# Вереск. Мысли в тени

Сергей Ирлянов

Первая книга в цикле "Вереск".

Максим Кашинский, философ-диссидент, всю жизнь критиковал цифровой тоталитаризм. Однажды его приглашает в свой закрытый город Вереск таинственный миллиардер Евгений Кирьянов. Цель – создать идеологию для идеального общества.

Но чем совершеннее город, тем больше вопросов. Безупречная архитектура, счастливые жители, технологии, избавившие от болезней и нужды. Но за фасадом рая скрывается тотальный контроль.

Когда в Вереске начинается борьба за власть, Кашинский оказывается в эпицентре заговора. Ему предстоит сделать выбор: уничтожить творение Кирьянова или возглавить его.

Но самое страшное ждет впереди – пробуждение «Пассионария», нового существа, в котором заключены сила, разум и тайны основателя «Вереска».

Философский триллер, в котором поднимаются вечные вопросы: что важнее – безопасность или свобода? И можно ли построить счастливое общество, не растеряв человечность?

«Вереск. Мысли в тени.»

Все имена, персонажи, организации, события и инциденты, изображенные в этом романе, являются продуктом авторского воображения или используются в вымышленном контексте. Любые совпадения с реальными людьми, как живыми, так и умершими, коммерческими предприятиями, событиями или локациями являются чисто случайными и непреднамеренными.

Серия книг:

Книга первая – «Вереск. Мысли в тени.»

Книга вторая – «Вереск. Вызов сознания.»

Книга третья – «Вереск. Тень Авалоки.»

## Пролог

Кабинет располагался на самом верхнем этаже главной башни «Хрустального дворца». Здесь не было окон в привычном понимании – одна из стен представляла собой единый гигантский экран, проецирующий панораму идеального города, лежащего внизу, как строгая сетка улиц, симметричная и безупречная, будто начерченная по лекалу. Вторая стена была скрыта за стеллажами с редкими старинными книгами в кожаных переплётах – Платон, Кант, Ницше, Эрих Фромм, Густав Лебон. Третья представляла собой сплошную голографическую панель с текущими данными по всем системам «Вереска». Воздух был стерильно чист и чуть разрежен, словно в музее.

Евгений Сергеевич Кирьянов стоял спиной к двери, глядя на безупречные кварталы. Рядом замер полковник Орлов – начальник службы безопасности «Стикс». Его лицо было непроницаемой маской, отточенной молчаливой выдержкой, но в глазах, холодных как лёд, читалось напряжение.

– Он согласится, – нарушая тишину, произнёс Кирьянов, не оборачиваясь. Его голос был спокойным, глубоким, без необходимости повышать тон, чтобы быть услышанным.

– Евгений Сергеевич, я должен ещё раз высказать свои опасения, – отчеканил Орлов. – Кашинский… его работы… они крайне критичны к любым формам социального контроля. Его статьи о цифровом тоталитаризме изучают в академиях как образец диссидентской мысли. Впустить его сюда – всё равно что запустить в стерильный бокс вирус.

Кирьянов медленно повернулся. Его взгляд был тяжёлым, всевидящим.


– Именно поэтому он и нужен, полковник. Он – лучший. Он видит все изъяны, все ловушки, все подводные камни. Если он сможет создать для нас идеологию, которая удовлетворит его… она удовлетворит любого критика извне.

– Создать идеологию? – в голосе Орлова прозвучало едва сдерживаемое недоумение. – Евгений Сергеевич, у нас есть «Кодекс Вереска». Его достаточно для…

– «Кодекс» – это набор правил, полковник! – голос Кирьянова не повысился, но в нём зазвучала сталь. – Правил поведения. Мне нужна не инструкция. Мне нужна душа. Идея, ради которой всё это строилось. Вера. Люди не могут жить долго только на комфорте и безопасности. Им нужна цель. Высший смысл. Философия.

– У них есть высший смысл. Процветание их семей. Будущее их детей, – жёстко парировал Орлов.

– Это база. Этого мало. Я хочу, чтобы они гордились тем, что они – часть этого места. Чтобы они чувствовали себя не просто спасёнными, а… избранными. Новой аристократией духа. Но я вижу, как всё это превращается в нечто иное. В систему контроля, в тюрьму, в механизм, который сам себя пожирает. – Кирьянов сделал паузу, его взгляд скользнул по корешкам книг. – Кашинский сможет дать им это. Он сможет облечь нашу работу в красивую, благородную обёртку.

Орлов напрягся ещё сильнее, его челюсти сжались.


– А если он начнёт копать не в ту сторону? Задавать не те вопросы? У нас… много операционных нюансов, которые лучше не выносить на философский суд. «Санаторий». «Квоты». «Протоколы». – Он произносил эти термины с особой, осторожной интонацией, в которой, впрочем, читалось не только опасение, но и смутная горечь человека, вынужденного годами пачкать руки ради чужой утопии. – Евгений Сергеевич, мы строили крепость, а не монастырь. Наши методы… они эффективны, но не для философских дискуссий. Они требуют железной воли, а не благородных сомнений.

Кирьянов медленно повернулся, его взгляд стал тягучим, как смола.


– Именно поэтому мне и нужна его «благородная обёртка», Дмитрий Иванович. Чтобы ваши «эффективные методы» больше никогда не понадобились. Чтобы «Вереск» мог существовать, не прячась за вашими штыками.


Орлов замер, и на долю секунды его каменное лицо дрогнуло, выдав внутреннюю ярость. Он вложил душу в эти «штыки», выстроив идеальный механизм безопасности, а теперь его объявляли пережитком.

– Вы хотите, чтобы он стал вашим голосом, – тихо произнёс Орлов. – Но он не станет вашим голосом. Он станет голосом тех, кто не согласен с вами. Он станет голосом сомнения.

– Возможно, – согласился Кирьянов. – Но лучше сомнение, чем слепое повиновение. Лучше критика, чем бездумное подчинение. Я хочу, чтобы люди верили в это место, а не боялись его.

Орлов молча кивнул, но его поза не изменилась. Сомнение витало в воздухе, густое, как дым.


– Он не дурак, Евгений Сергеевич. Он может почуять подвох.

– Все люди чего-то хотят, полковник, – тихо произнёс Кирьянов, снова глядя на город. – Одни – денег. Другие – славы. Третьи – власти. Кашинский… он хочет признания своего интеллекта. Он хочет доказать, что его идеи могут изменить мир. Я дам ему такую возможность. Самую большую в мире песочницу для его философских экспериментов. – Он обернулся, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. – А вы проследите, чтобы из этой песочницы не было выходов. И чтобы в ней не оказалось ничего… лишнего. Я приглашаю философа. Вы обеспечиваете его безопасность. И нашу. Всеми необходимыми средствами. Это понятно?

Орлов вытянулся в струну.


– Так точно, Евгений Сергеевич. – В его голосе не было и тени сомнения. Лишь привычная, отточенная готовность выполнить приказ. Любой приказ.

Кирьянов кивнул и снова повернулся к окну-экрану. Разговор был окончен. Полковник бесшумно вышел, оставив архитектора «Вереска» наедине с его творением и его амбициями.

За дверью кабинета остались невысказанные тревоги и не озвученные угрозы. И решение, которое могло изменить все.

После ухода Орлова Кирьянов ещё долго стоял у панорамного экрана. На его лице, обычно непроницаемом, играла тень сомнения. «Сад или крепость?» – этот вопрос терзал его. Он строил убежище для гениев и мыслителей, а получил цифровой концлагерь. Пальцы нервно постукивали по стеклянной поверхности стола. Приглашение философа было рискованным ходом. Это был крик души, последняя попытка найти выход из лабиринта, который он сам и построил. Но иного пути не было. Без идеи, без высшего смысла его творение оставалось бы просто машиной, пусть и идеально отлаженной. А машины ломаются. В них верят только пока они работают.

Он глубоко вздохнул, отгоняя колебания, и повернулся к лифту. Это был не обычный лифт, а его персональная капсула. Он вошёл внутрь, и двери бесшумно сомкнулись. Капсула, не подавая признаков движения, переместила Кирьянова глубоко вниз на подземные этажи…

Остановилась она на уровне, не обозначенном ни на одной схеме. Двери открылись не в коридор, а в шлюз с белыми стерильными стенами. Сканеры считали сетчатку глаза, провели мгновенный генетический анализ по частицам кожи в воздухе.

– Добро пожаловать, Евгений Сергеевич, – прозвучал бесстрастный электронный голос.

Запустился протокол дезинфекции. Стены шлюза оросили его облаком антисептика, затем – струёй обеззараженного воздуха. Только после этого открылась внутренняя дверь.

Его встретил человек в белом халате и специальной прозрачной маске, закрывающей всё лицо. Надпись на груди гласила: «Р. Соколов.».

– Евгений Сергеевич, – кивнул врач, его голос был слегка приглушён маской. – Вовремя. Только что получили последние результаты.

– И? – односложно бросил Кирьянов, позволяя помощникам надеть на себя стерильный халат, бахилы и маску.

– Потрясающие. Просто потрясающие, – в голосе Соколова звучала сдержанная, профессиональная эйфория. – Все маркеры в пределах нормы. Нет ни намёка на отторжение или регрессию. Мы наблюдаем полную интеграцию на клеточном уровне. Это… это прорыв, Евгений Сергеевич. Это Нобелевский уровень.

Они шли по бесконечному, залитому ярким белым светом коридору. По обе стороны за толстыми стеклянными стенами виднелись лаборатории, заполненные сложнейшим оборудованием. В одних – биореакторы, где в питательном растворе росли искусственные органы. В других – мощные микроскопы с мониторами, за которыми сидели учёные. Повсюду – экраны с бегущими строками генетического кода и сложными графиками. Воздух гудел от работы мощных серверов и был наполнен запахом озонированного воздуха и чего-то сладковатого, медицинского.

