# Не буди Лихо. Первая часть.

Дмитрий Совесть

Сергей, разорившийся и потерявший работу горожанин, вынужденно переезжает к брату Олегу в глухую деревню. Он обнаруживает, что брат и его семья сознательно отказались от благ цивилизации, построив крепкое самодостаточное хозяйство. Идиллическую картину нарушает жуткая трагедия, случившаяся в соседнем доме, после которой героям предстоит столкнуться с мистическим ужасом — и, будем надеяться, победить.

За свои тридцать лет жизни я так ничего и не нажил, кроме проблем. И вот очередной форс-мажор вынудил меня на время переехать к брату, хоть мне этого не особо-то и хотелось.


Дело в том, что он со своей семьей решил вести странный и не очень мне понятный образ жизни. Лет десять назад сорвался, продал бизнес, квартиру, машину, забрал беременную жену и укатил жить в глухую деревню. Купил там дом, завел кур, коз, коров и прочую живность.


Я в это время еще учился в универе и вообще не понял этот его поступок. Попытки расспросить ничего не дали – брат просто отшучивался, говорил, что устал от городской жизни, от суеты, хочет отдохнуть от Москвы и вообще только о деревне всю жизнь и мечтал.


Но вот по воле случая и мне приходится ехать в Николаевку. Других вариантов сейчас нет. Все деньги, которые у меня были, я вложил в долевое строительство, а оно, как это часто бывает, благополучно загнулось. На фоне стресса из-за этой ситуации я поругался с начальником – и теперь у меня ни работы, ни денег, ни жилья. Необходимо где-то перекантоваться, пока не придумаю, что делать дальше. Деревня тут кажется реально отличным вариантом, который позволит разгрузить голову и понять, как жить жизнь.


…На перроне небольшого вокзала было пустынно и сиротливо. Я вышел под холодный осенний дождь, который застучал по крыше вагона еще на подъезде, с одним рюкзаком за спиной – всем своим скарбом. И сразу увидел его.


У обочины, лениво прислонившись к грязной колесной арке белой «Нивы», стоял мужчина. Поначалу я даже не узнал в нем брата – настолько сильно он изменился за десять лет. Передо мной был не тот вымотанный жизнью городской житель в дорогом, но вечно помятом костюме, с синяками под глазами от недосыпа и бесконечных стрессов.


Это был настоящий хозяин, высеченный из цельного куска жизни. Высокий, плечистый, он даже в простой и поношенной осенней куртке казался воплощением силы. Мускулатура угадывалась в каждом движении, в ширине спины, в уверенной позе. Его лицо, загорелое и обветренное, пыло здоровьем. Из-под шапки темных, коротко стриженных волос на меня смотрели знакомые, но теперь спокойные и ясные зеленые глаза, в которых читалась не городская усталость, а глубокая, природная умудренность. Щеки и подбородок покрывала аккуратная, густая борода темно-русого цвета, в которой уже блестели первые серебряные нити.


Увидев меня, он широко улыбнулся своей знакомой, немного хитрой улыбкой, от которой у уголков глаз лучиками разбежались морщинки – следы смеха и работы на открытом воздухе.


– Серега! – крикнул он, разбивая тишину дождя своим низким, теперь еще более грудным голосом, и открыл руки для объятий.


Мы обнялись крепко, по-мужски, и я почувствовал под курткой железную твердость его плеч и спины, пахнувших дымом, свежим ветром и мокрой собачьей шерстью. Его рукопожатие было твердым и уверенным, ладонь – шершавой от работы.


– Давно не виделись, – выдохнул я, и от этих слов стало вдруг и радостно, и горько одновременно. Я обнимал не того брата, которого провожал когда-то, а совершенно нового, сильного человека, нашедшего свой путь.


– Да уж, – бросил Олег, закидывая мой рюкзак в багажник, – залезай, быстрее, тут дует.


Машина тронулась, с трудом преодолевая разбитую дорогу. В салоне пахло бензином, свежим сеном и мокрой собачьей шерстью.


– Я, признаться, обалдел, когда в своем почтовом ящике твое письмо обнаружил, – первым нарушил молчание Олег, ловко объезжая очередную колдобину. – Почтальонша лет пять ко мне не заглядывала.


– Да я и сам не знал, как еще с тобой связаться, – честно признался я, глядя в окно на проплывающие мимо бескрайние мокрые поля. – Мобильника-то у тебя нет.


– Ой, я вообще этих ваших благ цивилизации не понимаю, – улыбнулся Олег. – Ну, рассказывай, что у тебя случилось.


И я кратко, без лишних эмоций, выложил ему все свои горести: провалившееся строительство, увольнение, тотальный крах всех планов. Олег слушал молча, лишь изредка кивая.


Деревня Николаевка встретила нас унынием. Проселок петлял между покосившимися, а то и вовсе развалившимися избами с пустыми глазницами окон. Кое-где виднелись аккуратные, но явно дачные домики с заколоченными на зиму ставнями. И на этом фоне владения Олега выглядели как настоящая крепость, островок жизни и процветания.


За низким забором открывался огромный участок. Добротный двухэтажный сруб из темного бревна, дымок из трубы. Рядом – большой сарай, откуда доносилось мычание, и крепкий курятник. Ухоженный огород, уже убранный на зиму, сад с голыми ветками яблонь. И все это упиралось в узкую тропинку, уходящую в сторону леса и, как я позже узнал, озера.


– Ну, вот и дом родной, – удовлетворенно произнес Олег, заглушая двигатель.


И тут мой взгляд упал на противоположную сторону дороги. Контраст был поразительный. Там стоял дом, должно быть, немалых лет – явно построенный еще при царе. Вероятно бывший купеческий особняк, когда-то богатый, а ныне совсем покосившийся, утонувший по окна в бурьяне. От былой роскоши не осталось и следа – облупившаяся резьба на карнизах, провалившаяся кое-где крыша, забитые фанерой окна.


– А это что за руины? – кивнул я в сторону старого дома.


Олег, распахивая дверь, скривился.

– Это наш соседский дворец. Ну, как соседский… Там молодая семья живет, Артем с Мариной. Ребенок у них недавно родился. – Он вздохнул. – Но живут, мягко говоря, неблагополучно. Вечно пьяные, грязные, в доме своем разобрать ничего не могут. Но люди беззлобные, тихие. Никаких проблем от них, кроме вот этого вида.


– Ладно, Серега, давай покажу тебе, как тут у меня что устроено, – сказал Олег, вылезая из машины и хлопнув дверью. – Раз уж застрянешь тут на какое-то время, должен знать соседей.


Я последовал за ним за низкий забор. Хозяйство и вправду было впечатляющим и дышало таким основательным благополучием, что на душе сразу стало чуть спокойнее.


Первым делом мы подошли к просторному сараю, откуда доносилось размеренное жевание и мычание.

– Это наша кормилица, корова Марфа, – с гордостью произнес Олег, похлопывая по боку рыжую белоголовую буренку, которая лениво повернула к нему свою влажную морду. – Молока дает – завались! Лидуся на творог, на сметану пускает. А на прошлой неделе, представляешь, вздумала теленка своего, Веньку, защищать от соседского пса. Так того рогом поддел и через забор выпроводил, будто и не взрослый алабай, а щенок какой-то! Мощь!


Рядом, в отдельном загоне, оживленно топтались несколько коз.

– А это наши забияки, – усмехнулся брат. – Белая – Ночка, спокойная, а вот эта рыжая, с рожками, – безобразница Зинка. На той неделе сбежала, так мы ее несколько дней ловили! Всю деревню оббегала, огород к соседям потоптала, капусту им всю поела. Вернулась сама, голодная, благоумная, как ни в чем не бывало. Сейчас вот смотри, глаза отводит, сама невинность.


Мы двинулись дальше, к крепкому курятнику. Увидев хозяина, к сетке с громким кудкудаканьем сбежались пестрые куры.

– Птицу представлять будем по порядку, – по-хозяйски заявил Олег. – Это Петрович, – он кивнул на важного красно-рыжего петуха, который важно вышагивал в стороне. – Глава семейства. А это самая шустрая несушка, Цыца. Яйца от нее – золотые, прямо на праздник всегда. А вон те, пушистые, – квочки, под них весной цыплят сажаем.


Напоследок он подвел меня к дальнему углу сарая, где в аккуратных клетках с сеном копошились ушастые кролики.

