# Ловушка неверия или Путь в никуда. Критическая история атеизма

Виктор Печорин

История атеизма – это история обманутых надежд. За громкими словами о свободе скрывается духовный тупик. Эта книга помогает увидеть ловушки неверия и понять, почему без веры человек теряет путь и опору.

## ПРОЛОГ

В субботний день 11 июня 1729 года преподобный Гийотен сочинял в своем кабинете проповедь к воскресной службе, когда раздался нетерпеливый стук в дверь. Отложив с некоторой досадой «Sermones Dominicales»[1] святого Антония Падуанского, отец Гийотен спустился по скрипучей лестнице и, отворив дверь, вопросительно взглянул на нежданного посетителя, вытиравшего платком пот со лба.

– Чем могу служить? – сухо спросил священник.

– Здравствуйте, месьё! Я нотариус округа Сент-Мену, – отрекомендовался незнакомец. – Могу я видеть нового кюре?

– Я и есть новый кюре, – ответил Гийотен, – а в чем, собственно дело?

– Дело весьма щекотливого свойства, – сказал нотариус, прижимая к животу объемистый портфель из свиной кожи, – касательно вашего предшественника. Думаю, лучше поговорить внутри.

– Да, да, прошу вас, – кюре посторонился, пропуская посетителя. – Сюда, пожалуйста. Располагайтесь. Предложить вам холодного лимонада?

– Не откажусь. Такая жара…

– Видимо, что- то важное, раз вы проделали такой путь?

– Важное? Скорее необычное. Нужен ваш совет, падре. Как духовного лица.

– Все, что в моих силах. Слушаю вас.

– Видите ли… Я прибыл сюда в качестве душеприказчика недавно скончавшегося преподобного Жана Мелье, вашего предшественника[2]. По закону моя обязанность как нотариуса – огласить оставленное им завещание и проследить, чтобы оно было исполнено в точности.

– Если такова ваша обязанность, вы должны её выполнить. Что вас смущает? Какой совет вы хотели бы получить? Думаю, тут двух мнений быть не может: последняя воля покойного должна быть, безусловно, исполнена.

– Вы говорите «безусловно»… То есть при любых обстоятельствах? Даже если его требование, скажем так…. не совсем обычного свойства?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, например то, что наследниками по завещанию являются все здешние прихожане.

– Все?

– Да. Все жители Этрепиньи. Теперь это ваши прихожане.

– И… что же они должны унаследовать? Он что, был богат, отец Жан?

– Извините, падре, я в несколько затруднительном положении. С одной стороны, до официального оглашения завещания я не имею права раскрывать детали. Но с другой стороны… В общем, согласно воле покойного, текст завещания должен быть оглашен публично в присутствии всех прихожан в церкви Этрепиньи. Что, конечно, требует вашего согласия. Собственно за этим я к вам и явился.

– Ну, если такова воля покойного, – развел руками Гийотен. – Как я уже сказал, следует уважать его пожелания. Когда вы хотите огласить этот документ?

– Завтра, с вашего позволения. Скажем, после воскресной мессы, когда все соберутся в церкви.

– Завтра? Это так срочно? Завтра моя первая служба в этом приходе. Первое впечатление самое важное, знаете ли… Может быть, отложить до следующей недели?

– Увы, это невозможно. Установленный законом срок оглашения завещания истекает в ближайший вторник.

– Ну что ж…– задумался кюре, – может, оно и к лучшему… Попрошу прихожан задержаться после мессы, и вы сможете выполнить свою обязанность. А теперь я должен поработать над завтрашней проповедью, если не возражаете…

Изобразив на лице самую любезную улыбку, на которую был способен, молодой священник уставился на посетителя, ожидая, что тот поднимется и уйдет. Однако нотариус, похоже, не считал разговор законченным. В комнате повисла неловкая пауза, сопровождаемая тиканьем часов.

– Вас что- то ещё беспокоит? – спросил, наконец, Гийотен.

– Да, падре, – замялся нотариус. – Вы сказали, что воля покойного должна быть неукоснительно соблюдена…

– Конечно, сударь. Раз он пожелал, чтобы его завещание было оглашено перед всеми прихожанами, – завтра мы так и сделаем.

– То есть вы не станете возражать, чтобы текст завещания был публично оглашен в церкви?

– Мы ведь уже договорились, – в голосе священника проскользнуло раздражение. – После мессы вам будет предоставлена такая возможность…

– Невзирая на содержание этого документа?

Кюре устремил на собеседника непонимающий взгляд.

– Речь ведь идет о завещании? – спросил он, наконец.

– Документ озаглавлен как завещание… – утвердительно кивнул нотариус, – однако… Однако это завещание не совсем обычного свойства. Во всяком случае, прежде я с таким ещё не сталкивался. А уж я на своём веку повидал всякого, можете мне поверить…

– Охотно верю, сударь, но не понимаю, чем я могу вам помочь? Я не настолько разбираюсь в юридических тонкостях…

– Нет, нет, падре. Я бы только хотел услышать ваше мнение, можно ли зачитывать такой документ в церкви в присутствии множества свидетелей. Не будет ли это сочтено святотатством или богохульством.

– Святотатством? – священник удивленно взглянул на докучливого посетителя, явно находившегося в затруднении и утиравшего пот платком.

– Не знаю, слышали ли вы о случае с отцом Фавасом? – наконец, выдавил из себя нотариус.

– Признаться, нет, не слышал. А что с ним случилось?

– Он был сельским священником, как и вы. Тут, неподалёку, в соседней епархии. Не поладил со своими прихожанами, и они на него донесли. Ну, сущую чепуху. Будто бы он, чтобы подновить росписи, смешивал краски на алтаре и оставил следы на мраморе. Будто собственноручно изготавливал гостии[3] для причастия, а ещё как- то, по пьяному делу, похвалялся, что как священник. имеет привилегию поворачиваться к Богу задом при совершении мессы.

– И правда, ерунда какая- то. Надеюсь, этот донос не был принят всерьез?

– Увы, святой отец. Отца Фаваса приговорил к публичному покаянию, протыканию языка каленым железом и восьми годам ссылки за пределы королевства.

– Но почему?

– Суд усмотрел в действиях священника богохульство. Правда, наш добрый король, упокой Господи его душу, помиловал бедолагу. Но не всем так везёт.

– Жуткая история. Но к чему вы это?

– А вот к чему. Как бы нам с вами, святой отец, не пришлось попробовать на вкус каленого железа.

– Но почему?

– По сравнению с тем, что написано в завещании вашего предшественника, – нотариус похлопал ладонью по своему пухлому портфелю, – и что я обязан завтра публично огласить, – с вашего, между прочим, святой отец, разрешения, – проделки отца Фаваса выглядят детскими шалостями.

– Там что, содержатся какие- то еретические высказывания? Ставятся под сомнение догматы христианской религии и святые таинства?

– Вот это я и хотел бы, чтобы вы мне сказали. Это все- таки по вашей части.

Отец Гийотен ошарашенно уставился на незнакомца, чувствуя, как холодок страха взбирается по позвоночнику.

– Для того чтобы дать такое заключение, – вымолвил он, наконец, – я должен ознакомиться с этим… документом. Но, как я понимаю, до официального оглашения это невозможно, – вы же сами сказали.

– Именно так, ваше преподобие. Закон и обычай запрещают раскрывать содержание завещания, кроме как по приказу короля или судебному решению.

– Да уж, дилемма…

– Что, простите?

– Безвыходное, говорю, положение…

– Но на то и существуют юристы, чтобы уметь обходить законы.

– Вот как? И как же это сделать?

– К примеру, я мог бы показать вам документ, если бы наш с вами разговор имел форму исповеди. Нарушение закона может быть зафиксировано, только если об этом станет кому- то известно. Но то, что сказано на исповеди, не подлежит разглашению, не так ли?

– Безусловно, – оживился кюре. – Ну что ж, если вы желаете исповедаться, я не вправе. отказать.

– Благодарю, отче. Просто камень с души, – просиял нотариус и, достав из портфеля объемистую рукопись, протянул её священнику, который стал зачитывать заголовок рукописи вслух:.

– «Записи мыслей и мнений Ж. М…

– Жан Мелье, – пояснил нотариус.

– Жана Мелье, священника, кюре из Этрепиньи и Бл… Это что?

– Деревня Балев. Отцу Мелье было поручено обслуживать оба прихода – в Этрепиньи и в Балев.

Гийотен кивнул и продолжил:

– «о некоторых ошибках и заблуждениях в поведении людей и управлении ими. В Записях приводятся ясные и очевидные доказательства суетности и ложности… всех божеств и религий мира». Что- что?

Нотариус развел руками, поймав на себе удивленный взгляд отца Гийотена, который продолжил: «После смерти автора эти Записи должны быть переданы его прихожанам, чтобы служить им и им подобным. свидетельством истины». И ниже еще приписка: «Для свидетельства перед ними и язычниками» [4]. Это из евангелия от Матфея, – пояснил кюре. – Возможно, отец Мелье имел в виду ложность и суетность именно языческих религий?

Нотариус отрицательно мотнул головой.

– Увы. Полистайте дальше. Я там специально закладочки сделал.

Разложив рукопись на обеденном столе, отец Гийотен стал её перелистывать, время от времени бросая растерянные взгляды на собеседника, а иногда хватаясь за голову.

И было от чего.

«… Недостоверность Ветхого завета… Недостоверность Евангелий… Поклонение Богу из теста в таинстве причащения… О ложности христианской религии, вытекающей из заблуждений её учения и морали…».

– Да это же… – отшатнувшись от рукописи, произнес, наконец, кюре, – Я даже слов не нахожу… Это самое жуткое кощунство из всех, что мне когда- либо доводилось слышать… Этот Мелье – настоящее чудовище. То, что он тут понаписал, – просто уму непостижимо! Как мог такой человек исполнять обязанности священника, служить мессы, совершать таинства, принимать исповеди, отпускать грехи именем Бога, которого он отрицал?!

