, и потянула ее к дому, который покинули мои знакомцы. Шла я уверенно, и женщина последовала за мной, впрочем, выбора у нее не было.

Дверь оказалась не заперта. Я потянула ее, шагнула внутрь. Пахло какими-то травами и спиртом – дом лекаря? Где он сам? Я втащила женщину за собой, прикрыла дверь, настороженно вслушивалась, но до моих ушей не доносилось ни звука. Дом был пуст.

– Это дом Лазаря, – прошептала женщина. – Он еще в первый день сбежал. Нехороший дом. Что тебе здесь нужно?

– Надо его осмотреть, – бросила я, не придав ее словам никакого значения. Нехорошие дома бывают в фильмах ужасов – мы здесь в гораздо более паршивой ситуации. – Я Валер.

– Люсьена, – отозвалась женщина, а я, кинув на пол свою не нужную больше кладь, осматривалась. Прилавок, везде разгром, рассыпаны травы – от них такой запах, опрокинуты стулья, стол сдвинут. Что здесь могли искать? Я пожала плечами, вернулась к двери, с трудом задвинула в пазы засов.

Хороший дом или же нет, здесь достаточно места. Убежище я нашла – даже если с Рошем тридцать-сорок человек, мы разместимся. Уже не такая критичная теснота, как в той каморке – лабазе или амбарчике. Я прошла по залу, пытаясь найти хоть какую зацепку, что могло тут понадобиться тем трем мужикам, да и тем, кто побывал здесь до них, но от моего взгляда ускользали все существующие подсказки. Разве что выглядит посолиднее, чем дом, в котором я нашла себе одежду, а улица, кстати, беднее…

Ребенок опять захныкал. Люсьена выругалась, сняла исторический слинг, принялась разворачивать ткань.

– Мокрый, – сказала она недовольно, кивнув на ребенка. – И голодный. У этой проклятой Аннетт хотя бы невестка кормящая. Вздумала тоже, что мне нужен ее никчемный сын… – Она повернулась ко мне. – Жаль, что ты не кормящая баба, Валер. Больше было бы проку.

Я уже собиралась пройти в заманчиво приоткрытую дверь за прилавком, но меня остановили ее слова.

– Ты ему не мать и не кормилица? – уточнила я. – Откуда тогда ребенок, где его мать?

– Она уже была не жилец, – скривилась Люсьена. – Не знаю, кто ты, но, видимо, или отмеченный Молчащими, или блажной, что смерти не боишься. – Она помолчала, взяла ребенка на руки, укачивая его и смотря на детское личико как-то слишком оценивающе. – Не знаю, кто ты, но если поможешь мне сберечь этого ребенка, то так и быть, я откажу тебе половину того, что мне за него заплатят. Отец или его жена, кто-то из них двоих озолотит меня… нас, вот увидишь.

Я нащупала за спиной прилавок и оперлась о него. Все, кого я встретила в этом мире меньше чем за день, разве что, может быть, кроме Фредо и Мишель, все поглаживали острый кинжал за пазухой. Благородная вроде бы цель Люсьены не вязалась с тем, что она говорила. Мать ребенка мертва, но отец и его жена готовы осыпать Люсьену золотом за спасение малыша? Почему кто-то из них двоих?

– Поясни? – попросила я негромко. – И следить за младенцем придется тебе. Я, знаешь ли, этому не обучен.

– Пояснять нечего, – Люсьена торжествующе погладила ребенка по щечке, и он снова захныкал. – Его отец даст мне денег, если я верну ему сына. А графиня мне заплатит, надеюсь, втрое больше, если я ребенка отцу не верну. Так что думай, кого из них нам нужно с тобой отыскать первым.

Глава 5

Ладно, решила я. Все эти мексиканские страсти позже, они сейчас не так и важны. Главное, что я знаю, где найти кормилицу для малыша, но для того чтобы привести ее – ее и всех, кто захочет сюда перебраться – я должна убедиться, что дом безопасен и выдержит возможный штурм. Что мы не окажемся тут в ловушке.

Я подошла к окнам. Часть была забрана ставнями, часть нет, я присмотрелась – в чем причина и могу ли я как-то закрыть окна, желательно изнутри. Оказалось, что нет, ставни можно закрыть, находясь в доме, но и сорвать их с улицы не составит труда.

– Кто этот Лазарь? – спросила я, переходя к следующему окну. – Сколько человек здесь жили?

И что могло понадобиться тем троим? Последний, кого я видела выходящим отсюда, шел с пустыми руками. Те двое, вероятно, что-то унесли.

