Даниэль Брэйн
Классная дама

Глава 1

Шеф смотрел на меня угрожающе. Он метал гром и молнии и был бесстрастен как камень, несокрушим как скала. Он применял к себе в этот момент, на что я готова была поставить хоть всю зарплату, все известные метафоры и словесные штампы.

Ему так казалось: глаза – лед, подбородок – волевой, как у супергероя, губы сжаты, мускулы напряглись. Ожидание и реальность: морда скорчилась, губы трясутся, руки тоже, мускулы… теоретически есть, как и у всех людей, их ведь не может не быть. Шеф вздрогнул, задел животом стол, подаренная кем-то когда-то пластиковая лошадь с китайского маркетплейса сделала попытку пуститься вскачь.

– Ты уволена.

– Да ради бога.

Я села, взяла чистый лист, ручку, принялась писать заявление. Шеф негодовал – стол подпрыгивал.

– София?.. Ты серьезно?

– Дальше некуда, Макар Дмитрич. – Я на секунду оторвалась от заявления, подняла голову, встретилась взглядом с шефом. Он был искренне обижен – в душу плюнула. – Стоило сделать это сразу, как только Игорь продал вам фирму. Мы с вами прекрасно знаем, сколько всего вы наделали – корабль идет ко дну.

Шеф оскорбленно запыхтел. Я продолжала шкрябать по листу – сказывалось отсутствие практики письма, за последние лет пять я разве что подписи ручкой ставила. И ожидала от шефа подначку, потому что сама кинула ему затравку. И?..

– Крысы, – кашлянул шеф, – бегут с тонущего корабля.

– Крысы умные животные, Макар Дмитрич. Держите.

Шеф озадаченно разглядывал мои каракули. Не то чтобы я писала как доктор со стажем, но близко к тому. Ничего нового в форме стандартного заявления я, впрочем, не придумала.

– София…

– Нет, Макар Дмитрич. Который раз я должна ехать в тот же самый суд с теми же участниками по тому же вопросу? Девятый? За последние три месяца, – я скривилась. – Потому что отдел закупок никак не научится правильно считать НДС. Таможенники и судья меня встречают как родную. Почему не используется таблица, которую закупщикам сделала бухгалтерия?..

Шеф вздохнул. Я хмыкнула.

– Она им неудобная, – проворчал он.

– Так, – кивнула я. – Суд мы ожидаемо в девятый раз проиграем. Кто будет виноват?

– Ты?..

– Подписывайте, Макар Дмитрич, – теперь вздохнула я. – Уволить, подпись, дата. Сегодня двадцать седьмое.

Шеф был неплох. Как бывший продажник – несомненно. И я в принципе понимала, почему он купил у бывшего владельца эту фирму – крупного, с именем, импортера: объем продаж Макар Дмитриевич действительно утроил. Но одновременно с этим полностью обвалил ценовую политику, давил на главбуха с налогами, что было близко к уголовной статье, увеличил закупки до такой степени, что нам пришлось арендовать второй склад – спешно, нашли дерьмо, случилась протечка, а значит – убытки. Новые клиенты требовали длительной отсрочки платежей, и Макар Дмитриевич легко на это шел, потому что привык: главное – продать. Все средства были исчерпаны, главбух тщетно билась хотя бы за резерв, чтобы платить налоги, перевозчики останавливали машины, ожидая от нас оплат за прежние перевозки – задолженность перед ними достигла размера годового бюджета маленькой африканской страны. Первым не выдержал начальник склада, лишенный премии за чужие ошибки, за ним сбежала главбух, финансовый директор уволился на прошлой неделе.

Теперь моя очередь. В этой фирме я отработала восемь лет – почти с самого начала. Мне придется все начинать с нуля.

– Двадцать седьмое?

– Да.

Шеф не понял подвоха. Он вручил мне заявление с таким видом, словно делал одолжение, я коротко кивнула и вышла.

– Лена, оформи, пожалуйста, – сказала я начальнице отдела кадров, пока та не убежала проводить очередное бессмысленное собеседование. – По соглашению сторон с сегодняшнего дня.

Приводить дела в порядок я даже не собиралась. К черту – пусть кто-то другой разгребает это дерьмо. В отделе из пяти человек я осталась одна – моя заместитель была второй год в отпуске по уходу за ребенком: умная девочка сперва посмотрела издалека, на что будет похожа наша фирма после смены собственника и руководства. Двое юристов уволились, когда шеф наорал на них на пустом месте. Я пыталась уладить конфликт, объясняя, что у налоговой свои, установленные законом четкие сроки, но молодежь молодцы, они не такие как мы, они просекают все с полувзгляда. Шеф утих, но ребята заявления не забрали. Старший юрист держалась дольше всех, у нее были двое детей и бывший муж, потомственный безработный, но в конце концов она получила хорошее предложение и тоже ушла. Я была за нее рада.

Черта с два, от меня требуют покрывать чужую безграмотность и лишают за это премии – нет, давно было пора разместить резюме.

Юрист как коньяк, с годами только ценнее. Двадцать три года стажа о многом говорят. Но я открыла сайт с резюме, подумала, закрыла и начисто снесла все закладки, историю и остальные улики. Системного администратора у нас не было с того дня, как Макар Дмитриевич впервые появился в офисе и спросил, почему парень в свитере ничего не делает. Парень в свитере обоснованно полагал, что хороший сисадмин может позволить себе играть в танчики, потому что у него все работает, а еще он был научен горьким опытом и знал: если шеф косится на сисадмина, то вскоре вся работа будет парализована. Можно сказать, что своим уходом наш сисадмин спас нас от немедленного краха, с другой стороны, он лишь отсрочил наш конец.

Не самая большая утрата – восемь лет жизни. Когда тебе сорок три, жизнь и без того череда потерь. К ним привыкаешь, как бы цинично ни прозвучало. Отец, мать, бывший муж, с которым мы то сходились, то расходились, потом брат – иные недуги не разбирают, кого сводить в могилу за считанные месяцы. Восемь лет собственной жизни уже ничто, и хотела бы я снова стать молоденькой дурочкой, способной непритворно истерить из-за пятна на платье или сломанного ногтя.

Коротко пискнул телефон – пришли деньги. Бухгалтерия сработала, как всегда, на отлично, и все все понимали. А мне было жаль.

В глубине души. В самых тайных ее закоулках. Обо мне вспомнят только тогда, когда не смогут что-то найти или нужно будет срочно проверить какой-нибудь договор. Поэтому – что жалеть, смотрим в будущее. Оно у меня есть, я это знаю.

У меня прекрасная новая «двушка» и закрытая ипотека – после смерти матери мы с братом продали родительскую квартиру, решив, что сдавать ее больше мороки, а деньги нужны нам здесь и сейчас. У меня хорошие накопления – даже при том же уровне жизни, что и теперь, мне хватит больше чем на год, и я смогу пару раз съездить на неделю в Турцию и на Бали. У меня нет детей, кредитов, питомцев, машины, я не крашу волосы в семь цветов и маникюр делаю только гигиенический, у меня нет затратных хобби – не считать же затратными скверное рисование на планшете или такое же кривое вышивание бисером. Я здорова и каждый год прохожу диспансеризацию и плачу ДМС. Я живу в свое удовольствие – как говорят досужие сплетники, на самом деле я жила все это время своей работой.

Я ее люблю. Может, начать свое дело? Портфолио замечательное, контрагенты меня уважают и ценят, и если я предложу им свои услуги, наверняка кто-то заинтересуется. Своих юристов у многих нет, а если я возьму пять-шесть фирм на абонентскую плату, это уже будет больше, чем я имею, плюс… мне все равно нельзя выходить за установленные пределы выручки для самозанятого лица.

Итак, я еще не успела получить трудовую, а уже распланировала свое светлое завтра?..

Стоял сырой декабрь, темнело рано. Я не любила это время года – мрачное как постапокалипсис, тяжелое, черно-белое. Город и без того был стыл и сер, его не спасали рекламные побрякушки и бусы иллюминации. Он плевался мокрым снегом, огрызался гололедицей, тряс на жителей грязными каплями оттепели, тупел в бесконечных пробках и что-то постоянно продавал, продавал, продавал… Я, уже одевшись и собравшись – вещей у меня, как выяснилось, почти не было, кружка из Праги, зарядка, планшет, а туфли… можно выкинуть, все равно я не собираюсь их носить – зашла в бухгалтерию и кадры, тепло попрощалась, на меня бросили сочувствующий взгляд и снова уткнулись в документы.

– До свидания, – равнодушно сказала я охраннику. Он кивнул, думал, наверное, что увидит меня завтра.

Мой бывший муж точно так же ушел с работы. Он не увольнялся, но больше уже никогда не прошел через проходную. Лихач, гололед, автобусная остановка.

Никто из нас не знает, что случится в следующий момент.

А я неудачница или везунчик?..

Телефон в кармане завибрировал. Я чертыхнулась, увидел на экране знакомое имя, подумала сначала скинуть звонок, но нет. Чего мне бояться?

– София, ты что, ушла?..

– Я уволилась, – просветила я шефа. – Вы сами поставили дату – сегодняшнюю. По соглашению сторон, в кадрах все документы. Все выплаты произведены, всего доброго, можете больше мне не звонить, я внесу вас в черный список.

Шеф что-то орал, но я нажала кнопку завершения вызова, а затем выключила телефон. Проводить иные манипуляции с пакетом в руке было не очень удобно.

От офиса до метро можно добраться на электробусе три остановки – или пешком, напрямик, через парк. Обычно я в это время года садилась на электробус, но сегодня шла по тропинке, обгоняя ранних собачников. Летом здесь очень красиво – зелень, пруд, уточки… Сейчас лежит не успевший растаять мокрый снег, деревья как призраки тянут ветки, на пруду рыбаки, кого они вообще тут ловят, лед еще тонкий, полудурки…

Я сморгнула. Только что на льду была фигурка – и вот ее не стало. На тонком, не успевшем схватиться льду.

А потом я услышала короткий, обреченный, испуганный детский крик, пихнула пакет и сумку старушке с таксой и кинулась к пруду, скользя по корке на снегу.

– Позвоните в МЧС! – заорала я в пустоту. – Сто двенадцать! Скорее!..

Пруд небольшой, но я знала, что он глубокий. Раньше здесь была строительная площадка, уже начинали рыть котлован, но власти выявили самострой и быстро ликвидировали улики, превратив несостоявшийся торговый центр в место отдыха горожан. Купаться в пруду было запрещено и на лед выходить было запрещено, но когда дети читали предупреждающие плакаты?

Тонущие люди не кричат, но я видела – он цепляется, цепляется изо всех сил, у меня мало времени, мгновения до несчастья. Я на бегу сорвала пальто, у берега притормозила, попробовала ногой лед. До вчерашнего дня неделю стояли морозы, я вешу как подросток, главное – не идти. Я лягу, проползу, кину мальчишке пальто. Должен уцепиться, я вытяну.

– Держись! – крикнула я и увидела, как с другой стороны подбегают два парня. Их лед может не выдержать, слишком тяжелые, один что-то крикнул и побежал куда-то, второй попытался ступить на лед – и тотчас отскочил. Нет, нет. Я почувствовала, как лед дрожит, осторожно опустилась на колени, легла, поползла. – Держись! Лови! Слышишь?

Плеск, треск, срывающееся дыхание.

– Держи пальто! – Я швырнула его вперед, вцепившись в полу. – Держись крепко!

Мальчишка очень хотел жить. До отчаяния. Пальто натянулось, я едва не выпустила его. Теперь тянуть. Медленно. Очень медленно. И ползти назад. Очень. Медленно.

Время застыло. Замерзло. Окоченело. Я ползком пятилась, тянула на себя пальто и старалась не думать, что вот – и мальчишка на том конце разожмет руки. Нет, нет, все хорошо, я справлюсь, я обязательно справлюсь.

Треснул лед, и пальто дернулось из рук с такой силой, что я едва успела его перехватить. Где-то выла сирена, кричали люди, я подняла голову – двое крепких темноволосых парней, тех самых, спешили к нам, не напрямую, а словно кругами, выбирая самые прочные места, и в руках у одного была длинная палка.

– Держись! – крикнул он с сильным акцентом. – Держись, эй, мальчик!

Он изящно, как спортсмен, упал плашмя на лед, проскользил, ловко сунул палку мальчишке, и тот сообразил, бросил пальто, схватился за палку, и парень быстро, одним движением вытянул его на лед.

– Держи-держи, не пускай!

Парень, не поднимаясь, ползком, потащил мальчишку прямо на палке к берегу, подбежал его товарищ, дело пошло быстрее. Я выдохнула и выпустила пальто. Намокшее, дьявольски тяжелое, оно скользнуло в полынью и кануло в небытие. И черт с ним. Не та потеря.

Я не чувствовала ни рук, ни ног, напряжение было невероятным. Ерунда, главное, чтобы бабушка не сбежала с перепугу с моей сумкой. Вызову такси или скорую, доеду до дома. Холодно, черт, как же холодно, как я устала, а ведь всего ничего, какие-то полминуты прошли.

Я судорожно дернула онемевшей ногой, глубоко вздохнула, и прямо от полыньи прошла трещина.

Лед разошелся в считанные мгновения – и меня не стало. Меня окутал холод, успокаивающий и спокойный. Ни звуков, ни суеты, ни смысла барахтаться. Что? Что – это я говорю? Нет-нет-нет…

За бессчетными тоннами воды над моей головой засверкало что-то, замелькали темные тени, мне что-то кричали, прямо перед моим лицом упало нечто на толстой веревке. Да-да, я сейчас, я только чуть отдохну, секундочку, одну секундочку…

Глава 2

Я вырвалась из водного плена и захлебнулась. Лицо жгло, словно в него плеснули крутым кипятком, глаза застили навернувшиеся слезы, нос беспощадно щипало. Все хорошо, так и должно быть, думала я, всматриваясь в своего спасителя. Может, безобидный фрик, а может, косплеер с лицом закоренелого человеконенавистника.

– Спасибо, – выдохнула я. Тишина оглушила, ни криков, ни сирен МЧС, я их просто не слышу? – Спасибо! – И собственный голос показался мне незнакомым.

Я потеряла слух? То, что я слышу, этот голос, это мое воображение?..

Не страшно. Слух еще не жизнь, я жива, это главное.