– Не торопитесь с выводами, Роман, – сухо остановил его Кирьянов. – Мы уже проходили через «стабильные фазы». Я хочу видеть ежедневные отчёты. Каждый параметр. Малейшее отклонение – мне на стол немедленно.

– Конечно, Евгений Сергеевич, – тут же согласился Соколов, его энтузиазм слегка поугас. – Протоколы наблюдения не нарушаются ни на секунду.

Они приблизились к конечной точке коридора – массивной, прозрачной стене из бронированного стекла. За ней располагалось помещение, разительно контрастировавшее со стерильной строгостью лабораторий.

Это была просторная, уютно обставленная комната, напоминавшая лофт дорогого дизайнера. Книжные полки до потолка, дорогая аудиотехника, игровая приставка последней модели, гитара в углу, даже небольшой спортивный уголок. Одна из стен, противоположная стеклу представляла собой гигантский экран с видом на вечерний, сияющий огнями «Вереск» – словно диорама идеального мира.

На кожаном диване, спиной к стеклу, спал юноша. Лет шестнадцати. Худощавый, бледный, с тёмными волосами. Он был укрыт мягким пледом, его дыхание было ровным и спокойным. Рядом на полу лежала раскрытая книга – какой-то старый фантастический роман.

Кирьянов замер у стекла. Всё его напряжение, вся холодная решимость куда-то ушли. Его лицо разгладилось, в глазах появилось что-то бесконечно усталое и… человеческое. Он смотрел на спящего юношу с таким выражением, которое никогда не позволил бы себе показать наверху.

– Он сегодня спросил, когда сможет выйти погулять, – тихо, почти шёпотом, сказал Соколов. – Говорит, что смотрит на город каждый день и хочет пройтись по его улицам.

Кирьянов не ответил. Он простоял так ещё несколько секунд, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Потом резко развернулся и, не сказав больше ни слова, направился обратно к шлюзу.

Доктор Соколов бросил последний взгляд на спящего пациента и поспешил за своим патроном, оставив юношу одного в его роскошной, абсолютно стерильной клетке с видом на рай, который существовал только за непробиваемым стеклом. Рай, который сам Кирьянов уже не знал, как спасти.

## Часть 1: Философ. Глава 1: Московский день.

Жизнь Максима Леонардовича Кашинского была отлажена с точностью швейцарского механизма, скрывавшего под собой тихую, привычную пустоту.

Пробуждение ровно в шесть утра. Тихая московская квартира в центре, доставшаяся по наследству. Тишина. Ни детского смеха, ни собачьего лая. Его дочь, пятнадцатилетняя Софья, жила с бывшей женой. Они виделись раз в две недели, их общение всё больше напоминало вежливые, осторожные визиты.

За окном уже начинался обычный московский день. Сизый, утренний смог, как серое одеяло, накрывал дворы и улицы. На улицах начиналось повседневное движение: спешащие на работу люди, стоящие в пробках машины и гул строительных площадок. Город дышал своей неугомонной, нетерпеливой жизнью, где каждый был поглощён своими проблемами. Воздух, проникающий через форточку, был густым, с примесью выхлопных газов, пыли и чего-то еще – запаха большого, уставшего города, который никогда не спит по-настоящему.

Быстрый, функциональный завтрак. Яичница, кофе. Взгляд на экран – новости, почта. Мир снаружи всё так же трещал по швам, но его личный мир сузился до размеров кабинета.

Работа с научными журналами. Лекции в МГУ, семинары в РАНХиГС, видеоконференции с зарубежными коллегами. Его статьи о цифровом тоталитаризме и этике больших данных вызывали нервный смешок в академических кругах – «Леонардыч опять про апокалипсис пишет». Его ценили, но не слышали. Он стал гласом вопиющего в пустыне, который уже и сам устал вопить.

Сегодняшняя лекция в академии ФСБ была особенной. Его пригласил лично начальник академии генерал-лейтенант Сухов, ценитель его трудов, сквозь зубы признававший: «У вас, Максим, бред часто, но свежий бред. Ребятам мозги проветрить полезно».

Дорога до академии заняла чуть больше часа. Максим сидел в такси, наблюдая за мелькающими за окном пейзажами: серые дома, забитые транспортом улицы, уставшие лица прохожих. Он думал о том, как далёк этот мир от идеалов. Москва была живым, но больным организмом, в котором прогресс и отсталость существовали бок о бок, создавая постоянное напряжение.

Проход через многоуровневую систему безопасности был быстрым и отлаженным. Его пропустили – его лицо было в базе. Читал он в строгой, аскетичной аудитории перед слушателями с непроницаемыми лицами. Говорил об уязвимостях личности в цифровую эпоху, о том, как данные превращаются в инструмент контроля. Озвучивал провокационные тезисы. В ответ – умные, выверенные, но осторожные вопросы. Никто не спорил. Никто не возмущался. Они анализировали. Как и он. Казалось, никто уже давно ничему не удивляется. Их лица были масками профессионализма, а в глазах читалось утомление и цинизм. Максим понимал, что его слова для них – всего лишь ещё одна теория, ещё одна попытка объяснить мир, который они и так знали слишком хорошо.

Лекция закончилась. Сухие, вежливые аплодисменты. Генерал пожал ему руку, поблагодарил за «нестандартный угол зрения».

Максим вышел из здания, вдыхая прохладный московский воздух, и почувствовал привычную лёгкую опустошённость после выступления. Улица была наполнена звуками и суетой. Машины текли непрерывным потоком. Прохожие спешили по своим делам, но Максим почувствовал себя одиноким в этой суете, как будто он был единственным, кто действительно задумывался о смысле всего этого движения. Он достал телефон, чтобы вызвать такси, как вдруг его окликнули.

– Максим Леонардович?

Рядом с тротуаром стоял чёрный электрокар «Сириус» с тонированными стёклами. Передняя пассажирская дверь была открыта, рядом стоял молодой человек в идеально сидящем на нем тёмном костюме. Его лицо было лишено эмоций, взгляд – прямой, оценивающий.

– Вам письмо, – молодой человек протянул конверт.

Максим машинально взял его. Конверт был из плотной, словно ручной работы бумаги, цвета слоновой кости. В углу было изящное тиснение – стилизованный цветок вереска. Конверт был тяжёлым, солидным на ощупь. Бумага внутри, как он ощущал сквозь конверт, была ещё плотнее. Это было что-то из другого мира, мира, где всё продумано до мелочей, где нет места хаосу и суете.

– От кого? – спросил Максим, но дверь автомобиля уже бесшумно закрылась. Машина тронулась с места и растворилась в потоке, не оставив ни ответа, ни шанса отказаться.

Максим остался стоять на тротуаре, сжимая в руках письмо. Он отошёл в сторону, под сень деревьев, и вскрыл конверт осторожно, почти благоговейно.

Внутри лежал лист той же великолепной бумаги. Текст был набран изящным шрифтом, но не напечатан, а вытеснен, как бы отлит в бумаге. Он знал эту технику – это было настоящее интальо, дорогая и редкая полиграфия.

Он пробежал глазами по тексту. Первые же строчки заставили его кровь похолодеть.

«Уважаемый Максим Леонардович,


Ваши работы по социальной философии и критике цифрового тоталитаризма не остались без моего внимания. Они демонстрируют редкую проницательность и…»

Максим поднял глаза от письма, не в силах читать дальше. Он смотрел на удаляющиеся огни чёрного «Сириуса», а потом на роскошный конверт в своей руке.

Кирьянов. Евгений Сергеевич Кирьянов. Миллиардер-затворник, легенда, миф, «русский Говард Хьюз». Человек, построивший где-то за Уралом свой собственный, закрытый город. «Вереск». О нём ходили слухи, легенды, конспирологические теории. Его имя было символом абсолютной власти, изоляции и тайны.

И этот человек… писал ему. Лично. Знакомился с его работами. Предлагал… Максим снова взглянул на письмо… «обсудить возможности применения его теорий на практике в условиях уникального социального эксперимента».

Он перевел взгляд на улицу – на серые дома, на мусор у обочины, на усталые лица прохожих, на небо, которое не обещало ничего, кроме очередного серого дня. И вдруг это всё – этот знакомый, уютный, но такой утомительный и несовершенный мир – показался ему таким ветхим и старым. А где-то за Уралом, существовало нечто иное, о чем он даже не мог представить. Нечто идеальное, закрытое, недосягаемое. И это нечто протягивало к нему руку.

У него закружилась голова. Это была шутка? Провокация? Невероятная, головокружительная возможность? Или нечто более тёмное и опасное?

Он прислонился к холодному стволу дерева, сжимая в руке письмо, которое вдруг показалось ему невероятно тяжёлым. Оно пахло дорогим парфюмом, кедром, полевыми цветами и… чем-то неизвестным, чужим, пугающим. Мир его упорядоченной, предсказуемой жизни дал трещину, и из неё на него смотрела бездна.

Максим сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в руках. Холодный московский ветерок обжигал щёки, возвращая к реальности. Он снова поднял письмо, на этот раз внимательно вчитываясь в каждый вытесненный символ.

«Уважаемый Максим Леонардович,


Ваши работы по социальной философии и критике цифрового тоталитаризма не остались без моего внимания. Они демонстрируют редкую проницательность и интеллект, которые, увы, стали дефицитом в современном академическом дискурсе.