– Бакалейщик, но вообще торговал питейными травами, – Люсьена ходила взад-вперед, укачивая малыша. Он хныкал, периодически начинал плакать, но замолкал, значит, был не голоден и не так уж его беспокоило то, что его потащили куда-то из уютной кроватки. – Он сбежал вместе с женой и матерью, бросил все, ну, может, самое ценное и забрал. Денег у него было много, это да.

Три человека – очень плохо. Три человека – мало для того, чтобы в доме было достаточное количество запасов. Бакалея, если она была, растащена, пустых полок полно. Я осмотрела все окна, так и не приняв решение: безопасно здесь оставаться или нет? Окна можно забаррикадировать, если я найду чем.

– Слуги у него были? – я все-таки подошла к такой заманчивой двери, и хотя там, за прилавком, царила практически темнота, открыла ее полностью и заглянула. Я была готова к тому, что меня постигнет неудача, но чувство разочарования все равно обидно кольнуло. Из всего ценного – только порванный мешок с мелкой крупой, теперь рассыпанной по каморке.

Люсьена дошла до конца зала, пошла обратно, и когда ребенок переставал похныкивать, я слышала, как под ее ногами шуршат травы.

– Были, да разбежались все, – усмехнулась она. – Может, конечно, Лазарь с собой увез все скверное, а может, оно и в доме… Толку гадать, все равно нам деваться некуда. Слышишь? Может, поищешь какой подвал, чтобы нам, если что, укрыться?

На улице раздались крики, какие-то бесшабашные, не злые, так не бьют врага, так весело и задорно грабят там, где не встречают никакого сопротивления. Растаскивают имущество, пьют, если есть что пить, но в один прекрасный момент выясняется, что кому-то досталось больше, кому-то меньше, и тогда радостная эйфория превращается в мясорубку. Я догадывалась, что агрессия матросов подлежит хоть какому-то управлению и подчинению авторитетам, а две группы крестьян из разных селений способны устроить настоящую резню.

– Сядь пока сюда, – велела я, не без труда задвинув тяжелый стул за прилавок. – И будет хорошо, если малыш уснет. Его крик точно привлечет к нам внимание.

Пока дверь была открыта – это значило, что из дома вытащили все ценное. Деньги, а кто то был – сам Лазарь или мародеры – неважно. Закрытая дверь – нехороший знак, но как это исправить, я не знала. Люсьена послушалась, устроилась на стуле, и по тоскливому ее лицу было понятно, как сильно она жалеет, что я не женщина, на которую можно свалить часть хлопот с ребенком.

Нет, подумала я, никаких шансов тебе я не дам. Здесь царит шовинизм – отлично, я этим воспользуюсь. Каждый должен заниматься тем, в чем он хорош. Я никогда не была в ситуациях, подобной этой. Я никогда ее не отрабатывала и даже не задумывалась над тем, что подобное может когда-то случиться. Не в этой жизни… В другой и произошло.

И все же. Я могу сделать больше, чем кто-то иной. И есть один крайне неприятный момент.

– Ты же местная? В чем скверна этого дома? – Я оперлась на стойку, смотрела, как Люсьена удобно устроилась в укрытии и сидела с ребенком в обнимку.

– Померли они все, – помолчав, ответила она. – Сначала сын, потом жена его, потом отец Лазаря, потом брат… Нехорошее дело и дом нехорош.

– Но ты спокойно сюда вошла? – усомнилась я.

– А что делать? – невозмутимо пожала плечами Люсьена. – Я работала у портного на улице Флер. Когда все это началось, он быстро стал собираться. Удрал со всей семьей еще до того, как закрыли городские ворота.

Очень паршивая для меня новость насчет ворот.

– А меня оставил добро стеречь. Так я же не дура, как явились на нашу улицу, удрала через окно. Сидела в подвале, потом и туда нагрянули. Все разбежались, а его мать, – она кивнула на младенца, – под горячую руку попалась, не отдавала нажитое. Ну… – она опять взяла паузу, многозначительно пожевала губами. – Я из-под телеги вылезла, взяла ребенка – и к Аннетт, да долго там не прожила. Вот дрянь же она какая!..

– А от чего они умирали?

– Да откуда я знаю?..