– А это мясной десант, – понизил голос Олег. – Шевелятся тут. Этот увалень, серый, – Царь. Хитрый, корм всегда первый находит. А вон та черная, юркая – Царица. Они ж у нас основное стадо, плодятся как сумасшедшие.


Обойдя все владения, Олег удовлетворенно вздохнул и положил руку мне на плечо.

– Ну, вроде все основное показал. Теперь и домой пора. Лида, наверное, уже заждалась.


Мы направились к срубу, из трубы которого так и валил дым, обещая невероятное уютное тепло. И точно, едва мы поднялись на крыльцо, скрипнула дверь, и в ее светлом прямоугольнике возникла женщина.


Я замер, не сразу признав в ней ту самую Лиду, легкомысленную и хохотунью, которую Олег когда-то привез на наши студенческие тусовки. Передо мной стояла не девчонка, а Хозяйка. Высокая, стройная, она держалась с невозмутимым, спокойным достоинством. Светлые волосы, запрятанные под простым шерстяным платком, выбивались на висках тонкими прядями, оттеняя голубые, ясные и не по-деревенски глубокие глаза. В ее взгляде читалась не просто усталость, а та самая твердая уверенность, что бывает у людей, которые несут полную ответственность за свой дом и свою семью.


Черты ее лица, которые я помнил мягкими и юными, заострились, стали более четкими и выразительными. На простом домашнем платье был надень скромный, но чистый фартук. В ее осанке, в том, как она держала плечи, в спокойном скрещении рук на груди чувствовалась невероятная внутренняя сила.


– Уже поздно, – тихо, но твердо сказала она, и ее голос, низкий и мелодичный, не требовал возражений. – Детей я уложила. Проходите, чайник уже на плите стоит. Пойдемте чай пить, обсудим все за столом.


Она отступила, пропуская нас в дом, и ее движения были плавными и экономичными, движения человека, который знает цену своим усилиям и не тратит их попусту. В ее образе не было и тени той городской суеты, что когда-то ее окружала, лишь глубокая, укорененная в земле и доме мудрость..


Переступив порог, я замер на мгновение, пораженный открывшейся картиной. Дом внутри выглядел еще просторнее, чем казался снаружи. Воздух был густой, насыщенный ароматами свежеиспеченного хлеба, древесной смолы и легкой нотки сушеных трав.


Мы оказались в просторной горнице, служившей, видимо, и кухней, и гостиной. Посредине стоял массивный дубовый стол, начищенный до блеска, вокруг – такие же крепкие лавки. В углу пылала жаром большая русская печь, ее изразцы поблескивали в свете нескольких керосиновых ламп и свисавшей с потолочной балки люстры-рожка, где горели толстые восковые свечи. Стены были украшены вышитыми рушниками, на полках аккуратно стояла глиняная и металическая посуда. Ни телевизора, ни компьютера, никаких привычных мне проводов и гаджетов. Казалось, мы перенеслись лет на сто назад, но при этом все дышало таким ухоженным, основательным достатком, что чувствовалась не бедность, а невероятная сила и самодостаточность этого дома.


На столе уже стоял пузатый самовар, тихо посапывающий, рядом – гора румяных сырников, из которых шел соблазнительный пар, глиняный кувшин с густым молоком и деревянная чашка с медом. Лидия, сняв платок, оказалась женщиной с спокойным и добрым, но твердым лицом. Она разливала по кружкам душистый чай, в который бросала по щепотке сушеной малины.


– Присаживайся, Сергей, не стесняйся, – пригласила она, и ее голос звучал гораздо мягче, чем на пороге.


Мы устроились за столом. Я не удержался и огляделся еще раз.

– Олег, я в шоке… У вас тут целое царство. Но… как же вы без всего? Телевизор посмотреть, новости? Дети? – я покачал головой, пытаясь осмыслить такой образ жизни.


Олег обменялся с женой понимающим взглядом и хитро улыбнулся.

– А что дети? Да лучше нас с тобой в их годы живут. Олесе десять, она в райцентре в школе учится. Каждое утро на «Ниве» туда-обратно катаем. Так она у нас отличница, вся в медалях, врачем хочет стать. И знаешь, что говорит? Что она почти единственная в классе, кто не носит очки и может наизусть стихи Баратынского рассказывать, а не цитаты из дурацких сериалов. Гордится, что не как все.


– А Кольке всего три года, – мягко, но с той же твердостью в голосе, добавила Лидия, пододвигая мне тарелку с сырниками. – Попробуй, творог свой, еще теплый. Он у нас с утра отца по пятам ходит, молоток ему деревянный подарили – он «чинит» все вокруг. Никакие ему ваши планшеты не нужны. Лучше с живой козой побегает или на сеновале поиграет. Растет помощником, а не потребителем.


– Мы не против технологий, Серег, – пояснил Олег, отламывая кусок сырника. – Мы за здравый смысл. Просто мы решили, что наши дети должны видеть реальный мир, а не его цифровую копию. Чтоб знали, откуда молоко берется, а не думали, что из пакета в супермаркете. Это осознанный выбор. Экология души, понимаешь?


Я понимал. И впервые за последние месяцы в душе начало появляться странное чувство – не зависти, а скорее уважения и легкой грусти от осознания, как далеко мой собственный путь ушел от этой простой и ясной правды.


Чаепитие затянулось надолго. Мы говорили о жизни, о прошлом, о будущем. Сырники таяли во рту, а чай с малиной согревал не только тело, но и душу.


Наконец, Лидия встала, взяла одну из ламп.

– Пойдем, Сергей, покажу тебе твою комнату.


Она провела меня по узкой деревянной лестнице на второй этаж и открыла дверь в небольшую, но очень уютную комнату под самой крышей. Пахло свежим сеном и деревом. В центре стояла кровать – не покупная, а явно сделанная руками Олега, такой же добротный, мощный сруб из темного дерева. Рядом – неуклюжий, но крепкий платяной шкаф, тоже явно самодельный.


И на этом фоне грубой, но надежной ручной работы контрастом выглядел матрас на кровати. Он был высокий, ровный, с идеальной поверхностью. На белой хлопковой наволочке, пришитой сбоку, красовалась аккуратная этикетка с изображением итальянского флага и названием известной фабрики. Видно было, что вещь дорогая, ортопедическая, возможно, беспружинная, купленная специально для комфорта гостя, чтобы соединить здоровый дух деревни с телесным удобством современного мира.


– Спи спокойно, – тихо сказала Лидия и вышла, прикрыв за собой дверь.


Я остался один в непривычной тишине, прерываемой лишь потрескиванием поленьев в печи внизу и далеким мычанием коровы. Глядя на итальянский флаг на матрасе в этой бревенчатой комнате, я не мог не улыбнуться этой странной, но удивительно гармоничной семье.


Первая ночь прошла удивительно спокойно, уснул почти сразу, видимо сказались чистый деревенский воздух и спокойная атмосфера дома брата. А вот пробуждение вышло крайне неприятным, услышал крики за окном и полицейскую сирену. Наспех оделся, накинув первую попавшуюся куртку, выскочил во двор.


Морозный утренний воздух ударил в лицо, но не смог отвлечь от зрелища, разворачивавшегося прямо на улице, напротив. Картина была словно вырвана из другого, жестокого и грязного мира, и грубо вставлена в эту умиротворенную деревенскую идиллию.


Соседа Артема, того самого, о котором вчера упоминал Олег, двое рослых полицейских в синих куртках вели к уазику «буханке», скучающе притулившейся у края дороги. Мужчина едва держался на ногах, его вели почти на руках, но не из-за сопротивления, а из-за полной невменяемости. Он был одет в растянутый, когда-то темный свитер, по которому тянулись замысловатые дорожки застарелых пятен, и рваные тренировочные штаны, заляпанные грязью. Ткань на коленях протерлась до дыр, из которых торчали серые нити.


Его волосы, жирные и спутанные, спадали на лицо грязными прядями, слипшимися от пота и чего-то еще. Руки, неестественно бледные и худые, с длинными грязными ногтями, беспомощно болтались вдоль тела, а кисти были испачканы в чем-то темном, похожем на землю или мазут. Походка была шатающейся, ноги заплетались и подкашивались, будто он шел не по твердой земле, а по палубе штормящего корабля. Вся его фигура была сгорблена, плечи подняты к ушам, словно от вечного холода и ожидания удара.