Вы с беспощадной точностью диагностируете и вскрываете болевые точки современного общества. Однако критики, остающейся в рамках чистой теории, часто недостаточно. Истинная проверка любой теории – практика.

Я предлагаю Вам уникальную возможность. Покинуть поле абстрактных дискуссий и принять участие в амбициозном социальном эксперименте. Я создал изолированную среду, «Вереск», где многие из поднятых Вами проблем находят своё практическое – и, смею надеяться, успешное – разрешение.

Мне требуется не апологет, не придворный философ. Мне нужен вдумчивый, бескомпромиссный критик, способный увидеть изъяны и предложить решения. Человек, который поможет облечь практический опыт «Вереска» в стройную идеологическую основу, способную стать фундаментом для будущего развития.

В качестве гостя я предлагаю Вам полный доступ ко всем аспектам жизни города, за исключением критически важных коммерческих тайн. Вы сможете жить среди нас, общаться с жителями, изучать работу наших институтов. Ваша задача – понять, осмыслить и помочь сформулировать философию «Вереска».

Все Ваши расходы, разумеется, будут покрыты. Вам будет предоставлено комфортабельное жильё, полный пансион и доступ ко всей необходимой инфраструктуре. Для связи и решения всех организационных вопросов прошу обращаться к моему личному помощнику, Артёму.


Контакты Артёма:

Телефон: [странный номер, видимо, спутниковый]

Я понимаю, что подобное предложение может показаться неожиданным. У Вас есть время на размышление. Однако прошу отнестись к нему со всей серьёзностью. Речь идёт не просто о работе, а о возможности принять участие в создании модели возможного будущего для всего человечества.

С надеждой на сотрудничество,


Евгений Сергеевич Кирьянов.»

Подпись – «Е. Кирьянов» – также была не чернильной, а вытесненной, твёрдой и безоговорочной.

Максим опустил руку с письмом. В ушах шумело. Это было не предложение о работе. Это было… признание. Признание от одного из самых могущественных и закрытых людей планеты. Кирьянов не просто читал его работы. Он понял их. И он предлагал ему то, о чём любой учёный может только мечтать – не просто изучать объект, а влиять на него. Создать идеологию для целого мира.

Но была и тень. Глубокая и холодная. «Изолированная среда». «Успешное разрешение проблем». Что скрывалось за этими гладкими, отполированными фразами? Было ли это действительно лабораторией будущего или же самым изощрённым тоталитарным режимом, нуждающимся в интеллектуальном прикрытии?

Сомнения, острые и рациональные, боролись с невероятным, дурманящим профессиональным любопытством. Страх – с азартом первооткрывателя. А ещё… была тень отца. Его предостережения, его паранойя, его незавершённая рукопись «Психопатология технократического спасения», где он с яростью обличал «кирьяновщину» как новую форму рабства.

Максим вдохнул полной грудью, сжимая в дрожащих пальцах тяжёлый конверт. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить гул в висках. Он был похож на шахматиста, застывшего над решающим ходом, который определит всю дальнейшую партию. Отказаться – значит навсегда остаться в своей удобной, предсказуемой пустыне, терзаясь вопросом «а что, если?». Согласиться – шагнуть в ослепительный, но абсолютно неизвестный свет.

Он сделал несколько глубоких вдохов, выравнивая дыхание. Холодный московский ветерок обжигал щёки, возвращая к реальности. Когда он снова открыл глаза, в них читалась не решимость, но безжалостное, холодное любопытство учёного, готового поставить эксперимент на себе. Он аккуратно сложил письмо, вернул его в конверт и сунул во внутренний карман пиджака. Движение было обдуманным, лишённым прежней поспешности.

Он достал телефон. Не для того, чтобы вызвать такси. Он нашёл номер своей бывшей жены.


– Алло, Галя? Извини за беспокойство. Мне нужно уехать. Надолго. Важная работа. За границу. Связь будет… ограничена. – Он сделал паузу, слушая её удивлённые, а затем встревоженные вопросы. – Да-да, всё в порядке. Просто… уникальный проект. Передай Соне, что папа её очень любит. И… я буду звонить, когда смогу. Обещаю.

Он положил трубку, чувствуя, как с этим звонком обрывается последняя нить, связывающая его со старой жизнью. Затем он набрал другой номер. Тот самый, с конверта.


– Алло? Артём? – его голос прозвучал спокойно и ровно, будто он записывался на приём к стоматологу. – Это Максим Леонардович Кашинский. Я получил предложение от Евгения Сергеевича. Я согласен. Что мне делать дальше?

Голос Артёма в трубке был таким же безупречно вежливым и безличным, как и конверт с письмом.

– Максим Леонардович, я рад вашему решению. Завтра в 14.00 за Вами приедет машина. Успеете собраться?

– Да, – ответил Максим.

– Из вещей возьмите только самое необходимое – документы, ноутбук, личные мелочи. Всё остальное будет предоставлено на месте. Билеты уже оформлены.

Максим попытался что-то уточнить, но связь прервалась. Всё было решено. У него было не так уж и много времени, чтобы свернуть свою старую жизнь.

Последующие часы пролетели в лихорадочной суете. Он слал срочные электронные письма – в МГУ, в РАНХиГС, в редакции журналов. Сочинял на ходу убедительные, но размытые формулировки: «срочный закрытый исследовательский проект за рубежом», «длительная экспедиция», «связь будет нерегулярной». Отменял лекции, переносил дедлайны. Коллеги в ответ писали удивлённые сообщения. Его резкость и внезапность были ему несвойственны.

Наконец, он остался один в своей тихой квартире. Глаза невольно упали на полку с его собственными книгами. На корешок одной из них – «Диагностика тоталитаризма: от Платона до цифровой эпохи». Он вспомнил один из своих же семинаров, где они с аспирантами разбирали скудные публичные данные о «Вереске». Он тогда, с присущим ему максимализмом, назвал проект Кирьянова «технократической утопией, обречённой на вырождение в диктатуру благих намерений». Студенты спорили, кто-то восхищался масштабом, кто-то пугал «новым рабством». Он тогда и подумать не мог, что сам окажется приглашённым архитектором этой самой «диктатуры».

И вдруг, словно от удара током, его пронзила другая мысль. Отец. Его отец, Леонард Кашинский, тоже занимался критикой технократии и социального инжиниринга. Он часто спорил с отцом, считая его взгляды излишне резкими, почти конспирологическими. И он смутно припоминал, как отец, незадолго до своей скоропостижной смерти, в ярости говорил о каком-то «частном проекте на Урале», о «лаборатории по выведению нового человека», о «кирьяновщине» как о самой страшной угрозе свободе… Связь была зыбкой, почти призрачной, но чувство тревоги от этого только усилилось. Что, если его пригласили не только за его идеи? Что, если это какая-то сложная, изощрённая месть или проверка со стороны человека, которого его отец когда-то считал врагом?

Сомнения грызли его, но путь назад был отрезан. Любопытство – не только научное, но и глубоко личное – оказалось сильнее страха.

## Глава 2: Дорога в рай

В назначенное время он вышел из подъезда с одним небольшим чемоданом. Чёрный «Сириус» с тонированными стёклами уже ждал его. Водитель, такой же молчаливый и профессиональный, как и посыльный накануне, молча принял багаж и открыл дверь.

Дорога до аэродрома пролетела в молчании. Его провели через отдельный терминал, где строгие, но вежливые сотрудники службы безопасности быстро оформили все документы, даже не заглядывая в его паспорт – система уже знала его в лицо.

Максим почувствовал, как его охватывает странное ощущение. С одной стороны, его восхищало, как отлажено всё работает: ни очередей, ни бюрократии, ни лишних вопросов. Но с другой – это было пугающе. Система знала его в лицо. Она знала всё о нём. Он вспомнил свои лекции о цифровом тоталитаризме, о том, как технологии могут превратиться в инструмент контроля. А что, если он сам сейчас становится частью этой системы? Что, если он уже не исследователь, а подопытный?

За стеклом терминала на лётном поле стоял не просто частный самолёт. Это был огромный, стремительный лайнер, больше похожий на правительственный. Максим смотрел на этот лайнер – воплощение власти и безграничных возможностей – и чувствовал себя не гостем, а посылкой. Ценной, но посылкой. Его везли не туда, где он хотел быть, а туда, где его хотели видеть. У трапа его ждал тот самый молодой человек, Артём. Он улыбался вежливо, а его глаза оставались холодными и расчётливыми, как у человека, который выполняет свою работу, не задавая лишних вопросов. Максим вдруг подумал, что, возможно, он уже переступил ту грань, за которой нет возврата. Он вспомнил свою дочь Софью, бывшую жену, своих студентов. Все они остались там, в Москве, в мире, который был хаотичным, но знакомым. А он летит в неизвестность.

– Максим Леонардович, добро пожаловать на борт.

Максим поднялся по трапу. Стильный салон личного лайнера Кирьянова был воплощением минимализма и роскоши: кожаные кресла, раздвигающиеся в полноценное ложе, приглушённый свет, тихая классическая музыка. Стеллаж с книгами, но не для показухи – Максим узнал труды по квантовой механике, биоэтике, философии сознания. Здесь чувствовался интеллект, а не просто деньги.

– Пожалуйста размещайтесь, где Вам удобно. Все в вашем распоряжении, – Артем указал рукой на кресла и на барную стойку.