– Это вы ещё не дошли до того места, где он пишет про Господа нашего Иисуса Христа! – добавил нотариус.

– Нет, нет, даже не хочу этого слышать!

– Теперь вы понимаете, падре, в каком я нахожусь затруднении, и почему мне понадобился ваш совет?

– Вы правильно сделали, сударь, что предупредили.

– Так вы, отче, по- прежнему уверены, что из уважения к последней воле покойного следует огласить вот это всё в церкви после воскресной мессы?

– Ни в коем случае! Пока я жив, ни за что не позволю осквернять храм Божий подобной мерзостью. Думаю, эту гнусную писанину нужно. немедленно уничтожить.

– Уничтожить завещание? Кто же после этого станет обращаться к нотариусу, у которого завещания пропадают, а тем более намеренно уничтожаются?

– Но нельзя же допустить, чтобы этот документ попал в некомпетентные руки и сделался источником новой ереси. Тем более – дать такой козырь янсенистам.

– Об этом не мне судить, отче. По закону я обязан огласить завещание не позднее ближайшего вторника. Это крайний срок.

– Так что же нам делать? – растерянно произнес кюре, машинально выводя на листе бумаги: «ОГЛАСИТЬ НЕЛЬЗЯ УНИЧТОЖИТЬ». Взглянув на листок с надписью, он ткнул в него пальцем:

– Все зависит от того, где поставить запятую.

– Простите, святой отец, – промолвил нотариус, вновь отирая пот со лба. – Не найдется ли у вас чего-нибудь выпить?

– Кажется, где- то был кагор. Подойдет?

– Давайте, – обреченно пробормотал нотариус.

Они выпили. В комнате вновь повисла тишина, прерываемая только жужжанием мухи.

– Постойте- ка! – внезапно осенило священника. – А нельзя ли найти повода, хотя бы чисто формального, для того, чтобы… ну, скажем… не признать эти записки завещанием? Если это не завещание…

– Тогда, я не обязан был бы его оглашать… – подхватил нотариус. – Святой отец, вы гений! Посмотрим, посмотрим, – приговаривал он, вертя в руках титульный лист документа. – Обычно- то мы не сильно придираемся. Если документ составлен завещателем собственноручно или заверен свидетелями или нотариусом, на мелкие формальности никто внимания не обращает. Но тут случай особый. Поэтому… Ну что ж, дайте подумать…

Французская юриспруденция, – размышлял он вслух, – признает три вида завещаний: testament olographe или собственноручное, testament authentique или нотариально засвидетельствованное, и testament mystique – тайное. Последние два вида завещаний должны быть заверены нотариально в присутствии свидетелей. Разница только в том, что тайное находится в запечатанном конверте. Завещание преподобного Мелье как раз было в конверте. Однако оно не имело нотариального заверения. Стало быть, его нельзя признать. ни тайным, ни аутентичным. Так?

– Похоже на то, – согласился кюре.

– Тогда остается только один вариант – собственноручное завещание. Это самый простой вариант, но и самый уязвимый. Если такое завещание по какой- то причине будет утеряно или уничтожено, – нет возможности доказать, что оно вообще существовало, – ведь нет ни нотариальной записи, ни свидетелей, которые могли бы подтвердить его наличие.

Собственноручное завещание должно быть полностью написано, датировано и подписано самим наследодателем. Таково требование закона. А что мы имеем в данном случае? Завещание написано, очевидно, почерком преподобного Мелье и под ним стоит его подпись. Но вот дата на документе, извольте видеть, отсутствует.

– И впрямь! А где должна быть дата?

– Она может быть на первой странице, или в конце, где подпись. Но главное, она должна быть. А тут её нет!

– И это является поводом, чтобы не признать этот документ завещанием?

– Как я уже сказал, обычно это препятствием не является. Но формально – да. Требование к форме завещания не выполнено.

– Хорошо. Что-нибудь ещё? – спросил кюре, подливая нотариусу кагора.

– Да! – воскликнул тот, почувствовав азарт охотника. – Завещание не должно содержать невозможных или противозаконных условий, а также условий, противоречащих добрым нравам. Добрым нравам, заметьте! Разве содержащиеся в этом документе утверждения о ложности христианской религии и о том, что Бог есть человеческая выдумка, не противоречат добрым нравам? Не говоря уже о тех гадостях, которые преподобный написал про Христа?

Кроме того, закон требует, чтобы завещатель был дееспособным и в здравом рассудке. Наличие пороков воли закон считает основанием для признания завещания недействительным. Между тем, хотя этот факт решено было не придавать огласке, имеются обоснованные подозрения и даже показания свидетелей, что отец Мелье покинул этот мир не вполне естественным образом.

– Вот как?

– Да! Он намеренно перестал принимать пищу, тем самым совершив грех самоубийства. Вряд ли такой поступок свидетельствует о душевном здоровье. Скорее его можно расценить как порок воли!

– Браво, мэтр! – воскликнул священник. – Итак, мы имеем не одну, а целых три причины не признавать эти записки завещанием! А значит…

– А значит, – подхватил раскрасневшийся от гордости и кагора. нотариус, – запятую мы поставим здесь!

И, макнув перо в чернильницу, вывел жирную запятую, больше похожую на кляксу, после слова «нельзя»: «ОГЛАСИТЬ НЕЛЬЗЯ, УНИЧТОЖИТЬ».

К такому же выводу пришел архиепископ Реймсский, монсеньор Арман де Роган-Гемене[5], в канцелярию которого также поступил экземпляр Завещания с тем же требованием – огласить его перед прихожанами.

Архиепископа более всего поразило признание покойного священника, что тот много лет исполнял пастырские обязанности в двух вверенных ему приходах, не только не имея при этом веры в Бога, но, наоборот, пребывая в твердой уверенности, что Бога нет.

– Это же, как минимум, два поколения взращено на ядовитых побегах неверия и нигилизма, – сокрушался архиепископ, размешивая кочергой догорающие листочки с записями священника- перевертыша. – Какие же представления сформировались в сознании жителей Этрепиньи и Балэв под тлетворным влиянием лжепастыря?

– И ведь как ловко маскировался, мерзавец! – негодовал архиепископ. – Оба мои предшественника, и монсеньор ле Телье и кардинал де Майи, которые знали его много лет и неоднократно посещали его приходы, ничего подозрительного не усмотрели! В отчетах о епархиальных ревизиях отмечено только сожительство отца Мелье с молодой девицей, которую он выдавал за свою кузину, да небрежное содержание храмовых зданий. Но такие замечания к какому сельскому кюре не предъяви, буквально через одного – не ошибешься. Слабость плоти естественна, а потому извинительна. Но кощунственное отрицание божественного величия… Это дело другое. Этому нет оправдания!

Оба экземпляра завещания отца Мелье были уничтожены. Так бы мы и не узнали, что за крамольные мысли содержались в посмертных записках сельского священника, если бы он предусмотрительно не сделал ещё одну, третью копию Завещания, и не передал её своему приятелю адвокату Леру, известному своими либеральными взглядами.

Леру рукопись сохранил. Он даже пытался ее опубликовать, но не нашёл ни одного издателя, который бы за это взялся.

В течение ста тридцати пять лет текст «Завещания» ходил по рукам в рукописных копиях[6], как правило – в виде кратких конспектов, сделавшись чем- то вроде «священного писания» для атеистов, которые самого Жана Мелье стали воспринимать как пророка новой веры.

Осенью I793 года (начало II года по новому революционному календарю[7]) философ – революционер Жан- Батист Клоотс, объявивший себя «личным врагом Бога», предложил установить скульптурное изображение. новоявленного пророка в храме культа Разума, которым революционеры заменили отмененную ими христианскую религию. Под храм Разума (фр. Temple de la Raison) они приспособили собор Нотр–Дам-де-Пари на острове Ситэ, в самом центре Парижа.

Дорвавшейся до власти буржуазии пришлись по сердцу не столько убеждения священника – ренегата, сколько следующие из них практические выводы. Отвергший учение Христа и заповеди Бога кюре в своих предсмертных записках призывал, ни много ни мало, к физическому истреблению аристократов и духовенства. Цитируя популярное среди революционеров двустишие, призывающее к тому, «чтобы все великие люди в мире и вся знать были повешены и задушены кишками священников»[8], Мелье пишет, что хотя этот призыв может показаться грубым и шокирующим, однако, по его мнению, это именно то, чего заслуживают священники и знать. Этим людоедским рассуждением Мелье фактически благословил развязывание кровавой вакханалии революционного террора[9], унесшего жизни более двухсот тысяч человек, что составляло около 1% тогдашнего населения Франции[10]. У главарей буржуазной революции были все основания установить в своем «храме Разума» монумент в честь священника – ренегата по соседству с памятником врачу- палачу доктору Гильотену, осчастливившему мир своим устройством для быстрого отрубания голов.

Предложение Клоотса было одобрено большинством голосов, и Декретом от 17 декабря 1793 года Национальный конвент, высший законодательный орган Республики, постановил. воздвигнуть статую «Жану Мелье, кюре из Этрепиньи в Шампани, первому священнику, который имел мужество чистосердечно отречься от религиозных убеждений».

Правда, у революционеров что- то пошло не так: они сами попали под лезвие гильотины, а покойный кюре так и не дождался своего изваяния.


Что заставило пожилого священника разувериться в том, чему он посвятил всю свою сознательную жизнь? Что заставило его возненавидеть Церковь и отвергнуть Бога? По какой причине он стал атеистом?

Жана Мелье обычно называют философом. Однако к отрицанию Бога и религии он пришел не при помощи философских размышлений или логических построений, а, так сказать, эмпирическим путём, столкнувшись однажды с суровой действительностью окружающей жизни.