Смерть целой семьи в эту эпоху не редкость. Я присела на короточки, пощупала травы. Они высохли, но лишь оттого, что их безжалостно рассыпали. Сухость была не ломкой, свежей, если можно так сказать. Трав много – стало быть, Лазарь вел торговлю, и вел успешно, у него не было недостатка в клиентах, и вряд ли кто заразился чем-то от него или прочих. Если причина смерти – болезнь, то не инфекционная, иначе весь город бы слег или вымер.

Я обследовала открытые полки между прилавком и лестницей, выяснила, откуда идет запах спирта. Мутная жидкость еще оставалась на дне то ли банки, то ли графина, и мне показалось, она не питьевая, поэтому ее и разлили – вот здесь, я нашла пятно и, чтобы проверить свою версию, плеснула немного жидкости на грязное блюдце и потерла пальцем: маслянистое. Странно.

– Что ты там ищешь? – поинтересовалась Люсьена лениво. – Не вздумай это пить. И вообще – это дерьмо такое, жаль, стража не знала, что Лазарь это хранит у себя дома…

– Почему? – я вернула банку на место. Лучше поверить на слово там, где не знаешь, куда лезут руки.

– Запретили после пожара. Он еще до моего рождения был, пожар, город знатно выгорел, – вздохнула она. – Пятьдесят плетей и штраф триста гольденов. Дом на эти деньги хороший можно купить. Это для ламп, – пояснила она. – У вас, наверное, тоже предпочитают масло.

Я кивнула. Почему она решила «у вас» – понятно, я веду себя как человек не местный. Горючая жидкость, может, использовалась для каких-то снадобий? Или для сушки трав? А я могла бы сунуть руки и в кислоту, просто профи, вместе с годами враз потеряла и квалификацию.

– Сиди здесь, – приказала я. – Если услышишь, как кто-то ломится в дверь…

Мы обе одновременно вытянули шеи и прислушались. Как-то фантастически быстро все происходящее на улице я начала воспринимать как досадный фон, а там уже творилось что-то серьезное, вопли набирали злые нотки, зазвенели стекла.

– Если кто-то будет ломиться в дверь, не вопи, поднимайся и беги ко мне… наверх. Где тут может быть кухня?

– За лестницей посмотри, вон там, – посоветовала Люсьена, и я отправилась, куда было сказано. – Дикий ты совсем, деревенский, что ли? – бросила она мне вслед.

На кухне я вряд ли найду еду – мои приятели заходили сюда и за провизией тоже, а до них наверняка побывала еще масса народу. Но на кухне может быть что-то, похожее на оружие, хотя бы нож. Один, но лучше два, потому что одна я совсем не воин, а Люсьену нельзя сбрасывать со счетов. Она может запросто накинуться на меня, если что-то ей не понравится или она вдруг решит, что те люди на улице ей не враги, а я – да. Мне нужно оружие – для самозащиты.

Дверь на кухню поддалась не сразу, и я поспешно отогнала охватившее меня чувство надежды и облегчения. Если дверь не смогли открыть другие, не смогу и я, но даже если открою, не факт, что ее заперли сами хозяева, а не первые мародеры. Я толкнула сильнее, потому что находиться в неизвестности было невыносимо, и поняла, что блокировало дверь изнутри, стоило мне только взглянуть на пол.

Одного из мужчин я узнала моментально: он досматривал мой мешок. Второй, кажется, бородатый, он лежал на животе, и я не стала его переворачивать, чтобы уточнить, не так это было и важно. Значит, ушел тот, нетерпеливый, и в отличие от этих двоих он ушел живым.

Первый убит был мастерски, одним ударом и насмерть, нож ему загнали по самую рукоятку и крови не было совсем. Бородатый умер не сразу, под ним натекло крови порядком. Общая вонь в городе, к которой я притерпелась и перестала ее замечать, отбивала запах крови, но так будет недолго, стоит жара. Это причина, по которой бунтовщики убирают покойников с улиц. Какой бы это ни был дикий с моей точки зрения век, но в вопросах жизни и смерти они разбирались: второе с первым пересекаться не должно, иначе долго живые не протянут.

Я неверно оценила опасность, которая мне грозила. И, возможно, сама чудом осталась в живых, столкнувшись с этой троицей.

Что они искали в этом доме, за что двое из них поплатились жизнью? Почему без проблем ушел третий, что не поделили эти? Деньги? Все деньги Лазарь должен был забрать с собой.

Я осматривала кухню с порога, потому что тела мешали войти, и пыталась понять, что случилось. Я отмела причастность третьего мужика – лучшим доказательством тому было расположение тел. Кто из покойников начал резню – неизвестно, но я не собиралась искать виноватого.