Кресло самолета было очень удобное, но Максим не мог расслабиться. Он сидел, сжимая в руках стеклянный бокал с минеральной водой, и смотрел в иллюминатор. Полет длился уже около двух часов. Внизу проплывали бескрайние леса и хребты Урала, а затем – плоская, однообразная равнина Западной Сибири. Его старый мир остался далеко позади. Старый мир. Москва. Его лекции, его статьи, его критика. Все это теперь казалось ему детской игрой. Он критиковал систему, не имея ни малейшего представления о том, как она может выглядеть, когда ее строят не политики, а гении. Он чувствовал себя наивным мальчишкой. Его прежние слова, его гнев, его убеждения – все это было так… мелко.

Мысли путались. Он вспоминал споры в курилках, как иронизировал над «кирьяновцами» – технократическими утопистами, верящими, что можно алгоритмизировать счастье. «Алгоритмизировать счастье». Он всегда считал это абсурдом. Счастье – это хаос, это риск, это боль и разочарование. Это несовершенство. А что, если Кирьянов прав? Что, если все эти годы он, Максим, был просто романтиком, цеплявшимся за иллюзию свободы.

И сквозь этот шум пробивалась более тёмная, более личная нота. Образ отца. Леонард Кашинский. Его сломанные очки, его яростные заметки на полях книг. Его последний, незавершённый труд – «Психопатология технократического спасения». Максим хранил черновики. Он перечитывал их иногда, чувствуя смесь стыда и восхищения. Стыда – потому что считал отца параноиком, потерявшим связь с реальностью. Восхищения – потому что тот видел угрозу там, где другие видели лишь прогресс.

Отец писал о «Программе СОЗ» – секретной инициативе по созданию «управляемого человека», о группе учёных, одержимых евгеникой и нейроконтролем. Он в ярости говорил о каком-то «Сергеевиче», самом влиятельном и самом опасном из них, который ушёл в тень, прихватив с собой наработки. Писал, что тот «играет в Бога, не ведая о морали». А потом… скоропостижная смерть. Официальная причина – обширный инфаркт. Но отец был здоров как бык. И его последний звонок Максиму… сбивчивый, полный ужаса: «Макс, они не остановятся. Они… они нашли способ… лечить инакомыслие. Стирать его. Как ошибку…»

Максим всегда отмахивался от этого, списывая на старческую паранойю. Но теперь, глядя на сияющий интерьер самолёта человека по фамилии Кирьянов, он чувствовал ледяную руку страха на своем плече. Евгений Сергеевич Кирьянов. Совпадение? Или… ответ на вопрос, который он боялся задать сам себе все эти годы?

«Они нашли способ лечить инакомыслие».

Слова отца гудели в его ушах громче гула турбин.

Максим закрыл глаза. Если отец был прав… если Кирьянов действительно нашел способ «лечить» инакомыслие… тогда «Вереск» – это не утопия. Это лаборатория. А он, Максим, не философ, а подопытный кролик, которого везут прямо в клетку. Его пригласили не для того, чтобы он критиковал, а для того, чтобы он легитимизировал. Чтобы его имя, его репутация диссидента прикрыли собой чудовищную правду. Он не создавал идеологию. Он подписывал себе смертный приговор – смертный приговор своему «я».

Посадка в аэропорту где-то в сибирской глуши была тихой и без суеты. Ни службы безопасности, ни паспортного контроля. Только новая группа встречающих в тёмных костюмах и вертолёт с гербом «Вереска» на хвосте – стилизованным цветком вереска.

И снова полёт. Теперь – вглубь бескрайней тайги. Давление закладывало уши, и монотонный гул винтов отзывался тяжестью в висках. Максим вглядывался в землю, пытаясь разглядеть хоть что-то в зелёном месиве лесов и болот. И вдруг он увидел это.

Сначала на фоне хаотичной зелени появился ровный, идеальный круг. Затем проступили контуры кварталов, бирюзовые пятна водоёмов, серебристые нити дорог. Город. Совершенно новый, которого не было ни на одной карте. «Вереск».


Сердце Максима учащённо забилось. Это было восхитительно и пугающе одновременно. Совершенство геометрии, врезанное в дикую, непокорную природу, словно знак абсолютного человеческого превосходства.

Его переход из хаотичного, душного мира начала двадцатых в «Вереск» напоминал не переезд, а религиозное вознесение.

Город не просто располагался в долине – он был вписан в неё, как драгоценный камень в оправу из зелёных холмов. Симметричные кварталы с терракотовыми черепичными крышами тонули в зелени садов. Меж домов, подобно бирюзовым нитям, струились каналы с кристально чистой водой, по которым бесшумно скользили небольшие прогулочные катера. Воздух, даже на высоте, был поразительно свеж и пах цветущими яблонями и свежескошенной травой. Ни намёка на смог, на пыль, на привычный городской гул. Тишину нарушало лишь мягкое жужжание дронов-курьеров, размеренно сновавших между зданиями, словно пчёлы в гигантском улье.

Вертолёт с почти неслышным гулом приземлился на замаскированную под газон площадку в центре города. Когда дверь открылась, на Максима пахнул воздух, обладающий почти вкусовыми качествами – чистый, прохладный, с лёгкими нотами хвои и цветов.

Кирьянов встретил Максима у вертолетной площадки. Человек с обветренным лицом яхтсмена и пронзительными, всевидящими глазами капитана дальнего плавания. Его рукопожатие было твердым, но не показным.


«Ну что, Максим Леонардович, как вам наша скромная обитель?» – раздался спокойный, приятный баритон.

Евгений Сергеевич был спокоен и гостеприимен. На нём был простой, но безупречно сидящий костюм. Он не производил впечатления владельца целого мира. Скорее, он выглядел как мудрый и немного усталый хранитель величайшего сокровища.

– «Скромная обитель»? – Максим Леонардович не смог сдержать восхищённого смешка. – Евгений Сергеевич, это город-сад из старых футуристических романов. Я читал, но реальность превосходит любые описания.

Он произнес это с такой интонацией, что каждое слово казалось правдой. Город был прекрасен. Но в тот же момент его разум кричал: «Это может быть ловушка! Самая красивая, самая уютная, самая безжалостная ловушка!»

– Небольшая прогулка после перелета? – предложил Кирьянов, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, смутно напоминающие улыбку.

Максим согласился. Их прогулка началась с жилых кварталов – аккуратных, почти игрушечных домиков, построенных в стиле модернизированного неоклассицизма, с колоннами из светлого мрамора и высокими окнами, утопающими в пышных розах и гортензиях. Каждый дом был окружён небольшим, но безупречно ухоженным садом, где цвели розы и гортензии, а газоны казались настолько ровными, будто их подстригали по линейке. Воздух был наполнен лёгким ароматом жасмина и свежескошенной травы. На лужайках играли дети. Их смех был звонким и беззаботным. По улицам возвращались с работы люди. Они не выглядели усталыми. Их лица были спокойными и позитивными. Одежда на них была простой, но безупречно чистой и аккуратной.

– Вы видите их? – тихо спросил Кирьянов, следуя за взглядом Максима. – Они не бегут в переполненную поликлинику или на вторую работу. Они идут домой. У них есть время. Самое ценное, что только можно вернуть человеку. Мы здесь просто… оптимизировали реальность. Убрали лишнее.

«Убрали лишнее». Максим смотрел на этих счастливых, увлеченных людей и думал о том, что «лишним» для Кирьянова могло быть всё, что мешало его видению. Свобода мысли. Право на ошибку. Право на бунт. Право на разочарование.

– Внешний мир называет это порабощением, – осторожно заметил Максим. – Говорят, вы купили их свободу комфортом.

Кирьянов остановился у фонтана, где струи воды танцевали под тихую, мелодичную музыку.


– Свобода, Максим Леонардович… Интересный концепт. Свобода выбирать из тридцати видов колбасы, произведённой на одном комбинате? Или свобода каждое утро часами стоять в пробке? – Он мягко взмахнул рукой, указывая на чистые, просторные улицы. – Я предлагаю альтернативу. Не тиранию порядка, как вам, наверное, кажется. А освобождение от тирании бессмысленного выбора и системного хаоса. Здесь человек свободен для – для творчества, для семьи, для саморазвития. Всё остальное – вопрос техники.

Они вышли на центральную площадь. Здесь не было рекламных билбордов. Вместо них на фасадах зданий проецировались сменяющиеся изображения – шедевры мировой живописи, цитаты великих философов.

– Вы предлагаете заменить рынок – музеем? – уточнил Максим.


– Рынок – это тоже музей, – парировал Кирьянов с лёгкой иронией. – Музей человеческих пороков и сиюминутных желаний. Я просто сменил экспозицию на более… возвышенную.

Им навстречу шла молодая женщина с детьми. Увидев Кирьянова, она не засуетилась, не стала заискивать. Она просто улыбнулась ему тёплой, искренней улыбкой.


– Доброго дня, Евгений Сергеевич.


– Доброго дня.

Когда они прошли, он повернулся к Максиму:


– Вот она, идеология. Не в лозунгах. А в этой улыбке. В уверенности, что завтра будет таким же светлым, как сегодня. Вера в то, что гигантская, отлаженная машина города работает на твоё благо. Люди верят в то, что работает. Моя задача – чтобы это работало безупречно. Ваша – помочь им понять, почему это работает и почему это – хорошо.

Они зашли в один из научных центров. Чистые, светлые залы, заполненные сосредоточенными людьми. Никакой суеты, никакого начальственного окрика.


– Здесь разрабатывают лекарства от самых страшных болезней, – без тени хвастовства сказал Кирьянов. Видите их лица? Они увлечены. Они счастливы. Потому что им не нужно бороться за гранты, унижаться перед чиновниками. Они просто делают свое дело. Я просто убрал с их пути всё лишнее.