Мужчина протянул руку к моему лицу и схватил меня за подбородок так сильно, что я вскрикнула от боли, и отстраниться он мне не дал.

– Я тебя… – прошипел он и резко отпихнул меня, но я не успела передохнуть, как он вцепился мне в волосы. – Блаженную корчишь? Жизнь тебе не мила? Язык тебе твой паскудный вырвать?

У него слишком реалистичный косплей, вплоть до гнилых зубов и смрада. Несмотря на шоковое состояние, я постаралась не дышать.

– Кто еще среди заговорщиков? Говори!

У него был фирменный прием – схватить жертву и оттолкнуть так сильно, что еле удержишься на…

…Стуле? Какого черта я сижу?

Реальность приобретала очертания полутемной комнаты, каменной, закопченной, похожей на пристанище маньяка или палача. Мой мучитель был одет в рубаху, штаны и окровавленный фартук, и я прервалась на полувдохе, воздуха перестало хватать. Это ведь не моя кровь? Откуда?..

И руки… связаны за спиной. Я дернулась, вызвав у мужчины злобный смешок, опустила голову, снова подавилась воздухом, когда поняла, что одета в длинное темное платье. Что бы это ни было…

Что бы это ни было, это бред. Я со всхлипом вздохнула и закрыла глаза, откинувшись на спинку жесткого стула. Мой мозг от кислородного голодания выдает кошмары, но я жива, я мыслю, стало быть, существую, и надо только перетерпеть. Несколько дней, вряд ли больше. Я в машине скорой или уже в больнице, а этот сон – неприятно, но не смертельно. Изнутри поднималась истерика – страх, и он был тоже потусторонний: мне нет резона бояться этого мужика. Глюки вреда не причиняют.

Глюк приблизился ко мне, я поняла это по тяжелым шагам и мерзкому запаху, потом что-то тупое и твердое ткнулось мне в ложбинку под шеей.

– Лопухова, – проскрипел палач, – уже отходит, болезная. Жаль ее? – спросил он, и я предпочла видеть… что происходит. Допустим. – Тебе ее жаль?

Я понятия не имею, о ком ты. Но я смотрела ему в глаза. Тупой предмет пополз выше, уперся в подбородок, прямо в кость, и это было разновидностью пытки: такое сильное нажатие. Я дернула головой, палач убрал это нечто и незаметным движением развернул передо мной длинную узкую плеть.

– Сдохнешь, – уверенно пообещал он, – ты тоже сдохнешь, но скажешь, кто заговорщики. Вы хотели убить наследника – ты, Лопухова, Бородина… Дуры-бабы! – Он сплюнул.

Он легко поднял меня за воротник – сопротивление было бесполезно. Я не орала, повисла в его руках, высматривала, что я могу использовать как оружие. Много всего, как в музее пыток – давно была, но надо же, запомнила, все тяжелое, лишь бы дотянуться.

– Семен!

Дверь распахнулась, на пороге возник широкоплечий мужик – на вид как мой мучитель, но в чистой одежде и выше ростом, не человек, а глыба, скала. Семен разжал хватку, я упала на стул, больно ударившись копчиком.

– Окаянный, сын погани! – рявкнул человек-скала. – Полюбуйтесь, господин жандарм! Теперь и эту чуть не засек, еле успели! А ну! Фролка, Аким! Высечь его!

Быстро все менялось, молниеносно, как и положено во сне. Мне стало даже интересно, чем все завершится, в конце концов, в какой момент во сне историческая драма превратится в полет куда-нибудь на Багамы, никто не скажет. Я дернула плечом – больно, значит, я повредила руку, пока спасала мальчишку. Но он жив, он тоже должен быть жив, иначе все зря.

Два мужика, таких же глыбины, выволокли орущего Семена прочь. Проштрафился – никаких церемоний, и мне показалось, ему крышка, потому что вопил он так, словно прощался с жизнью. Дверь закрылась под его крики и непрестанную негромкую ругань главного палача, я перевела взгляд на офицера, стоящего у стены, тот усмехнулся.

– Бережет вас Владыка, Софья Ильинична, – покачал он головой. – Еще минут десять, и ничто бы вас не спасло.

Я молчала. Нельзя умереть от пыток, находясь на искусственной вентиляции легких, и нечего говорить, если не знаешь своих реплик. Офицер сел, пригладил волосы. Это такой устарелый, какой-то животный способ демонстрации мужества? Это мой сон, дружище, и здесь должны быть мои порядки.

– Прасковья Лопухова… – он поморщился и махнул рукой. Я видела его лицо только в профиль, свет от свечи искажал черты, превращая человека в чудовище. – Впрочем, у нее здоровье и без того было слабое. – Он повернулся ко мне. – Мария Бородина молчит, вы тоже молчать будете, Софья Ильинична?

Нет-нет-нет, мне бесконечно интересно, только скажи, что говорить. Внутри неприятно захолодело – как в романах, когда является главный герой с кубиками, опасный и бесконечно привлекательный. Мне было плевать, что у офицера под кителем, и привлекательность его могла бы меня интересовать лет десять назад, сейчас для меня он рисующийся мальчишка.

– Бабий заговор, – он улыбнулся, и его улыбка была отличным притворством, так что я тоже ухмыльнулась. Офицер улыбаться разом перестал. – Бабий… с мужчинами проще, но что же вы, бабы, такие упрямые?

Ах да, мы хотели убить наследника. Зачем?

Офицер подумал, сунул руку за пазуху, вынул сложенный лист бумаги и издалека показал его мне. Очевидно, письмо должно было мне что-то сказать, но моя реакция – отупелое равнодушие – сбила офицера с толку.

– Софья Ильинична? – окликнул он, а мне все хотелось поправить – Андреевна. – Прасковья Лопухова в письме к Марии Бородиной называет ваше имя.

Я помотала головой. Увлекательно, не спорю, но я как непись в компьютерной игре: вроде присутствую, но ни на что не влияю. Кажется, я еще раз улыбнулась, и кажется, что от растерянности.

– Я понимаю, – сменил офицер тон, а я глотала вставший в горле ком и не могла понять, откуда все это. Тело было будто чужим и мне неподвластным – чем же меня накачали, ввели в медицинскую кому? – С вашей семьей… Илья Егорович сгинул на каторге, матушка ваша вас покинула, последовала за ним. А к чему это все привело, Софья Ильинична? Чего они хотели добиться? Надеялись, что его величество посмотрит на балаган, ахнет, решит, что раз горстка дворян чего-то надумала, то и от престола отказаться не грех?..

Я пожала плечами. С последней фразой я, в общем-то, согласилась – известная мне история никогда не менялась из-за того, что несколько человек чем-то недовольны, тем более в масштабах страны. Исключения были, если этими недовольными оказывались законная венценосная жена и несколько ее влиятельных фаворитов, а на их стороне была армия.

– Ну что же. – Офицер покривил губы, неторопливо спрятал письмо. – Я могу пригласить палача – их еще много. Аким, например, сечь мастер, до смерти никого не засек, но и молчат у него немногие. Вы не из тех, кто сможет терпеть, Софья Ильинична. А потом? – в его взгляде появились сочувствие и понимание. Он играл и за доброго полицейского, и одновременно за злого, и выходило у него не ах. – Вас выволокут на площадь в одной рубахе на потеху гогочущей толпе, швырнут на помост, усекут язык или руку… А дальше – каторга, Софья Ильинична. От вас никто и не ждет иного, но у меня к вам есть предложение.

Я заинтересованно ждала, то есть: мое лицо ничего не выражало. Бояться нечего, только вот…

– Развяжите меня для начала, – попросила я чужим непослушным голосом. – Пока мои руки еще можно спасти.

Только вот тело дрожит мелкой дрожью. Эй, вы, там, в интенсивной терапии, не переусердствуйте.

Офицер улыбнулся, встал, поискал на столе нож, не нашел, вытащил свой кинжал, подошел ко мне, и я встала. Или он высок, или я отчего-то такого низкого роста. Но какой бы я ни была, он…

– Повернитесь, Софья Ильинична, и поверьте, сейчас я не стану вонзать вам нож в спину. Возможно, мы договоримся, и тогда вы мне будете очень нужны живой и здоровой.

Он не на моей стороне, и я скрипнула зубами, досадуя на выверты подсознания. Мне все меньше и меньше нравился сон под медицинскими препаратами.

Я почувствовала, что руки свободны, и принялась растирать их, восстанавливая кровообращение. Это меня так увлекло, что я пропустила начало проникновенной убедительной речи.

– …выпускница академии. Бородина одна из попечителей академии, Лопухова была фрейлиной и тоже выпускницей. Как вы умудрились угодить в их компанию, вы, которую не приняли при дворе – что не странно после заговора, в котором участвовал ваш отец. Вы не нашли даже места гувернантки. Ваших средств хватало на безбедную жизнь?

Я перевела взгляд на рукав платья, подумала и кивнула. Плотная, добротная ткань, хороший пошив, вероятней всего, я не нищенствовала. Но лицо вспыхнуло, и я опустила его как можно ниже. А вот это уже знакомо – из холода в жар, в мои-то годы эти приливы и есть первые весточки исчезающей молодости.

– Бабий заговор ведет только туда, в академию, – без тени сомнения объявил офицер. Я прислушалась к ощущениям и подумала, что покраснела я не из-за гормонов. Это влияние препаратов, и – эй, ваша задача помочь мне выкарабкаться, вы же врачи, а не коновалы! – Или не только, но вы мне нужны исключительно там. Я помогу вам устроиться преподавать в академию, это не сложно – мне не сложно, разумеется, в данном случае. А вы… ваша задача выполнять то, что я буду вам говорить.

Кто я такая? Что это за роль? Судя по рукам, я не простолюдинка, по платью – не бесприданница, по образованию – аристократка. Но это если я правильно проецирую то, что знаю, на то, что вижу, а вижу я мало. Мне не нравится сон, не нравится эта реальность, не нравится человек, стоящий рядом со мной, у него военная выправка – не люблю все военное. Меня пугает милитаризм и методы, которыми военные решают задачи. Возможно, из-за того, что закон слаб, так происходит, но если там, где я бодрствую в собственном сне, только что забили до смерти подозреваемую, то – да, закон здесь не дышло, а дыба.

– А если я откажусь? – произнесла я, и вышло увереннее, чем прежде. Голос нежный, не мой, но мне нравится. – Что со мной будет кроме того, что вы уже описали?

– Вы либо обвиняемая, либо обвинитель.

Исцепрывающе и доходчиво. И никаких альтернативных вариантов, пусть существует весомое «но»: я в тумане, меня вытолкнули на сцену, не сказав, о чем спектакль. Что это – комедия, трагедия, драма, фарс, цирковое представление?

Сраное шапито.

– Советую согласиться сотрудничать, – коротко и уже недовольно бросил офицер, имени которого я так и не узнала, и я кивнула.

Я ничем не рискую в собственном сне. И еще я вдруг осознала: если выживу здесь – выживу там. Где-то несказанно далеко, в палате с приглушенным светом, размеренным писком датчиков и тяжелым дыханием аппарата.

Глава 3

Меня вели по мрачным коридорам, и первый раз в жизни я видела туман в помещении. Или то был не туман?.. Серые клочья висели в воздухе, влажные, тяжелые, и чувствовалась сырость.

И запах крови. Я шла, кутаясь в подбитую мехом курточку, и думала, что я легко отделалась, очень легко.

И как в любой игре – или давнем прошлом – все просто: согласна? Тогда пошли. Ни протоколов, ни церемоний. Но на что я согласилась, я не знала до сих пор, понимала только, что моя жизнь зависит от того, что я скажу и сделаю. Моя настоящая жизнь. Не слишком, возможно, глобально успешная, не слишком насыщенная событиями и деньгами, не слишком перспективная. Не слишком – с точки зрения многих людей, но мне хватало, и я хотела закрыть глаза, а открыть их в больничной палате.

Не может быть, чтобы я умерла, не может этого быть. Уже приехали спасатели, наверняка скорая, и медицина развита достаточно, чтобы меня спасти. Не таких спасали.

А человек, который шел за мной, казался Хароном. Кто шел впереди и показывал мне дорогу, я была без понятия, он был неважен.

– Не бойтесь, Софья Ильинична, – негромко напомнил о себе Харон. Я не знала даже, как его звали. – За вами присмотрят. Вы нам нужны.

Да я избранная. Спаситель мира. Но в отличие от героев я хочу спасти только себя, мир – так, по ходу, если получится. Он мне все равно спасибо не скажет, лишь будет требовать еще и еще.

– Как вас зовут? – морщась, спросила я – мне стало зябко, туман лизал лицо, и меня подмывало остановиться и утереться.

– Георгий Станиславович.

– Я имела в виду – кто вы.

– Полковник жандармерии Ветлицкий.

Серьезно. Моя персона, выходит, значима, раз прислали такую птицу. Человек, идущий впереди, распахнул дверь, и я запнулась на пороге.

Снег. За стенами тюрьмы лежал снег, какой я не видела лет тридцать. В далеком детстве зима была иной – резкой, колючей, снежной, нередко солнечной, а последние годы снег ложился хорошо если в декабре и после не таял, и в центре города можно было увидеть забытый коммунальщиками белый осевший островок. В детстве сугробы были мне по пояс… или я была маленькой. В детстве все было больше и удивительней.

Фонари бросали слабые отсветы, один покачивался и скрипел, но ветер был несильный и не валил снег, зима будто застыла, сковав землю. Я сделала шаг, утерла заслезившиеся глаза.

– Фома, экипаж, – коротко бросил Ветлицкий, и наш провожатый исчез. Мы стояли молча, я не знала, что говорить, чтобы не сделать себе хуже, Ветлицкий не считал, видимо, нужным зря распинаться передо мной. Карета подъехала быстро, Фома открыл дверь, и пахнуло звериной шкурой и терпкой кожей.

– На Прибрежный, – непонятно скомандовал Ветлицкий вознице, я же забиралась в экипаж. Идти в платье труда не составляло, но вот выполнить прочие простые действия оказалось проблемой. Наверное, я продемонстрировала всю свою неуклюжесть, пока устроилась на сиденье.

Дверь закрылась. Экипаж тронулся, я откинулась на сиденье, но спохватилась и стала смотреть в окно.