На фоне бурных событий эпохи Людовика XIV жизнь Жана Мелье протекала сравнительно благополучно. Хотя он принадлежал к крестьянской ветви фамилии Мелье. его отцу, Жерару Мелье, удалось изменить свой социальный статус: в документах 1678 года он именуется уже не селянином, а торговцем. Сыну же Жерар прочил духовную карьеру, тем более что представители другой ветви семьи Мелье достигли довольно высоких должностей в церковной иерархии. Один из Мелье стал каноником Реймского собора, в котором, по древнему обычаю, происходили коронации французских королей.

В эпоху жёстких сословных различий Церковь представляла собой едва ли не единственный «социальный лифт», позволявший подняться из низов общества на самый верх, – из третьего сословия, к которому принадлежали крестьяне, ремесленники и торговцы, – в духовенство, сословие номер один тогдашнего французского общества. Жерар Мелье решил воспользоваться этим способом, чтобы его семья, хотя бы через сына. совершила. рывок по социальной лестнице. Это, конечно, требовало немалых затрат, но оно того стоило.

Воспользовавшись родственными связями, отец пристроил. Жана в Реймсскую духовную семинарию, а в 1678 году переписал на него свой дом в деревне Мазерни с прилегающими владениями, – это требовалось для того, чтобы. обеспечить сыну минимальный имущественный ценз для вступления в духовный сан. К тому же отцу теперь не нужно было уплачивать налог на имущество, а духовенство было от налогов освобождено.

В семинарии и по её окончании Жан Мелье находился под опекой каноника Реймского собора Жака Каллу, который получил эту должность по рекомендации предыдущего каноника из семейства Мелье (его тоже звали Жан Мелье).

Через год после окончания семинарии Жан был рукоположен в духовный сан, в 1689 году получил место священника в деревне Этрепиньи, которая находилась в двух с половиной льё[11] от дома его родителей, так что он мог регулярно их посещать и принимать их у себя, в доме при церкви.

Впоследствии в своем «Завещании» Мелье напишет, что никогда не верил в Бога, а священником стал исключительно, чтобы не огорчать родителей, однако не исключено, что он спроецировал в своё прошлое мысли и чувства, испытываемые им в последний период жизни, когда писалось «Завещание».

Жизнь. приходского священника существенно отличалась от жизни крестьянина. Привилегии духовного сословия охранялись государством. Королевский ордонанс 1695 года обязывал прихожан предоставить своему кюре достойное жилище, в котором должны быть две отапливаемые комнаты, – столовая и спальня, – а также кабинет, кухня и хлебный амбар. При доме должны быть колодец, отхожее место, кладовка и погреб, а если приход протяженный, – еще и конюшня на одну или две лошади.

Помимо жилища священнику причиталась доля от регулярно взымаемой с крестьян церковной десятины, а также плата за совершение обрядов бракосочетания, крещения, соборования и заупокойных служб. Инвестиции Жерара Мелье в будущее его сына не были напрасными.

Есть у. священнического статуса и свой минус – обет целибата, то есть невозможность иметь жену, детей и жить нормальной семейной жизнью, как все прихожане. Впрочем, те священники, которых тяготил этот запрет, научились его обходить, поселяя у себя неофициальных жён под видом родственниц или прислуги. Церковное начальство, снисходя к слабостям человеческим, обычно закрывало на это глаза, если подчиненные соблюдали видимость благопристойности.

Архиепископ ле Телье, церковный начальник Жана, к отмеченному в отчете епархиальной ревизии от 1696 года факту, что в доме кюре проживает под видом кузины девица двадцати трех лет, не придал этому значения. Архиепископ вообще относился к молодому священнику по- отечески благосклонно, ставя его в пример другим своим подчиненным.

Жизнь Жана Мелье протекала ровно и благополучно. Жители деревни относились к нему с уважением, у церковного начальства он был на хорошем счету, да и радостей семейной жизни отец Жан не был лишен. Многие менее удачливые сограждане могли бы позавидовать такой спокойной и обеспеченной жизни.

Единственным потрясением в ровном и благополучном его бытии стал разразившийся в 1716 году конфликт с местным феодалом сеньором де Тули.

Этот господин получил титул сеньора де Тули в качестве приданого, женившись на дочери барона Антуана де Клери де Тули, владельца Этрепиньи и нескольких соседних деревень.

Когда старый барон покинул юдоль земную, его зять, тоже Антуан, стал полноправным сеньором этих земель, а стало быть, и хозяином живших в его владениях крестьян, которые всё ещё находились в крепостной зависимости.

Система налогообложения, барщины и прочих поборов с крестьян, складывавшаяся веками, была сложна и запутана. Крестьяне были должны всем – и королю, и местным властям, и церкви, и военным, если тем заблагорассудится остановиться в их деревне на постой, а более всего – сеньору. В общей сложности у них изымалось. до семидесяти процентов произведённого продукта. Эта система регулировалась отчасти законами, отчасти королевскими указами и привилегиями, отчасти обычаем. Повинности, причитавшееся согласно обычаю, крестьяне кряхтели, но исполняли: если так делали предки, то и мы должны. Но когда с них требовали сверх того, к чему они привыкли, – таким. нововведениям они противились.

В 1716 году, воспользовавшись сменой власти (Людовик XIV, царствование которого продолжалось 72 года, умер, передав трон малолетнему правнуку, а фактическую власть – регенту, герцогу Филиппу Орлеанскому) новоиспеченный сеньор Антуан де Тули, человек невеликого ума, но великой алчности, решил обложить крестьян дополнительными поборами, что, вызвало ожидаемое сопротивление. Отец Мелье в этом конфликте встал на сторону крестьян и с церковной кафедры обличил жадность помещика и незаконность его требований.

Это раздосадовало феодала, в представлении которого священник для того и нужен, чтобы внушать крестьянам покорность и убеждать в необходимости подчиняться воле сюзерена.

Де Тули потребовал от кюре, чтобы во время мессы перед всеми прихожанами читалась особая молитва за его, сеньора, здоровье и благополучие. Мелье отказался выполнять это предписание под формальным предлогом, что предшественникам нынешнего сеньора такие почести не воздавались.

В следующее воскресенье, когда священник служил обедню. разъяренный помещик подъехал к окнам церкви и начал оглушительно трубить в охотничий рог, тем самым сорвав богослужение.

Мелье ответил на это, обличая в проповедях беззаконие и произвол, чинимый аристократами.

Очевидно, повышая ставки в этом конфликте, отец Мелье рассчитывал на поддержку церковного начальства, которое прежде было к нему весьма благосклонно. Однако к тому времени оба его покровителя покинули этот мир – каноник Жан Каллу в 1714 году, а монсеньор Ле Телье ещё раньше – в 1711.

Между тем, видя, что сломить упорство кюре ему не под силу, барон де Тули решил прибегнуть к доносу, – «настучать» на непокорного священника в управление духовного ведомства архиепископа Реймсского, обвинив Мелье в небрежении к пастырским. обязанностям, настраивании крестьян против их господина, а также в сожительстве с восемнадцатилетней девицей (очевидно, к этому времени священник обзавелся «родственницей» помоложе.

Кафедру архиепископа Реймсского в то время занимал монсеньор де Майи, будущий кардинал, стремительная карьера которого объяснялась его непримиримой борьбой с янсенистской ересью, охватившей тогда Францию, и особенно активизировавшейся после смерти Людовика Великого.

В столь сложное время, когда над Церковью нависла угроза раскола. конфликт во вверенной ему епархии представлялся архиепископу совершенно неуместным. Этот пожар следовало как можно быстрее погасить. Монсеньор де Майи был достаточно проницательным человеком, чтобы понимать, что всё дело – в амбициях и алчности сеньора де Тули. Однако выступить против представителя аристократического сословия архиепископ не мог. Чтобы тот успокоился, монсеньор сообщил, что по его жалобе в приходе кюре Мелье будет проведена епархиальная ревизия, по результатам которой деятельности отца Мелье будет дана беспристрастная оценка. Ревизия действительно была проведена, и большинство фактов, приведенных в доносах барона[12] подтвердились.

В акте ревизии от 12 июня 1716 года деятельности священника дана такая оценка: «Кюре Жан Мелье невежествен, самонадеян, очень упрям и непокладист; человек он состоятельный и пренебрегает церковью, так как его доходы больше, чем десятина. Он вмешивается в решение вопросов, в которых не разбирается, и упорствует в своем мнении. Он очень занят своими делами и бесконечно небрежен, при внешности весьма благочестивой и янсенистской». Далее описывается дурное состояние церкви в Этрепиньи: в церкви не оказалось ни подобающей кафедры, ни исповедальни, а на хорах, рядом со скамьей сеньора и в обиду ему, Мелье установил скамьи для простых прихожан. Ещё печальнее выглядит церковь в деревне Балэв: колокольня покосилась, колокола вот- вот упадут, в некоторых окнах выбиты стекла.

Вызвав обоих участников конфликта к себе в Реймс, архиепископ потребовал от отца Мелье объяснений и предложил ему принести извинения присутствовавшему здесь сеньору де Тули, полагая, что на этом всё и закончится.

Однако, не поняв диспозицию, Мелье продолжал бороться с ветряными мельницами. В качестве объяснения он зачитал заранее заготовленную речь, в которой обличал беззаконие и произвол, чинимые. аристократами, и потворство им представителей власти. А извиняться напрочь отказался.

Архиепископу ничего не оставалось, как временно отстранить строптивого священника от службы, а заодно изолировать от контактов с оппонентом. Кюре было предписано остаться на месяц в Реймсе, при семинарии, из расчёта, что за это время он успокоится, придет в себя и сможет трезво оценить ситуацию. Кроме того священнику было предписано отослать жившую в его доме девицу, а по возвращении в свой приход прочитать молебен во здравие сеньора.