В этот вечер, за ужином в скромном, по меркам миллиардера, кабинете с видом на заходящее солнце, окрашивающее город в золотые тона, Максим Леонардович был глубоко потрясён.

– Вы знаете, – начал Кирьянов, отламывая кусок хлеба, – я давно ужинаю в одиночестве.

Максим кивнул, чувствуя, как напряжение нарастает. Город за окном сиял, как драгоценный камень, но теперь этот блеск казался ему холодным, почти бездушным.

– Ваш город… – Максим подбирал слова, – он поражает. Но я не могу избавиться от ощущения, что за этой красотой скрывается нечто другое. Что-то, чего я пока не понимаю.

Кирьянов отпил воды, его взгляд скользнул по панорамному окну, где в темноте сияли огни «Вереска».

– Красота всегда имеет свою цену, – сказал он тихо. – Вопрос в том, готовы ли мы её платить.

– А какая цена у «Вереска»? – Максим почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Кирьянов медленно повернулся к нему. В его глазах была только усталость.

– Вы видели сегодня наш город. Вы видели, как здесь живут люди. Они счастливы. Они в безопасности. – Он сделал паузу. – Но счастье – это не просто отсутствие проблем. Это ещё и отсутствие сомнений.

– Вы боитесь, что люди начнут сомневаться? – Максим напрягся.

– Я боюсь, что они перестанут верить, – поправил его Кирьянов. – А без веры любой рай превращается в тюрьму.

Максим посмотрел на него, пытаясь понять, что скрывается за этими словами. Кирьянов не говорил прямо, но в его голосе звучала тревога.

– Вы пригласили меня сюда не просто так, – сказал Максим. – Вы хотите, чтобы я помог вам укрепить эту веру.

Кирьянов кивнул, его взгляд был тяжёлым.

– Я хочу, чтобы вы помогли нам найти слова. Слова, которые объяснят людям, почему они здесь. Почему этот порядок – не ограничение, а возможность. – Он отпил ещё глоток воды. – Вы критик, Максим Леонардович. Вы видите то, что мы перестали замечать. Возможно, вы сможете найти то, что мы потеряли.

Максим почувствовал, как внутри него борются восхищение и сомнение. С одной стороны, он видел гений этого места, его красоту и гармонию. С другой – он чувствовал, что за этой гармонией скрывается нечто более сложное, возможно, даже опасное.

– Я не знаю, смогу ли я помочь, – сказал он наконец. – Но я постараюсь понять.

Кирьянов кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение.

– Это всё, о чём я прошу, – ответил он тихо.

Они доели ужин в молчании, каждый погружённый в свои мысли. Максим чувствовал, как на него давит груз ответственности. Он понимал, что стоит на пороге чего-то огромного, но не знал, к чему это приведёт. Кирьянов же смотрел на город, который сам и создал, и в его глазах читалась не гордость, а глубокая, почти физическая усталость.

В ту ночь, засыпая в невероятно комфортном и современном гостевом доме, под убаюкивающий шепот климат-контроля, Максим Леонардович почти поверил. Почти. Где-то на задворках сознания, под слоем восхищения и лести, шевелился червь сомнения.

Он лежал в темноте и думал о Москве. О шуме транспорта, о постоянной суете и шуме, о бесконечной человеческой толпе в метро. Все эти «неидеальные» звуки и запахи теперь казались ему драгоценными. Это была жизнь. Настоящая, грязная, непредсказуемая. А здесь? Здесь была только тишина и идеальная, безупречная чистота. Он закрыл глаза, пытаясь уснуть, но в его голове эхом раздавался один и тот же вопрос: «Что я наделал?».

## Глава 3: Куратор

Жизнь Максима Леонардовича Кашинского в «Вереске» обрела ритм, одновременно насыщенный и умиротворяющий. Ему предоставили просторный, светлый дом на одной из тихих улочек, выходящих к искусственному озеру. Каждое утро он просыпался не от воя будильника, а от мягкого солнечного света, льющегося в панорамные окна, и тихого перезвона, оповещающего о начале нового дня. Воздух всегда был свеж, будто после грозы.

Город, рассчитанный на шестьсот тысяч человек, поражал своей продуманностью. Он был разделен на кластеры: жилые кварталы, научные центры, аграрные зоны, производственные хабы. Связывала их не общественный транспорт в привычном понимании, а сеть автоматических капсул, двигавшихся по вакуумным тоннелям со скоростью, делающей любую точку города доступной за считанные минуты. На поверхности же царили пешеходы, велосипедисты и те самые дроны-курьеры.

С самого начала полковник Орлов, начальник службы безопасности «Стикс», назначил ему личного помощника и проводника. Ею оказалась Ариадна Непалова – худая, строгая женщина в очках с тонкой металлической оправой. У нее были живые, пронзительные глаза, в которых светился острый, неукротимый ум, тщательно скрытый под маской официальной вежливости.

– Моя задача – обеспечить вам максимально полный и эффективный доступ к информации и объектам, необходимым для вашей работы, Максим Леонардович, – говорила она, и ее голос звучал безупречно нейтрально, словно заученная формула. – Полковник Орлов поручил мне курировать ваш график.

Именно она организовывала его встречи, лекции и семинары. Она сопровождала его повсюду, ее присутствие было ненавязчивым, но постоянным. Он чувствовал на себе ее пронзительный, оценивающий взгляд.

Его миссия началась с обхода. Первым местом посещения стал Нанотехнологический институт «Прогресс», здание, которое само по себе казалось воплощением будущего. Оно возвышалось над окружающим ландшафтом как гигантское перевернутое гнездо, сплетенное из стекла и металла. Его фасад, покрытый наноструктурированными панелями, переливался всеми оттенками голубого, отражая свет так, что казалось, будто здание дышит. Внутри воздух был прохладным и стерильным, как будто само пространство было пропитано наукой.

Залы института были разделены на зоны по уровням чистоты. В «серых» зонах – там, где велись теоретические расчёты и проектирование – учёные в свободной одежде обсуждали что-то у голографических столов, их лица озарялись азартом открытия. Но чем глубже Максим продвигался во внутрь, тем строже становилась атмосфера. В «белых» зонах – стерильных лабораториях – даже дыхание казалось нарушением порядка. Здесь, за толстыми стеклянными перегородками, трудились люди в герметичных скафандрах. Их движения были точны, как у часовщиков, собирающих механизм из атомов. На мониторах в реальном времени вращались модели молекул, а в специальных камерах под вакуумом росли структуры, которые в будущем должны были стать сверхпрочными материалами или нейроинтерфейсами нового поколения.

– Здесь рождается будущее, – тихо сказала Ариадна. Её голос звучал сдержанно, но в глазах горело что-то, похожее на гордость. – Эти люди работают над материалами, которые изменят мир. Самовосстанавливающиеся полимеры, наносенсоры для медицины, квантовые процессоры… – Она махнула рукой в сторону одного из лабораторных боксов, где сквозь прозрачные стены было видно, как учёный в перчатках манипулирует каким-то сложным оборудованием. – Видите этого парня? Он работает над созданием наночастиц, которые смогут очищать кровь от токсинов и даже регенерировать повреждённые ткани. Успех этого проекта означает конец эры старения, Средний срок человеческой жизни вырастит до 200 лет.

Максим смотрел на учёного, который, не отрываясь, вёл тончайшую работу, его лицо было сосредоточенным. Всё здесь казалось идеальным – и это пугало.

– А что с этикой? – спросил Максим, не отрывая взгляда от лаборатории. – Кто контролирует, как будут использоваться эти технологии? Кто решает, кому они достанутся?

Ариадна на мгновение замерла, её взгляд стал более напряжённым.

– Евгений Сергеевич лично курирует все проекты. – Она сделала паузу. – Но вы правы, это… сложный вопрос. Иногда я думаю, что мы слишком сосредоточены на том, что можем сделать, и забываем спросить себя, стоит ли это делать.

Максим посмотрел на неё, удивляясь такой откровенности. В её глазах он увидел сомнение – то самое, которое и он чувствовал в «Вереске».

– Вы сомневаетесь? – тихо спросил он.

Ариадна отвела взгляд, её пальцы сжали край планшета.

– Иногда, – призналась она. – Но что толку в сомнениях, если они ни к чему не ведут? Здесь, в «Вереске», у нас есть шанс изменить мир. Может быть, это стоит той цены, которую мы платим.

Максим хотел спросить, какую именно цену она имеет в виду, но в этот момент к ним подошёл один из учёных, чтобы провести экскурсию по лабораториям. Разговор прервался, но слова Ариадны засели в голове Максима, как заноза.

На другой день после посещения института «Прогресс» Ариадна пригласила Максима в другую локацию.

– А сегодня покажу вам нечто совсем другое, – сказала она. – То, без чего «Вереск» просто не мог бы существовать.

Они сели в электрокар, машина плавно тронулась с места, и через несколько минут они подъехали к огромному куполообразному зданию, покрытому прозрачными панелями, под которыми просвечивала буйная зелень. Это был Агрокомплекс «Флора» – сердце пищевой системы «Вереска», место, где рождалась еда для всего города.

– Здесь всё выращивается внутри, – пояснила Ариадна, когда они вошли в просторный вестибюль. – Без пестицидов, без ГМО, без сезонных ограничений. Только чистая, здоровая пища.

Воздух здесь был влажным, тёплым и насыщенным ароматами – не одним, а сотнями: пряные, травянистые ноты спелых томатов, гвоздично-перечный запах базилика, нежная кислинка малины, цветочный нектар тропических плодов. Это был запах жизни.