Ночь, зима, безлюдье. Может, это и правда сон-игра, и редкие фигуры, мелькавшие вдалеке, обычные неписи? Деревья стояли, безнадежно задрав ветви кверху, голые, измученные, утонувшие в сугробах, дорогу занесло и укатало, я рассмотрела отпечатки копыт и колеи. В каменных серых домах почти нигде не горел свет, улицы были широкими. Снег и камень – и отсутствие жизни.

Какая-то Зона, подумала я. Откуда у меня такие сравнения, я никогда не увлекалась играми настолько, чтобы все, что я вижу, характеризовать через них.

Ничего нового, принципиально незнакомого моему взгляду не открывалось. Дома постепенно сменились на деревянные, потом снова пошли каменные, но уже менее помпезные, проезжали редкие экипажи, нищенка выскочила из подворотни и протянула к нам руки. Мне стало страшно, я отпрянула от окна, схватила шкуру и закутала в нее ноги. Дома холодно, я не согреюсь… что?

Мысль проскочила так уверенно, что напугала еще больше. Почему я так среагировала на нищенку, почему подумала о том, что еду непременно домой? Я никогда не экономила на отоплении, у меня были обогреватели, за свой комфорт я была готова всегда доплатить, и – почему я сейчас не мерзну по-настоящему, ведь по идее я должна уже кричать от отчаяния, молить непонятно кого о пощаде, я очень легко одета для такой суровой зимы?..

Потому что мое тело на самом деле в больничном тепле и медикаментозной неге, а может, стоило позволить себя ударить, чтобы понять, чувствую я что-то не то или нет, но меня хватал за руки и за волосы тот палач, так что же…

Я умерла? Неужели я умерла? Мое тело не чувствует ничего, потому что я умерла, или потому что есть иная причина?

Экипаж остановился. Я напряженно слушала шаги.

– Приехали, барышня, – пробурчал возница, и я заторможенно поднялась. Он протянул мне руку, я, опираясь на нее, вылезла. Деревянный трехэтажный дом, большой, основание каменное, калитка, кто-то идет к нам. Дворник.

– Припозднились, Софья Ильинична, – приветливо сказал он, но что-то в его тоне мелькнуло осуждающее. – Вон дрова привозили, я так вам немного принес, а чтобы вы знали – послезавтра Аксинья Прововна плату собирает, так с вас восемнадцать целковых за этот месяц, а всего сорок семь целковых, это за прошлый месяц долг, за дрова и прачку. И в лавке еще вы должны.

Он запирал за мной ворота, и я встрепенулась. Сорок семь целковых?

– У меня нет таких денег! – зачем-то воскликнула я. – Откуда…

Я благоразумно заткнулась. Дворник хмыкнул.

– Так кто же вам, Софья Ильинична, что скажет? Вон Тит Григорьич, – он указал куда-то на верхние этажи, – не смотрите, что жить в чистом доме жлобится, а у него всегда тепло и обед с мясом.

«Пошел ты к черту вместе со своим Титом», – неожиданно злобно подумала я, а следующей мыслью было – я спятила. Исходя из того, что я вижу, из того, в какую задницу я попала, Тит был не самым скверным вариантом. Содержанка? Это лучше, чем каторжница. Половина женщин в моей реальности так живут, прикрываясь кто свидетельством о браке, кто постелью, и считают, что отлично устроились. И не хотят ничего менять.

Я же устроилась отвратительно…

Единственный, кто меня встретил в комнатушке на втором этаже, был таракан, и тот дал деру. Свет падал от дальнего фонаря, но из-за снега в комнате можно было все рассмотреть, даже керосиновую лампу, и пока мозг в панике думал, что с ней делать, тело само прошло к столу, нашло все, что было необходимо, и вот тогда потревоженный таракан засеменил к краю стола. Я вздохнула и села на стул, который подо мной жалобно скрипнул.

Моя комната. Боже мой. Это от нищеты девчонка вляпалась в заговорщицы? Безденежье толкало и не на такое.

Деревянная кровать. Потрепанное белье, истертое покрывало. Массивный шкаф с покосившейся дверью. Крохотная печка, два тощих поленца. Дворник не пожадничал, ухмыльнулась я. Два стула, на одном сижу я, кривоногий стол, под одну ножку заботливо подложили кирпич. Графин с водой, стакан, две тарелки, скатерть надо бы… тоже выбросить, книги… Я протянула руку, подтащила их к себе, скатерть собралась некрасивыми складками. «Грамматика», «Владычьи Послания», «Арифметика», «Доброе чтение»… учебники. Я пролистнула страницы, потрясла книги – может, письмо или записка, или что-то, что даст мне зацепку? Ничего.

Возможно, в комнате уже провели обыск? Я пыталась зацепиться хоть за что-то, но или обыск был слишком аккуратным – во что я не верила, я ведь вообще не должна была выйти из стен тюрьмы, либо жандармерия точно знала, что у меня ловить нечего.

Но это им нечего ловить, а мне? Я вернула книги на место, растерла лицо, приходя в себя. Здесь… отыскать я могу разве что тараканье логово. Чернильница и перо – деревянное, в пятнах, я схватила его, несколько раз провела по тыльной стороне ладони. Пользовались им давно – девчонке некому было писать или что?

Деньги, письма, документы, хоть какие-то драгоценности, если они у нее остались. Где это все может быть? Я быстро подошла к шкафу, опасливо распахнула створки, начала передвигать висящие на плечиках платья, перетряхивать все, что попадалось под руку. Пусто, пусто, пусто… монетка с профилем царствующего монарха, блеклая и легкая, значит, она ничего не стоит. Ленточка… вот от этого платья, ткань неплохая, что странно, а здесь? Я открыла плетеную коробку, подцепила что-то, похожее на нижнюю рубаху. Вся в прорехах, аккуратно заштопана, и еще… черт!

Я зашипела, сунула уколотый палец в рот. Всего-навсего иголка, торчащая из мотка ниток, но следует быть осмотрительней, девчонка могла играться в серьезные игры, подозревать, что в ее жилище кто-то явится, и натыкать игл, возможно, отравленных… чушь! Или нет, в эти времена ядами травили крыс и жен. Но где ей хранить ценности, кроме как не среди нижнего белья?

Но открытия мои были так себе по значимости. Я с досадой швырнула обратно в коробку очередные панталоны, захлопнула крышку. Все, что скрыто от посторонних глаз, держится на честном слове, все штопано-перештопано, порой даже нитками, не подходящими по цвету. Зато все, что помогает пускать пыль в глаза, как только что пошито. На что ты надеялась, курочка? Что какой-то граф выпадет из кареты, тебя увидев, и поползет за тобой на коленях, умоляя сию же секунду стать его женой?

Я осмотрела шкаф от и до, даже попыталась его отодвинуть, что было полным безумием, и тут же мне заколотили в стену:

– Барышня! Гнева Владычьего побойтесь, ночь на дворе!

Визгливый женский голос перекрыл рев младенца, и я раздосадованно отступила. Соседка еще раз для острастки стукнула в стену, но разбираться не пришла. Может быть, все же существовали какие-то границы между мной и остальными жильцами этой конуры, хотя я могла быть в гораздо более отвратительном положении как минимум материально.

Сна не было ни в одном глазу, желудок сводило от голода, я начала чувствовать холод, но я не успокоилась, пока не обследовала всю комнату от и до и даже, почти отчаявшись, не поднесла первую попавшуюся книжку к лампе и не проверила, нет ли пометок. Ничего, никакой информации, вся моя жизнь – чистый лист, и не знаю я ничего кроме того, что меня бросили родители, у меня долги и платить мне нечем.

Что если к заговору я непричастна, подумала я, садясь на холодную, влажную кровать, и Ветлицкий сам не поверил своей удаче, когда я согласилась на предложение, а не встала в позу оскорбленной невинности? Или когда тебе сперва показывают палача, соглашаешься на все что угодно?

Я поднялась, подошла к печке, примерила поленца: одно было слишком длинным, второе помещалось как раз впритык. Я пошарила рукой – дверца не закрывается, и так и оставила. На меня навалились усталость, апатия, скользкий страх, я попятилась обратно к кровати, чувствуя, что на глазах закипают слезы… Эй, эй, разводить сопли не время, какого черта! Я закусила губу до боли – не помогло, я уже рыдала как институтка и дрожащими пальцами расстегивала пуговицы на курточке.

Самое паршивое, что слезы мешали думать. Я пыталась их не замечать, но вместо холодного анализа ситуации, в которой я оказалась – неважно как, неважно почему и даже неважно, чем все это кончится – мне лезли абсолютно не нужные в данный момент мысли. Обида на родителей, на дядю – какого дядю? – на тетку, которая гнобила меня почем свет, на всех и вся, словно весь свет был передо мной виноватым. Я чувствовала себя не собой настолько, что от всего остались одни ощущения – холод, внезапно такой, что пальцы стыли, резь в желудке, песок в глазах, мне не подчинялись даже мысли, и как я ни прикрикивала на себя, ревела только сильнее.

Способность реагировать на внешние раздражители вернулась лишь тогда, когда до меня дошло, что в дверь стучат, и первым в грудь заполз страх, следом – стыд: я полураздета, но не открыть дверь не могу. «Куда!» – заорала я телу, но оно уже возилось с задвижкой.

– То, барышня, – грубо сказала дородная, видно, недавно родившая женщина и сунула мне в руки тарелку с чем-то горячим. – Хоть поешьте. И реви не реви, а Аксинья Прововна вас выселит, ежели не заплатите. Уже и дворник человека приводил, комнату смотрели…

Я вцепилась в тарелку и разревелась еще сильнее. Женщина расплывалась, а я стояла, не зная, как дверь закрыть. Стыд и позор!

Стыд и позор, что в ситуации, когда я между палачом и улицей, я реву как идиотка, вместо того чтобы что-то сделать. Подумать, на худой конец, и потом…

У меня все-таки хватило ума сперва отнести тарелку на стол, а потом вернуться и закрыть дверь. Женщины уже не было, и некому было сказать «спасибо». Почему я сразу ее не поблагодарила?

Что происходит, в конце концов?

Я хлебала кислые, но очень вкусные щи, пусть постные, но горячие, чувствовала, как в тело понемногу приходит тепло, и успокаивалась. Никогда в своей взрослой жизни я не рыдала просто так – всегда была тому причина, и как правило, она была посерьезнее, чем житейская задница. Но Софья Ильинична поела, воспряла духом и позволила мне завладеть ее бестолковой головой.

Так, допустим, я – только разум в этом теле, и за какие грехи мне выпала эта девица, как с ней совладать?

То, что я задолжала домовладелице, не так страшно, если меня отправят в академию. Я буду там получать жалованье, со страшной Аксиньей договорюсь, если только Софья Ильинична не примется снова рыдать и препятствовать мне. Что мне мешало потребовать от Ветлицкого денег, и глупо спрашивать, что ему мешало мне их предложить?

Щи закончились, я с тоской посмотрела на дно тарелки. Дно, сущее дно, вся эта… ситуация дно, но утро вечера мудренее. С мыслью, что завтра я буду похожа на опухшее чудовище, хотя это на самом деле беспокоило меня меньше всего, я, пока не ушло драгоценное тепло из тела, скинула платье, сапожки и чулки, оставшись в – без сомнения! – во всех возможных местах заштопанной нижней рубахе, кое-как распустила уложенные в прическу волосы, раскидав по комнате шпильки, сиганула в постель и завернулась в кокон из тощего одеяла.

Бабочка завтра из меня не получится, но хотя бы пока голова находится на плечах.

Глава 4

Было бы замечательно, если бы он предложил мне выйти за него замуж.

Голос – тот, который мой и не мой – прозвучал в голове так отчетливо, что я подскочила на кровати и распахнула глаза. Удивительно, у меня не возникло вопросов, где я и кто я, а вот финал незапомнившегося сна подействовал как ледяная вода за шиворот и двойная доза ристретто.

Кто он и зачем мне за него замуж? Муж мои проблемы не решит, усугубить вот может. Зачем вообще выходить замуж – брак в это время не оптимальный вариант, если хочется жить. Антибиотиков нет, противозачаточные средства отсутствуют, материнская смертность чуть снизилась по сравнению с прошлым веком, но детская все так же высока, хотя руки, помнится, доктора мыть уже научились – вот последнее новость хорошая.

Новость плохая – я все еще в теле бестолковой Софьи Ильиничны, и мне предстоит выполнять то, что скажут, там, не знаю где.

В комнате было стыло, за окном серел новый день, на стекло лепились бесконечные снежинки, во дворе кто-то орал неприятным голосом. Нечего есть, думать не стоит о кофе, денег нет, зато одежда – хоть на бал, ну или в эту чертову академию. Может, там кормят и тепло?

Мне было холодно, но вместо того чтобы встать и одеться, а потом все-таки попытаться затопить печку, я начала изучать свое тело. Жизненно важно узнать про него все, в том числе и то, что я больна или беременна, и я принялась ощупывать себя с ног до головы. Даже заживший перелом может аукнуться. Но зрение было четким, имелся какой-никакой, но жирок – новая я голодала, но умудрилась не истощиться до полусмерти, ничего не подавало тревожные знаки… судя по тому, что я смогла обнаружить в самых укромных местах, беременность можно было исключить.

Вот в таком виде мне и стоит оставаться и непременно подумать о нормальном питании, иначе несдобровать и я заработаю язву желудка, которая здесь не лечится. Нет-нет-нет, стоп, я строю планы, как будто собираюсь жить долго и счастливо, на самом же деле я жду, что все это испарится и я увижу белый потолок, белые стены и озабоченного врача отделения интенсивной терапии.

Я спустила ноги с кровати, сказала себе, что мерзну не я, а эта капризная курочка, а значит, терпимо и к черту всякое сострадание, подошла к шкафу и начала выбирать, что надеть.

Барышне моего круга была положена горничная, думала я, ковыряясь в вещах и выбирая самое теплое, самое целое и самое неприметное. Софья тратила все деньги на платья – времена меняются, люди нет, пустить пыль в глаза важнее, чем быть сытым. Когда я уже надела темное плотное платье, застегнулась на все пуговицы и сунула руку в поисках чего-то похожего на подходящую верхнюю куртку, в мой палец опять что-то впилось, и на этот раз я не стала отдергивать руку, а потянула это что-то на себя и едва не заорала уже от радости.