Младенец в торговом зале начал плакать. У меня мало времени, мне нужно вернуться в убежище Роша, убедить кормящую женщину пойти со мной, но до того необходимо понять, не приведу ли я ее и, может, кого-то еще в место более опасное. Морщась от металлического привкуса на языке, я переступила через руку покойного, обошла его, подошла ко второму. Он мог быть еще жив – в полумраке сложно было рассмотреть, дышит он или нет.

Он не дышал и уже остывал, и я, присев, поняла причину. Он выдернул нож из раны и ускорил конец, который и так был неизбежен. Спасти человека с таким ранением с уровнем медицины этих времен нереально, продлить мучения – это умели, так что для него это был все-таки лучший исход.

Свой мешок я увидела чуть поодаль, но он меня не интересовал, разве то, что туда могли кинуть, и я все же в него заглянула. Ничего ценного, причина ссоры была не в мешке.

Потом я увидела то, что обнаружить в этом доме не ожидала. Это переворачивало все мое представление об этой эпохе, и я снова спросила себя, где я и что это за место. Чтобы убедиться, что зрение не обманывает, я подставила руку под кухонный кран, мало похожий на привычный – загнутая трубка, торчащая прямо из стены, и рычаг, как на сифоне, только огромный. На моих пальцах осталась влага – здесь был водопровод, и он работал.

Это плюс. В доме есть вода. И два трупа. Что еще есть? Подвал? Еда? Канализация?

Детали я видела плохо: в стене было окно, но слишком маленькое и расположенное высоко, чтобы в кухню проникало достаточно света. Может, его назначение было – отводить печной угар, потому что для освещения повсюду были расставлены и развешаны непонятные стеклянные лампы с маслянистой жидкостью, и я не стала бы их зажигать, даже если бы было чем. Я просто шла – шаг, другой, повозить по полу ногой, чтобы понять, есть неровности или нет.

Подвал, точнее, плотно прикрытый лаз, я обнаружила прямо под телом. Дерево было залито кровью. Стоит проверить, что там, или нет?

Раздумывала я не больше секунды. Эти двое в подвал заглянули в первую очередь и там ничего не нашли, затем сцепились – причина могла остаться мне не известной. Но раз сюда не вернулся третий, не забрал мешок и припасы, значит, подвал терпит – до того, как я приведу в этот дом тех, кто захочет пойти, до того, как смогу хоть чем-то помочь несчастному малышу, который и так лишился матери, а теперь был еще и средством шантажа.

Я нахмурилась, вспомнив в рассказе Люсьены странности. Недоговоренности, и теоретически я могла что-то знать, как и каждый житель этого города, но судя по тому, что сказала Люсьена, подробности были мало кому известны. Это тоже потом.

Плач малыша стал тише, но при этом настойчивее и надрывнее. Ребенок хотел есть, и Люсьена догадалась уйти с ним наверх. Я понадеялась, что она забилась в комнату, где плач слышен меньше всего. Прежде чем это проверить, я убедилась, что кухонную утварь растащили, единственные два ножа, которые мне так любезно подкинула ехида-удача, были в крови и стали причиной смерти двух человек, но я взяла их, обмыла под краном – вода не холодная, а словно нагретая в баке на крыше дома и, конечно, вонючая, – порылась в мешке, нашла не то драный ремень, не то часть конской упряжи, подпоясалась ей и заткнула ножи. Вызывающе, провокационно, но, может, мне повезет найти куртку, которая прикроет мое оружие. Да, я моментально начну страдать от жары, но не буду притягивать взгляды.

Я вышла из кухни, поднялась по лестнице на второй этаж. Дома здесь были похожи друг на друга не меньше, чем типовые квартиры эпохи роботов и сотовой связи: лестница, широкий коридор, тяжелые двери с обеих сторон. Одна из них была приоткрыта.

– Напрасно ты сидишь здесь, – сказала я очень недовольной моим замечанием Люсьене. – Окно выходит на улицу, плач ребенка слышен, не сомневайся. Поищи комнату без окон.

Люсьена сделала вид, что меня не расслышала, и отвернулась. Ее избирательной глухоте я оказалась не удивлена, намного больше меня беспокоило то, что ребенок голоден.

И еще – то, как он оказался у этой девицы. То, что она мне навешала в виде недоваренной лапши.

– Люсьена? – я повысила голос и заорала почти ей в ухо. – Поищи комнату без окон! Или ту, которая выходит во двор, не на улицу. Там, – я ткнула пальцем в сторону коридора, – какие-то две каморки справа от лестницы.