Максим огляделся. Перед ним простирались многоуровневые гидропонические фермы, уходящие в глубину, под землю, и ввысь на несколько этажей. Каждый ярус был освещён специально подобранным спектром света, имитирующим солнечный. На нижних уровнях росли злаки – пшеница, рис, кукуруза, их стебли колыхались под лёгким дуновением вентиляторов, создающих искусственный ветер. Выше располагались грядки с овощами – томатами, огурцами, перцами, их листья были сочными, почти нереально зелёными. На самых верхних уровнях, куда падал самый яркий свет, зрели фрукты: кисти винограда, свисающие с опор как драгоценные камни, гроздья бананов, манго, яблони, груши, апельсины, чьи деревья были выращены в виде компактных шпалер. Всё здесь было идеально – от формы листьев до размера плодов, как будто природа подчинилась человеческой воле и стала ещё совершеннее.

Всё это обслуживали роботы-агрономы – изящные, похожие на пауков машины на тонких, гибких конечностях. Их «головы» были усыпаны сенсорами, сканирующими каждое растение на предмет зрелости, влажности, уровня питательных веществ. Один робот аккуратно срезал спелые помидоры, другой – опрыскивал листья микроэлементами, третий – собирал урожай в подъезжавшие по магнитным рельсам контейнеры. Ни одного человека. Только тихий шелест листьев, журчание воды и едва слышное жужжание сервоприводов.

– Всё здесь автоматизировано, – продолжила Ариадна, ведя Максима вдоль одного из рядов, где роботы как раз собирали спелые помидоры. – Но это не значит, что здесь нет места для человека. Наши агрономы и биологи постоянно работают над улучшением сортов, над созданием новых гибридов, над оптимизацией процессов. Они следят за тем, чтобы всё было не просто эффективно, но и… гармонично.

Максим остановился у одного из растений и осторожно прикоснулся к листу. Он был прохладным и упругим, почти искусственным на ощупь.

– А если кому-то захочется просто сорвать яблоко с дерева? – спросил он, глядя на идеальные растения. – Просто так. Не потому, что оно в меню, а потому что захотелось?

Ариадна усмехнулась.

– У нас есть парки. И деревья. Но даже они – часть системы. Их рост и развитие тоже контролируются…

Максим услышал в её голосе тот же самый нюанс, что и раньше – едва уловимое сомнение. Он посмотрел на робота, который аккуратно срезал очередной помидор. Всё здесь было идеально. Слишком идеально.

После осмотра «Флоры» Максим почувствовал, как у него кружится голова от обилия впечатлений. Здесь, в этом гигантском, отлаженном механизме, всё было подчинено одной цели – обеспечить «Вереск» всем необходимым. Но эта безупречность, эта предсказуемость казались ему теперь не просто впечатляющими, а почти пугающими. Он понял, что «Вереск» – это не просто город. Это организм, где каждая деталь имеет своё место и свою функцию. И где любое отклонение от нормы может показаться угрозой.

Они вышли из «Флоры» под мягкий свет настоящего солнца. Воздух снова стал сухим и прохладным. Максим оглянулся на гигантский стеклянный храм урожая, и в его душе вновь засверлил тот же вопрос: «Это рай… или самая изощрённая тюрьма?»

– Завтра утром у вас запланирована лекция, – сказала Ариадна, будто угадав его мысли. – В Университете «Ноосфера». Это сердце интеллектуальной жизни «Вереска». Если «Прогресс» – это руки науки, а «Флора» – желудок, то «Ноосфера» – это разум. И, возможно, совесть.

– Совесть? – переспросил Максим с лёгкой иронией. – В системе, где даже сомнение считается отклонением?

Ариадна не ответила сразу. Они сели в электрокар, и тот плавно тронулся, унося их прочь от аграрного сектора.

– Вы увидите сами, – сказала она наконец, и в её голосе прозвучала неуловимая горечь. – «Ноосфера» – последнее место, где ещё можно спорить. Пока можно.

На следующее утро Максим проснулся с ощущением, что его разум всё ещё переваривает увиденное накануне. Картины идеальных рядов растений, безупречных плодов и бесшумных роботов-агрономов не давали ему покоя. Он вышел на балкон своего дома и вдохнул утренний воздух, насыщенный ароматом цветущих магнолий. Город уже просыпался – люди спокойно шли по улицам, дроны-курьеры бесшумно скользили между зданиями, доставляя заказы.

Ариадна ждала его на улице, стоя около электрокара. Она была одeтa в лёгкое платье из натурального льна, её волосы были собраны в аккуратный пучок. На лице – привычная полуулыбка.

– Сегодня в «Ноосферу», – сказала она, когда он подошёл.

Они сели в бесшумный электрокар, и через несколько минут подъехали к внушительному зданию. Университет «Ноосфера» поражал не техногенным блеском, как «Прогресс», а монументальной, почти храмовой архитектурой. Огромный белоснежный купол, опоясанный спиралевидной галереей, символизировал, по замыслу Кирьянова, бесконечный путь познания. У подножия купола расходились лучи учебных корпусов, утопающих в зелени атриумов и внутренних дворов. Здесь не было давящей стерильности – царила атмосфера светлого, насыщенного мыслями пространства.

– Это не просто учебное заведение, – пояснила Ариадна, ведя Максима по широкой мраморной лестнице. – Это центр генерации идей. Здесь учат не запоминать, а мыслить. Не принимать, а сомневаться. По крайней мере, так было задумано.

Внутри, Максим ощутил особую акустику – ровный, наполненный интеллектуальной энергией гул. Студенты группами и поодиночке перемещались по просторным холлам, оживленно беседуя у экранов, на которых сменялись формулы, тексты и схемы. Повсюду были расставлены кресла-коконы, пуфы и мягкие диваны, где можно было уединиться с планшетом или просто подумать.

Ариадна провела для Максима небольшую экскурсию. Они заглянули в лабораторию когнитивных исследований, где студенты в нейроинтерфейсах строили виртуальные миры; прошли через огромную библиотеку с физическими книгами – дань уважения Кирьянова к традициям науки; посетили один из корпусов, целиком отданный под художественные мастерские.

– Здесь нет экзаменов в привычном смысле, – продолжала Ариадна. – Есть проекты, дебаты, публичные защиты идей. Успех студента измеряется не оценками, а способностью предложить новое решение, поставить неудобный вопрос, заставить других пересмотреть устоявшиеся взгляды.

Она провела Максима в аудиторию, где ему предстояло читать лекцию. Помещение было светлым и просторным, с высокими потолками и панорамными окнами, выходящими во внутренний сад. Студенты уже собрались. Их лица были ясными, заинтересованными.

– Они ждут вас, – тихо сказала Ариадна, остановившись у двери. – Не как гуру, а как коллегу. Не забывайте: здесь ценят не авторитет, а аргумент.

Максим кивнул и вошёл. Аудитория замерла, затем раздались тёплые, но сдержанные аплодисменты. Он подошёл к трибуне, оглядел собравшихся и начал говорить – не о цифровом тоталитаризме, как планировал, а о свободе мысли как высшей ценности цивилизации. О том, что сомнение – не слабость, а признак живого ума.

Студенты слушали внимательно, кивали, делали заметки на планшетах. А когда он закончил, поднялся один из них – яркий, очевидно одарённый юноша с пронзительным взглядом.


– Максим Леонардович, вы говорите о диалектике как двигателе прогресса. Но не является ли конфликт идей пережитком архаичной, «внешней» модели общества? Здесь, в «Вереске», мы достигаем синтеза не через конфликт, а через кооперацию на основе общих ценностей. Разве это не более эффективный путь?

Максим почувствовал легкое головокружение.


– Эффективный – возможно, – осторожно ответил он. – Но где тогда рождается новое? Где место для прорывной, безумной идеи, которая по определению конфликтует с общепринятой?

Студент улыбнулся вежливой, снисходительной улыбкой.


– Прорывная идея рождается в условиях концентрации ресурсов и ума, а не в условиях хаоса. Евгений Сергеевич предоставляет и то, и другое. Нам не нужно бороться – нам нужно творить.

Его ответ был безупречно логичен. И от этого становилось немного не по себе.

После лекции Ариадна провела его по университету. Они заглянули в библиотеку – огромное светлое пространство, где физические книги соседствовали с голографическими терминалами. Прошли мимо лабораторий, где студенты моделировали социальные процессы на компьютерных симуляторах. Заглянули в «Сад идей» – внутренний двор, где на траве под открытым небом проходили неформальные семинары.

– Здесь всё устроено так, чтобы мысль могла дышать, – сказала Ариадна, остановившись у фонтана в центре двора. – Но даже здесь… даже здесь есть границы. Невидимые, но очень прочные.

– Какие границы? – спросил Максим.

Она посмотрела на него поверх очков.

– Те, за которые не стоит выходить, если хочешь остаться в «Ноосфере». Или вообще в «Вереске».

Она не сказала больше ни слова. Но Максим понял. «Ноосфера» была не свободой мысли, а её идеально отлаженным питомником. Здесь выращивали умные, послушные идеи, которые не угрожали системе. А дикие, бунтарские мысли – те, что рождались в хаосе настоящего мира, – здесь не приживались. Их просто не замечали. Или аккуратно удаляли, как сорняки.

Они молча шли по залитому солнцем атриуму, и это молчание было красноречивее любых слов. Максим чувствовал, как в нем зарождается холодный ком разочарования. Он почти физически ощущал невидимые стены, ограничивающие мысль в этом «храме познания».

Именно в этот момент из-за поворота галереи появилась знакомая прямая, как штык, фигура в строгом мундире. Полковник Орлов. Он шел навстречу им неспешным, мерным шагом, и его появление показалось Максиму дурным предзнаменованием – словно суровый страж явился проверить, не заразил ли гость своей крамолой местных студентов.