Даже если это поделка, подделка или бижутерия, я смогу хоть что-то выручить за нее. Брошь, по виду из золота, с острыми листочками и шипами, об один из которых я и укололась. Странно, что Софья не сняла со шмотки такую ценность, но, может, в этой клетушке шкаф – самое надежное место?

Я отцепила брошь от декольте платья, явно бального, радостно прикидывая, что и платье можно продать. Шмотки стоили дорого примерно до… годов восьмидесятых двадцатого века. Их даже крали из квартир. Если пересмотреть гардероб Софьи и избавиться от всего лишнего, можно покрыть долг перед домовладелицей, потому что кто знает, какие здесь меры к должникам. И пока я ликовала, кто-то внутри, загнанный моим восторгом в самые дали, встревоженно и истерично вопил: эта брошка принадлежала еще матери, и платье было представлено на каком-то балу… Послушай, девочка, твоя мать бросила тебя в эту вот комнатушку, а балы – забудь про балы!

Не на балу ли эта дуреха подписалась в заговорщицы, и как мне это узнать?..

– И не смей опять реветь, – предупредила я себя, чувствуя, как в носу начинает щекотать, а комната расплываться. – Иначе получишь оплеуху.

Я и мое второе «я», полная моя противоположность. Я расчесала пальцами густые волосы и назло Софье, продолжавшей возмущаться в моем сознании, заплела самую обычную косу. Да, милочка, я в курсе, что ты умеешь крутить башни на голове, но мы переходим в режим аскетизма и экономии. И заткнись.

В самой глубине шкафа я откопала кожаный саквояж. В лучшие времена он был роскошен, им можно было хвастаться, сейчас ему явно требовался покой, и каждое шевеление грозило обратить его в труху. Но выбора у меня не было, и я, стараясь как можно бережнее обращаться с саквояжем, сложила туда то, что, как я считала, могло пригодиться: более-менее приличное белье – не от возможного стыда, а потому, что шить и штопать я не умею, а должна бы; юбки, платье и верхнюю курточку по сезону – только ту, что была на мне вчера, прочее вычурно или я в нем замерзну. Подумав, я завернула в драную рубашку сапожки, размышляя, почему Софья тратилась на платья, но не на обувь.

Ответа не было. За мной никто не шел.

Дом просыпался. За мной никто не шел.

Потянуло теплом – кто-то затопил печь. Я учуяла свежую выпечку – наверное, той найденной монетки не хватит, чтобы хотя бы куснуть. Голод не тетка, и мысль, что обо мне забудут, что я не так и нужна Ветлицкому, меня даже пугала.

Я бесконечно хочу жрать – за кусок хлеба я бы сейчас продала родную мать. Не свою, а Софьи, благо что милая дама фактически продала собственную дочь немногим раньше. Сколько бедной девчонке было лет, когда ее родители озаботились судьбами государства, но не судьбой ребенка, где и как росла эта бедолажка?

Училась в хорошем заведении – предположим, что хорошем, хотя ничем ей это образование не помогло. Ну и кое-что на память от семьи осталось. Как я сказала – продала родную мать? Именно этим я и займусь.

Взяв со стола брошку, я открыла дверь и вышла в коридор. Серый, но чистый, даже вылизанный, домовладелица не просто так деньги берет. Еще в коридоре было намного теплее, чем в моей комнате, так что я прислонилась к стене соседней, натопленной комнаты и принялась ждать, пока кто-нибудь пройдет мимо.

Это оказался мужчина, по виду мелкий чиновник или владелец лавочки, и я выставила вперед руку с брошкой так, чтобы он не смог ее не заметить.

– И вам утро доброе, Софья Ильинична. Что, решили расстаться? – он кивнул на брошку, но интереса она у него не вызвала, как и я сама.

– Я домовладелице деньги должна.

– Так вы ей предложите, – пожал плечами сосед. – Глядишь, и долг покроете, да и еще на пару месяцев хватит, хоть до весны. Тут-то не самое хорошее место для барышни, но вы поймите, Аксинья Прововна вас и держит из уважения к памяти тетушки вашей. Добрая была женщина! И муж ее святой был человек.

Он покачал головой и ушел. Мне показалось, что он на что-то намекнул и по идее пристыдил, но главное, он вскользь дал информацию. Софью воспитывали дядюшка и тетушка, нашлись добрые люди, не бросили сироту при живых родителях, и эти дядюшка и тетушка были связаны с моей нынешней домовладелицей настолько, что она в память о них не гонит меня взашей.

Я сжала брошку в руке и направилась к лестнице. Милости я могу ждать вечно, а если Аксинья скупает дорогостоящие цацки, мне проще самой ей предложить. Я подумала, что стоит вернуться и оставить записку, если за мной приедут от Ветлицкого – я не собираюсь никуда сбегать, мне нужно ненадолго отлучиться, но жандармы о моих намерениях ничего не знают, и лучше их предупредить.

Чушь какая, я бы и сама на подобный трюк не купилась. Записка «я скоро вернусь» не означает, что я так и сделаю.

– Барышня? Софья Ильинична?

Я обернулась на елейный девичий голосок. Вверх, в темноту, уходила деревянная лестница, и на ней стояла кокетливая девица в одежде горничной – или я так подумала потому, что на девице был белый фартук. В руке она держала толстую свечу в крупном подсвечнике.

– К матушке загляните, – попросила она таким тоном, на который обычно стараются не отказывать. Мне даже прислуга указывает – отличное начало. – К Аксинье Прововне.

На ловца и зверь бежит, мрачно подумала я и стала подниматься, прихватив юбку. Заодно я успела сообразить, чем меня так раздражала старая школьная форма: фартуком. Не ученица, а горничная, а мальчики одеты в нечто полумилитаристское, кто придумал такое дерьмо для детей?

– Барышня, поспешите, – горничная была сама вежливость, но я видела, как ей хочется приложить меня подсвечником для ускорения. – А то матушка на фабрику уедет.

Она подсвечивала мне ступеньки, чтобы я не запнулась, я же думала – это так быстро разносятся слухи, или кто-то уже заприметил брошку, или Аксинья с чего-то решила, что я смогла разжиться деньгами и теперь нужно содрать с меня долг и… Что?

Я споткнулась о ступеньку. Это не мои мысли – иждивенки Софьи. Горничная хихикнула и распахнула передо мной дверь.

Вероятно, дом, в котором я жила и который видела вчера только с одной стороны, был пристройкой, а может, и типичным доходным домом – каморки жильцов с одной стороны, хоромы хозяев с противоположной. Я сделала шаг и оказалась в богатом раю. Канарейки в золоченых клетках чирикнули мне что-то вроде «доброе утро». Рояль, кресла, ковры…

– Вот сюда, – проворчала горничная, запирая за мной дверь на лестницу, – матушка чай попивать изволят.

Я и сама уже шла на запах выпечки с корицей и медом, теплого молока, кофе, омлета. Еда – боже мой, еда! Горничную утомила моя медлительность, и в столовую, где изволила вкушать яства моя благодетельница, я влетела чуть ли не от пинка.

На мое лицо наползала странная гримаса, и я старалась ее стереть. Какого черта, мне совершенно плевать, что вокруг «вульгарная безвкусица» – мне здесь не жить, не мое дело, главное это еда и милая барышня, которая, возможно, поделится со мной, пока ее мать не пришла. Или наоборот, Аксинья уже уехала, и мне легче будет договориться с молоденькой девушкой, чем с прожженой, хваткой домовладелицей.

Я вежливо кивнула, девушка довольно дружелюбно указала мне на витой стул возле стола:

– Садись, сестра.

Потрясающе. На деревянных ногах я прошла к столу, отодвинула стул и села. Почему сестра? Она монашка или я монашка? Что ни миг, то новости.

– Не побрезгуй пищей простой, купеческой, – продолжала девушка, видя, как у меня разве что не слюнки текут. Я догадалась, что она издевается, но хотела узнать причину. К черту обиды, когда жизнь стоит на кону. – Вот Матрешка тебя наконец и поймала, а то долго ли за тобой околоточного послать?

В горле пересохло, и хотя я протянула руку за горячим калачом, поняла, что в прямом смысле кусок застрянет в горле. Я разжала пальцы и положила на стол брошку, внимательно следя за реакцией девушки.

– Продать решила? – улыбнулась та. – Добро. Беру. В счет сорока семи целковых.

Сказано так, что скакать от счастья преждевременно. Я раздумывала, торговаться с ней насчет следующих месяцев или не стоит – тот сосед-доброхот мог и не знать всей суммы долга.

– И это все? – наконец спросила я.

– Не все, дорогая сестра. Вот Владыка, вот порог, иди куда хочешь, – она поморщилась и все же, помедлив, указала мне на дверь. – Впрочем, памяти матушки ради дам тебе пару дней. Довольно ты мне крови попила, а снизошла, барышня, и сидишь, кривишься, словно тебя в свинарник сунули. Кушай, сестра, пока мне на фабрику время ехать не подоспело.

Я убрала руку от брошки, и девушка быстрым уверенным движением сцапала ее и начала рассматривать. Глаза у нее были темные, немного навыкате, руки крепкие, как у крестьянки, но ухоженные, и на пальцах здоровенные кольца с камнями. На одно такое я могла бы жить год, алчно подумала я, а Софья поправила – экипаж купить можно.

Иди к дьяволу со своими замашками.

– Добро, – кивнула девушка, убедившись, что я не подсунула ей фальшивку. – Долго же ты тянула, сестра.

Я ничего не понимала и опасалась спрашивать. Девушка с немного мечтательной улыбкой приколола брошь на платье, которому совершенно украшения не требовались, и перестала обращать на меня внимание. Я тоже попыталась заставить себя поесть.

– Кусок в горло не идет, сестра? – сочувственно спросила меня девушка. – Бедняжка. Все драгоценности матери твоей, что ты скупщику отнесла, я выкупила. Нет у тебя больше ничего, мое все стало. И вот это все мое, – она отставила в сторону чашку с какао, обвела рукой столовую, имея в виду весь дом. – А имя – что имя, сестра? Чьему имени меж людей почету больше, твоему, дворянскому да заблудшему, или моему, купеческому да справному?

У нас с ней были какие-то старые счеты, и я смиренно сидела, выслушивая оскорбления, потому что это была информация – бесценная. За информацию спасибо, но хорошо бы чуть больше конкретики… сестра.

– Что ты, сестру из дома погонишь? – полюбопытствовала я, пытаясь уловить в нашей беседе какие-то связи. – Что я сделала тебе?

– Ох, бедолажка, – засмеялась девушка. Интересно, где ее мать, грозная Аксинья Прововна? – Как мою мать из дома выгнать, на порог не пускать, в грязи вывозить, так вы, дворяне родовитые, первые были, и мать твоя, Настасья, – она специально произнесла имя «по-простому», желая меня уязвить, – прилюдно от сестры родной отреклась. Как же, она белоручка идейная, а моя матушка до брака от купчины, мужика немытого, понесла, стало быть, ломоть негодный, от рода гордого отрезанный. Так что я тебе должок за матушку мою возвращаю, сестра, – и она как ни в чем не бывало продолжила завтракать, и я тоже придвинула к себе тарелку и положила омлет.

Плевать.

Итак, если я правильно поняла, Аксинья Прововна – сестра моей матери-кукушки, и счастье, что вместо нее со мной решала вопросы ее дочь, иначе так легко бы мне не отделаться. По здравому размышлению: моя мать скинула ребенка на плечи сестры и отправилась черт знает куда вслед за мужем, и с нее сталось устроить представление «ты мне больше не сестра». Обидно ли мне? Да, но это тот бумеранг, который всегда прилетает обратно и бьет, бывает, не по тому, по кому стоило бы. Зато понятно, в кого пошла Софья Ильинична, яблочко наливное от яблоньки упало недалеко.

– Аксинья Прововна, матушка, сани подали, – в столовую выглянула Матрешка. – Шубу прикажете вынести волчью али лисью?

Я спешно закрыла рот. Да, удивляет, что такая соплюшка рулит огромным бизнесом, но и восхищает одновременно. Аксинья встала, наши взгляды пересеклись.

– Знать не хочу тебя, сестра, – твердо сказала она, – ты у меня в неоплатном долгу, но я его у тебя не потребую. Смотри не сгинь под забором, – и с этим добрым напутствием она ушла.

Матрешка осталась, и я поняла – она считает, сколько я еще сожру с барского… с купеческого стола. Я же запоздало ругала себя на чем свет стоит: я могла бы попробовать наладить с Аксиньей отношения, могла бы ей помогать, могла бы работать и заработать себе на жизнь, но поздно, потому что сейчас мне уже только ждать, пока не приедут из жандармерии.

– Скажи, Матрешка…

– Кому Матрешка, а кому и Матрена Акакишна.

Я быстро запила застрявший в горле ком – и не от куска калача – горячим кофе.

– Поздно, барышня, – проговорила Матрешка с неприкрытой злобой – стояла и слушала наверняка наш разговор с ее хозяйкой. – Локотки-то кусать ой поздно. Ваша матушка пропащая вас сюда, к сестре своей, храни Владыка душу ее, привезла, как кутенка безродного во дворе кинула да сама сгинула. И ни слова от вас доброго, ни взгляда благодарного. То дом вам купцовый шумный, то еда не благородная, то обноски сестрины… – Она выдернула у меня тарелку и разве что не исполнила мечту – не приложила меня ей по лбу. – Вам Пров Мироныч, храни Владыка душу его, академию эту оплатил, а вы в слезы – у купчины, мол, в долгу, да не поеду, да не буду… Опосля только и делали, что брошки-сережки скупщику относили да платья шили. Я так вам скажу – вот Сеньке шапка, носи да не сносишь.

А Софья Ильинична была той еще карпизной дрянью. Но безответной, судя по слезам, которые у меня текли из глаз, и причины я не понимала, не чувствовала, отмечала одну физиологию. Ладно.

– Паршивка ты, – приласкала меня Матрешка и, отставив тарелку, ухватила за плечо. – Вот теперь прозябай как знаешь.

Она протащила меня по комнатам и вытолкала обратно на деревянную лестницу. Дверь захлопнулась, навсегда закрыв для меня вкусно пахнущий благополучный купеческий мир, а откуда-то из небытия вырвался писклявый, полный обиды на весь белый свет всхлип:

– Замуж мне надо за богатого дворянина…

Глава 5

Что-что я в сердцах бросила, когда увольнялась? «Хотела бы я стать молоденькой дурочкой и непритворно истерить из-за пятна на платье или сломанного ногтя?..»