Санкции, наложенные архиепископом на отца Мелье, были весьма мягкими. Их даже наказанием назвать трудно, особенно учитывая, что публичную агитацию крестьян против аристократов, а тем более, речь, произнесенную в кабинете архиепископа, вполне можно было квалифицировать как призыв к бунту против существующего строя, то есть как государственную измену. Слава Богу, крамольные речи Мелье слышали только двое, из которых один был слишком туп, чтобы понять (сеньор де Тули расценил слова священника как личные нападки на свою персону), а другой – достаточно умён, чтобы промолчать.

Тем не менее, будто не понимая, что монсеньор де Майи уберег его шею от виселицы, Мелье затаил обиду не только на землевладельца, но и на архиепископа, а заодно и на всю Церковь и всё. дворянское сословие в целом.

Даже месячный локаут вдали от противника не восстановил в его душе гармонию. То ли уязвленное чувство справедливости его терзало, то ли обида из- за вынужденного расставания с восемнадцатилетней пассией, столь желанной для пятидесятилетнего мужчины (седина в бороду – бес в ребро), но в родные пенаты священник вернулся обуреваемый жаждой реванша и с готовым планом мести.

«Монсеньор архиепископ требует, чтобы я прочитал молебен о здравии и благополучии сеньора де Тули? Хорошо, я ему такой молебен устрою… все волосы себе вырвет с досады!», – мечтал отец Жан на жёсткой кровати в дортуаре Реймсской семинарии.

Правда, оказалось, что он уже опоздал. Сеньор де Тули к тому моменту, по меткому крестьянскому выражению, «дал дуба». Это ещё более расстроило несостоявшегося мстителя. Но он уже закусил удила и не желал. останавливаться: зря, что ли, целый месяц грезил об отмщении?

История неведомыми путями сохранила текст поминальной речи, якобы произнесённой Жаном Мелье над телом покойного барона.

Вопреки обыкновению, он начал эту речь с собственных обид, а точнее с упреков в несправедливом к нему отношении со стороны его начальника, архиепископа де Майи.

«Вот какова обычно судьба бедных сельских кюре, – жаловался своей пастве Мелье. – Архиепископы, которые сами являются сеньорами, презирают их и не прислушиваются к ним, у них есть уши только для дворян».

И только затем перешел к личности покойного, превратив поминальную речь в обвинительную:

«Припомните, что он был человеком богатым, получившим свои титулы благодаря случайности, свои владения благодаря пронырливости. Великим чувствам, которые только и создают подлинных благородных, он всегда предпочитал богатства, которые создают людей жадных и тщеславных.

Помолимся же, чтобы Бог простил его и ниспослал ему благость искупить на том свете то дурное обращение, которое здесь испытывали от него бедные, и то корыстное поведение, которого он держался здесь с сиротами».

В другом источнике приведен более лаконичный вариант этой речи:

«Попросим бога за Антуана де Тули, сеньора этого селения, – да обратит он его и да ниспошлет ему благость впредь не обращаться дурно с бедными и не обирать сирот».

Наличие отличающихся по объему и содержанию вариантов, а также альтернативная версия, согласно которой это была не поминальная речь, а молебен во здравие, поскольку по этой версии барон на тот момент был ещё жив, заставляют усомниться в их аутентичности и заподозрить в них более поздние экстраполяции, принадлежащие. разным авторам.

Тем не менее, эти тексты психологически достоверно передают настроение и образ мыслей Жана Мелье после всей этой истории.

Не философские соображения, очевидно, послужили для него причиной отрицания Бога и религии. Жан Мелье, как и большинство атеистов после него, пришел к этому, руководствуясь более чувствами и эмоциями, – чувством сострадания к бесправию и рабскому положению крестьян, ощущением своего бессилия противостоять хамским выходкам и унижению со стороны помещика- самодура и обидой на архиепископа, который вместо того, чтобы защитить его от распоясавшегося аристократа, принял сторону последнего.

Под влиянием фрустрации и «застревания» на негативных эмоциях (психологи именуют такое состояние «руминацией»[13]), частный инцидент приобрёл в сознании священника апокалиптические масштабы, перевернув привычные представления и заставив отвергнуть Бога.

Хоть и говорят, что чужая душа – потёмки, реконструировать ход его мыслей несложно, тем более, что его собственноручные записки этому способствуют.

Если бы мир был сотворен благим и мудрым Божеством, этот мир не был бы столь несовершенен и несправедлив. Если бы Бог существовал – он не допустил бы таких бедствий, страданий и безнаказанных преступлений, какие ежечасно совершаются повсюду на земле, куда не обрати взор.

Следовательно, на самом деле Бога нет. Бог выдуман сильными мира сего для того, чтобы обманом держать эксплуатируемые массы в подчинении и заставлять их безропотно сносить унижения и несправедливость существующего порядка. Такой вывод сделал Жан Мелье.

Эти рассуждения составляют главное содержание его посмертных записок. С них его «Завещание» начинается, ими же и заканчивается. Остальное содержание более чем трёхсот страниц его рукописи – это лишь попытки (не всегда убедительные) обосновать или подтвердить этот тезис.

Уже через год после смерти Мелье переписанные от руки копии «Завещания» стали распространяться во Франции, главным образом среди вольнодумцев – либертинов[14]. Стоимость копии доходила до 240 франков за экземпляр[15].

Кому- то аргументация Мелье представляется убедительной. Если Бог – это Абсолют, то есть абсолютно совершенное существо (а другим он быть не может, ведь тогда он не был бы Богом), он не мог сотворить несовершенный мир. А поскольку мир несовершенен, значит, нет абсолютно совершенного существа. Нет Бога.

Звучит на первый взгляд вроде бы логично.

Но только на первый. При более внимательном рассмотрении можно заметить, что как раз логика- то тут хромает.

Ошибка содержится в исходном тезисе, предполагающем, что творение должно быть столь же совершенным, как и творец, то есть. что свойства творца и творения должны быть тождественными.

Однако никакое творение не тождественно своему творцу. Это даже в обыденной жизни так. Разве портрет Джоконды обладает теми же гениальными свойствами, как написавший его Леонардо да Винчи? Разве творения Леонардо обладают разносторонними познаниями, мастерством, оригинальностью мысли своего творца? Увы, кусок доски размером тридцать на двадцать один дюйм с присохшей к нему краской не обладает подобными совершенствами. И ведь никому не приходит в голову сделать из этого вывод, что никакого Леонардо да Винчи не было, что это миф, выдумка. Не приходит, потому что скажи такое, – окружающие покрутят пальцем у виска и сочтут тебя идиотом.

Но почему- то те, кто отрицают существование Бога. на том основании. что сотворенный им мир, уступает совершенству творца, – гордо именуют себя свободомыслящими.

Если даже в обыденной жизни творение никогда не тождественно творцу, то в отношении Бога- Абсолюта тем более. Если бы творение Бога было столь же совершенным, как он сам, он не был бы Абсолютом. а значит, не был бы Богом. Всё, что не является Богом, всегда будет менее совершенным, чем сам Бог.

Между творениями Бога существует градация по степени совершенства (об этом говорит Фома Аквинский в своём четвёртом аргументе): одни творения более совершенны, чем другие, но даже самое совершенное среди них несовершенно в сравнении с абсолютным совершенством Бога. Стало быть, материальный мир и все обитающие в нём существа, именно таковы, какими. и должны быть: они несовершенны. И из этого никаким образом не следует, что Бога нет.

Если земной мир несовершенен, и несовершенны обитающие в нём люди, – могут ли быть совершенными отношения между людьми? Очевидно, нет. То, что. социальные отношения несовершенны, и что люди творят бесчинства в отношении друг друга, – это правда. Так было всегда, не только во времена Мелье. Сегодня бесчинств и несправедливостей совершается не меньше чем в XVIII веке. Так будет и дальше, как это ни прискорбно.

Кто является виновником этого? Кто творит бесчинства? Кто угнетает слабых, и попирает справедливость? Разве это делает Бог? Или все- таки это делают люди? Справедливо ли обвинять Бога в том, что творим мы сами? Почему наличие среди людей жуликов, негодяев, насильников, идиотов, – означает, что Бога нет? По какой логике?

Если сеньор де Тули грабит своих крестьян невыносимыми поборами – следует ли из этого, что в этом виновен Бог, а не сеньор де Тули?

Человеку свойственно искать виновника своих неудач и неприятностей в ком угодно, только не в самом себе. Это одно из проявлений человеческого несовершенства. Можно, конечно, взвалить вину на кого-нибудь из ближних, но это чревато неприятностями: если правда вскроется, могут и привлечь за клевету. Зато на Бога можно списать что угодно: раз он меня сотворил, вот и пусть отвечает за все мои проделки. Вплоть до высшей меры социальной защиты – отказа Богу в существовании.

И вот такими рассуждениями заполнены 366 страниц творения преподобного Жана Мелье.

В этой книге он собрал все доступные ему аргументы в пользу отрицания Бога. Не то, чтобы это были его собственные открытия, отнюдь. Вопреки названию его труда «Мысли и чувства Жана Мелье» мысли там, в основном. заимствованные у других авторов (он называет их имена), а вот чувства, безусловно, его собственные. То есть «Завещание» представляет собой компиляцию атеистических аргументов, собранных по принципу «с миру по нитке», которую по аналогии с «Суммой Теологии» Фомы Аквинского можно было бы назвать «Суммой Антитеологии». Это собрание систематизированных аргументов оказалось весьма востребованным последующими поколениями атеистов. Собранные Мелье аргументы используются и сегодня, несмотря на то, что многие из них давно опровергнуты наукой и утратили актуальность.