Но больше всего поразило его лицо. Заостренные, небритые щеки, впавшие глаза с мутными, ничего не выражающими зрачками. А под левым глазом – свежие, сочащиеся сукровицей ссадины, багрово-синий синяк, только начинавший расползаться по коже. Из разбитой губы тоже текла алая струйка, которую он время от времени слизывал кончиком языка с каким-то животным, неосознанным движением.


Я застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от этого жалкого и одновременно пугающего зрелища. И тут мой взгляд упал на калитку. Там, обхватив себя за плечи, стояла Лидия. Она смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами, в которых стояли слезы. Одной рукой она бессознательно сжимала край фартука, а другой вытирала тыльной стороной ладони мокрую щеку.


Я подошел к ней, ощущая волнение.

– Лида, что случилось? – выдохнул я, и мой голос прозвучал чужим и хриплым.


Она вздрогнула, словно только сейчас заметив мое присутствие, и повернула ко мне заплаканное, осунувшееся за несколько часов лицо.

– Ой, Сережа… – голос ее дрогнул, и она снова провела рукой по глазам. – Мы тут… мы даже забыли про тебя, не разбудили. У нас тут такое… такое было…


Она сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

– Только Олег повез Олеську в школу, отъехал буквально, – она махнула рукой в сторону дороги, – как выбежала Маринка, с той стороны. На руках ребенок. Сама – рыдает, заливается, кричит не своим голосом: «Олег, помоги, Владик… кажется, не дышит…» – Лидия сжала губы, сдерживая новый приступ слез.


– Ну, Олег, само собой, развернулся, посадил их в машину и помчал в райцентр, в больницу. Я думала, сердце остановится. А через час… вот… – она кивнула в сторону уезжавшей уже «буханки», – приехали эти… и Артема забрали. Я сама ничего не понимаю, не соображу еще… но, Сережа, судя по всему… – ее голос сорвался на шепот, полный ужаса, – с ребенком ихним дело плохо. Совсем плохо. Вот как Олег вернется, все у него и узнаем.


Я видел, как ее руки слегка дрожат, хоть она и пыталась это скрыть, сжимая и разжимая кулаки. Эта привычная к труду и порядку женщина сейчас казалась потерянной и хрупкой.

– Лид, может, мне чем-то помочь? – спросил я, чувствуя, что не могу просто стоять и смотреть на ее горе. – Скажи, что делать? Хоть что-то…


Она обернулась ко мне, и в ее глазах мелькнула слабая искорка облегчения, будто мое предложение стало якорем в бушующем море ее тревог.

– Да, Сережа, спасибо… – она вытерла ладонью последнюю слезу и сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Ее взгляд стал собранным, хозяйским. – Неизвестно, когда Олег вернется. Скот без ухода оставаться не может. Голодный не будет. Поможешь?


– Конечно, – кивнул я, готовый на любое дело, лишь бы отогнать гнетущие чувства.


– Хорошо. Пойдем, покажу, – ее голос вновь обрел ту твердую, деловую нотку, что я слышал вчера вечером. Она бодро повела меня к сараю, ее движения, несмотря на потрясение, оставались уверенными.


Мы остановились у душистого стога.

– Марфе, корове, вот этого сена вот туда, – она указала на массивные деревянные решетки внутри стойла, где уже виднелась влажная морда «кормилицы». – Не меньше двух охапок, больших. Потом ей в ту бочку налей свежей воды, из колодца, ведро там стоит. И еще горсть вот этой отрубной смеси из того ларя добавишь.


Я послушно зачерпнул руками душистое, колючее сено, набрав огромную охапку. Оно пахло летом и солнцем. Марфа встретила меня тихим, одобрительным мычанием и сразу же принялась жевать, глядя на меня умными, влажными глазами. Я налил ей воды – она пила громко и жадно, а я тем временем насыпал отрубей, которые она принялась аккуратно слизывать своим шершавым языком.


– Кур кормить просто, – продолжала инструктаж Лидия, наблюдая за моими действиями. – Им горсть зерна вот из этого мешка в кормушку. И воду смени в их поилке.


Петрович важно наблюдал за мной, пока его пестрые жены с громким кудахтаньем набрасывались на зерно. Я сполоснул их поилку и налил свежей, холодной воды.


– Козам – вот по горсти этого комбикорма, и сена тоже, – сказала Лидия, указывая на загон. Ночка подошла сразу, а хитрая Зинка сначала посмотрела на меня с подозрением, но, учуяв лакомство, ринулась к кормушке.


Наконец, мы подошли к кроликам.

– А это мясной десант, – почему-то прошептала я, повторяя вчерашние слова Олега. Лидия кивнула, и на ее губах на мгновение мелькнула тень улыбки.

– Им – по горсти овса и обязательно свежего сена. Только смотри, Царь, тот серый, может руку схватить, приняв за морковку.


Я осторожно протянул овес кроликам. Юркая Царица сразу же принялась за зерно, а важный Царь действительно попытался ухватить меня за палец своими длинными зубами, но я успел отдернуть руку.


Когда все поилки и кормушки были наполнены, мы с Лидией молча вернулись в дом. Теперь здесь пахло не только хлебом и чаем, но и принесенным с улицы холодным воздухом и сеном, приставшим к моей куртке.


Уселись за массивный стол. Хозяйка машинально разлила уже остывший чай. Мы сидели в тягучем, нервном молчании, прислушиваясь к каждому звуку за окном. Тихое потрескивание поленьев в печи казалось оглушительно громким. Я смотрел на ее напряженное лицо, на складку между бровей, и понимал, что она мысленно там, в больнице, с тем маленьким мальчиком и его обезумевшей матерью.


На полу, на расстеленном домотканом половике, возился Коля. Ручной, симпатичный мальчуган с пухлыми щеками и ясными, доверчивыми голубыми глазами. Он сосредоточенно водил по половику деревянным трактором, который ему вырезал отец. Потом поднял его, показывая мне, и тихо, по-своему, прорычал мотором. Я кивнул и улыбнулся ему, а он, довольный, снова погрузился в свою тихую, безопасную вселенную, где есть только папа, мама и добрые деревянные игрушки. Этот мирный мультяшный звук лишь подчеркивал гнетущую тишину среди нас, взрослых.


Мы ждали. И с каждой минутой это ожидание становилось все более тяжелым.


Наконец снаружи послышался рокот мотора, резко оборвавшийся у калитки, и тяжелые, быстрые шаги по двору.


Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял Олег. Лицо его было серым, осунувшимся, а в глазах, бушевала слепая, бессильная ярость. Он молча швырнул ключи на лавку у входа. Воздух в горнице сразу стал густым и колючим.


Лидия вскочила, сжав руки у груди.

– Олег? Ну что? Как Владик? – ее голос сорвался на шепот.


Олег провел ладонью по лицу, смахивая несуществующую грязь, и тяжело опустился на скамью. Он долго молчал, уставившись в стол, будто собираясь с силами, чтобы выговорить эту гадость.


– Мальчик мертв, – наконец выдохнул он глухо, не глядя на нас. – Уже остыл. Врачи ничего сделать не могли. Да и не стали пытаться, всё было ясно.


Лидия ахнула, прикрыв рот ладонью, и медленно, как подкошенная, опустилась рядом с ним.

– Как?.. Олег, как?..


– Как, как… – он с силой ударил кулаком по столу, от чего вся посуда звякнула. – Чтоб они сгорели все! Этой ночью ребенок заплакал. Пьяное чудовище, этот Артем, поднялся его бутылочкой кормить. Выскользнул у него мальчик из рук… Головой… – Олег замолк, снова сжав кулаки, костяшки побелели. – А этот недочеловек… этот ублюдок… Он даже «скорую» не вызвал! Не придумал ничего лучше, сука, как просто сунуть его обратно в кроватку и валиться дальше спать! А утром Марина обнаружила… Уже холодного.


Я почувствовал, как у меня похолодели руки. Комок подкатил к горлу. Я представил эту картину, и стало физически тошнить.


– Марина там… – Олег сглотнул, и его голос на мгновение дрогнул. – Она с ума сходила, выла, как зверь. Её на уколах усмиряли. Кричала, что они даже не успели его покрестить… Мальчик-то некрещеный… Проклинала его, Артема… Проклинала себя… Всю их поганую жизнь… – Он замолчал, и в тишине было слышно, как снаружи завыла собака.


Олег поднял на меня глаза, и в них, сквозь злость, проступила такая бесконечная усталость и горечь, что стало не по себе.