Если это не медикаментозный сон, а карма? Или как эзотерики называют то, что приходит как наказание? Я оказалась в теле образованной, но вздорной, молодой, но плаксивой, отличного происхождения, но абсолютно никчемной девицы, вляпавшейся к тому же черт знает во что. И эта девица, что самое скверное, прорывается через мое привычное, спокойное и рассудительное «я» то истериками, то брезгливой физиономией, то слезами.

Знает ли Ветлицкий, с кем имеет дело, или у него и был расчет, что Софья Ильинична – беспросветная дура? Приманка, червячок, который никуда с крючка не сорвется, пока нужная рыбка его не ам?

Никогда в своей жизни я не тратила время настолько бездарно: сидела и бессмысленно таращилась на свои руки. Белоручка девочка, что с нее взять, хотя вот пальчик исколот иглой, значит, что-то делать она пыталась… Или не игла оставила отметины, а шпилька?

Я тосковала, как зависший компьютер, а Софья Ильинична буйствовала – проклинала тетку и дядю, засунувших ее в это дупло, и двоюродную сестру, вовсе выкинувшую ее вон; чихвостила родителей, которые бросили ее на произвол судьбы, не обеспечив достаточным количеством денег; досталось даже каким-то незнакомым мне и, видимо, совершенно случайным людям. Софья не давала полезных сведений, я не могла вычислить, в каком возрасте она лишилась родителей, но что-то подсказывало, что была она далеко не младенцем, из которого родственникам-купцам можно было без труда вылепить нормального человека.

Судя по замашкам, лет десять-двенадцать ей было, и родители не от большого ума вбили ей в головушку главное: весь мир у нее в долгу уже по праву ее рождения. Мир в который раз отказался оправдывать ожидания, Софья не утихала, и я начинала на собственной шкуре познавать, что чувствует человек с раздвоением личности. Это не воображаемый друг, с которым можно пошутить, которому можно поплакаться в воображаемую жилетку, это нечто, что не заткнешь, оно живет своей жизнью.

– Бесполезное ты создание, – прошептала я своему второму «я», а оно в ответ немедленно надуло губы, но заткнулось. – Заладила – замуж, замуж. И не смей реветь. Нам с тобой жрать нечего. И раз за нами никто не идет, встали и пошли продавать твои шмотки. Все, что нажито непосильным трудом.

Я так и не узнала, что я сама себе возразила на это, потому что в дверь требовательно постучали.

– Барышня? – голос был старушечий и мне пока не знакомый. – Барышня, али вы бредите?

До меня своевременно дошло, что старуха не иронизирует.

– Я молюсь, – громко сказала я, хотя вряд ли она была глухая, раз расслышала шепот.

– Владыка! – возопила старуха, но опомнилась и заговорила нормальным тоном: – Кто вслух-то молится, окаянная? Там до вас ахфицер пришел. Вона, по калидору плутает. Провести его али нет?

Я подскочила, щеки вспыхнули, и пока я отпирала дверь, умудрялась тереть лицо ледяными руками, чтобы немного согнать краску. Было смешно – я не рассмотрела Ветлицкого толком, мне было плевать, как он выглядит, а вот Софья Ильинична успела положить на него глаз.

– Только попробуй, – прошипела я угрожающе и открыла дверь. На меня с притворным состраданием уставилась хмурая бабка – переодеть ее, и можно сажать на лавку давать характеристики всем проходящим мимо. – Где офицер?

Сочувствие на лице старухи сменилось сперва удивлением, затем то ли брезгливостью, то ли испугом, и она ткнула рукой куда-то влево. Я повернулась, на мгновение растерялась, и Софья Ильинична тотчас взяла реванш, оттолкнув старуху, чтобы не мешала обзору. Та что-то фыркнула, я закусила губу.

– Простите, – опомнилась я, чем шокировала бабку окончательно, и она припустила по коридору, бормоча, что в барышню нечисть вселилась. – Господин полковник!

Офицер обернулся, и я смущенно фыркнула. Господин полковник до меня не снизошел, и ко мне направлялся совсем молоденький паренек. Я подумала, что он вряд ли брился, Софья Ильинична, вероятно, прикинула матримониальные перспективы, но ничем себя не выдала.

– Софья Ильинична, – паренек подошел, учтиво поклонился, я судорожно вспоминала, что сделать – книксен или достаточно слегка кивнуть? – Поручик Ягодин, сопровожу вас… вы знаете куда.

Ладно, поручик, надеюсь, мы подразумеваем с тобой одно и то же и твой шеф за ночь не переменил свои планы.

– Мои вещи… – начала было я и указала на дверь комнаты, но поручик оказался понятливым.

– Тимофей! – крикнул он в полумрак коридора. – Сундук барышни забери. – И он, снова поклонившись, галантно предложил мне согнутую в локте руку.

У этого века тьма недостатков, с досадой подумала я, и один из главных – этикет, предписывающий непрошеный телесный контакт, но я превозмогла, оперлась на руку поручика и потащилась сначала по коридору, потом по лестнице. Женщины тут ходили неспешно, по крайней мере, женщины моего круга. Каких богов, какое мироздание я прогневала так, что мне досталась неуравновешенная нищая аристократка? Почему не мещанка с какой-нибудь небольшой мастерской, почему не предприимчивая купчиха? Почему я не Аксинья Прововна, черт побери?

На лестнице нам встретился корпулентный мужчина, проводивший меня тяжелым взглядом исподлобья. Я вспомнила про какого-то Тита, который имел на меня виды. Черт с ним, у меня впереди…

– Все устроено, Софья Ильинична, – негромко, почти мне на ухо сообщил поручик. – Академия вам знакома, полагаю, никаких проблем у вас не возникнет.

Да-да, иронично покивала я. Никаких. Мне знакома там каждая крыса.

– Господин полковник не одобрит мое своеволие, но, надеюсь, этот разговор останется между нами? – и, судя по тону, поручик на это не слишком рассчитывал, но, может, информировал меня не без санкции своего шефа. – Прежнюю классную даму нашли мертвой, и причины ее смерти остались невыясненными. Вам предстоит жить в ее комнате, будьте поосторожней.

У меня ведь есть преимущество, осенило меня. Оно возвышает меня над всеми, кто меня окружает. Полковник, этот смазливый корнет… поручик, черт знает кто еще – я знаю то, что им неведомо и не будет знакомо еще лет сорок.

Я знаю основы оперативно-розыскной деятельности. Как теоретик, но…

– Как она умерла? – спросила я, придав голосу максимум страха. Софья мне подсобила, поручик сочувственно улыбнулся.

– Ее нашли мертвой в постели. – Помог, спасибо, Капитан Очевидность. – Мертвой, но не убитой, и это странно, она была еще молода. Можно было заподозрить и магию, но магов в академии нет.

Я кивнула, делая вид, что то, что я услышала, меня убедило. Магия, маги? Да трижды проклято все. У меня же никакой магии нет и быть не может?

Я дождалась, пока поручик откроет дверь, моргнула – небо серело, снегопад прекратился, но город не стал хоть сколько-нибудь привлекательнее. Антураж меня занимал меньше всего. Маги и магия.

– Вы уверены в этом, поручик? – и теперь прозвучало с насмешкой. Поручик закрыл дверь, указал мне на экипаж – похоже, вчерашний – и снова подошел раздражающе близко.

– Во всей империи всего восемнадцать магов, Софья Ильинична. И не то чтобы кто-то из тех мужчин, кто служит государю в академии, был когда-то замечен как маг. Было бы проще, если бы все указывало на мага, потому что пока смерть Натальи Калининой очень загадочна, и я не уверен, что кому-то удастся эту загадку решить.

Немногословен, но симпатичен. А Софье Ильиничне поручик пришелся не по вкусу, но она не вмешивалась ни в мысли, ни в разговор.

Я шагала по снегу, успевала удивляться, какой же он чистый, и анализировала. Значит, маги только мужчины, что объяснимо, если магия и способности к ней передаются генетически вместе с Y-хромосомой. И предположим, что способности к магии сложно скрыть и что в этом поручику можно верить.

Помня, как вчера я корячилась, забираясь в карету, я призвала всю отпущенную мне – и Софье – природой грацию. И, наверное, из-за того, что мысли были заняты, на этот раз вышло даже красиво. Ну или поручик улыбкой не замаскировал ехидный смешок.

– Восемнадцать, – повторила я, чтобы отвлечь его внимание, и в этот момент встретилась с ним взглядом.

Дьявольщина!

С генетикой я не ошиблась. И да, неприятно – с непривычки, возможно – смотреть в совершенно обычные человеческие глаза, радужка которых явственно отливает желтым цветом. Это красиво, признала я, особенно на контрасте с сочной зеленью, но неприятно.

Поручик смутился и отнял руку, на которую я опиралась, залезая в экипаж. Я не стала приносить извинений – перебьется. Не он ли будет за мной присматривать, как обещал Ветлицкий?

Что он может? Убить меня? Допускаю, он сам сказал о воздействии магии на человека, но убить, по его же словам, маг может только при личном контакте, не дистанционно. В любом случае от поручика стоит держаться подальше, кто бы мне еще это дал.

– Вас уже ждут, – поручик разлепил губы. Мое выражение лица ему не понравилось, но кого бы порадовало, что на него пялятся как на диковинку? Он жандарм, а не блогер. – Надеюсь, вам окажут теплый прием.

Карета закачалась – крепили мои нехитрые пожитки. Я напряженно думала ерунду: все ли так изумительно просто, как мне описывают, и чем мне может помочь здесь Софья? Но она притихла в самый неподходящий момент, и даже реакции, которые мне у себя так не нравились, не проявлялись. Как паршиво. Непредсказуемая девица, непредсказуемая я.

Дверь закрылась. Возница прикрикнул на лошадей, и я отправилась в неизвестность. На город я не смотрела – черт с ним. Моя предшественница погибла, поручик предупредил – благодарю, но он был не до конца с мной откровенен. Наталью Калинину нашли мертвой – но не убитой, без признаков насильственной смерти, или никто еще не умеет их определять. Я могла бы попробовать, но кто мне позволит осмотреть тело, если оно вообще еще не предано земле. Яд? Болезнь, которую тоже не умели диагностировать? Передозировка лекарств? Удушение? Что угодно, масса способов, не оставляющих для экспертизы этого века однозначных следов.

Знал ли Ветлицкий о смерти прежней классной дамы? Да, без сомнения, тысячу раз да, и он не счел необходимым сказать, паршивец. Что теперь угрожает непосредственно мне? Могли эту несчастную убрать потому, что она узнала что-то, что ей не стоило? Запросто, и вот вопрос: она заподозрила заговор, или все намного банальнее, и она всего лишь кому-то проговорилась, что выделяемые на содержание академии деньги оседают не в тех карманах? Была не в меру внимательна и не в меру болтлива?

И заговор. Положа руку на сердце, немного придя в себя, осознав и приняв, что это моя реальность и мне с ней жить, я без труда ответила: ни несчастная Лопухова, запоротая до смерти, ни Бородина, как и никто другой, не могли стоически молчать под пытками. Для того чтобы выдержать подобные издевательства, нужно иметь не только силу, но и цель, и то – не гарантия, не гарантия. Люди, способные на такое, во все времена становились героями, чьи имена высекали в камне. Две изнеженные великосветские дамочки, скорее всего, ничего не знали – или не знали никого. Ветлицкий не мог этого не понимать, он не производил впечатление глупого человека… Впрочем, если бы люди соответствовали ролям, как герои фильмов и книг, жить было бы проще.

Какая настоящая цель моего пребывания в академии? И еще хотелось бы знать, не устранили ли Наталью Калинину исключительно для того, чтобы я могла занять ее место. Может быть, это заговор, но не уже обнаруженный в стенах академии, а наоборот – он раскрутится только тогда, когда я начну исполнять указания полковника жандармерии, покушение на наследника наберет обороты, и я буду тем, кого обвинят и отправят на плаху.

На что я подписалась?..

Снова пошел снег, залетал через плотные занавески на окнах. Я поймала снежинку, посмотрела, как она тает. Романтика. Вся история – сплошная романтика, а что было бы, окажись на моем месте другой? Восхищался бы платьями, обольщал Ветлицкого или поручика, потому что за неимением гербовой пишут и на простой, может, еще что-то придумал? А я – а я строю планы, как выпутаться без потерь, потому что никто никогда не является в облике рыцаря в белом плаще, чтобы решить чужие проблемы, сказки это, конечно, прекрасно, но верить в них порою чревато. Про разбитое корыто, правда, сказка жизненная.

Экипаж свернул, шум города поутих. Я выглянула в окно – бесконечная площадь, огромное здание в три этажа, вход с колоннами. Похоже на питерский Зимний дворец, но вряд ли меня привезли под императорские очи.

На площади не было никого, лишь с нами разъехалась добротная пустая телега. Рядом с возницей восседал бородатый мужик, и я, прикрыв глаза, покачала головой: ну почему не купчиха?

Экипаж еще раз повернул и встал. Возница покопошился, открыл дверь, свистнул кому-то, и к нам наперегонки побежали два крепких парня. За моим саквояжем, поняла я и выбралась из экипажа. Сама, возница уже не подавал мне руки, может быть, в этих стенах это было подобно пощечине общественному мнению.

– Барышня Сенцова на место почившей вдовы Калининой, – многозначительно сообщил возница швейцару, столбом стоявшему у дверей. – Что молчишь, Аскольд, иди доложи кому следует! А вы саквояж поставьте, – распорядился он и повернулся ко мне: – Ну, барышня, боле я вам не нужен.

И он откланялся. Страж ворот Аскольд впустил меня в дубовые двери и исчез, и я застыла, рассматривая громадный светлый зал.

Как много шика! Высокие потолки, широкая лестница, лепнина, мраморный отполированный пол. Такое помещение содержать стоит огромных средств, и даже при наличии щедрых спонсоров или статьи расходов в казне – у кого хватило ума так бездумно распоряжаться деньгами? Отапливать подобное здание не выдержит ни одна казна, но отапливают ли его? Иней стены не покрывал, но я навскидку дала бы градусов восемь-десять.