С каждой страницы этой книги звучит обида сельского священника на церковь как таковую и церковное начальство, и эту обиду он распространяет на Бога. Читать это не у каждого хватит терпения. У Вольтера, например, не хватило. В письме Даламберу от 10 октября 1762 года Вольтер отметил, что. произведение Мелье «слишком длинно, слишком скучно и даже слишком возмутительно». А в письме Гельвецию от 1 мая 1763 года. он охарактеризовал стиль Мелье как «стиль извочичьей лошади[16]».

Взяв на себя смелость отредактировать это произведение, Вольтер вычеркнул из него около трехсот страниц, и в начале 1762 года издал в Женеве свою версию под названием «Extrait des sentiments de Jean Meslier, addresses a ses Paroissiens. Sur une partie des abus et des erreurs en general et en particulier» («Извлечение из обращённых к своим прихожанам чувств Жана Мелье по поводу некоторых злоупотреблений и ошибок в целом и в частности»). Имя автора на этом издании не указано, но исследователи единодушно называют его автором Вольтера.

В таком сильно сокращенном виде (шестьдесят три страницы ин октаво) Извлечение из «Завещания» имело успех и неоднократно. переиздавалось. Из Швейцарии, где он тогда жил, Вольтер рекомендовал своим парижским друзьям распространять и пропагандировать «Мелье», подразумевая под этим именно собственное «Извлечение».

Эта деятельность Вольтера, безусловно, способствовала популяризации идей и личности Жана Мелье в атмосфере надвигающейся революции, которая сделает скромного кюре из Этрепиньи одним из своих кумиров.

Решение Конвента об установке изваяния этому новоявленному святому в атеистическом Храме Разума так и не было выполнено, однако это не помешало атеистам в течение следующих двух столетий вдохновляться его идеями.

В 2007 году французский атеист Мишель Онфре в своём «Манифесте атеиста» назвал. Мелье первым человеком, написавшим целый текст в поддержку атеизма.

«Впервые… в истории идей философ посвятил целую книгу вопросу атеизма, – отмечает Онфре. – Он исповедовал это, демонстрировал, споря и цитируя, делясь своим чтением и размышлениями и ища подтверждения в собственных наблюдениях за повседневной жизнью. Название его труда говорит само за себя: «Записи мыслей и чувств. Жана Мелье», так же как и его подзаголовок: «Ясные и очевидные доказательства тщеславия и ложности всех религий мира»…Так началась история истинного атеизма» [17].

Мишель Онфре несколько увлекся, преподнося. Мелье в качестве родоначальника атеизма. Если бы Мелье был первым, откуда бы он насобирал аргументов на триста страниц своей компиляции? Очевидно, у него были предшественники, а история атеистических воззрений уходит своими корнями в гораздо более древние времена. В этой книге мы попробуем. проследить историю и истоки этой доктрины.


## Глава первая. Четыре элемента

Самой откровенно – атеистической философской школой Древней Индии была локаята[18], зародившаяся с появлением Брахма-сутр (примерно в середине I тысячелетия до н. э.) и просуществовавшая до XV века.

Основоположником локаяты считается полулегендарный мудрец Брихаспати, именуемый «учителем богов», который изложил в несохранившемся трактате «Локаята-сутры» основные положения учения, в основу которого был положен материалистический принцип.

Первоначально локаятиками называли мастеров ведения спора. Как и их греческие коллеги – софисты, носители учения локаята могли вступать в споры на самые разные темы и находить доказательства любым своим утверждениям, например, как тому, что мир существует, так и тому, что он не существует. С V века до нашей эры и в последующие периоды искусство ведения спора (локаята) преподавалось в брахманских школах как самостоятельная дисциплина. Есть сведения, что локаятики выступали в качестве оппонентов в дискуссиях с Буддой Шакьямуни. В священных брахманских текстах, локаята описывается как самая низменная из философий.

Достоверных сведений о философских воззрениях локаяты сохранилось немного, главным образом в трудах её астических[19] и буддийских оппонентов. Например, философ-ведантист Ади Шанкара (ок. 790–820 гг.), посвятивший несколько страниц опровержению учений нерелигиозных школ («настика»), упоминает приверженцев локаяты в негативном контексте, говоря, что выступает против «невежественных людей и локаятиков…»

Исходным. положением учения локаяты было признание истинно существующим только постигаемого непосредственным восприятием материального мира, образованного спонтанным сочетанием четырех элементов: земли, воды, огня и воздуха[20]. Жизнь и сознание – это функции этих элементов.

Не существует иного истинного знания, кроме чувственного восприятия. Веды не являются источниками достоверного знания, поскольку не основаны на чувственном восприятии. Отсюда – отрицание авторитета Вед.

То, что не воспринимается органами чувств, – того не существует, это просто химеры, фантомы и заблуждения. Соответственно, нет ни души, ни рая, ни ада, ни закона кармы, ни духов, ни богов, ни посмертного существования. Настика («атеист») – это тот, «чья вера заключается в том, что нет никакой жизни после смерти», – поясняет «Касика- вритти» (Kacika Vrttih) – комментарий VII века к нормативной грамматике древнеиндийского лингвиста Панини (IV век до н. э. ).

«Они не верят ни в Бога, ни в нематериальные сущности и утверждают, что способность мыслить возникает в результате равновесия составляющих элементов…» – констатирует хронист и советник Акбара, императора Великих Моголов Индии Абуль Фазл (1551- 1602 гг.),

Локаятики, именовавшиеся также чарваками[21]. признавали наличие индивидуальной природы каждой вещи, определяющей её строение и судьбу (принцип свабхавы). Все воздействия, приходящие к вещи извне и чуждые её природе, бессильны изменить непреложный ход её существования.

Понятия добра и зла – это всего лишь иллюзии, созданные человеческим воображением. На этом основании локаятики отвергали такие привычные морально – нравственные категории, как добродетель и справедливость. Отвергали они и необходимость религии, впервые введя в оборот «конспирологический» аргумент, который затем веками станут повторять последующие поколения атеистов: поклонение богам «установлено … умными людьми, просто для того, чтобы управлять другими людьми и делать их покорными и склонными к благотворительности». В индийском эпосе «Рамаяна»[22] эти слова произносит мудрец Джавали перед героем эпоса Рамой.

Поскольку единственной реальностью является земная материальная жизнь то единственное, о чем стоит заботиться – это о собственном благополучии и избегании страданий, а единственной подлинной ценностью является. чувственное наслаждение. Таков естественный вывод, вытекающий из главного догмата материализма. Действительно, если за пределами земной жизни нет ничего, то жизнь человека не может иметь иного смысла, как только успеть получить максимум удовольствий за краткий период своего существования на земле.

Сочинения приверженцев школы локаята-чарвака не сохранились. Всё, что мы знаем об их идеях, извлечено из. работ их идейно – духовных оппонентов. и критиков. Единственным письменным источником, предположительно относящимся к школе чарвака, является сильно поврежденная рукопись, найденная пандитом Шуклалджи Сангхави и преподобным Бечхердас Доши в 1926 году в джайнском монастыре в Патане. Найденная рукопись оказалась переписанным в конце XIII века списком (копией) трактата индийского философа – скептика IX века Джаяраши Бхатты под названием «Лев, опрокидывающий все принципы» (санскр. «Таттвопаплавасимха»).

С момента первой публикации манускрипта (1940 г.) среди ученых не прекращаются споры относительно принадлежности Джаяраши Бхатты к школе чарвака, поскольку в своем трактате он подверг сомнению чарвакское учение о четырех элементах и о возможности получения достоверного знания путем чувственного восприятия.

Невозможно прийти к истинному знанию стандартными средствами, принятыми в индийской эпистемологии, говорит Джаяраши, поскольку. ни один из источников знаний (восприятие, умозаключение и свидетельство) не является достаточным для установления знаний. Предвосхищая дальнейшую историю атеизма, трактат Джаяраши наглядно демонстрирует: отрицание Бога как источника Знания неизбежно приводит, к признанию принципиальной невозможности познания, то есть к агностицизму.

Стоит ли удивляться, что прожив полный цикл своего существования, перепробовав разные варианты, и убедившись, что все они заканчиваются тупиком, школа локаята растворилась в безвестности, не оставив после себя никаких следов? После XVI века не встречается ни единого упоминания об этой школе, и сегодня ни одна из существующих в Индии философских школ или сект не претендует на происхождение из школы локаята.


История древнеиндийской школы локаята-чарвака служит убедительным подтверждением того, что происхождение и сущность атеизма невозможно рассматривать в отрыве от материалистического учения. Атеизм – следствие материализма и его частный случай. Главным постулатом материализма. является утверждение о том, что существует только материя, что кроме материи ничего нет – ничего нематериального или сверхъестественного. Исходя из этого, Бога, как существа сверхъестественного, тоже быть не может. Это, собственно, и составляет «теоретическую базу» атеизма.


## Глава вторая. Смеющийся философ

Ранние греческие философы – софисты не были атеистами в нынешнем смысле. Они были, скорее, материалистами. Отрицая традиционные религиозные представления, – конечно, наивные, доставшиеся от прежних поколений, – древнегреческие софисты пытались объяснить все явления и само происхождение мира действием естественных природных сил, а не мифологическими представлениями. Например, они говорили, что молния – это не стрелы, которые выпускает Зевс- громовержец, а результат столкновения облаков под действием ветра, а землетрясения вызывают «изменения земли под воздействием нагревания и охлаждения». А если всё можно объяснить естественными причинами, значит, для объяснения мира нет необходимости в богах. Утверждение атеизма («Бога нет») является следствием главного догмата материализма («Существует только материя»). Атеизм – порождение материалистического мировоззрения.