– Вот и вся история, Серега. Из-за бутылки. Из-за пьяного угара. Погиб ребенок. И ничего уже не исправить.


Лидия тихо плакала, уткнувшись лицом в ладони. Я сидел, не в силах вымолвить ни слова, глядя на искаженное горем лицо брата и понимая, что никакие слова здесь не помогут. Эта деревенская идиллия обернулась самой настоящей, жуткой трагедией.


Днем почти не разговаривали, только строго по делу. Все находились в подавленном настроении, и было не до бесед. Гнетущая тишина давила на уши, прерываемая лишь привычными хозяйскими звуками – мычанием коровы да скрипом половиц.


После ужина брат молча ткнул подбородком в сторону лестницы и предложил спуститься на цокольный этаж, где он оборудовал себе небольшой спортивный уголок. Живя в Москве, я много времени уделял тренировкам и был приятно удивлен, обнаружив, что у Олега есть где позаниматься.


В просторном подвале пахло деревом, металлом и потом – знакомым и бодрящим ароматом настоящего тренажерного зала. Здесь было все необходимое, чтобы держать себя в форме: массивная лавка для жима, мощные стойки для приседаний, турник, брусья, несколько грифов и целая пирамида блинов – на вскидку, тонны на полторы. В дальнем углу был аккуратно оборудован деревянный помост для становой тяги, у стены висела тяжелая боксерская груша, а у небольшого оконца притулилась добротная беговая дорожка. Ни на одном из снарядов не было ни ржавчины, ни пыли – сразу стало понятно, что спорт в этом доме в почете и уважении.


Брат, не говоря ни слова, сразу же направился к груше. Не бинтуясь и не надевая перчаток, он принялся молотить по ней, вкладывая в удары всю накопившуюся за день злость и беспомощность. Кожа на его костяшках моментально покраснела. Было видно, что ситуация его все еще не отпускала.


Я же особой эмпатией к чужим людям никогда не страдал, поэтому к полудню внутреннее оцепенение уже начало отступать, уступая место спасительному отстранению. И сейчас, прикоснувшись к холодному, шершавому железу, я ощутил даже небольшой эмоциональный подъем. Знакомая тяжесть в мышцах, ровное дыхание под нагрузкой – это был язык, на котором я всегда мог договориться с самим собой.


Позанимавшись до приятной мышечной усталости, я уже направился к двери, в сторону душа, но Олег, вытирая пот со лба полотенцем, остановил меня.

– Душ – это не дело, – хрипло сказал он, и его голос наконец-то потерял металлическую скрежещущую нотку. – После такого надо в бане отмываться. И душу паром прогревать. Пойдем.


Баню я особо никогда не любил, считая это занятием мазохистским и утомительным. Но сейчас, после пережитого потрясения и качественной тренировки, выжавшей из меня все эмоции, это предложение прозвучало как самое верное на свете. Тело просило не просто чистоты, а глубокого, прогревающего до костей тепла, а душа – тишины и умиротворения.


Баня, как и всё здесь, была построена на совесть, подстать дому – добротная, теплая, пахнущая смолой и свежим веником. Мы вошли в предбанник, устланный душистыми еловыми ветками, где на полочках аккуратно стояли деревянные шайки и ковши. Олег широко распахнул тяжелую дубовую дверь в парилку, и на нас волной хлынул сухой, обжигающий жар. Стены из темного бревна, потрескивающие от жара камни в печи-каменке, приглушенный свет от единственной лампы под потолком – здесь было по-настоящему легко дышать, и тяжелые мысли начали отпускать сами собой.


На вторую ночь я вырубился почти моментально, даже не помню, как голова коснулась подушки. Но спустя какое-то время проснулся от жуткого, животного ужаса, пронзившего меня до самых костей. Я не мог пошевелить ни одним мускулом, словно меня залили бетоном. Тело не слушалось, было чужим и неподъемным. А на груди лежал леденящий, мертвенный холод и давила невыносимая тяжесть, будто на мне сидела гигантская, склизкая лягушка или навалилась гора мокрого, промозглого белья.


Разглядеть что-либо было невозможно. За окном стояла кромешная, густая темень деревенской ночи, а тусклый свет из коридора, едва пробивавшийся в щель приоткрытой двери, лишь подчеркивал ужасающую темноту в комнате. В голове, затуманенной паникой, пронеслась обрывочная мысль: «Я же точно помню, как закрывал дверь наглухо…»


Вложив все силы в отчаянную попытку пошевелить хотя бы пальцем и с ужасом обнаружив, что это совершенно бесполезно, я судорожно начал припоминать все, что знал о сонном параличе. В памяти всплыли обрывки какого-то ужастика с Ольгой Куриленко, про «Мару», которая мучила людей – уже не помню, за какие их грехи. От этих мыслей стало еще страшнее, сердце заколотилось в грудной клетке, как перепуганная птица.


– Господи, что происходит? – металась в панике мысль. – За тридцать лет жизни со мной никогда такого не случалось! Да и вообще ни с кем из знакомых! Сколько это может продлиться? Смогу ли я в итоге уснуть или проснуться? А может, я так и останусь парализованным навсегда? И почему на груди так леденяще холодно и невыносимо тяжело дышать?


Мысли неслись вихрем, разум судорожно цеплялся за любые логические объяснения, но в голову ничего адекватного не приходило. Все попытки хоть как-то взять контроль над своим телом были абсолютно тщетны. Я мог только лежать и чувствовать, как по коже ползет липкий, холодный пот и бегут мурашки ужаса.


Не знаю, сколько прошло времени – минута, час, вечность? – но вдруг я резко ощутил, что леденящий холод и давящая тяжесть бесследно исчезли. Одновременно с этим я услышал тихий, шаркающий топот, направлявшийся к двери. Рывком повернув голову, я краем глаза успел заметить, как в коридор прошмыгнуло что-то невысокое, сгорбленное, промелькнувшее в полосе света лишь на мгновение.


– Серега, ты же взрослый мужик, соберись! – прошипел я сам себе, уже почти не веря в рациональное объяснение.


На адреналине я сорвался с кровати и рванул в коридор, но ни там, ни на первом этаже никого не обнаружил. Полная, гнетущая тишина. Все окна были плотно закрыты, а входная дверь заперта на тяжелый железный засов изнутри. Ни единого признака присутствия.


– Твою мать, что это было?! – выдохнул я, прислонившись лбом к холодному косяку двери.


По возвращении в комнату я инстинктивно схватился за телефон. Рука все еще дрожала. Отчаянное желание погуглить симптомы сонного паралича и бывают ли после него такие… глюки… разбилось о полное отсутствие сети. Иконка с восклицательным знаком казалась сейчас самым зловещим символом на свете.


«Так, – холодно констатировал я сам себе, пытаясь взять себя в руки. – Значит, так: нужно поставить будильник и утром любыми способами напроситься с Олегом в райцентр. Там, где есть интернет, я должен понять, что, черт возьми, сейчас произошло».


Еле-еле снова уснув, я провалился в беспокойный, прерывистый кошмарный бред. Мне снилось, что я снова лежу парализованный, а по моей груди ползет что-то холодное и мохнатое, дышащее в лицо затхлым, мертвенным воздухом. Я просыпался через каждые полчаса, весь в ледяном поту, с бешено колотящимся сердцем, в ужасе зажмуриваясь и боясь пошевелить конечностями, ожидая, что тот леденящий паралич снова сковал мое тело.


Покой и относительное умиротворение пришли ко мне лишь под утро, когда за окном начал разливаться первый, слабый еще рассвет. Серая мгла за стеклом постепенно стала разбавляться бледными, размытыми красками, и первые робкие лучи осеннего солнца, жидкие и косые, наконец прорезали ночную тьму.


БЗ-З-З! БЗ-З-З!


Звук будильника ударил по сознанию, как обух кувалды. Ощущение было не такое, каким должно быть после сна на дорогом ортопедическом матрасе, – скорее, словно меня переехал грузовик, переломал все кости и хорошенько потоптался. С трудом разлепив воспаленные, слипшиеся веки, я швырнул телефон на тумбочку, отключив ненавистный вой.


Ну и черт с ним, – промелькнула в голове первая, самая простая мысль, пытаясь заглушить ночной ужас рациональностью. – Привиделось. Нервное. С кем не бывает?


Я повернулся на другой бок, стараясь не смотреть в темный угол комнаты, где еще не рассеялись утренние тени.