Кухня была бы идеальна, если бы там не лежали трупы.

Мне нужно задать Люсьене вопрос, но я совершенно не уверена в том, что она мне ответит, ответит правду и что у меня есть время методично ловить ее на лжи. Откуда у нее информация, что этот младенец – ребенок какого-то графа, если с его матерью она была почти не знакома?

– Пойдем! – обозлилась я, рывком заставила Люсьену подняться с места и потащила вон из комнаты. Это была, скорее всего, хозяйская спальня – как и следовало ожидать, разоренная, но не так беспощадно, как спальня в том доме, куда сначала забралась я в поисках одежды. А комнатушка, в которую я Люсьену втолкнула, определенно была когда-то каморкой слуги: узкая незастеленная кровать, одинокий стул и окно будто бойница под потолком. – Вот здесь сиди! – рявкнула я, видя, что она собирается мне возразить. – Он не прекратит плакать, пока не наестся, и я сделаю все, чтобы он перестал орать. Но мне нужно время – час, может, два.

Два часа – за это время весь город, который еще не ввязался в драку, сюда сбежится на детские крики. Мысль, мелькнувшая у меня в голове, была безумна, но могла и сработать.

– Корми его, – приказала я.

– Чем?

– Грудью! Не говори, что ее у тебя нет! – я дернула Люсьену за воротник платья и вспомнила, что я мужчина. Руку пришлось тут же поспешно убрать. – Мне плевать, что у тебя нет ни ребенка, ни молока. Если он будет сосать пустую грудь, может, замолкнет на какое-то время. Может быть, нет. Но ты пробуй. Я скоро вернусь.

Не дожидаясь, пока она начнет орать пуще младенца, я захлопнула за собой дверь и выбежала из комнаты. Когда я уже подкралась к окну в торговом зале, услышала, что малыш перестал кричать. В лучшем случае мой план сработал, в худшем – в худшем я предпочла не думать.

Предосторожность оказалась не лишней. На улице все так же орали, но далеко, били стекла, но тоже неблизко, все, что было где-то там, пока мне не угрожало. Напротив дома Лазаря стояла телега с грустной грязной лошадью, на козлах сидел сутулый мужик, другой быстро грузил на телегу скарб – хлам, которым побрезговали те, кто успел сюда раньше.

Кинув в кучу прочего барахла треснувший, рассхошийся таз, мужик ткнул в плечо сидевшего на козлах, что-то сказал ему, и оба посмотрели в мою сторону.

Я шарахнулась от окна, прижалась к стене спиной, сердце подпрыгнуло прямо в горло, а рука сама собой нащупала нож. Какие у меня варианты? Люсьена с ребенком закрыта в комнате наверху, и пока младенец молчит, но…

С улицы дважды дернули дверь.

Глава 6

Засов казался мне более чем надежным, но окна, низкие, в которые никакого труда не составляло пролезть, вызывали серьезные опасения. Рукоятка ножа легла в мою ладонь, и я не представляла, что буду делать, если эти двое ворвутся сюда.

Даже если я пулей взлечу наверх, даже если мы успеем спрятаться где-то с Люсьеной, остается младенец, который будет вопить и плачем нас выдаст. Убьют ли нас? Возможно, нет, если мы не окажем сопротивления и не будем биться за барахло и еду, которой, впрочем, все равно нет.

Дверь снова дернулась. Я слышала, что эти двое что-то между собой обсуждают, но что – разобрать не могла. Шум с улицы и мое безудержно колотящееся сердце.

За окном мелькнул силуэт, потом второй. Я видела только тени, но мне стало ясно, что мужики оценивают рациональность визита в дом. Они должны сообразить, что пока будут шариться здесь, их лошадь с добром останется без присмотра, и, погнавшись за двумя зайцами, они могут и награбленное непосильным трудом потерять. Я редко надеялась на то, что люди умнее, чем я о них думаю, обычно я исходила из количества совершенных глупостей. Время словно остановилось, нож начал выскальзывать – так вспотели руки, потом тень за окном осталась одна, затем я услышала, как зацокали копыта, и исчезла вторая тень.