Самым упоминаемым атеистом Древнего мира является Демокрит из города Абдеры во Фракии. Насмешливые афиняне называли Абдеры «городом невежд и простаков». Родители будущего атеиста были людьми обеспеченными, владели землями, рабами и стадами крупного и мелкого скота, что обеспечивало им. высокий социальный статус. В те времена было принято считать: кто хорошо управляет собственным имуществом, тому можно и управление городом доверить. Богатство и власть всегда идут рука об руку. Стремление родителей. к власти проявилось в имени, которое они дали сыну: Демокрит – значит «избранный народом», от древнегреческих слов «demos» («народ») и «kritos» («избранный»). Помимо Демокрита у них было ещё двое сыновей – Дамос и Геродот.

Немалое своё имущество отец завещал сыновьям, надеясь, что они приумножат его состояние и займут достойное место в обществе. Геродот и Дамос после смерти родителя именно этим и занялись, в отличие от Демокрита, который с детства проявлял странности. Он отказался принять причитающиеся ему земельные наделы и стада, требующие неустанной заботы и хозяйского пригляда, и потребовал выдать его долю наличными. Согласно сохранившимся сведениям речь шла о сумме в сто талантов серебра, – немалый капитал в те времена, это около четырех миллионов долларов по нынешнему курсу. Изъять из семейного бюджета такое количество высоколиквидных активов – значит оставить домохозяйства практически без оборотных средств. Но родственники все- таки согласились, предполагая, что Демокрит использует эти деньги как стартовый капитал для открытия собственного торгового бизнеса, более доходного, чем сельскохозяйственное производство, и что вскоре эти деньги вернутся сторицей.

Однако ожидания не оправдались. Получив такую кучу денег, отпрыск богатых родителей отправился путешествовать, намереваясь набраться новых впечатлений, а заодно впитать в себя всю мудрость тогдашнего мира. У персидских магов он изучал астрологию и математику, в Египте постигал законы алхимии, в Индии осваивал философию и законы музыки, около полугода посещал лекции Сократа и пифагорейца Филолая в Афинах, был знаком с философом Анаксагором.

Путешествие продолжалось в общей сложности около восьми лет – пока не закончились деньги. Ему пришлось вернуться в Абдеры, не имея ни имущества, ни профессии, приносящей доход, ни иных средств существования. Спасибо, один из братьев приютил его, позволив жить в своем доме в качестве нахлебника.

В Евангелии от Матфея есть притча, осуждающая человека, который, вместо того, чтобы пустить доставшиеся ему деньги в оборот и приумножить, зарыл их в землю. Но тот хотя бы зарытый талант сохранил, в отличие от нашего героя, растратившего всё вчистую.

В Абдерах растрата наследства преследовалась в судебном порядке. Непутевого наследника арестовали и отдали под суд.

Согласно некоторым источникам, чтобы убедить присутствующих в том, что наследство было истрачено «не только лишь зря» а на приобретение знаний, Демокрит зачитал перед судьями выдержки из написанного им трактата «Великий Мирострой», в котором описывалось происхождение Вселенной и свойства различных объектов. Якобы это заставило публику и судей так расчувствоваться, что они тут же его оправдали, да еще и денег выдали. Эти сведения. выглядят не слишком убедительно и психологически недостоверно. Исход процесса, скорее всего, предопределило вмешательство родственников, которые использовали свое богатство и влияние, чтобы замять дело, грозящее подпортить. благочестивое реноме семьи.

Однако, шила в мешке не утаишь. Образ жизни и странности поведения Демокрита заставили родственников изрядно понервничать. А странностей хватало.

Самой бросающейся в глаза особенностью Демокрита, прямо- таки визитной карточкой, было его обыкновение время от времени разражаться. смехом без видимой причины. Эта его странность отражена на множестве портретов, а современники прозвали его «смеющимся философом».

Сам по себе смех – признак душевного здоровья. Говорят, что способность смеяться отличает человека от животного, а также что смех продлевает жизнь. Однако смех без причины – это уже аномалия.

Были. в его поведении и другие странности. Например, он любил по ночам гулять по кладбищу, которое располагалось за пределами городских стен. Представьте картину: бродит парень среди склепов при свете луны с блуждающей улыбкой на лице, а время от времени кладбищенское безмолвие оглашает. гомерический хохот… Бр-р-р! Хичкок отдыхает. Поговаривали ещё, что он любит расчленять животных, чтобы посмотреть, что у них внутри.

Удивительно ли, что сограждане сочли его умалишённым, и даже пригласили для его освидетельствования знаменитого врача Гиппократа?

Произведя осмотр, Гиппократ постановил, что физически пациент здоров. А что творится внутри его головы – о том судить трудно: чужая душа – потёмки.

– Так что нам с ним делать? – спросили родственники.

– Раз то, чем он занимается, его успокаивает, – посоветовал Гиппократ, – не препятствуйте, пусть себе. Главное, чтоб не нервничал.

Пришлось Дамасу и Геродоту смириться с неизбежным, и содержать странного братца до конца его дней. А прожил он долго – почти 90 лет, отличаясь завидным телесным здоровьем. (Лукиан говорит даже о 104 годах, но это не точно).

Что касается личной жизни, у Демокрита таковой не было, от слова «совсем». К сексу он относился неодобрительно, считая его бессмысленным занятием и проявлением животного инстинкта. Всех женщин считал дурами, способными только рожать детей. Соответственно ни семьи, ни детей у него не было. Он вообще детей не любил, полагал, что шумные спиногрызы только отвлекали бы его от его «важных» занятий.

Позднее другой женоненавистник, христианский апологет Тертуллиан сочинил версию, будто бы под конец жизни Демокрит выколол себе глаза, чтобы больше не видеть женщин. Это, конечно, преувеличение. Просто в девяностолетнем возрасте из – за неумеренной страсти к чтению у Демокрита стало ухудшаться зрение, и он почти ослеп.


Философские воззрения Демокрита были столь же нетрадиционными, как его привычки и образ жизни. Античные авторы приписывают ему открытия едва ли не в каждой из известных им наук, от физики и астрономии до диетологии и военного дела. Действительно ли. все эти открытия. совершены Демокритом, подтвердить невозможно, поскольку из семи десятков трудов, приписываемых его авторству, до настоящего времени не сохранилось ни одного.

Этот факт пытались объяснить тем, что будто бы Платон, не разделявший идеи Демокрита, и считавший их неправильными и вредными, велел скупить и уничтожить все его труды. Несостоятельность этой небылицы опровергает тот факт, что триста лет спустя, в I веке уже новой эры, сочинения Демокрита издавались и имели хождение наряду с сочинениями Платона.

Факт, однако, остается фактом: подлинные труды Демокрита до нас не дошли; всё, что известно о его воззрениях, извлечено из трудов более поздних философов, – Аристотеля, Платона, Секста Эмпирика, Эпикура и. Цицерона, которые, по распространенному в те времена обыкновению, могли приписывать ему свои собственные интерпретации.

На основании этих извлечений материалисты провозгласили «смеющегося философа» оригинальным мыслителем, первым материалистом и творцом материалистической философии.

Между тем основные идеи, которые ставят ему в заслугу, были заимствованы им у других, причем источники отследить несложно.

Основным источником является философская концепция Анаксагора, с которой Демокрит познакомился во время своего пребывания в Афинах.

В этой концепции уже есть всё – и утверждение, что все природные явления можно и нужно объяснять естественнонаучным путём, и представление о вечности и единстве бытия, и теория возникновения космоса, и учение о вечных и неизменных мельчайших частицах, из которых состоит любая материя (Анаксагор называл их «гомеомериями»).

Да и атомистика, самое известное из приписываемых Демокриту достижений, благодаря которому он считается создателем. материалистической философии, – не. его заслуга. Эта идея заимствована им у Левкиппа, как и представление о присущем атомам свойстве движения и учение о пустоте.

Если все основные идеи Демокрита были заимствованы им у других людей, его «учение» представляет собой всего лишь конспект чужих мнений.

Чтобы закамуфлировать этот неудобный факт и оправдать своего кумира, апологеты материализма выдвинули предположение, будто Левкипп (в переводе с древнегреческого это имя означает «Белый конь») – это прозвище, которым называли. Демокрита в молодости, то есть Левкипп и Демокрит – это один и тот же человек. Однако эту нелепую гипотезу доказательно опровергли германские исследователи античной философии Герман Дильс и Эдуард Целлер, а также советский. академик Александр Осипович Маковельский.

На самом деле первым, кто предположил, что все существующие вещи состоят из мельчайших, неизменных, вечных и неделимых частиц, был Анаксагор. Левкипп детализировал это представление и стал называть эти частицы «атомами», а Демокрит лишь использовал эту идею для обоснования своих атеистических воззрений.

Если частицы, из которых состоит вещество мира, вечны и неизменны, – утверждал Демокрит, – значит, мир не имеет начала, существовал всегда, и не был никем сотворён.

Если все вещи являются комбинациями атомов, – значит, не требуется никакого Бога – Творца для их создания, достаточно одной лишь случайности. Атомы случайно соединились в одном порядке – получился камень, в другом – вода, в третьем – воздух, и так далее.

При этом утверждения Анаксагора о невещественной природе исходных «семян» материи и о необходимости трансцендентного Разума – Нуса для превращения хаотического скопления этих частиц в упорядоченный Космос, он проигнорировал, поскольку это не вписывалось в его теорию.

Ответы на другие важные вопросы бытия Демокрит тоже пытался выводить из атомной теории.

Вот что у него получилось.

Первоначальным состоянием мира было пустое пространство («Великая Пустота»), в котором хаотично двигались атомы, сталкиваясь и разлетаясь. Нынешняя Вселенная зародилась благодаря «Вихрю» в Великой Пустоте, который объединил множество атомов, большинство из которых, соединившись между собой, образовали Землю, а остальные – Солнце, Луну и другие небесные тела.

Земля, как самое тяжелое и массивное тело находится в самом центре мира, а поскольку все направления от центра равноправны, у неё нет оснований куда- то двигаться. Поэтому она неподвижна, в то время как остальные более мелкие космические объекты и светила, продолжая по инерции движение, заданное первобытным Вихрем, вращаются вокруг Земли.