Поговорю с домашними утром, – продолжал я внутренний диалог, уже успокаивая себя. – Олег с Лидой… У них двое детей, да и старше почти на десять лет. Наверняка должны разбираться в таких вещах. Может, и правда, просто сонный паралич.


И с этими утешительными, хоть и не слишком убедительными мыслями, я снова, как убитый, погрузился в тяжелый, беспросветный сон.


Окончательно я проснулся уже ближе к обеду, почти забыв о ночных ужасах – по крайней мере, самые острые эмоции утихли, оставив после себя лишь смутное, фоновое беспокойство.


Более того, первой мыслью после пробуждения было: «А почему меня никто не будит? Я же тут не на курорте». Как человек совестливый, я привык платить за гостеприимство хотя бы участием в жизни принимающей стороны. Так что надо бы найти Олега и взять на себя какие-то постоянные обязанности.


Спустившись на первый этаж и никого не обнаружив в тихом, пропахшем хлебом и смолой доме, я решил выйти во двор. Солнце било в глаза, заставляя щуриться после полумрака сруба.


Первым попался Олег. Он сидел на коньке крыши, заложив одну ногу на другую, и, приложив к уху мобильный телефон, озабоченно что-то бубнил в него.


– Эй, брат! – крикнул я ему, прикрывая глаза ладонью от слепящего света. – Ты что там забыл? Птичьи гнёзда считаешь?


Олег вздрогнул, опустил телефон и посмотрел вниз. – Да вот, пытаюсь поймать эту проклятую занозу, – он тряхнул аппаратом. – Хотел в город позвонить, узнать, как там Марина… новостей никаких.


– Ну и как? – спросил я, хотя ответ был и так ясен. —Да не ловит нифига! – он с досадой сунул телефон в карман куртки. – Ни одной палочки.


Впрочем, видно было, что общее состояние у него значительно улучшилось по сравнению со вчерашним днём. Лицо не было таким серым и измождённым.


– Спускайся, нужно поговорить, – предложил я. —Иду. – Он ловко, с привычной легкостью слез с крыши, спрыгнул с козырька крыльца на землю и отряхнул ладони. – Ну, чего хотел?


– Во-первых, выдели мне какие-нибудь обязанности по дому, – начал я, чувствуя некоторую неловкость. – А то я плохо себя чувствую. Сижу на шее, как безрукий квартирант.


Олег махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. – Ой, отстань ты! Отдыхай, не мозоль глаза. Мы как-то без тебя справлялись десять лет и дальше справимся. А ты ходи, гуляй, воздухом деревенским дыши. Лечись.


– Не, я так не могу, – упёрся я. – Давай хоть чем-то буду полезен. А то у меня, кажется, от безделья крыша уже начала ехать.


Олег нахмурился, внимательно посмотрев на меня. – Это ты о чём?


– Да ночью… сегодня у меня сонный паралич был, – выпалил я. – А потом я за своими же глюками по дому гонялся. Жуть.


Лицо брата стало серьёзным. Он замер, вглядываясь в моё лицо. – Серьёзно? – переспросил он тихо. – У меня тоже был. Часов в двенадцать ночи. Жуть, конечно. Первый раз за сорок лет жизни такое. А тут ты говоришь, что и у тебя… Это уже вдвойне странно. Надо бы у Лиды спросить. И у Олеси… Я её утром в школу вёз – она сидела тихо, как мышка, вся в себя. Что с ней случилось, так и не рассказала.


– Офигеть, – выдохнул я. – Жуткие дела творятся. Массовая истерия какая-то.


– Не думаю, что всё так плохо, – Олег скептически покачал головой, но в глазах читалась тревога. – Вчера все перенервничали. Олесе в школе, наверное, одноклассники тоже про вчерашнюю историю рассказали. Город-то маленький, слухи за секунды расходятся. Вот, видать, и подействовало на психику. На всех.


– Да ну, ты смеёшься? – не поверил я. – Чтобы у всех одновременно одинаковая шиза началась? Нет, это очень подозрительно. Может, отравление какое? Вы вчера в чай ничего такого не добавляли, случайно? Трав каких-нибудь местных?


– Не гони, – фыркнул Олег. – У нас всё своё, экологически чистое и проверенное. Я скорее в массовое помешательство поверю, чем в отравление каким-то из наших продуктов.


– Ладно… Где Лида? Пойдём, у неё спросим.


– В саду, наверное, – кивнул Олег. – Пойдём.


Мы обошли дом и направились через скотный двор, где лениво жевала сено Марфа, к дальнему участку. Дорога туда вела через утоптанную тропинку, петлявшую между грядками уже убранного огорода. За низким плетнём открывался тот самый сад – небольшой, но ухоженный. Несколько старых, с причудливо изогнутыми ветвями яблонь, парочка вишен, низкие раскидистые сливы. Между деревьями густо росли кусты смородины и малины, уже почти голые, с редкими поблёкшими листьями. Воздух здесь был сладковатым и густым, пахнущий прелой листвой, влажной землёй и лёгкой, едва уловимой кислинкой перезрелых яблок, лежащих в траве.


Супруга брата обнаружилась у одной из яблонь. Она стояла на невысокой складной лесенке, срывая с верхних веток самые румяные, налитые соком яблоки и аккуратно складывая их в подвешенную на сук плетёную корзину. У подножия дерева, на расстеленной на земле старой куртке, сидел Коля. Он старательно собирал в маленькое ведерко упавшие яблоки, отбрасывая в сторону те, что были с червоточинами.


– Лид! – окликнул её Олег, подходя ближе. – Спускайся к нам на грешную землю, вопрос есть.


Лидия обернулась, и на её спокойном, умиротворённом лице появилась лёгкая улыбка. Она ловко спустилась по ступенькам, поставила корзину на землю и вытерла руки о передник.


Коля, отвлекшись от своего занятия, поднял на нас свои большие голубые глаза. Увидев меня, он приподнял бровки, а потом неуверенно, но вежливо помахал мне ручкой. —Приве́т… – тихо сказал он, тут же смутился и уткнулся в материнскую юбку.


– Ну, какие такие срочные вопросы у вас, мужчины? – спросила Лидия, оглядывая нас обоих с лёгким любопытством и одергивая передник.


Олег переглянулся со мной, явно не зная, с чего начать. – Лид, а у тебя… сегодня ночью… ничего странного не было? – начал он осторожно. – Не снилось чего? Не просыпалась от того, что… не можешь пошевелиться? А то на нас обоих вчера ночью паралич напал.


Лидия посмотрела на него, потом на меня. Её ясные глаза сузились от недоумения, а потом в них заплясали весёлые искорки. Она фыркнула, потом рассмеялась – звонко и заразительно.


– Ой, батюшки! – выдохнула она, снова вытирая ладони, на этот раз от смеха. – Да вы о чём? Небось вдвоём вчера в бане чего-то перебрали, а теперь вам чудится? Или свежим воздухом так передышали, что голова закружилась? Идите-ка лучше яблок соберите, дело сделайте, а не ерундой майтесь!


Она снова засмеялась, взяла корзину и, покачивая бёдрами, пошла к дому. —Коль, пошли, малыш, – позвала она сына. Мальчик послушно поднялся, взял свое полное ведерко и, бросив на нас еще один застенчивый взгляд, засеменил вслед за матерью.


– Так, Лиду вычеркиваем, – сказал Олег, ухмыляясь и разводя руками.

– Да, – согласился я, глядя на него. – За Олесей когда поедешь, меня с собой возьми. За одно симптомы сонного паралича погуглю, – добавил я, доставая из кармана телефон и безуспешно тряся им в поисках сигнала. – Что-то меня всё равно эта ситуация смущает.


Когда пришло время забирать Олесю из школы, Олег позвал меня с собой. Мы вышли к «Ниве», и я, едва усевшись на протертое пассажирское сиденье, уткнулся в экран телефона. За окном поплыли знакомые уже унылые пейзажи – мокрые поля, редкие перелески, покосившиеся избы. Но мое внимание всецело принадлежало маленькому прямоугольнику в руке. Я лихорадочно следил за иконками в верхнем углу, ожидая, когда же проклятые палочки сигнала наконец-то прорежут цифровую пустоту.


И вот, на выезде из Николаевки, на пригорке, где открывался вид на пожухлый осенний лес, они появились. Одна, вторая – и вот уже загорелся долгожданный значок 4G. Сердце екнуло от странного предвкушения.