– Максим Леонардович. Ариадна, – Орлов кивнул им с холодной, отточенной вежливостью. Его глаза, скользнув по Ариадне, остановились на Максиме. – Евгений Сергеевич интересуется впечатлениями. Как вам наша «Ноосфера»? Надеюсь, экскурсия была познавательной.

Голос его был ровным, но в нем слышалась не просьба, а требование.

– Более чем познавательной, – ответил Максим, стараясь, чтобы его собственный голос не дрогнул. – Впечатляет масштаб. И… подход к образованию.

– Подход проверен временем, – сказал Орлов. – Система работает. Она дает прочные знания и, что важнее, правильные ориентиры. Мы растим не просто специалистов. Мы растим граждан. Людей, которые понимают ценность того, что имеют.

Ариадна стояла чуть поодаль, ее лицо было невозмутимым, но Максим заметил, как ее пальцы тревожно постукивают по планшету.

– Ценность, основанная на незнании альтернатив, – хрупкая ценность, – осторожно заметил Максим.

Орлов усмехнулся.

– Альтернативы – это грязь, болезни и смерть. То, от чего мы ушли. – Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым и пронзительным. – «Вереск» – это цитадель. А цитадель рано или поздно штурмуют. И мы должны быть готовы к этому штурму.

Эти слова, сказанные спокойным, почти бесстрастным тоном, прозвучали в тихом атриуме громче любого крика. Они повисли в воздухе, как окончательный приговор. Это была не философия Кирьянова, с его сложными сомнениями. Это была простая, железная доктрина солдата, для которого весь мир делился на своих и чужих.

– А ваша философия сможет защитить от пуль, Максим? – бросил Орлов и не прощаясь развернулся, чтобы уйти.

Максим смотрел ему вслед, и в душе впервые за всё время зародилось не просто сомнение, а острое, леденящее предчувствие: за красотой «Вереска» стояла не только система, но и человек, готовый защищать её любой ценой. Даже ценой самой идеи, ради которой все это создавалось.

В следующие дни Максим и Ариадна проводили вместе всё больше времени, и с каждым часом между ними возникало что-то новое – не просто доверие, а почти интуитивное понимание друг друга. Они гуляли по паркам «Вереска», где аллеи были выложены идеально подогнанными каменными плитами, а деревья, подстриженные в геометрические формы, отбрасывали на землю причудливые тени. Воздух здесь был наполнен ароматом цветущих магнолий и лёгким, почти незаметным запахом озона – как будто сама природа подчинялась неким скрытым правилам.

Однажды, в Библиотеке им. Леонардо да Винчи – огромном светлом пространстве, где физические книги соседствовали с голографическими терминалами, – Максим изучал труды по истории утопических сообществ. Ариадна молча наблюдала за ним, время от времени предлагая тот или иной источник.

– Вам, наверное, стоит обратить внимание на этот раздел, – ее голос прозвучал ровно, но в нем угадывался какой-то иной оттенок. Она указала на полку с книгами, посвященными критике тоталитаризма. – Здесь собраны все классические работы. Каталогизированы и тщательно изучены. Как вирусы в лаборатории. Изучать можно, бояться нечего.

Максим посмотрел на нее, пытаясь понять подтекст.


– Вы невысокого мнения о силе идей, – предположил он.

– Я невысокого мнения о силе идей, помещенных в стерильный бокс, – поправила она его, и ее взгляд на мгновение стал острым, как лезвие. – Идея, лишенная права на борьбу, становится просто экспонатом. Музейным экземпляром.

Их разговоры всегда были подобны фехтованию – парирование, укол, отступление. Она никогда не говорила прямо, но ее замечания, всегда точные и ироничные, оставляли в сознании Максима чувство легкого ожога и щемящего любопытства.

Как-то раз, гуляя по ботаническому саду, где под куполом росли орхидеи невероятных расцветок, Максим спросил ее:


– Ариадна, вы так… проницательны. Почему вы работаете здесь? В «стерильном боксе»?

Она остановилась у пруда с карпами кои, ее лицо было невозмутимым.


– Где же еще историку философии изучать утопию, как не внутри нее? – она бросила в воду щепотку корма, и вода взорвалась золотыми всплесками. – Здесь можно воочию наблюдать, как абстрактная идея обретает плоть, кровь и… систему тотального наблюдения. Это бесценный опыт для аналитика.

– Но вы же не просто наблюдатель, – настаивал Максим, чувствуя, что стоит на краю чего-то важного.

Она посмотрела на него поверх очков, и в ее глазах мелькнула тень усталого вызова.


– Нет? А кто я, по-вашему? Мятежник? Диссидент? Нет, Максим Леонардович. Я – ваш официальный проводник, назначенный полковником Орловым. Моя задача – помогать вам. И я помогаю. Я показываю вам все, что вы хотите увидеть. – Она сделала паузу. – А вы? Вы задаете вопросы или ищете готовые ответы для своей идеологии?

Максим не нашелся что ответить. В тот момент он и сам не знал ответа. Он был очарован сияющим ковчегом.

Неделя в «Вереске» пролетела как один длинный, ясный и невероятно насыщенный день. Максим Леонардович постепенно втягивался в ритм города, который был похож на идеально отлаженный метроном. Его дни были расписаны поминутно: лекции, встречи с учеными, посещение производственных кластеров. И неизменно рядом была Ариадна – его тень, его проводник и живое воплощение той двусмысленности, что скрывалась за безупречным фасадом.

Сегодняшним утром она предложила не стандартный маршрут в капсуле, а пешую прогулку в новый жилой сектор «Гармония», который только что ввели в эксплуатацию.

– Лучше один раз увидеть, как растет эта гармония изнутри, чем сто раз услышать о ней в докладе, – сказала она, и в ее глазах мелькнула все та же неуловимая искорка иронии.

Они шли по широкому бульвару, названному в честь Циолковского. Воздух, как всегда, был кристально чист и обладал удивительной, почти весенней свежестью, хотя за пределами долины, как знал Максим, вовсю бушует непогода.

– Здесь очень комфортная температура, – заметил Максим, глядя на группу детей, игравших в незнакомую ему интеллектуальную игру на площадке из мягкого, упругого материала, меняющего цвет в зависимости от давления. – У вас здесь свой собственный климат? Как вам удается держать эту… вечную весну?

Ариадна кивнула, указывая на едва заметные решетки в мощении тротуара и на вершинах стилизованных фонарей, от которых исходил едва уловимый поток теплого воздуха.

– Климат – это наш самый большой и самый невидимый проект. Над ним работает целый институт. Физического купола нет, но есть его энергетический аналог. – Она остановилась, подбирая слова, словно пытаясь объяснить квантовую механику ребенку. – Представьте себе сеть из тысяч когерентных генераторов, расположенных по периметру долины и на ключевых высотных доминантах. Они создают стабилизированное энергополе – своего рода невидимый купол.

– Это поле выполняет несколько функций, – продолжила она, видя его интерес. – Во-первых, оно экранирует долину от внешних ветров и циклонов, формируя собственную, мягкую атмосферную циркуляцию. Во-вторых, оно действует как гигантский ионизатор и фильтр, осаждающий пыльцу, аллергены и загрязнения. В-третьих, и это самое сложное, генераторы в режиме реального времени компенсируют теплопотери, выравнивая температуру. Вы не замечаете, но на улице всегда +21, плюс-минус полградуса. Зимой – +21, летом – тоже.

– Но откуда энергия? На такие системы нужны гигантские мощности, – не удержался Максим.

– Геотермальные станции на разломах под нами дают базовую энергию. Их дополняют компактные термоядерные реакторы нового поколения – «Игнисы». Их всего четыре, они расположены на глубине полукилометра и работают в замкнутом цикле. Безотходно и безопасно. Этого более чем достаточно для жизни города и поддержания климата. Дождь, кстати, тоже запланирован. Раз в десять дней, ночью, для полива и очистки атмосферы. Искусственный, чистейший, нужной кислотности и температуры.

Максим молча переваривал услышанное. Создание своего климата – это пахнуло уже не технократией, а чем-то божественным, титаническим.

– Идиллично, – произнес он, и в его голосе прозвучала непроизвольная нота скепсиса.

– С точки зрения физиологии и агрономии – безусловно, – парировала Ариадна. – С точки зрения личного опыта… Ливень, промочивший ноги, или внезапный снегопад тоже могут быть ценным переживанием. Напоминанием о стихийности мира. Но здесь мы предпочитаем предсказуемость. Контроль.

Они свернули в тихий переулок. Здесь, среди зелени скверов, располагались жилые дома. Они не были однообразными, каждый имел свой архитектурный изыск, но все они подчинялись общему правилу гармонии и функциональности. И повсюду были дети. Их было много. Невероятно много для современного мира. Они играли в садах при домах, катались на велосипедах по специальным дорожкам, собирались небольшими группами для совместных уроков под открытым небом.

– Демографическая политика? – тихо спросил Максим, наблюдая, как молодая женщина с младенцем в слинге непринужденно беседует с другой, пока их старшие дети что-то увлеченно строили из экологичного конструктора.

– Естественное следствие, – поправила его Ариадна. – Когда у людей есть уверенность в завтрашнем дне, доступное жилье, лучшая в мире медицина, полная занятость и отсутствие экономических тревог – рождаемость перестает быть проблемой. Она становится нормой. Большие семьи здесь – стандарт. «Вереск», поощряет это.

В этот момент над ними с мягким жужжанием пролетел плоский дрон-курьер, напоминающий ската. Он точно завис над одним из домов, сбросил в приемное окно на крыше аккуратный контейнер и плавно улетел по своему маршруту.