Те, кто думают, будто Земля имеет форму шара, ошибаются, утверждал. Демокрит, доказывая это таким образом. Если бы Земля была шаром, то Солнце, заходя и восходя, пересекалось бы горизонтом по дуге окружности, а не по прямой линии, как на самом деле. Поэтому, по его мнению, Земля имеет форму плоского диска.

Все тела на Земле образованы случайными комбинациями атомов, а различные качества тел полностью определяются свойствами атомов и их комбинаций и взаимодействием атомов с нашими органами чувств.

Живые существа появились в результате самозарождения. Также и человечество не было сотворено богами, а зародилось из земли само по себе, подобно тому, как черви самозарождаются в иле.

Человек представляет собою самую совершенную комбинацию атомов, а потому является высшим из всех живых существ, венцом природы и её конечной целью.

Смысл человеческой жизни состоит в достижении состояния «эвтю́мии» (др. – греч. εὐθυμία. – «хорошее настроение, довольство, веселье, радость»), идеального душевного состояния без страстей и крайностей, предполагающего невозмутимость, эмоциональное спокойствие и постоянство.

Вот таким выглядит мир в представлении Демокрита.

Если свойства всех тел и все явления в этом мире обусловлены произвольными комбинациями атомов, то никаких богов. для его объяснения не требуется.

Широко распространенная. вера в богов, по мнению Демокрита, есть результат страха перед необычными и необъяснимыми явлениями в природе.

«Древние люди, – передает слова Демокрита Секст Эмпирик, – наблюдая небесные явления, как, например, гром и молнию, перуны и соединения звезд, затмения солнца и луны, были поражены ужасом, полагая, что боги суть виновники этих явлений»[23] .

Правда, высказывания Демокрита о богах непоследовательны и противоречивы.

Отрицая бессмертную природу богов и их роль в сотворении мира, Демокрит не отрицал само их существование, считая богов такими же материальными существами, состоящими из атомов, как и все прочие материальные объекты. Правда, атомы соединяются в них таким образом, что их комбинации обычно не воспринимаются нашими органами чувств. Тем не менее, боги, если захотят, могут дать о себе знать образами, которые чаще всего являются людям во сне. Эти образы могут приносить вред или пользу. Иногда они разговаривают с людьми и способны предсказывать будущее.

Секст Эмпирик приводит следующее пояснение Демокрита по этому поводу:

«Демокрит говорит, что к «людям приближаются некие идолы (образы) и из них одни благотворны, другие зловредны. Поэтому он и молился, чтобы ему попадались счастливые образы». Они – громадных размеров, чудовищны [на вид] и отличаются чрезвычайной крепостью, однако не бессмертны. Они предвещают людям будущее своим видом и звуками, которые они издают. Исходя от этих явлений, древние пришли к предположению, что существует бог, между тем как [на самом деле], кроме них [этих образов], не существует никакого бога, который обладал бы бессмертной природой[24]».

То есть «боги» Демокрита представляют собой нечто вроде бесплотных призраков, которые только при определенных условиях могут быть различимы человеком. Оккультисты более поздних времён назвали бы их «астральными существами».

Можно ли считать атеистом (буквально – «богоотрицателем») Демокрита, если он не отрицал существование богов, – с этим предоставим разбираться атеистам. Зато насчет героя следующей главы сомнений, вроде бы, не возникает: «атеистом», сиречь «безбожником» его прозвали его современники ещё при жизни.

## Глава третья. Тринадцатый подвиг Геракла

Весной 423 года до н. э. на празднике Великих Дионисий[25], впервые была представлена комедия Аристофана под названием «Облака» – едкая сатира на «учителей мудрости», софистов, с их новомодным трендом отрицать отеческую религию и традиционные ценности, выставляя напоказ безбожие, цинизм, и моральный релятивизм.

Намёк на это содержится уже в названии комедии. «Облака» – это новые божества софистов, естественные природные явления, которыми, в соответствии с модным трендом, стало принято заменять прежних богов. Подробное разъяснение дано в тексте пьесы в виде диалога между главным героем – простаком Стрепсиадом. и «учителем мудрости» Сократом.

– Объясни, заклинаю Землей, нам не бог разве Зевс Олимпийский? – спрашивает удивлённый Стрепсиад.

– Что за Зевс? – слышит он в ответ. – Перестань городить пустяки! Зевса нет.

– Да как же так? А кто же посылает дождь на землю?

– Да вот они и посылают, облака, – разъясняет Сократ, – Видал ли ты хоть раз, чтоб без помощи туч Зевс устраивал дождь? Почему бы ему не пролить дождь из безоблачного неба? Не может? Значит, это делает не Зевс, а облака.

– Ладно, а. кто тогда делает гром?

– Опять же они. До отказа наполнясь водой, и от тяжести книзу провиснув, друг на друга они набегают и давят друг друга, и взрываются с треском они, как пузырь, и гремят перекатами грома.

– Ну а кто же навстречу друг другу их гонит? Не Зевс ли, колеблющий тучи?

– Да не Зевс никакой! Это делает Вихрь.

– Ну и ну! – изумляется такому открытию Стрепсиад, – Значит, Вихрь? Я и ведать не ведал, что в отставке уж Зевс и что вместо него нынче Вихрь управляет Вселенной…


Вихрь, управляющий Вселенной, отсылает нас к учению Демокрита, согласно которому Вселенная зародилась благодаря Вихрю в Пустоте.

Аристофана упрекают за то, что главному отрицательному персонажу пьесы, беспринципному софисту, он дал имя Сократа. Из-за этого его остроумная и злободневная комедия провалилась во время первого представления на Великих Дионисиях: ей было присуждено только третье место, уступив куда более слабым произведениям Кратина и Амписия. Говорят, на членов конкурсной комиссии надавил влиятельный олигарх Алкивиад, возмущённый тем, что главным объектом насмешек в этой комедии оказался его учитель Сократ, а в образе избалованного сына Стрепсиада он заподозрил намёк на себя самого.

На самом деле персонаж комедии по имени Сократ, и реальный философ Сократ – не одно и то же. В тексте комедии, Аристофан характеризует своего персонажа как «безбожника с Мелоса».

Настоящий Сократ родился и всю жизнь прожил в Афинах, и атеистом никогда не был. Все сохранившиеся источники указывают на то, что он был очень набожным человеком, который молился восходящему солнцу и верил, что дельфийский оракул изрекает божественную мудрость от имени бога Аполлона. На суде, которому его подвергли сограждане по политическим соображениям, он яростно отрицал обвинения в атеизме.

Создав яркий пародийный образ софиста, ловко выдающего ложь за правду и эпатирующего публику пренебрежением к отечественной религии. и. дав ему узнаваемое имя популярного учителя мудрости, Аристофан имел в виду другого человека. В «безбожнике с Мелоса» афиняне без труда узнали. софиста Диагора по прозвищу «атеист», о котором пойдет речь в настоящей главе.

Диагор, сын Телеклейда (по другой версии Телеклитуса), действительно родился на острове Мелос, одном из Кикладских островов, который в 426 году до н. э., в ходе Пелопонесской войны, подвергся агрессии со стороны Афин. Тогда островитянам удалось отстоять независимость. Однако, сочтя родной остров захолустьем, где он не сможет проявить себя в должной мере, ещё в юности Диагор перебрался в материковую Элладу, где и провел большую часть своей жизни.

Прежде чем приобщиться к философии, Диагор получил известность в качестве лирического поэта. Его имя упоминается вместе с такими известными поэтами-лириками как Симонид, Пиндар и Вакхилид. Хотя поэтические произведения Диагора не сохранились, остались упоминания как минимум о трёх энкомиях[26] – хвалебных песнях, из которых одну он посвятил Арианту Аргосскому, другую Никодору из Мантинеи, а третью – жителям Мантинеи[27], что указывает на то, что Диагор был как- то связан с этим городом. По свидетельству римского писателя и философа Клавдия Элиана, Диагор был любовником Никодора, государственного деятеля и законодателя Мантинеи, и помогал тому в его законодательной деятельности.

Судя по упоминанию в комедии Аристофана. в 419 году до н. э. Диагор уже был известен в Афинах в качестве софиста и приверженца атомистических воззрений, из- за чего возникли предположения, что он был учеником Демокрита. В «Суде», византийском энциклопедическом словаре X века, приводится история о том, что после захвата афинянами Мелоса в 416 году до н. э. и устроенного ими геноцида тамошних жителей, Демокрит выкупил Диагора из плена за десять тысяч драхм и сделал своим учеником, однако эти сведения ничем не подтверждены и, скорее всего, имеют легендарный характер.

В соответствии с модой софистов, высмеянной Аристофаном в его комедии, Диагор был склонен объяснять все происходящие явления не волей богов, а действиями естественных сил природы.

По свидетельству Диодора Сицилийского около 415 года до н. э. афиняне обвинили Диагора в нечестии (греч. асебейа), то есть в оскорблении религии. Поводом к обвинению послужило обнародование им тайных ритуалов элевсинских мистерий, которые строжайше запрещалось разглашать непосвящённым. Публике попроще была предложена другая версия: якобы мелосец пустил деревянную статую Геркулеса на дрова чтобы приготовить себе обед, и похвалялся, что таким образом он заставил Геркулеса совершить ещё один, тринадцатый подвиг – превратить сырую репу в варёную. Если бы Геркулес, почитаемый афинянами за божество, действительно существовал, – пояснял Диагор, – он не стерпел бы такого оскорбления, и наказал бы кощунника. Но поскольку даже столь святотатственный поступок остался без последствий, значит, какие бы преступления ни совершали люди, – боги не в состоянии их за это наказать, а стало быть, никаких богов нет.