И непонятная тишина, только откуда-то доносилось слаженное, слабое пение и звуки рояля. Потом они затихли, я услышала визг, и снова рояль и заунывный хоровой стон. Эхо доползало из коридора в зал, забиралось под потолок и пряталось там в лепнине со страху.

Милое место. Располагает, как пятизвездочный отель, так и хочется задержаться подольше.

В спину подул ветер, я обернулась и с удивлением увидела швейцара. Как-то он ушел в глубь помещения, а появился с улицы и подхватил мой саквояж.

– На второй этаж, барышня, пожалуйте к ее сиятельству, – глубоким басом произнес Аскольд, – а пока я ваш сундучок-с снесу во Вдовий флигель. Там-то и жить будете-с, вот.

Надеюсь, что там хотя бы топят, раздраженно подумала я и кивнула. Ее сиятельство, похоже, начальница этого благонравного заведения, и она должна быть в курсе всех подробностей обо мне… или нет. Ветлицкий не дурак, так что я или чья-то любовница, или чья-нибудь протеже без амурной подоплеки. Но меня должны помнить в академии, разве нет?

Еще бы и я что-то помнила. Софья, козочка, напряги мозги в том количестве, в котором они тебе Владыкой отпущены. Если ты мне не поможешь, вдвоем пропадем, а тело твое, тебе под розги ложиться. Но Софья молчала, а мне казалось, она даже рада подобному повороту. Родные стены, как-никак, подружки, сплетни, любимая тема, конечно, «замуж»…

Я дошла до площадки второго этажа и удовлетворенно кивнула: вот институтка в синем платье с фартучком, должно быть, дежурная, я сейчас у нее спрошу, как найти кабинет княгини – или графини, раз уж Софья от счастья обалдела настолько, что в рот воды набрала.

– Здравствуй, – как можно мягче и приветливее позвала девочку я. Стояла она у окна ко мне спиной, по росту лет десять-двенадцать, интересно, ей не холодно? – Как мне найти кабинет ее сиятельства?

Девочка медленно обернулась, и я от неожиданности отступила на шаг, с холодным ужасом обнаружив, что там, позади, все еще довольно крутая лестница, а я не чувствую под ногой ничего.

Глава 6

Я выплюнула краткое слово совсем не из тех, каким следовало учить институток, и умудрилась схватиться за перила. Нога неуклюже сорвалась, я больно ударилась, и еще одно слово из тех, которые институткам знать не положено, я с трудом, но проглотила. Затем заставила себя посмотреть на девочку.

Фильм ужасов наяву.

Милое детское личико, синее платье, белоснежные воротничок и нарукавнички – и белый фартук, к которому намертво пришита грязная, будто специально вымазанная в дерьме тряпка. На шее девочки болталась картонка с каллиграфически выведенным словом «Воровка!».

Я поднялась обратно на площадку. Ушибленная нога болела.

– Мадемуазель?

Девочка присела в изящном реверансе. Мне захотелось заорать в полный голос.

Несколько лет назад я попала в «закрытый» пансионат – не отдых, а сказка. Я не знала, к чему придраться, и наслаждалась солнцем, соснами, цветами, спа-процедурами, спортивными активностями и прекрасной кухней в уверенности, что никогда в своей жизни не инвестировала лучше в себя саму и в свое здоровье. Страх уверенно цапнул меня за горло ночью, когда я, закончив читать любимую документалистику, отправилась за питьевой водой в главный корпус. Огромная территория словно вымерла – даже охрана в будке казалась неживой. Ни одного светящегося окна, ни звука присутствия человека, только шум залива и крики птиц. Я говорила себе, что мне чудится, что ничего сверхъестественного не может быть, люди приехали лечиться и отдыхать и спят, это не Турция и ее «ол инклюзив», но… все последующие ночи я принимала снотворное и засыпала, пока отдыхающие еще колобродили, иначе я боялась за свой рассудок.

Нечто подобное накрыло меня сейчас.

Огромное здание, никого, кроме Аскольда, который умеет ходить сквозь стены, и девочки с клеймом. И ни единого звука, кроме ее голоса.

– Мадемуазель?..

Я чуть второй раз не сверзилась с лестницы, но обернулась, почти не разбирая слов за грохотом сердца. Проклятая академия благородных девиц добавила мне порядком седых волос за какое-то ничтожное время.

– Это Алмазова, мадемуазель. – Девочка, поднимающаяся по лестнице, была постарше той, что стояла наверху, и платье на ней было светлее – зеленое. – Моветка, мадемуазель.

Я холодно кивнула и снова повернулась к Алмазовой.

– Кто это сделал? – спросила я. – Кто пришил тебе тряпку и надел на тебя вот это? – Я ткнула пальцем в отвратительную табличку.

– Она сама, – вновь вмешалась старшая девочка. – Так приказала мадам. Алмазова съела чужие конфеты.

– А тряпка?

– Она неряха, мадемуазель. Она же моветка.

Я еще раз кивнула и, не поворачиваясь к старшей девочке, протянула Алмазовой руку. Никакой реакции не последовало – ни радости, ни испуга. Будто она меня и не видела. Может, она полуслепая?

– Пойдем, – приказала я мягко. – Ты меня понимаешь?

– Она… – запальчиво начала старшая институтка, и я рявкнула:

– Можешь идти! Пойдем, – и, уже не дожидаясь ответа, схватила Алмазову за руку и потащила по коридору. Она была настолько покорна, что я все сильнее подозревала неладное. – Где кабинет ее сиятельства, знаешь?

– Я ничего плохого не сделала, мадемуазель!

В ее голосе не прозвучало ничего похожего на беспомощное оправдание, просто спокойный ответ.

– Я не имею к тебе никаких претензий, – пробормотала я. Неизвестно, поверила ли Алмазова, но она встала как вкопанная напротив двери… Ах, ну да, «Начальница Академии благородных девиц, фрейлина ее императорского величества, ее сиятельство Е. А. Мориц».

Я коротко стукнула пару раз и собиралась войти, будет ответ или нет, главное, чтобы было не заперто, но из-за двери кто-то каркнул. Пригласили меня или отправили в преисподнюю, я не знала, толкнула дверь и зашла, волоча за собой не сопротивляющуюся Алмазову.

За столом сидела черепашка. Маленькая, низенькая дама сурово смотрела на меня сквозь огромные очки, но видела, как я сразу поняла, она в них прекрасно. Моя персона ее заинтересовала мало, она повернула голову – точнее, повернулась в своем роскошном кресле сама – к Алмазовой. Я почувствовала, как девочка сжалась, и стиснула ее руку в своей.

– Как вы это допустили, ваше сиятельство? – жестко сказала я так, словно пришла разбираться в обычную среднюю школу по просьбе заплаканной соседки. – Ученица не присутствует на занятиях, стоит в коридоре, помеченная как… – Подобрать верное слово. – Изгой. Если подобные действия классных дам прописаны в уставе академии, вам стоит их пересмотреть.

Заканчивая краткую, но убедительную речь, я взмолилась, чтобы черепашка не умерла от разрыва сердца прямо в своем кожаном панцире. Возможно, за всю ее долгую жизнь, полную подобострастия, ей никто не осмеливался дерзить, тем более бывшая выпускница.

Она же наверняка меня узнала!

– Сенцова, – проскрипела ее сиятельство. – Быстро же вы запамятовали правила. Настолько, что считаете себя вправе являться в мой кабинет и требовать от меня их исправить?

– Если Алмазова совершила проступок, наказание должно быть ему соразмерным. Никто не разбивает камнями голову человеку на площади за то, что он… – Что он? – Украл лошадь.

Ветлицкий, правда, рисовал мне примерно такие перспективы за государственную измену, так что, может, ее сиятельству остается только удивленно возразить: «А что же еще с ним делают, милочка?».

Ее сиятельство резким движением указала мне на стул. Мне пришлось оставить Алмазову и сесть. Бедный ребенок не понимает, что происходит, да и я, кажется, теряю инициативу.

– Если бы не безвременная кончина госпожи Калининой, не середина года и не настоятельная рекомендация его сиятельства, – заскрежетала начальница, и ее голос вкручивался мне в уши как бур. – Вот это ваш класс, – она вытянула руку и длинным узловатым пальцем указала на Алмазову, и я возрадовалась. Пришлось бы мне иметь дело с парой десятков таких, как Софья, я бы повесилась или сбежала. – И сейчас вы готовы как революционерка бороться за эту девочку, но я посмотрю, что вы запоете месяца через два…

Мне показалось, или она улыбается?..

Вытащите меня из этого кошмара, умоляю.

– У вас была прекрасная дисциплина, отменные знания ларонского и альменского…

Да что ты говоришь? Где эти страны вообще находятся?

– За те два года, что я не видела вас, вы стали несколько вольнодумны. Надеюсь, вы не вольнодумие будете прививать воспитанницам, а о прочем вы превосходно осведомлены и в курсе своих обязанностей.

Она кивнула и подтащила к себе бумаги, давая понять, что больше меня не задерживает.

Я поднялась, не прощаясь, поманила за собой Алмазову. Мы вышли, я закрыла дверь и придержала девочку за плечо.

– Вот так, – я сняла с нее позорную табличку. – Держи и выброси ее где-нибудь. Зачем ты съела чужие конфеты? Разве ты не знаешь, что брать чужое нехорошо?

Алмазова уставилась в пол. Я изрекла еще одно воспитательное клише:

– Тебе бы понравилось, если бы кто-то съел твои конфеты?

– Они и съели.

Я вздрогнула, нахмурилась, приподняла ей за подбородок голову. Взгляд у Алмазовой был абсолютно спокойный. Поразительный ребенок, или академия ее изувечила до такой степени, что ей остался один шаг до настоящего срыва.

– Как так?

– Мадам забрала у меня конфеты, которые купил мне мон фрэр. Раздала их другим девочкам. И тогда я съела чьи-то конфеты. Разве это неправильно?

Устами младенца, черт его побери, глаголет истина. И что мне ответить?

– Мадам? – бессмысленно переспросила я.

– Наталья Филипповна, – ровно пояснила Алмазова, и я наконец вспомнила, зачем я в этом пафосном аду для аристократок. Заговор и Наталья Калинина, классная дама, которая загадочно отошла в мир иной.

– Госпожа Калинина? – уточнила я. – Дай-ка сюда.

Я вырвала из рук Алмазовой табличку и принялась ее рассматривать. Выписано с любовью, хотела бы я знать, кто наслаждался издевательством.

– Кто это писал?

– Я, мадемуазель.

Быть может, несчастного ребенка заставили переписывать табличку несколько раз, пока ненормальную садистку не удовлетворила каллиграфия. Была бы я создателем современного российского сериала, предложила бы на обсуждение сценарной группы версию, что классную даму прикончил чей-нибудь озверевший отец.

– У тебя есть родители?

– Я сирота, мадемуазель. У меня только брат.

Бедный грустный ребенок. И это лишь одна девочка, которая попала под мое попечение. Бедное искалеченное сердечко.

– Вот что, Алмазова. – Откуда-то выплыло воспоминание, что в подобных заведениях даже имен друг друга не знали, только фамилии. – Ты сейчас вернешься к себе, сменишь фартук, отпорешь эту тряпку. И постараешься быть аккуратнее. А если что-то испачкается, переоденешься.

Что-то я не то говорю, поняла я по расширившимся глазам девочки, но возражать она не осмелилась, кивнула, развернулась и побежала – только пятки сверкали и раздавался гулкий топоток по коридору. Допустимо ли девочкам бегать? Допустимо ли здесь, я имею в виду?

По ушам хлестнул неприятный, резкий звук звонка, распахнулись двери, и тут же, за считанные секунды, коридор наполнился белоснежными платьями. Около двадцати старших девушек создали впечатление бабочек, кружащихся над цветком, и, приглядевшись, я увидела, над чем они так вьются.

Из класса вышел мужчина. Я хмыкнула – любопытно, насколько здесь правила отличаются от того, о чем я читала и что смотрела. Может, память мне и изменяла, а может, приврали историки, но в моем мире в благородный цветничок не допускали молодых да ранних, все больше старых коней, чтобы не портили борозды – что не мешало обожанию институток. В этой академии кто-то провел идеологическую диверсию, и я пошла мужчине навстречу, не потому что собиралась отогнать от него девиц, а потому, что каждого встреченного мной человека мужского пола была намерена проверять на радужку глаз: маг, не маг.

Я почувствовала прикосновение к плечу и машинально обернулась, а когда, увидев женщину средних лет в строгом синем платье и не найдя в ней ничего требующего немедленного внимания, повернулась опять к мужчине, его уже не было.

Дама еще раз коснулась моей руки. Игнорировать дальше ее не получится.

– Рада видеть вас, Сенцова, уже в качестве классной дамы нашей прекрасной академии, – улыбнулась дама по-крокодильи, но, как мне показалось, искренне. Отличный, дружелюбный донельзя прием, и ведь я должна знать эту даму. Хотя бы по имени. А я смотрю на нее как баран на новые ворота.

Дама взглянула поверх моего плеча на подотставших от остальных учениц, поморщилась, покачала головой. В коридорах воцарилась тишина, если не считать шелеста платьев и шороха туфель, но и это ее не устраивало.

И еще: по этому гулкому холодному дворцу, как по селу, новости расходились моментально. Мое появление ни для кого не было секретом.

А Ветлицкий, выходит, граф или князь. Чего его понесло в жандармы?

– Я присматривала за вашими девочками эти дни. Ваши девочки милые, – вернулась ко мне дама. – Знаете… все из благородных семей, без претензий, – она неопределенно покрутила в воздухе пальцами. – Послушные, разве только Алмазова…

Ее взгляд упал на картонку в моей руке.

– Ужасная трагедия, ужасная! – она потянула меня в сторону, я пошла. – Но зачем вы прервали наказание Алмазовой? Наталья Филипповна велела ей неделю так ходить.

– Неделю? – вырвалось у меня. Когда же именно она умерла?

– Да-да, – кивнула дама. – Не то чтобы я вмешивалась, моя дорогая, не подумайте, у нас подобное не заведено, теперь-то вам станут известны все наши секреты! Но Наталья Филипповна держала девочек строго. Вам не стоит менять обращение с ними, детям необходима твердая рука.

– Выставить ребенка на всеобщее посмешище, – заметила я. Дама подводила меня к приоткрытой двери, и я остановилась. – Простите, но я категорически против подобных… методов.