– Ну, понеслась, – пробормотал я себе под нос и первым делом вбил в поиск: «сонный паралич симптомы».


Браузер выдал гору ссылок. Википедия, медицинские порталы, форумы. Я принялся листать, впитывая информацию, сверяя с тем, что пережил прошлой ночью.


«Невозможность пошевелиться или издать звук при сохранении сознания…» – Да, это оно. Точное описание. «Чувство присутствия постороннего враждебного существа в помещении…»– Тоже совпадает. Я явственно ощущал, что я не один. «Чувство давления на грудь, затрудненное дыхание…»– Опять в точку. Та самая невыносимая тяжесть.


Я даже выдохнул с облегчением. Все сходится. Классический случай. Мозг проснулся, а тело еще нет. Выброс гормонов страха, гипнагогические галлюцинации… Вроде бы все логично и научно объяснимо. Я уже почти успокоился, чувствуя, как рациональность побеждает ночной ужас.


Но потом я решил копнуть глубже. Мне нужно было найти объяснение самому жуткому, самому физически осязаемому ощущению – тому леденящему, мертвенному холоду, что сидел на моей груди. Я вбил новые запросы: «сонный паралич холод на груди», «ощущение холода при сонном параличе».


И тут моя уверенность начала таять. Статьи дружно описывали давление, тяжесть, удушье, даже ощущение удушающих лап или когтей. Но ни слова – о холоде. Холод, лед, мороз – эти понятия в контексте сонного паралича если и мелькали, то в переносном смысле: «леденящий ужас», «холодный пот». Но не как физическое ощущение ледяной глыбы, впивающейся в грудь. Я пролистал десятки форумов, читая истории таких же перепуганных людей. Давило – да. Душило – постоянно. Но чтобы именно холодно было? Таких сообщений почти не было, а те единичные терялись в общем потоке и тонули в ответах скептиков: «тебе показалось», «просто сквозняк был», «одеяло сползло».


Чем больше я читал, тем сильнее сжимался неприятный холодок уже не в груди, а где-то глубоко внутри. Рациональная картина мира давала трещину. Почему у нас втроем – у меня, у Олега и, как я подозревал, у Олеси – были почти идентичные приступы в одну и ту же ночь? Массовая истерия? Но Лиду-то она не затронула. И почему мой симптом – леденящий холод – не вписывался в классическую медицинскую картину? Это было похоже на то, как если бы ты искал описание тигра, а тебе везде попадались тексты про полосатого кота, и ни слова – о его размерах и силе.


Я откинулся на сиденье и с раздражением посмотрел на заоконную хмарь. Ерунда какая-то творится. Полная.


В этот момент дверь со стороны водителя распахнулась, впуская внутрь порыв свежего влажного воздуха. Олег грузно уселся за руль, а следом за ним, легкой тенью, скользнула на заднее сиденье девочка.


Олеся. Я обернулся, чтобы поздороваться, и впервые разглядел ее как следует. Высокая для своих десяти лет, стройная, почти спортивная. Темные, гладкие волосы, заплетенные в тугую, аккуратную косу. Из-под челки на меня смотрели большие, ярко-зеленые глаза, точь-в-точь как у отца, но с более пристальным, серьезным и не по-детски умным взглядом. Она была не просто хорошенькой – в ней чувствовался характер, внутренний стержень. Сейчас этот взгляд был потухшим, а на бледных щеках лежали следы усталости.


– Ну что, нашел свои умные книжки? – Олег повернул ключ зажигания, и двигатель с привычным тарахтением ожил.


– Ничего вразумительного, – мрачно признался я, откладывая телефон. – Пишут, мол, нервы, усталость. Случай не уникальный. Но… – я запнулся, – не все детали сходятся. Ерунда какая-то творится.


Олег кивнул, тронулся с места и, немного помолчав, осторожно спросил, глядя на дочь в зеркало заднего вида: —Олесь, а у тебя вчера… ночью все нормально было? Хорошо спала?


Девочка молчала, уставившись в свое отражение в запотевшем стекле. Потом ее плечи вздрогнули, она обхватила себя за локти и тихо, почти неслышно над шумом мотора, ответила: —Мне тоже было страшно. Я проснулась и не могла пошевелиться. И на мне… что-то холодное сидело.


Ее голос дрогнул на последних словах. Она замолчала, снова уйдя в себя, но и этих немногих слов было достаточно, чтобы салон «Нивы» наполнился гнетущей, звенящей тишиной, которую не мог заглушить даже рев двигателя. Мы ехали молча, каждый погруженный в свои мысли, и только одно было теперь ясно наверняка – это не случайность.


Дальше день прошел как обычно, дела по дому, тренировка, ужин, приготовления ко сну, Лидия никак не хотела верить в наши опасения, все смеялась, шутила и мы поддались, никакой трагедии ведь не произошло, в мире всякие совпадения бывают, может бури какие магнитные или метеорит где упал и нас повлиял, кто его знает как оно на самом деле.


Но на третью ночь я уже не мог заснуть так просто. Нервы были натянуты струной, каждый скрип половицы отзывался в теле мелкой дрожью. Я ходил по комнате, как загнанный зверь, проверяя щели в темных углах и заглядывая под кровать. Дверь запер на ключ, а под подушку, положил массивный охотничий нож Олега в кожаном чехле. От паралича он, конечно, не спасет, но тяжелая, холодная рукоять под пальцами давала призрачное ощущение контроля. Так, поворочавшись и поозираясь в полумглу, я наконец провалился в неглубокий, тревожный сон.


Меня вырвало из забытья леденящим холодом. Он был пронизывающим, физическим, будто я провалился в ледяную прорубь. Меня била крупная дрожь, зубы выбивали дробь, хотя я был укутан в толстое шерстяное одеяло с головой. Из щели между одеялом и матрасом тянуло морозным сквозняком.


Я инстинктивно рванулся – и с облегчением понял, что могу двигаться. Рука, одеревеневшая от холода, нащупала на тумбочке телефон. Ослепительный свет экрана резанул по глазам, заставив зажмуриться. Три ночи. До утра еще далеко. «Только что-то холодно», – лихорадочно подумал я, пытаясь вжаться в матрас в тщетной попытке согреться.


И в этой звенящей, ледяной тишине я услышал ЭТО. Негромкий, но отчетливый, скребущий звук. Не мышь. Не скрип дерева. Именно скребок – будто кто-то методично и с силой водит по полу чем-то острым и твердым.


Сердце заколотилось в груди, сдавив дыхание. Адреналин резко отогнал остатки сна. Я сорвался с кровати, холодный пол обжег босые ноги. Из-под подушки дрожащей рукой я выдернул тяжелый нож, с треском отстегнул чехол. Включил вспышку на телефоне – ослепительный луч метнулся по комнате, выхватывая из тьмы знакомые предметы. Никого. Пусто. Но скрежет не прекращался, он стал даже настойчивее, злее.


Я замер, затаив дыхание, пытаясь понять, откуда идет звук. Он был снизу. Я присел на корточки, приложил ухо к ледяному полу. И с ужасом понял: скребут не под полом, а снаружи него. Со стороны первого этажа. Кто-то или что-то стояло внизу и целенаправленно скреблись когтями в мой потолок.


Воображение мгновенно нарисовало план дома. Прямо подо мной – русская печь. В голове вспыхнула жуткая картина: нечто стоит на теплой печи и методично, с тупой настойчивостью, скребет в потолок, словно пытается до меня добраться. По спине побежали ледяные мурашки, и я судорожно дернул плечом, пытаясь их стряхнуть.


– Тихо, соберись, тряпка, – просипел я сам себе, и голос мой прозвучал чужим и хриплым. – Может, кот… Или ветка… Бери нож и иди, выясни!


На цыпочках, прижимаясь спиной к стене, я выбрался в коридор – и чуть не врезался в высокую, смутно видневшуюся в темноте фигуру. Я отшатнулся, едва не вскрикнув, инстинктивно вскидывая нож.


Это был Олег. Он стоял, голый по пояс, его мощный торс, покрытый татуировками, казался синеватым в полумгле. Он сонно протирал глаза крупными кулаками.


– Ты куда это, с ножом? – его голос был низким и хриплым от сна. – Убить кого собрался?

– А ты куда? – выдохнул я, опуская клинок и чувствуя, как дрожь в коленях сменяется стыдом.