Я выбрала очень странное место, чтобы укрыться или хотя бы переждать какое-то время. Дом, который считается нехорошим, но в который все мечтают зайти. Что будет, если чья-то новая попытка проникнуть сюда окажется успешной? Люсьену, вероятно, не тронут, один ушедший отсюда живым обнадеживал, но смущали те, кто остался здесь насовсем…

Я вернулась в кухню, опустошила и забрала мешок, не глядя на покойников, потому что бояться мертвых – последнее дело, когда кругом так много живых, затем прошла дальше по коридорчику. Окна с этой стороны дома были годны только для мыши, даже если я смогу забраться под потолок, я в них не пролезу. Но в последней комнатке мне повезло: узко, конечно, но не настолько, чтобы я в своем новом теле не смогла протиснуться.

Окошко выходило в очередной тесный переулок. Прямо над моей головой был, разумеется, балкончик, под ногами – то, что с него регулярно падало. Я даже не стала очищать туфли, прижала к себе мешок так, чтобы скрыть от посторонних взглядов ножи, и выглянула на улицу. Теперь – найти убежище Роша, а уж дом Лазаря отыщут и без меня.

Уже готовясь выйти на всеобщее обозрение, я отступила, встряхнула мешок и аккуратно его сложила. Меньше вопросов: я еще ничего не награбила, я только ищу, чем поживиться.

Я так и прошла до того места, где встретилась с теми тремя, двое из которых уже мертвы. Я миновала две группы мародеров – одни выкатывали какие-то бочки, скорее всего, пустые, и азартно потирали руки, вторая группа грузила на телегу без лошади мебель, и хотя у меня было крайне слабое представление о старинных видах транспорта, то, как телега перекосилась, подсказало, что с места целой она не тронется. Третья группа меня заприметила.

– Эй, ты! – Я ждала окрик, и потому не ускорила и не замедлила шаг. – Эй, глухой, что ли? Куда идешь?

– Куда иду, там меня нет, – огрызнулась я. – Не лезь, иначе нам обоим навешают.

Парень, который ко мне приблизился, был выше меня на две головы и раза в три шире, и вид у него был простецкий и раздраженный.

– Кто это тут такой важный, а? – он растянул в улыбке практически беззубый рот, и я вспомнила, что стоматология в эти времена не могла похвастаться успехами. Но, может, зубы он растерял и в драке.

– Фредо, – ответно осклабилась я. Зачем выдумывать? – Я лично не хочу, чтобы он мне второй раз морду расквасил.

Парень будто прикидывал, не опередить ли неведомого ему Фредо, но махнул рукой и пропал в открытой двери дома. Там не грабили, там, судя по звукам, пили. Больше пьяных – меньше способных на активные действия, жаль, что это все кратковременно.

Мне пришлось поплутать. И пока я искала знакомый – да почти незнакомый, черт возьми! – переулок, наблюдала и делала выводы. Несмотря на то, что народу днем много, они не так агрессивно настроены, грабят, вывозят все, что не успели до них. Заняты делом. Почему Рош был так убежден, что днем опаснее?

Потому что у них были вещи. Крестьянам неважно, кто идет мимо них, им важно, с чем он идет. Пустой мешок сейчас был моим спасением, как полный – прежде.

Первую дверь я перепутала. Она показалась мне знакомой, но я вовремя заметила, что окошко на ней другой формы, и отправилась искать другой переулок. На второй раз мне повезло, и я несколько раз ударила по толстому дереву. Ответа не было, я постучала еще.

Неужели они куда-то ушли?..

И когда я была готова развернуться и – чем черт не шутит? – пойти искать другую кормилицу, услышала, как поехал в пазу засов. Да, Рош не стал рисковать и приоткрывать окошко, но и отворяя мне дверь, он рисковал не меньше.

– Быстро ты, – прошептал он и вдернул меня в щель. – Я думал, ты уже не вернешься. – Он задвинул засов, отобрал у стоящего рядом старика свечу и сунул мне чуть ли не в лицо. – Чего мешок пустой? Я тебя предупреждал?

Я спокойно отвела его руку. Важно мешок не уронить, иначе ножи Роша доконают.

– Был бы полный, я бы не вернулся. Место, где мы сможем укрыться, есть. Большой дом, хорошие засовы, только окна надо заставить изнутри мебелью. Есть вода, с едой скверно, – быстро говорила я, и вокруг меня собирались люди. Кто это был, я рассмотреть не могла, потому что дерьмом несло так, что у меня на глаза навернулись слезы. Я только почувствовала, как Мишель, растолкав прочих, подбежала ко мне и вцепилась в руку. – Днем идти безопасно, если идти без вещей. Кто хочет… – я утерла рукавом слезы. – Женщины, дети, раненые. Женщины с детьми. Кто хочет, может пойти со мной.