Дама засмеялась.

– О, милая моя… мы все когда-то так думали, поверьте!

– Когда умерла Наталья Филипповна? – осекла ее я. Дама нахмурилась, став похожей на сову.

– Дайте-ка вспомнить… позавчера? Ах нет, два дня назад. Как раз заболела моя Синебрюхова – можете себе представить? Это те самые Синебрюховы, которые «Северные мануфактуры», еще двадцать лет назад они вышли из крепостных! И вот их дочь…

– Что с ней случилось? – перебила я, потому что меня очень мало заботило, что среди княжон и графинек затесалась – кошмар какой! – вчерашняя крепостная. Побольше бы в ваши холеные рядочки бывших крепостных, посбивать дворянскую спесь, показать ум и хватку. Люди, которые еще недавно были чьей-то бесправной вещью, теперь ворочали капиталами – снимаю шляпу! – Не с Синебрюховой, с Натальей Филипповной. Как она умерла?

Я изобразила неподдельный ужас. Моя собеседница мялась, и я артистично прибавила:

– Надеюсь, в ее комнате не произошло ничего… страшного?

– О нет, моя дорогая, она просто умерла в своей кровати!

Мило, теперь я буду в этой кровати спать. Но это такая, боже мой, мелочь.

– Но без крови, без крови… – успокоила меня дама. – Ну идем же!

Наталья Калинина умерла два дня назад, и это настораживало не на шутку. Когда глупышку Софью приволокли в каземат, догадывались, что она согласится на место классной дамы, и точно знали, что это место вакантно. Так-так, и какова вероятность, что смерть Калининой – чистая случайность?

В заговоре таких масштабов пешки не выживают. Игроки лишь делают вид, что охота идет на ферзя, на самом же деле они могут вести заковыристые многоходовочки. Но я не шахматист, хотя сравнение вышло хорошим… Письмо, мне нужно увидеть письмо, которое Ветлицкий разыграл как козырную карту. Как угодно, любыми средствами, мне нужно увидеть это письмо.

– Mes dames! – провозгласила моя спутница, открывая дверь шире, и все присутствующие обернулись к ней. Дамы, дамы разных лет, но все, пожалуй, постарше той, которая меня сопровождала. – Мы все помним Софью Ильиничну как одну из лучших наших воспитанниц, так поприветствуем же ее как одну из наших классных дам!

Курятник… О господи, ну а как его мне еще назвать? Пока курятник, завтра может обернуться стервятником. Меня заклевали в прямом смысле слова, только что не отщипнули не прикрытую платьем плоть, да и от платья не оторвали клочочек. Я улыбалась, кивала, притворялась изо всех сил, что помню, узнаю и рада видеть, но от обилия незнакомых лиц кругом шла голова. Я не запоминала ни одного имени и отвечала что-то совсем невпопад. Я протолкалась к столу, положила на него картонку, и дамы примолкли, наверное, прикидывая, как у меня хватило смелости. Потом кто-то робко заметил, как жаль покойную Наталью Филипповну, кто-то добавил, что она была на редкость достойной женщиной.

– А ты все так же чудна, дорогая Сенцова, все так же! – я увидела единственную молодую особу, бесцеремонно пролезшую под чьей-то рукой, полненькую, неприметную, с тугим пучком жидких волос на голове. – Ох, как ты была хороша на выпускном балу, пусть и стояла за нашими спинами! Никакие невзгоды тебя не испортят, куда там!

Я стара для того, чтобы принимать лесть за правду, а издевку за комплимент. Девица улыбалась, а в глазах горела такая дикая ненависть, что дали бы ей сейчас пистолет, и не топтать мне больше грешную землю. Что эта дрянь имеет в виду?

Слева от меня стоял книжный шкаф со стеклянными створками. И суетились дамы, закрывая обзор. А я думала – я ведь не знаю, как выгляжу, не удосужилась посмотреть, да и не казалось мне это важным. С лица воду не пить, когда умом Владыка обидел, имя запятнали дорогие родители, а последние деньги спустила на тряпки Софья сама.

Полная дама забрала из шкафа толстый журнал, тут же отошла и вторая женщина, и я оборвала свой ответ кому-то на полуслове, не веря тому, что увидела в идеально чистом стекле.

Господи, нет. Только не это.

Глава 7

Только не это, господи, нет.

Во всех мирах проще жить, когда ты ничем не отличаешься от людей. Шаг влево, шаг вправо – фактически приговор. Вранье, что красавицам легче, напротив, они объект слишком пристального внимания… которому не все и не всегда рады, которому не всегда возможно противостоять. Не во все времена. Не в каждой стране. Иногда лучше, чтобы от тебя отворачивались, с трудом скрывая отвращение.

Софья Сенцова была…

Она стояла за спинами одноклассниц – может, причиной тому было ее мутное прошлое. Ее не представляли императору и тем, кто мог положить на нее глаз. Невозможно пристроить ко двору дочку тех, кто планировал бунт, невозможно. Подобную особу предпочтительней никому из власть имущих вообще не показывать, заплатили за ее обучение – все довольны.

Я отвернулась от отражения, сообразив, что засмотрелась на себя как Нарцисс. Было на что смотреть, черт, как некстати!

Софья Сенцова была самым красивым человеком из всех, кого мне когда-либо доводилось видеть. В ее внешности нельзя было найти ни единый изъян – и, конечно, тогда справедливо, что умом ее мироздание обделило. Одному человеку не дают все и сразу, он воспользуется этим, того и гляди, захочет завоевать целый мир. И так как миру амбиции не понравятся, кончится все для умницы и красавицы скверно.

Я именно в такой сейчас ситуации, если исключить планы по захвату мира. Самой бы выжить с моей потрясающей внешностью, и, вероятно, для меня идеальное убежище – девичья унылая академия, тем более что меня явно не собираются демонстрировать венценосной семье. Мой паршивый бэкграунд никуда не делся, я даже прибавила к нему заговор и нищету.

На счастье, моим вниманием завладела новая особа – полная дама в очках, на вид и по обращению располагающая к себе больше других. Та самая, которая достала из шкафа журнал – это оказался журнал моего класса. Дама представилась Юлией Афанасьевной Окольной – я сделала вывод, что Софья ее не застала и Окольная человек в академии новый, – усадила меня за дубовый стол и принялась обстоятельно рассказывать про мои обязанности.

Подъем в пять утра, привести себя в порядок и в шесть быть уже в дортуаре девочек. Проследить, чтобы все вовремя встали и не нежились в кроватях, умылись, оделись, заплели косы, заправили постели. Проверить у всех чистоту платьев, воротничков, нарукавничков и передничков. Ногти и бантики – не пропустить. Проследить, чтобы все отправились на молитву и не вздумали досыпать во время бдения, а воздавали хвалу Владыке. Как, подумала я заполошно, я должна это делать, если вслух здесь не молятся? Но плевать.

После – завтрак, куда я обязана девочек сопроводить, потом – занятия. Следить за осанкой, походкой, за тем, как барышня ест или пишет. Все – и место, где воспитанница завтракает, и самая распоследняя тетрадь, должно быть стерильно как операционная. За неопрятность – наказание, и его тяжесть я сама могу определить. К примеру, Наталья Филипповна могла вывалить на свинюшку тарелку и оставить девочку в таком виде стоять голодной, пока завтрак не кончится – но это, Софья Ильинична, крайние меры, хотя подумайте, дисциплина у Натальи Филипповны была лучшая!

Если Наталью Калинину не прикончила жандармерия, это должны были сделать высшие силы. Ну не может земля носить такую редкую дрянь.

После первого блока занятий и обеда – выпас воспитанниц. Окольная деликатно назвала это «прогулкой», но покривила душой: мне предстояло смотреть, как девочки, взявшись за руки, два часа, как заключенные, ходят кругами по одному из холодных коридоров. Затем снова занятия – с двух часов до восьми, и тут у меня есть немного свободного времени.

В восемь вечера – ужин и подготовка ко сну. Девочки могут шушукаться, некоторые – стоит очень следить за этим, Софья Ильинична! – могут читать книги. Это недопустимо! Кроме того, необходимо просматривать все, что девочки получают и пишут сами. Каждое письмо, каждую посылку. Все, что выходит за рамки приличий… вы же знаете, Софья Ильинична: немедленно изымать.

Тюремная жизнь. А я – надзирательница. Какое наказание следует мне, если я наплюю на эти порядки?

– И Алмазова, – вспомнила Окольная о моей злополучной подопечной. – Сложная девочка, очень нелегкая. Ее отец был простым сельским священником, но представьте, умер в сане архиепископа! Набаловал дочь, что не подобает священнослужителю.

– Может, Юлия Афанасьевна, это нам с вами не подобает осуждать преосвященнейшего?

Я понимала, что излишняя резкость мне не прибавит баллов, но поделать с собой ничего не могла.

– Я не могу позволить себе подобных высказываний в адрес лица духовного, тем более такого великого сана, – поправилась я. – Что касается девочки… я уже в курсе, что она сделала, но ее наказание мало того что чрезмерно, так еще и Наталья Филипповна обошлась с ней нехорошо. – Как распоследняя мерзавка, я бы сказала, но пока промолчу. – Я молода и, быть может, не так многоопытна, но уверяю, я буду уделять девочкам довольно внимания и оправдаю доверие его сиятельства.

Семь футов якоря этому сиятельству, куда он сам выберет. Спонсоры этой дорогостоящей каторги в курсе, что тут происходит?

– И доверие ее сиятельства, Юлия Афанасьевна. С вашего позволения я приступлю к своим обязанностям.

Когда я покидала учительскую, услышала – впрочем, не особо дамы и тихарились:

– Это надо было прислать нам змею.

Не наступайте мне на хвост – плохо будет.

Коридоры опустели. За моей спиной раздавалось шипение из учительской – нет сомнений, перемывали мне кости, и откуда-то тянуло посредственной пресной едой. Время трапезы, и по запаху судя, если кого-то и оставляют голодным, страдать от этого не приходится.

– Ты поняла, как все это работает? – спросила я у затаившейся Софьи. Сейчас я испытывала к ней сочувствие: остаться в здравом уме после ада в течение восьми-десяти лет – задача не для слабонервных. – Прежде чем пускать слезу, дай мне сказать и сделать. Я нас в обиду не дам.

Софья молчала. Я подумала, что избавилась от нее, проявив в полной мере свой настоящий характер, и пожалела: она могла бы мне помогать, хотя бы тело ее помнило то, что я никогда в жизни не знала. И эти проклятые иностранные языки, о которых упомянула начальница, вот уж в каком случае мне лучше вообще не открывать рот, если Софья так и не проявится.

– Мы можем договориться, – продолжала я. Со стороны, наверное, выглядело немного странно, хотя говорила я даже не себе под нос, а исключительно про себя. – Ты помогаешь мне – ты знаешь все про эту чертову академию. Я помогаю тебе, себе и девочкам. Это невыносимо, руки чешутся кого-нибудь пристрелить. Разве можно так обращаться с детьми?

Софья наконец всхлипнула, и я поняла – можно.

– Мне жаль, что тебе пришлось через все это пройти, – искренне призналась я. – Давай это исправим. Мы в выгодном положении, посмотри: у нас отличная крыша. Вот то сиятельство…

О нет, зачем я про него упомянула?..

– Его сиятельство – прекрасное прикрытие. Я – мы – ему очень нужны, а значит, любая, практически любая наша выходка останется безнаказанной. Я надерзила начальнице – и что? Я осадила эту даму в учительской. Мне – нам с тобой – никто не скажет ни слова. Ладно, академия тебе теперь уже безразлична… Чего же ты хочешь? Молчи, я сама догадаюсь. Замуж. И денег, конечно. Не знаю как в муже, потому что, прости, тело у нас с тобой одно на двоих, но в деньгах я заинтересована не меньше тебя. Без денег жить очень сложно. Ты помогаешь мне всем чем можешь, я получаю с Ветлицкого капитал. А замуж – ты же красавица! Будут деньги, вернешь себе честное имя, и все князья будут у твоих ног. Выберешь какого захочешь. Согласна?

Софья мне ничего не ответила, но зато я, совсем не планируя, свернула куда-то в коридор. Я была уверена, что пахнет сомнительным варевом с другой стороны, но подчинилась знаниям тела и не прогадала: запах стал отчетливей и сильнее, и я вошла в створчатые двери большой столовой, где в полном молчании, торжественно, как на поминках, вкушали яства воспитанницы Академии благородных девиц.

Холодно, гулко и слишком просторно. По порядкам академия напоминала тюрьму, по обстановке – сравнить было не с чем, но высокие потолки намекали на ничтожность тех, кто под ними ходит. Мол, песчинка ты незаметная, такой песчинкой проживешь и помрешь. Светлые стены и пол навевали мысль об отчаянном одиночестве в толпе таких же несчастных, и мне показалось, что это не мои субъективные ощущения, а выстраданные годами эмоции Софьи. Столов было много – но все же, на такое количество воспитанниц, а я навскидку насчитала где-то триста девушек, здание академии все равно очень большое. Как здесь используют помещения, для чего?

Самым маленьким девочкам было лет десять, и платья у них были коричневые, потом девочки постарше – мои, следующие – в зеленых платьях, потом в серых, голубых и наконец белоснежных. Чем взрослее воспитанница, тем сильнее от нее требуют чистоты, подумала я, проходя мимо стола старших девочек и бесцеремонно заглядывая им в тарелки. То, что там плавало, задумывалось скорее всего как щи, но напоминало лежалую капусту в постном масле, залитую кипятком. На вкус, вероятно, было таким же.

Меня от обеда почти воротило, а воспитанницы еле сдерживались, чтобы не накинуться на еду. Если младшие девочки в теле по возрасту, то старшие – просто прозрачные. Им даже не клали хлеба, и они в полном молчании медленно и печально хлебали суп. Я поискала взглядом их классную даму, но бесполезно. Все торчали в учительской, обсуждали событие. Обсуждали меня.

Содрогаясь от запаха, я дошла до стола своего класса и обнаружила, что малышей кормили сытнее. Ваша счастье, изуверы, злобно подумала я, иначе бы я надела котел кому-нибудь на гордо поднятую голову. Алмазова, увидев меня, выпрямила спину и начала работать ложкой реже, я ободряюще ей улыбнулась. Прочие девочки тоже перестали сутулиться, снизили темп, и нормальный детский обед превратился в церемонию принятия пищи.