– Вниз, не чувствуешь, что ли? – он потер плечи, вздрогнув. – Холодина, как в леднике. Печь остыла начисто, надо дров подбросить, а то завтра все трубы перемерзнут. А ты-то чего как призрак бродишь?

– Ты шорохов не слышишь? – прошептал я, снова настораживаясь. – Скребется кто-то. В пол. Олег нахмурился, замер и прислушался. Но в доме сейчас царила гробовая тишина.

– Нет, – покачал он головой. – Ничего. Ветер, наверное, по углам воет. У тебя опять, что ли, кошмары эти?

– Да нет у меня кошмаров! – уже злясь, прошипел я. – Я их наяву слышал! Вот, прямо здесь!

– Ладно, ладно, не кипятись. – Он тяжело вздохнул. – Пошли, глянем вместе. Только нож-то убери, а то сам себя порежешь.


Мы спустились вниз. Холод на первом этаже был таким же пронизывающим. Я, не раздумывая, влез на теплую печь и принялся водить ладонью по шершавым бревнам потолка, пытаясь найти то место. И мои пальцы наткнулись на них. Я поднес свет вспышки вплотную.


На потолке, на самом стыке бревен, зияли свежие, глубокие царапины. Не просто зазубрины – это были именно следы, несколько параллельных борозд, очень похожих на следы когтей какого-то крупного существа.


– Олег, глянь! – позвал я его, но заметил, что брат не двигается с места. Он стоял у стены и с неподдельным недоумением вглядывался в большой спиртовой термометр. – Ну, что там? – спросил я, слезая с печи, леденея внутри от его выражения лица.

– Да двадцать пять градусов показывает, – произнес Олег медленно, сдавленно.

– Двадцать пять. А в доме… а в доме, будто из морозильника ветер дует. Как такое возможно? Не иначе, сломался…

– А тут следы, – перебил я его, голос срывался. – Когтей. На потолке. Свежие.

– Да ладно? – Олег нахмурился, подошел и ловко, по-хозяйски, взобрался на печь. Он провел подушечками пальцев по царапинам, вглядывался, щупал глубину. Лицо его стало серьезным. – И правда, – пробормотал он. – Похоже на когти. Но не мышь и не кошка – те мельче. Похоже на птичьи… большие. Знаешь, как орлы на костях следы оставляют, такими полосками.

– У тебя что, орел тут по ночам похаживает? – попытался я пошутить, но получился лишь нервный, сдавленный смешок.

– Если бы, – фыркнул Олег, но без тени улыбки. – Животину в дом стараемся не пускать. Как ты сам заметил, ни кошек, ни собак у нас тут нет. Чистота.

– Ну и что тогда это было? – голос мой сорвался на визгливую нотку. – Кто-то вломился, сломал градусник и поточил когти о твой потолок?


Мы молча, плечом к плечу, обошли весь первый этаж, проверяя массивные щеколды на окнах и тяжелый железный засов на двери. Все было надежно заперто изнутри. Ни единого признака взлома.

– Что будем делать? – спросил я, наконец, ощущая, как паника снова подбирается к горлу. – Спать по очереди, с дежурством?

– Не нагнетай, – отмахнулся Олег, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он сам выглядел встревоженным. – Все живы-целы, дом тоже. Наверняка всему есть разумное объяснение. Просто не знаем мы его. Пошли спать, вроде и правда теплее становится.

– Ну, хозяин – барин, – безропотно вздохнул я, понимая, что спорить бесполезно.


Но уснуть в эту ночь так и не смог. Я лежал, укутавшись с головой, и прислушивался. И сквозь шум ветра за окном мне снова чудились звуки. Теперь они доносились из разных углов: то тяжелые, шаркающие шаги в коридоре, то скрежет по стене, будто кто-то точил когти о бревна. А пару раз мне почудился тихий, скрипучий смешок, от которого кровь стыла в жилах и волосы шевелились на голове. Каждый раз я выскакивал из комнаты с ножом наготове – но коридор был пуст и тих, и только мое бешеное сердцебиение нарушало зловещую тишину.


Под утро, когда за окном начало сереть, изможденный мозг наконец отключился. Я провалился в тяжелый, беспокойный сон, полный ледяных теней и когтистых лап.


А проснулся от громкого, испуганного вскрика Лидии и звона бьющейся посуды. Сердце прыгнуло в пятки. Я сорвался с кровати, на автомате схватил нож и стремглав бросился вниз по скрипучей лестнице.


На кухне я застал следующую картину: Лидия стояла на коленях перед лужей молока и осколками глиняного кувшина, который она широкой щеткой сметала в совок. Лицо ее было бледным. Конечно, вот измененный диалог с добавленными фразами, полностью соответствующими стилистике и характерам персонажей.


– Что случилось? – выдохнул я, засовывая нож за резинку штанов.

– Ужас какой-то,– она вздохнула, не глядя на меня. – Вчерашнее молоко, идеальное, с вечера… все до капли прокисло. Прокисло, будто его неделю в тепле держали. А я, дура, наклонилась понюхать… – она содрогнулась, – и оттуда, со дна, этот… этот зародыш всплыл. Белый, сгусток, с прожилками… Господи, даже говорить противно. Я от неожиданности – кувшин и выронила. А ты чего с ножом?

– Я всю ночь не спал, – признался я, чувствуя, как подкашиваются ноги. – На «топотуна» и «скребуна» охотился. А где же этот зародыш?

– Выкинула сразу, в помойное ведро. Он такой мерзкий был, склизкий… Смотреть противно.

– Как он вообще туда попал? – не унимался я. – Ты же говоришь, с вечера кувшин был нормальный.

– Понятия не имею, – Лидия развела руками. – Чистый кувшин, крышка была прикрыта. Как это вышло – ума не приложу.

Я прислонился к косяку.

– Чертовщина какая-то, и всё тут. То сонные параличи, то молоко за ночь прокисает, то царапины на потолке…

– А, да, царапины, – Лидия подняла на меня свои ясные глаза, в которых читалась не усталость, а какая-то отрешенная покорность. – Олег сказал утром, когда Олесю в школу собирали, что вы их над печкой нашли.

– И что ты по этому поводу думаешь? – спросил я, внимательно следя за ее реакцией. Она вдруг улыбнулась, но улыбка эта была какой-то горькой, невеселой.

– Ну, кикимора у нас, наверное, поселилась. Или домовой рассерчал, – она сказала это тихо, без смеха. – На вечер ему молока в блюдце налью, будем задабривать.

– Ты щас серьезно?– я не понял, шутит она или говорит всерьез.

– Да нет, конечно, – она махнула рукой и снова наклонилась к осколкам. Но через мгновение добавила уже совсем тихо, больше для себя: – Но молока оставлю. Вдруг и правда… чтобы вам спалось спокойнее. Может, даже печений ему каких напеку, пусть с молоком поест.


Дальше день прошел без приключений, если не считать общего гнетущего настроения, висевшего над домом, как сырая промозглая тряпка. Я в основном гулял по округе, пытаясь развеять тягостные мысли и разобраться в том, что творится. После вчерашней ночи с ее ледяным холодом и скрежетом когтей по потолку воздух в срубе казался слишком густым и давящим, хотелось простора, даже такого унылого и промозглого.


Николаевка встретила меня тем же запустением, что и в первый день. Проселок вился между покосившимися избами, большинство из которых давно уже не видели жизни. Пустые глазницы окон, провалившиеся крыши, заросшие бурьяном дворы. Казалось, сама земля здесь устала и смирилась с медленным угасанием. Я шел, засунув руки в карманы куртки, и вглядывался в эти руины, пытаясь представить, какая жизнь кипела здесь когда-то. Теперь лишь изредка попадались признаки обитаемости: дымок из трубы, прибранный палисадник, но в основном – тишина и забвение.


Ноги сами вынесли меня на окраину деревни, к небольшому пригорку, где на фоне серого неба чернел силуэт старой деревянной церквушки. Даже с расстояния было видно, что от нее мало что осталось. Подойдя ближе, я окончательно убедился в этом. Когда-то беленые стены почернели от времени и влаги, резные наличники на окнах облупились и покосились. Колокольня, кривая и скособоченная, словно молила небо о пощаде. Крест на маковке давно сгнил и упал, его остатки валялись в крапиве у входа.