По темноте с редкими пятнами света пошел шепоток. Кто-то зашевелился, но никто ничего не сказал. Ждали, что решит Рош.

– Без вещей, – протянул тот. – Вот ты ловкий. Сам голодранец, так и другие чтобы нищими стали?

– Пусть нищими, но живыми, – пожала я плечами. – Мишель, Фредо пойдет с нами? Фредо!

– Не ори! – рявкнул Рош, но мы с Мишель уже пробирались к раненому.

Ему стало хуже – я слышала по дыханию. Он вряд ли сможет дойти. Но надо убедить его, потому что здесь нет никаких шансов, что он доживет до утра. В доме Лазаря, может, тоже, но травы, которые можно собрать – если кто-то в них понимает, возможно, они смогут помочь.

– Кто пойдет со мной, бросьте вещи, – негромко скомандовала я, – и помогите Фредо подняться.

Я, то и дело промокая глаза, всматривалась в лица. Ничего не разглядеть, ни решимости, ни испуга, только бледные проплешины во тьме с тремя дрожащими огоньками.

– Милосерден ты, брат, – проговорил Фредо с трудом и наконец открыл глаза.

Я замотала головой. Молчи и оставь душещипательные речи. То, что я собираюсь тащить тебя, и так противоречит всем правилам выживания.

– Найди большой мешок, а лучше два, – сказала я Мишель. – Мы положим Фредо на них и так дойдем. Тут недалеко.

Вранье, конечно. Но я всегда могу объяснить, что понятие расстояния субъективно.

Мишель скакнула в сторону, поднялась какая-то женщина, пошла сперва к двери, потом направилась к нам. По дороге она пнула сидящую на мешке старуху, схватила мешок, вытряхнула из него барахло и перебросила мешок мне. Старуха опомнилась и подняла вой, тут же схлопотав оплеуху от Роша. Он возвышался над всеми нами как судия.

Ничего хорошего я от него не ждала.

Но люди засуетились. В основном женщины – здоровые, крепкие, и два мужика, к несчастью, более хлипкие. Но все вместе они в состоянии донести Фредо, если что, поменяются. Он только стонал, пока его клали на импровизированные носилки, а я смотрела, где кормящая женщина. Та, которая мне была нужна больше всех, сидела и не двигалась. Ребенок спал.

– Ты, – окликнула я, – как тебя зовут? Пойдем с нами. Подумай о ребенке. Подумай о себе.

Как в эту эпоху женщины заводят детей? Как получится. Может, ей плевать на младенца. Только мне не плевать. И что делать?

– Идите, – разлепил губы Рош. – Идите на смерть. Коли жизнь не мила, так идите.

Я начала пробираться к матери. Вонь меня убивала, но приходилось терпеть. Судя по запаху, все было хуже, чем я думала, кто-то болен чем-то – и хорошо, если не инфекционным…

– Пойдем, – сказала я, нависнув над женщиной. – Поднимайся и пойдем. Смотри, нас много, нас никто не тронет. Им неинтересны люди, идущие просто так.

– Верь ему, – услышала я и оглянулась. Кажется, та самая решительная женщина, которая стряхнула старуху с мешка. – С ним говорят Молчащие. Я ему верю. Открывай дверь, Рош, мы идем, и ты, Жизель, не будь дурой, а ты, Меме, уберись с моей дороги, а то я припомню тебе еще раз, как ты не платил моим девочкам.

Ого. Эту даму и впрямь тяжело напугать, она видела многое.

Фредо подняли слишком резко, он не удержался от стона, а я, потеряв терпение, рванула на себя женщину с ребенком за плечо. Рош коротко расхохотался, сунул свечу кому-то стоящему рядом, в ее свете я увидела, как что-то сверкнуло в его руке, и обернулась, и только после сообразила, что где-то выронила мешок.

Рош тоже увидел мои ножи, и я была уверена, что его это не удивило.

– Ну давай, святоша, покажи, как ты управляешься с ними, – добродушно предложил он. – Я за каждого из этих людей перережу тебе твою поганую глотку, помяни слово мясника.

Я пожала плечами. Возможно, здесь принято рвать рубаху на груди, в мире, где за косой взгляд стреляются на дуэли, а если после этого и выживают, гостят лет двадцать в королевской тюрьме.

– Я не собираюсь драться с тобой, – пояснила я, а Рош уже наливался кровью. Нет, дружище, я дитя совершенно другого времени. Умей ждать, оскорбляйся, когда хочешь быть оскорбленным. – Ты не хозяин им всем, они сами решат, куда им идти и что им лучше.