– Тишина! – раздался рев, кто-то вскрикнул, мои девочки вздрогнули, но не посмели обернуться, зато повернулась я, выискивая причину. За столом старших воспитанниц появилась классная дама – о, знакомое лицо, госпожа Окольная, и она выдернула одну из девушек, всю пунцовую, из-за стола и вытолкала ее в проход.

Остальные продолжали обедать. Я не знала, стоит ли сейчас говорить что-то девочкам, или можно подождать, пока они покинут столовую. Одна малышка капнула супом на рукав и быстро, стараясь, чтобы я не заметила, начала стирать пятно, и я отвернулась.

Объяснимо, что эти дамы сами когда-то получали по полной. Необъяснимо, почему они так унижают и мучают тех, кто от них зависит. Хотя… Люди те еще нелюди. И в массе я, наверное, ненавижу людей.

Держа спину прямо, словно в меня вставили штырь – спасибо, Софья – и обучая свое второе «я» непечатным выражениям, я вышла из столовой, чувствуя, как Окольная мечет мне молнии в спину. Только попробуй коснуться кого-то из моих детей, и ты пожалеешь, что на свет родилась.

– Тебе их так жалко?

Софья. Да, моя козочка, и тебе лучше не знать, что я могу сделать с тем, кто обидит ребенка. У меня сорвет все тормоза – прости, но выходит, у тебя тоже. И еще раз: мне действительно жаль, что рядом с тобой в эти годы кошмара не было никого, кто бы мог заступиться за вас. За тебя. Поверь, это правда.

Я вышла в коридор. Меня трясло, а Софья обдумывала услышанное. Такой объем непривычной информации обработать ей было тяжело, я ощущала, как в голове скрипят шестеренки. И еще, вероятно, она переводила на привычный язык ту нецензурную тираду, которую я выдала в адрес классных дам и после.

– Софья Ильинична?..

Глава 8

Вот и он, мой пропавший цветочек, объект повышенного интереса и обожания старшеклассниц. Молод, лет двадцать пять, благообразен – князь Мышкин – и, на мою удачу, не маг. Простой человек. Это если я правильно поняла, как отличать магов.

– Алмазов, Эраст Романович, учитель изящной словесности, – представился он и поклонился мне так изящно, что про особенность словесности мог и не добавлять. – Знаю, знаю, слухи опережают, но я хотел бы поблагодарить вас за Анну.

– Так это вы тот самый брат, который купил ей конфеты, – поджала губы я, неприятно удивленная. Что было дальше с сестрой, ему до лампочки. – Вы, я надеюсь, в курсе, что случилось после того, как она получила ваш подарок?

– Да, – расстроенно произнес Алмазов. – Академия… я был против того, чтобы Анну отдавали сюда. Я был готов выхлопотать ей место в обычной гимназии, но его величество… – Он вздохнул, несколько раз нервно провел ладонью по подбородку, словно проверяя, чисто ли выбрит. – Его величество посчитал, что это для Анны честь – бесплатно учиться в таком заведении, ведь я сам родился еще тогда, когда батюшка служил обычным сельским священником, происхождения мы самого простого. Его величество определил Анну в академию, а я – мне пришлось принять эту милость. Не ради Анны или меня, ради памяти батюшки, вы понимаете?

Он говорил и сам смущался своих объяснений. Было в его лице что-то простодушное и наивное, по-хорошему наивное, доброе. Я улыбнулась, Софья опять скривила мордочку. Спокойно, козочка, не смотри на каждого встречного как на мужа.

– Вы могли вмешаться, – напомнила я.

– Увы, но не мог, – развел руками Алмазов. – Такие правила, и кроме того, я дорожу местом. После того как Анна попала сюда, я был вынужден… еще раз попросить именем батюшки, уже не его величество, разумеется, но влиятельных лиц. И то, поверьте, лишь семинария за плечами позволила мне здесь оказаться.

Вот откуда обезоруживающая благообразность. Так что не стоит вестись и доверять.

– Вы оставили служение, – кивнула я, – ради того чтобы быть рядом с сестрой. Это было с вашей стороны благородно, и все же, Эраст Романович, несправедливость – это то, что Владыка не терпит, разве не так?

– Каюсь, каюсь, – пробормотал Алмазов, но особого раскаяния в голосе я не услышала. Все же не Мышкин, слишком слаб и стыдится своей слабости. – Поэтому еще раз спасибо. Я рад, что она на вашем попечении. И потому, чтобы моя благодарность не вышла только словесной… послушайте меня, отдохните сегодня. За девочками присмотрят.

Я насторожилась, и в этот миг Софья очнулась и приказала мне согласиться. Почему же? Я выжидательно смотрела на Алмазова, он мялся, не решаясь объяснить мне причину. Вероятно, это было его привычным амплуа – мямля.

– Ее сиятельство велела мне немедленно приступать к обязанностям, – возразила я, и Алмазов обрадованно кивнул:

– Я скажу, что вы прихворали. Вот прямо сейчас и скажу.

– Причина?

Бедняга аж побледнел. Неудивительно, из-под маски выпускницы академии выглянула София Андреевна Васнецова, женщина, повидавшая жизнь, узнавшая людей и их мотивы куда лучше, чем ей хотелось бы. В этот век мало кому было позволено столь резкое поведение.

– Боюсь, что… не смогу внятно вам объяснить, – Алмазов посторонился, и я тоже, пропуская старшеклассниц, выходящих из столовой под присмотром Окольной. – Юлия Афанасьевна! – окликнул он, и Окольная остановилась, недобро смотря на нас. – Софье Ильиничне нездоровится, утомилась с дороги. Вас не затруднит?..

– Конечно, конечно, – с готовностью закивала Окольная, видимо, вспоминая, что моя активность в учительской хворобе не соответствовала никак. Но выражение лица сменилось на участливое и незлое. – Пусть сходит к доктору, господин Хуфф как раз у себя. На улице зябко, Софья Ильинична, немудрено, что вы приболели. Я попрошу Каролину Францевну еще день приглядеть за девочками, не тревожьтесь.

Алмазов улыбнулся, поклонился и исчез. Мне крайне не понравилось его вмешательство, я снова упустила инициативу, но подумала – Софья. Софья, что ты мне скажешь? Что не так?

Я кивнула Окольной, приложив руку ко лбу, вышло так себе, театрально, но Окольная безразлично мазнула по мне взглядом и ушла. Софья, девочка моя, будь другом?

И отведи нас во Вдовий флигель, ты знаешь, где он.

Ноги несли меня сами – стоило мне отпустить ситуацию, и тело разбиралось с направлением и действиями само. Софья медлила, что-то бормотала, но я чувствовала, что что-то знаю наравне с ней. Ее беспокоило и смущало то, что она видела и слышала, и я мешала ей оформить мысли в слова. Мне оставалось только понять ее ощущения.

Я их разозлила, наконец поняла я то, что так изводило Софью, и сейчас эти дамы отчаянно строят козни, объединяются и прикидывают, как пожестче на мне отыграться. А к утру у них будут другие проблемы и свежие недруги. Последнее слово останется за начальницей, я лихо начала, но классным дамам попадает за небрежность их подопечных, стало быть, завтра в стервятнике появится некто новый, против кого все соберутся дружить. Может быть, до утра ничего не случится и я все еще буду негласной персоной нон-грата, но может быть, мне повезет.

– Не переживай, – легкомысленно успокоила я Софью. – Прорвемся. Ты плохо знаешь, что такое обычный офис… Не забивай свою очаровательную головку, и так и быть, завтра причешешься как захочешь. И насчет одежды беру свои слова назад. Ты восхитительна, ты должна выглядеть как королева.

Софья поникла, и до меня дошло, что ее внешность и бесит классных дам и учительниц больше всего.

– Ты будешь выглядеть как королева. Я обещаю.

И несмотря на то, что я терпеть не могу тратить время на все эти дамские штучки, я не буду пренебрегать таким оружием. Теряющий от чего бы то ни было разум противник наполовину побежден.

Не слишком пока поверившая мне Софья привела меня в глухое крыло – коридор, и одна дверь была приоткрыта. Значит, мне туда, надо в первую очередь осмотреть место таинственного происшествия. Или убийства.

Я входила в комнатку с замирающим сердцем, но ничего, поразившего меня, не увидела. Умеренной высоты потолки, не такая раздражающая белизна, занавески на окнах, девичья кровать, подушки, одеяла, стул, письменный стол, шкаф, мой саквояж… На деревянном полу сиротский коврик, все чисто прибрано, горничные тут добросовестные, так что улик я, конечно, не обнаружу.

Все же я попыталась. Изучила все от и до, но ни то что клочка бумаги, так любимого почему-то авторами детективов, ни даже соринки. Приятно пахло лавандой, а окно было наглухо заделано на зиму. Я подергала створки – нет, их не открывали уже давно, а что дверь? Запирается изнутри, не взломана, не отремонтирована… у воспитанниц, наверное, нет такой роскоши, как приватность. У них все на виду.

Я разобрала вещи, отметив в процессе, что откуда-то все-таки сильно дует. Облизав палец, я поползала по комнате, нашла в углу окна щель. Во Вдовьем флигеле было намного теплее, чем в академии в целом, но ночью, когда температура упадет, а топить перестанут, комнату выстудит в два счета, поэтому я, ничтоже сумняшеся, взяла из прибора на столе перочинный ножик, надрезала одно одеяло, вытащила оттуда вату и плотно заделала щель.

За этим занятием меня застала горничная, принесшая еду и настойку в темном бутыльке.

– Доктор велел выпить сегодня и завтра с утра, Софья Ильинична, перед трапезой вашей, – передала мне она инструкцию. – Я зайду еще, если чего надобно, скажите.

– Нет, спасибо, я лягу пораньше, – простонала я, изображая крайнюю немощь. Настойка? Не от нее ли умерла Наталья Калинина? – Постой. Скажи, а Наталья Филипповна…

Горничная вздохнула.

– Да хранит Владыка душу ее! – горько сказала она. – Незадолго до смерти простыла. Но настойка ей помогла и вам поможет.

– Ты перед смертью ее видела?

– Владыка! – перепугалась горничная, скрестив перед собой на груди руки. – Нет, я, Софья Ильинична, вот так же ей за день до того настойку да ужин принесла, а потом я к матушке уехала, вот только ввечеру и вернулась…

Эта барышня мне оказалась бесполезна.

Обед был сытнее и явно вкуснее, чем тот, которым кормили воспитанниц: суп, жаркое из хорошего мяса и сладкий кисель. Настойку я предусмотрительно вылила в раковину в общей для классных дам туалетной комнате. Ничем подозрительным она не пахла, но я задумалась, как сохранить немного жидкости для анализа. Химия здесь уже должна быть развита в достаточной степени для того, чтобы обнаружить какие-то примеси, и я спрятала бутылочку в саквояж. Если завтра придет та же горничная, совру что-нибудь, а если другая, то может и не заметить.

Остаток времени я провела, прислушиваясь к академии и набрасывая заметки. Почерк у Софьи был чудесным, с пером она обращалась легко, только вот нудно спорила со мной насчет действующих порядков. Я напомнила ей о сделке, чтобы она не лезла мне под руку, и Софья угомонилась – возможно, начала мечтать о замужестве.

Мечтать не вредно, девочка, да…

Когда совсем стемнело и, по моим прикидкам, девочки стали готовиться ко сну, я поднялась и, потерев рукавом щеки, чтобы вызвать румянец, отправилась в дортуары. Находились они в этом же крыле, но на втором этаже, и все же нам с Софьей пришлось поплутать – она попала в академию, когда ей было тринадцать, то есть сразу надела зеленое платье, и не знала, где спят малышки. В огромной холодной, гулкой, как и все тут, неуютной спальне, где кровати, как в исправительном учреждении, составлены рядами, голова к голове, и стоит такая странная, угнетающая тишина, какой в принципе не должно быть там, где живут малолетние дети. Увидев меня, девочки повскакивали, приглаживая платьица и волосы, и я подняла вверх руки и ласково улыбнулась.

– Я ваша новая классная дама, – негромко сказала я. Повышать голос нужды просто не было – слышно было бы даже шепот. – Меня зовут Сенцова Софья Ильинична, и главное, о чем я вас попрошу: не надо меня бояться… Я вам не враг. Наоборот. Я здесь для того, чтобы заботиться о вас и защищать вас.

Девочки молчали. Я видела, какими глазами они на меня смотрят: смесь неверия и обожания. Легко мне не будет, они еще дети и чувствуют малейшую фальшь.

– Спокойной ночи. Завтра я приду пожелать вам доброго утра, и если вам что-то нужно, пожалуйста, непременно скажите мне.

Возвращалась к себе я с ощущением правильного и неправильного. Возможно, не стоило идти на поводу у Алмазова, но сделанного не воротишь. Черт с ним, я надеялась, что за ночь ничего не случится.

Я заснула практически сразу с мыслью о том, что первоочередная задача – дать малышкам понять, что отныне они самостоятельны. В разумных пределах, но я была намерена им доверять. Привести себя в порядок и почистить ногти они в состоянии, пусть такие простые решения научатся принимать, иначе… годны они будут лишь на то, чтобы как овцы покорно ходить за козлом.

Забавное сравнение вышло. В духе эпохи.

Из сна меня посреди ночи вырвал крик – перепуганный и истошный.

Глава 9

Ледяной пол обжигал ступни. Я летела по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и не слушала увещевания Софьи сейчас же вернуться и надеть хотя бы халат.

По стенам и потолку скакали блеклые пятна свечей и керосиновых ламп. Первой мыслью было – пожар, но здание академии каменное, и если я все сделаю правильно, обойдется без жертв. На площадке второго этажа я поняла, что причина переполоха не пожар, не убийство и даже не кража – так визжат не от страха и не от отчаяния, а от злости и бессилия. Так могла бы вопить Софья, обнаружив, что все ее шмотки порезаны или облиты чернилами – о, козочка, извини.

Крик доносился из широко распахнутых дверей дортуара. Двери прочих спален приоткрылись ровно настолько, чтобы было возможно сунуть в щели носы. Несколько старших девушек затравленно жались друг к другу посреди коридора, и пока я прикидывала, стоит ли вмешиваться, Окольная перестала орать и вытолкала еще двух полуголых воспитанниц в коридор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.