– Логистика, – пояснила Ариадна, следуя за его взглядом. – Никаких грузовиков, пробок и выхлопных газов. Все доставки – дроны и подземные пневмопочты. Товары народного потребления, книги, еда из ресторанов, даже медикаменты. Все рассчитано до секунды.

– А если кому-то захочется просто побродить по магазинам? Посмотреть товар вживую? – поинтересовался Максим.

– Есть демонстрационные залы и шоу-румы. Можно примерить, потрогать, пообщаться со стилистом или консультантом. Но сам процесс покупки – через каталог. Это исключает спонтанные, ненужные траты и опять же экономит самый ценный ресурс – время.

Они вышли к огромному парку, который, как пояснила Ариадна, был одновременно рекреационной зоной и частью агрокомплекса. Здесь не просто росли деревья, а были разбиты террасные грядки, где зрели овощи и ягоды. За ними ухаживали не люди, а изящные, похожие на пауков, дроны-агрономы. Одни с помощью сенсоров сканировали почву, другие с ювелирной точностью опрыскивали растения, третьи – собирали урожай в подъезжавшие сами собой тележки.

– Вся агрикультура вертикальная и гидропонная, – рассказывала Ариадна, и в ее голосе впервые прозвучали ноты неподдельного, профессионального интереса. – КПД с гектара в десятки раз выше, чем при традиционном земледелии. Ни пестицидов, ни зависимости от сезонов. Свежие продукты – круглый год. И это не индустриальные помои, а полноценная, сбалансированная еда, обогащенная всеми необходимыми элементами.

Максим наблюдал за этой идеальной жизнью. Технологический уклад был поразителен. Роботы-уборщики бесшумно скользили по улицам, поддерживая стерильную чистоту. Умные фонари регулировали освещенность в зависимости от времени суток и наличия людей. Даже скамейки в парке, как заметил Максим, были оснащены биометрическими датчиками – стоило присесть, как мягкий голос предлагал настроить под себя жесткость сиденья, температуру или даже запустить режим медитации.

– Это… – он искал нужное слово, – тотальная забота. От колыбели до… – он запнулся.

– До самого конца, – закончила за него Ариадна, и ее лицо снова стало непроницаемым. – Система сопровождает человека на всем протяжении жизни, предугадывая его потребности и купируя проблемы до их возникновения. Это и есть высшая форма гуманизма, не так ли? Избавить человека от всего, что причиняет боль, неудобство или тревогу.

– Избавить или лишить? – не удержался Максим. – Лишить возможности ошибиться, промокнуть под дождем, купить какую-нибудь безделушку просто потому, что она понравилась… Лишить права на непрактичность? На глупость? На спонтанность?

Ариадна остановилась и посмотрела на него поверх очков. В ее взгляде было что-то древнее, мудрое и печальное.

– Максим Леонардович, а вы сами готовы промокнуть под дождем, заболеть, потратить последние деньги на безделушку и потом мучиться от последствий? Готовы ли вы к этой «спонтанности» для себя лично? Или это красивая абстракция, которую вы готовы обсуждать в аудитории, но не готовы принять в своей жизни?

Он не нашелся что ответить. Она попала в точку. Его собственная жизнь в Москве была образцом рациональности и предсказуемости. Он ненавидел хаос так же сильно, как и Кирьянов, просто видел другие пути его обуздания.

– «Вереск» – это выбор, – мягче сказала Ариадна, продолжая путь. – Осознанный выбор тысяч людей в пользу предсказуемого благополучия. Они голосуют за это своими детьми, своей работой, своей лояльностью. Ваша задача – не осуждать этот выбор, а понять его философскую основу. Облечь его в форму, которая будет убедительна не только для них, но и для внешнего мира. И для вас самих.

Они вышли на смотровую площадку на холме. Отсюда «Вереск» был виден как на ладони – идеальный круг, разбитый на сектора, пронизанный серебристыми нитями дорог и бирюзовыми прожилками каналов. Город-медальон. Город-сад. Город-машина.

Максим смотрел на него, и его охватывало странное чувство. Восхищение гением инженерной и социальной мысли смешивалось с леденящим душу ужасом. Это был рай, но рай, из которого не было выхода. Рай, в котором не было места Богу, потому что его роль уже давно и безупречно выполнял «Улей». И он, Максим Леонардович Кашинский, должен был стать новым евангелистом этой религии. Проповедником, который и сам не знал, верит ли он.

## Глава 4: Ужин с последствиями


Приглашение было передано не через официальные каналы «Улья», а старомодно – запиской, переданной из рук в руки в тихом уголке библиотеки. Ариадна молча сунула Максиму сложенный листок и удалилась. Внутри было аккуратно выведено: «Сегодня. 19:00. Улица Садовая, 17. Не пользуйтесь капсулой, дойдите пешком. Ужин.»

Сердце Максима забилось чаще. Это был не просто дружеский жест. Это было что-то заговорщическое. Он выполнил просьбу, наслаждаясь редкой возможностью просто идти, а не перемещаться с комфортной скоростью. Дом Ариадны оказался таким же, как и все в этом квартале – уютным, с черепичной крышей и вьющимся по стене виноградом. Но на окнах не было стандартных smart-стекол, а висели обычные тканевые занавески.

Его встретил запах жареной картошки и специй – на удивление простой, почти бунтарский на фоне идеально сбалансированной кухни «Вереска».

Ариадна, без своего каждодневного строгого пиджака, в домашнем платье и фартуке, выглядела нежной, но не менее собранной.

– Проходите, Максим Леонардович. Лев! Гость пришел!

Из глубины дома послышались быстрые шаги, и в гостиную вышел подросток. Лет шестнадцати, худощавый, с бледным лицом, не видевшим много солнца, и густыми темными волосами, падавшими на глаза. Он был одет в простую темную футболку с каким-то пиксельным принтом, изображавшим старого дракона из ретро-игры. Но главное – его глаза. За большими, чуть увеличивающими линзами очков скрывался не подростковый скепсис, а интерес, всепоглощающий, аналитический огонь. Он смотрел на Максима не как на гостя матери, а как на интересный набор данных.

– Лев, это Максим Леонардович, тот самый философ, о котором я тебе рассказывала. Максим, мой сын, Лев.

– Здравствуйте, – голос у Льва был тихим, но четким, без тени робости. Он пожал руку Максима сухим, твердым рукопожатием.

Ужин был простым и вкусно обыденным: жареная картошка с грибами, салат из овощей с их собственной грядки, домашний квас.

– Протест против пищевого конвейера, – усмехнулась Ариадна, заметив его вопросительный взгляд. – Иногда хочется чего-то настоящего, с дымком, а не стерильного питательного коктейля.

За столом речь зашла о лекциях Максима, о университете. Лев слушал внимательно, почти не ел, изредка задавая точечные вопросы о кибернетических моделях общества и этике искусственного интеллекта. Было ясно, что его интересуют не абстракции, а системы, алгоритмы, механики управления.

– Вы говорите о свободе воли как об аксиоме, – вдруг сказал он, отодвигая тарелку. – Но что если это иллюзия? Что если нами управляют сложные, но предсказуемые паттерны, которые можно смоделировать? И тогда «свобода» – это просто ощущение от работы алгоритма, который мы не осознаем.

– Лев, – мягко остановила его Ариадна.

– Нет, это интересно, – Максим почувствовал, как завязывается самая важная беседа за вечер. – Ты говоришь об «Улье»?

Лев посмотрел на мать, будто спрашивая разрешения. Та молча кивнула, ее лицо стало серьезным.

– «Улей» – это не просто соцсеть или система безопасности, – Лев понизил голос, хотя в доме, очевидно, не было никаких камер и датчиков, он сам позаботился об этом. – Это гигантская машина коллективного разума. Она не приказывает. Она… предлагает. Создает условия. Она знает о каждом из нас больше, чем мы сами о себе.

– И как же она этого добивается? – спросил Максим, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Она собирает данные. Все. Не только наши лайки и сообщения. Биометрию с браслетов здоровья, паттерны потребления в столовых, время, проведенное в разных частях города, маршруты передвижения, даже микровыражения лиц с камер на улицах и в транспорте. Все это сливается в единый профиль.

Он встал и принес свой планшет, запустив на нем какую-то самописную программу с минималистичным интерфейсом.

– Я… нашел лазейку. Не во внешний интернет, он наглухо заблокирован. Внутрь самой системы. Я не могу менять данные, только считывать. Смотрите.

На экране появился аватар одного из студентов, с которым Максим говорил в университете. Рядом – графики, цифры, проценты.

– Вот его индекс лояльности. 98.7%. Высший балл. А вот его социальный рейтинг. Он растет после посещения лекций Кирьянова и падает после прочтения книг из «сомнительного» раздела библиотеки. Вот карта его эмоционального состояния. Всплеск тревоги здесь – он получил «четверку» на экзамене. Всплеск удовлетворения здесь – его похвалил «Садовник» после беседы.

Максим смотрел на эти цифры, и ему становилось дурно. Это было похоже на вскрытие еще живого, дышащего человека.

– И… и у всех так?

– У всех, – тихо подтвердил Лев. – Просто у кого-то индекс лояльности 70%, и тогда «Садовники» уделяют ему больше внимания. Проводят «профилактические беседы». Предлагают пройти курсы нейрокоррекции для «снятия тревожности» и «повышения социальной адаптивности».

– Боже правый, – вырвалось у Максима. – Это же тотальный контроль. Не явный, а… предупредительный. Они не наказывают за проступок, они не дают ему совершиться.