– Слабак, – зашипел Рош. Дворянином он не был, но кому когда мешало подражать аристократии, причем ладно бы в чем-то дельном. – И еще хочешь вести за собой? – Он сплюнул.

Я опять пожала плечами. Отличный жест.

– Разве я кого-то веду? – и удивление у меня вышло безупречно. – Я предлагаю. Хотят…

– Что ты заладил? – подскочила к Рошу мадам. Никогда бы не подумала, что проникнусь к человеку ее профессии симпатией, может, конечно, и преждевременной. – Хочешь тут в дерьме по уши плавать – плавай! Жизель, отрывай задницу, а-а, ты всегда была трудна на подъем, но Молчащие свидетели, не для того я выкручивала из тебя твоего заморыша, чтобы ты сейчас протянула ноги. А ну пошла!

Она повернулась ко мне и утерла выступивший на лбу пот. Солнце шпарило, в убежище было жарко.

– Прости, брат святой, я баба простая. Анаис Парре меня зовут. Подохнуть вот так – нет, благодарю, – она мотнула головой. – Сочтут Молчащие наши грехи да и выпустят нас на волю. А там, по милости их… – она не договорила, отмахнулась от меня, повернулась к мужикам и женщинам, стоявшим возле Фредо: – Поднимайте его, ну! Вот деревянные! Правда, кто в борделе не гость, тот и жизни не рад.

Я не удержалась от усмешки, но согласилась с Анаис. Логика в ее словах и правда была. Поднялась Жизель, прижимая к себе ребенка, зашевелились люди, давая пройти процессии, которую я с тяжелым сердцем сравнила с похоронной. Вот черт, это скверное, совсем не нужное мне сравнение, но что делать.

– Постой, – я схватила Анаис за руку. – Ты умеешь… принимать роды? Так?

– А что, кто опростаться готов?

– Нет. Но ты немного понимаешь в целительстве?

– Немного? – Анаис фыркнула. – Да ты, брат… а, какой с тебя спрос, с вашим-то целибатом. Да у меня бы девочки помирали как мыши в засуху, кабы я не умела работать ножом… Рош, уйди с моей дороги. Я тебе не монашек. Ты меня плохо знаешь.

Нет, это иллюзорно – что все с шутками и легко. Рош не подумал посторониться, а Анаис, за чьей спиной стояли два мужика и две женщины, держащие пустые мешки, на которых лежал Фредо, не думала отступать. И пока я перешагивала через тюк, на мгновение потеряв бдительность, ситуация накалилась.

– Я тебе не мальчик наивный, – бросила Анаис без какой-либо злобы, просто констатируя факт. Они стояли друг напротив друга – мясник с ножом и хозяйка борделя с острым кинжалом. – Он ведь прав, – она еле заметно кивнула в мою сторону, – никто никого не насильничает. Хотят – идут. Не хотят – не идут. Да? – она повысила голос, но не повернула головы. Поразительно, хотя и закономерно: с кем имела дела эта женщина? Да со всеми, кто сейчас готов нас убить. С матросами, с крестьянами, с такими, как Рош. Она бесценна.

Одна из женщин опустила свой край мешка, и Фредо болезненно вскрикнул. Я закусила губу, в один миг перемахнула преграды из барахла, отпихнула женщину, вцепилась в мешок, и на моей свободной руке повисла Мишель.

Анаис легонько толкнула Роша, он пошатнулся, но не упал. К лучшему, как знать, что бы здесь началось, если бы он от злости спровоцировал людей бездумным приказом. Анаис, даже не проверив, что творится на улице, отодвинула засов, толкнула дверь, и тесное, вонючее убежище залило ярким светом. Я ослепла на мгновение, но рванула мешок, и люди пошли, те, кто и так собирался. Спотыкаясь, чувствуя страх и ненавидящие нас взгляды, мы пробирались к выходу: я, Фредо, Мишель, двое мужчин, женщина слева от меня. Мы шли, смаргивая слезы, держа в поле зрения крепкую фигуру Анаис. В свете дня она была похожа на посланца свыше.

Я услышала возню. Мне оставалась пара шагов до двери, до свободы или же до смерти, но, может, смерть подкрадывалась со спины? Оглянуться я не могла, да и толку: я смотрела на свет, позади была темнота. Люди, несущие Фредо, сбились с шага, Мишель ойкнула и выпустила мою руку. Спасибо, девочка, мне еще не хватало тебя пестовать, с облегчением подумала я.

Анаис обернулась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.