Я толкнул скрипучую, полуоторванную дверь и зашел. Внутри было еще печальнее. Пол прогнил и проваливался местами, открывая взгляду черную яму подполья. Пахло сыростью, прелью и мышиным пометом. От былого убранства не осталось и следа – ни икон, ни росписей, ни скромного деревянного иконостаса. Голые, обшарпанные стены, заляпанные грязью и какими-то непонятными надписями. В углу валялась куча какого-то тряпья и пустые бутылки – явные следы чьего-то недавнего, но безрадостного пристанища. Сквозь дыры в крыше лился тусклый серый свет, высвечивая миллионы пылинок, кружащих в затхлом воздухе.


Я стоял посреди этого запустения, и в голову сами собой полезли самые дикие мысли. А вдруг Олег и Лида, сами того не ведая, правы? Не домовой ли это так буянит? Или, того хуже, кикимора, о которой в шутку упомянула Лидия? Может, все эти легенды и бабушкины сказки – не просто выдумки? Молоко, которое прокисло за ночь… Леденящий холод, необъяснимый для печи в которой горит огонь… Следы когтей на потолке… Сонные параличи на троих в одну ночь… Слишком много совпадений для рационального объяснения. Слишком уж все физически осязаемо.


Я мысленно едко усмехнулся сам себе. Да брось, Серега, опомнись! Ты же взрослый человек, а не суеверная бабка. В XXI веке верить в какую-то мистику? Это же полный бред. Наверняка есть логическое объяснение. Массовая истерия на почве стресса. Отравление спорами плесени где-нибудь в углу. Или, того лучше, нам в воду кто-то подсыпает какую-то дрянь, вот нам всем и чудится. Если бы вся эта нечисть действительно существовала, об этом бы все давно знали! Собрали бы отряды, вооружились святой водой и серебряными пулями, как в кино. А так – тишина. Одни легенды.


Но тут же другая часть моего сознания нашептывала: а легенды-то откуда? Не на пустом же месте они родились. Веками люди складывали эти истории, передавали из уст в уста. Значит, что-то видели. Что-то, что не могли объяснить. И разве то, что происходит с нами, проще объяснить отравлением плесенью, чем существованием некоего… существа?


Я вышел из церкви, чувствуя легкий озноб. Спор внутри меня так и не был разрешен. Рационализм отчаянно цеплялся за привычную картину мира, но трещины в ней становились все заметнее. Я договорился сам с собой: нужно время. Наблюдать. Искать доказательства. Не поддаваться панике. Если это что-то реальное – оно обязательно проявит себя снова. А там уже будет видно, что с этим делать и насколько это опасно. Главное – пока не сходить с ума и не начать видеть зло в каждом скрипе половиц.


С этим не самым утешительным, но хоть каким-то решением я повернул обратно к дому Олега, постукивающему вдали темным крепким срубом – одинокому островку жизни в этом море тихого умирания


На четвертую ночь я еле смог уснуть. Ворочался, озирался в густеющей темноте, вскакивал на каждый скрип половицы, на каждый шелест за окном. Усталость и почти полное отсутствие нормального сна за предыдущие ночи сделали свое дело – сознание начало уплывать, цепляясь за края реальности, и я провалился в тяжелое, липкое забытье.


И мне приснился кошмар. Я стоял в детской, в той самой, под самой крышей, где спали Олеся и Коля. Комната была такой же, но воздух в ней был густой, спертый, пахший сырой землей и гнилым деревом. Лунный свет, пробивавшийся в щель между ставнями, лежал на полу мертвенным, синеватым пятном. И в этом пятне копошилось Оно.


Сначала я увидел лишь спину – сгорбленную, костлявую, покрытую не то шерстью, не то слипшейся от грязи тряпкой. Кикимора. Она была невысокая, но какая-то несоразмерно широкая в плечах. Голова, большая, неправильной формы, покачивалась на тонкой, жилистой шее. Из-под лохматой, свалявшейся гривы торчали острые, покрытые бородавками уши. Она двигалась странно, подпрыгивающе, и от каждого ее движения по комнате разносился тихий, мерзкий хлюпающий звук, будто она шлепала по полу босыми, распухшими ступнями.


Я не мог пошевелиться, не мог издать ни звука. Я был призраком, беспомощным наблюдателем в этом леденящем душу спектакле.


Чудовище склонилось над кроватью Олеси. Я увидел ее руку – длинную, костлявую, серовато-зеленого цвета, с несоразмерно длинными пальцами, заканчивающимися толстыми, почерневшими, загнутыми когтями. Этими когтями она провела по щеке девочки, по ее разметавшимся по подушке темным волосам. Движение было одновременно ласковым и до жути оскверняющим. Олеся во сне беспокойно вздохнула, но не проснулась.


Потом кикимора повернулась к Коле. Мальчик спал, подтянув к себе колени, зарывшись носом в одеяло. Монстр издал тихое, булькающее урчание, похожее на смех. Она провела своим длинным носом, кривым и костистым, как клюв, по его пухлой щеке, обнюхивая его.


И тогда я увидел ее лицо. Маленькие, глубоко посаженные глазки-щелочки, горящие тусклым, болотным огнем. Расплюснутый, покрытый струпьями нос. Рот – безгубый, растянутый в вечной голодной гримасе, из которого торчали редкие, кривые, почерневшие зубы.


Из ее пасти на пол капала густая, мутная слюна.


Она поднесла свою костлявую руку ко рту и длинным когтем на большом пальце рассекла себе запястье. Но крови не пошло. Из разреза медленно, густыми, тягучими каплями стала сочиться жижа цвета заплесневевшего овса, густая, как кисель, издающая сладковато-гнилостный запах.


Собрав на кончик когтя полную, дрожащую каплю этой мерзости, кикимора склонилась над спящим Колей. Ловко, с какой-то адской практичностью, она разжала его губы и капнула жижей ему прямо в рот. Мальчик во сне сглотнул, сморщился, но не проснулся. То же самое она проделала и с Олесей. Капля повисла на ее губах, и чудовище пальцем, с нежностью, от которой кровь стыла в жилах, втерло ее ей в рот.


«Нет! – закричал я внутри себя, и крик этот разрывал мне горло, но был беззвучным. – Отстань от них! Коснись их – и я убью тебя!»


Я пытался рвануться вперед, отшвырнуть это существо, закрыть собой детей, но ноги были прикованы к полу, а руки – повисли тяжелыми, чужеродными гирями. Я мог только смотреть. Смотреть и чувствовать, как по моей спине ползут ледяные мурашки бессильной ярости и всепоглощающего ужаса.


И тогда кикимора медленно повернулась ко мне. Ее болотные глазки сузились, в них вспыхнуло осознание моего присутствия. Ее безгубый рот растянулся в широкой, злобной ухмылке, обнажая черные десны и кривые зубы. Она подняла свою окровавленную – нет, заляпанную той самой жижей – руку и погрозила мне длинным, костлявым пальцем.


А потом просто растворилась. Не уплыла, не ушла – а будто растаяла в воздухе, оставив после себя лишь стойкий запах тления и влажной земли.


Я с криком вырвался из сна. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди, легкие горели, словно я пробежал марафон. Я сидел на кровати, весь в холодном поту, пальцы судорожно впились в край матраса. В комнате было тихо и пусто. Лунный свет уже сменился серым, предрассветным сумраком.


Не раздумывая, я сорвался с кровати и, не помня себя, бросился в детскую. Я распахнул дверь, застыв на пороге, ожидая увидеть самое страшное.


Но все было спокойно. Олеся спала, разметавшись, одна рука под щекой. Коля посапывал, укрывшись по самые уши. Их лица были спокойны, щеки розовы. Никакой жижи, никаких следов мерзкого существа. Только я, стоящий в дверях с бешено колотящимся сердцем и разумом, расщепленным пополам – на жуткую реальность сна и тихую нормальность этой комнаты.


Я закрыл дверь и отступил. Спать больше не мог. Спустился вниз, затопил печь, сел на лавку и просто смотрел на огонь, пытаясь прогнать из памяти это видение. Но образ кикиморы, ее ухмылка, звук той противной, густой капли, падающей в детские рты – все это въелось в мозг, как ржавчина.


Под утро, когда за окном окончательно рассвело, я услышал наверху голоса. Сначала спокойные, потом все более встревоженные. Потом тяжелые, быстрые шаги по лестнице.


В дверях кухни появилась Лида. Лицо ее было бледным, на лбу – тревожная складка. —Сережа, беда… Дети… – голос ее дрогнул. – Горят. Оба. Температура под сорок, сами вялые, как тряпочки, даже глаза сфокусировать не могут. Бледные, синие круги…