Власти Афин, конечно, смекнули, что под «преступлением» мелосец подразумевает не порубленного в щепы идола, а зверскую резню, которую годом раньше афиняне устроили на его родном Мелосе, перебив всех взрослых мужчин, а женщин и детей продав в рабство. Посчитав Диагора опасным, они решили устроить над ним показательную расправу. Нашего героя наверняка постигла бы та же участь, что и Сократа, которого афинский суд приговорил к смерти по аналогичному обвинению, если бы он не сообразил вовремя исчезнуть из города. Преследователи долго не могли успокоиться. Была объявлена награда за поимку беглеца: один талант тому, кто доставит его мёртвым, и два таланта тому, кто приведёт живым. Вознаграждение осталось невостребованным. По свидетельству того же византийского словаря, Диагору предоставил политическое убежище враждебный Афинам Коринф, где он и провёл остаток жизни.

Историки не исключают, что религия послужила в этом деле лишь предлогом, а настоящей причиной преследования Диагора стало его мелосское происхождение или его участие во внутриполитической борьбе в Афинах на стороне проигравшей олигархической партии, одного из лидеров которой, Алкивиада, тоже обвиняли в дискредитации элевсинских таинств.

Тем не менее, в трудах античных авторов можно найти записи легенд и анекдотов об этом человеке, которые позже, даже вплоть до нынешних времён, стали использоваться в качестве аргументов пользу атеизма.

Согласно Цицерону, римскому автору. I в. до н. э., Диагор первым сформулировал так называемый «эффект выжившего»[28]. Когда ему указали как на доказательство существования богов, – рассказывает Цицерон, – на множество выставленных в храме изображений, сделанных по обету людьми, спасшимися в кораблекрушениях, Диагор ответил, что возможно гораздо больше было тех, кому, несмотря на мольбы и обеты, боги не помогли спастись, только по понятным причинам эти несчастные не оставили своих изображений.

В другой раз, – продолжает Цицерон, – Диагор попал в сильный шторм, находясь на корабле, и матросы подумали, что навлекли на себя эту неприятность, взяв на борт такого нечестивого человека. Тогда Диагор, указав им на другие корабли. также терзаемые штормом, спросил: как вы думаете, на тех судах тоже я?

История с порубленным на дрова изваянием Геракла в качестве экспериментального доказательства бездеятельности богов, скорее всего тоже имеет характер исторического анекдота.

Был ли Диагор действительно атеистом, то есть считал ли он несуществующими любых богов, или отказывался верить в личное существование только афинских богов, их человеческий образ действий и возможность их прямого вмешательства в жизнь людей – вопрос дискуссионный. поскольку его подлинные сочинения до нас не дошли. По-видимому, он, как и многие софисты, не вёл записей, предпочитая излагать свои мысли в устной форме. Но из того, как учение «безбожника с Мелоса» передал в своей комедии Аристофан, можно предположить, что Диагор сделал следующий шаг от ограниченного атеизма Демокрита к полному атеизму, заявив, что если боги никакого участия в судьбе мира не принимают, так, может, и нет никаких богов.


## Глава четвёртая. Гражданин мира

Если нет богов, управляющих нашей жизнью, если мы в этом мире только одни, как дети без родительского пригляда, то следующий логический шаг состоит в том, чтобы признать: у человека нет иного смысла жизни, кроме как успеть получить как можно больше удовольствий.

В Древней Индии к такому заключению пришла школа локаята, она же чарвака. В Древней Греции этот шаг был сделан Феодором Киренским или «Феодором – безбожником», как его называли современники.

Феодор родился столетием позже Диагора, около. 340 года до н. э., в городе Кирене, в Северной Африке, где существовала собственная философская школа, основанная Аристиппом, учеником и другом Сократа. Эта киренейская философская школа оказала влияние на мировоззрение Феодора.

Киренаики, как называют философов этой школы, односторонне истолковав этическое учение Сократа, считали высшей ценностью жизни наслаждение, понимая его по преимуществу в телесном смысле. Такая позиция получила название «гедонизма» – от древнегреческого «эдонэ» (ἡδονή) – «наслаждение, удовольствие».

В отношении религии философы киренской школы занимали скептическую позицию. Они не отрицали существование богов, но говорили, что есть ли боги на самом деле или их нет – определить невозможно, а потому бесполезны и все рассуждения об этом. Исходя из этой скептической позиции, вопросу существования богов они большого внимания не придавали, но делали из этого вывод, что религия в любой её форме не имеет смысла. Строго говоря, они не были ни агностиками, ни тем более атеистами, а скорее игнорантами – демонстрировали полное равнодушие к этому вопросу.

Другое дело – Феодор. Согласно Диогену Лаэртию, он «совершенно отвергал все мнения о богах»[29], считал их человеческой выдумкой и отрыто насмехался как над богами[30], так и над их служителями[31]. благодаря чему получил прозвище Atheus (др. – греч. ἄθεος, «безбожник»). Под этим прозвищем, помимо упоминания у Лаэртия, он фигурирует также в трудах Цицерона, Секста Эмпирика и Псевдо-Плутарха.

После Аристиппа младшего, который систематизировал учение основателя киренейской школы, своего деда, придав ему законченный вид, логика дальнейшей эволюции гедонизма закономерно привела к разделению этого учения на три ветви, наглядно проявившиеся в деятельности трёх последователей Аристиппа.

Один из них, Гегесий, пришел к пессимистическому выводу, что провозглашение стремления к удовольствиям единственной целью жизни, неизбежно приводит к разочарованию.

Мы получаем удовольствие, – рассуждал Гегесий, – удовлетворяя свои потребности. Но пока потребности не удовлетворены, это доставляет нам страдания. Страдания от неудовлетворенности могут длиться долго, тогда как процесс удовлетворения скоротечен. Средства удовлетворения потребностей ограничены, а потому достаются с трудом и доступны лишь немногим, доставляя страдания проигравшим. Но и тем немногим это не приносит счастья, поскольку то, что дается легко, большого удовольствия не доставляет.

Таким образом, заключал Гегесий, удовольствия неотделимы от страданий. Страдания предшествуют удовольствиям, сопровождают их и являются их последствиями. Следовательно, провозглашенная гедонизмом цель обманчива и недостижима.

Другой ученик Аристиппа, Анникерид, видел выход из этого тупика в более широком понимании удовольствия. Он говорил, что удовольствие воспринимается нами не непосредственно, а как некий акт сознания. Стало быть, нужно понимать удовольствие не как чувственно-телесное состояние, а как состояния духа и разума. Признание духовных и интеллектуальных наслаждений расширяет круг возможных удовольствий. Человеческий разум способен испытывать удовольствие не только от краткого мига телесного наслаждения, но и от его предвкушения, которое может иметь гораздо большую длительность. При определенных обстоятельствах даже отказ от телесного наслаждения может доставлять удовольствие. Причем духовные наслаждения, в отличие от телесных, не скоротечны. И удовлетворение духовных потребностей не предполагает потребления материальных ресурсов, а значит, не приходится за них конкурировать и испытывать страдание от отсутствия доступа к ним. Учение Анникерида, в отличие от Гегесия, было оптимистичным.

Феодор, который по одной версии был учеником Аристиппа младшего, а по другой – Анникерида, под влиянием своих атеистических убеждений предложил третий вариант дальнейшего развития киренейской философии, доведя учение о наслаждении до крайности.

Если наслаждение – это абсолютное и единственное «благо», значит всё, что препятствует наслаждению, есть. безусловное «зло», с которым следует вести бескомпромиссную борьбу. Первым делом, по мнению Феодора, следовало устранить религию и веру в существование богов.

В отличие от других киренаиков, индифферентных к религии, Феодор занял по отношению к ней непримиримую позицию. Почитание несуществующих богов – считал он, – занятие не только бессмысленное, но и вредное, идущее вразрез с благом людей. Требуя совершения обременительных обрядов, налагая на человека запреты и ограничения, объявляя греховными его естественные стремления, религия препятствует человеку получать удовольствие, а потому должна быть объявлена злом и совершенно изгнана из. человеческой жизни.

Если Сократ, Демокрит и Диагор отвергали и высмеивали простонародные представления о богах, называя их суевериями, то Феодор, по свидетельству Цицерона, отрицал не только суеверия, но и любые, даже самые благочестивые проявления религии[32].

Правда он не только религию отвергал, но и науку, считая, что в науках и логике пользы нет, и что «достаточно постичь смысл добра и зла, чтобы говорить хорошо, не ведать суеверий, и быть свободным от страха смерти»[33].

Ничто не должно препятствовать получению удовольствий, ничто не должно сковывать, – ни логика, ни вера в богов, ни законы государства, ни общественное мнение, ни обычаи, ни правила морали и нравственности.

В античном мире к числу несомненных добродетелей относились любовь к отечеству, готовность жертвовать ради него даже самой жизнью. твердость в клятве, дружба, правдивость, а предательство, измена, клятвопреступление, лжесвидетельство категорически порицались.

В качестве примера самоотверженного патриотизма древние авторы приводили подвиг римского юноши по имени Гай[34] из патрицианского рода Муциев, который, будучи схвачен осадившими Рим врагами, на их глазах сжег свою правую руку на горящем жертвеннике «будто ничего не чувствуя». Поступок юного римлянина так поразил и напугал противников, что они отпустили его, и, сняв осаду, покинули римские земли.

Противоположный пример – предательство Эфиальта, который за вознаграждение указал враждебным персам путь в обход Фермопильского ущелья, что позволило персам перебить всех воинов, защищавших Фермопильский проход, включая спартанского царя Леонида, и вторгнуться в Грецию. Все греки. презирали и ненавидели предателя Эфиальта. Его имя стало нарицательным. Этим именем даже назвали мифологического демона. виновника ночных кошмаров.

По какой причине общественное сознание. порицало предателей и превозносило самоотверженных героев, понятно: от действий тех и других зависела судьба всего народа. Сколько городов не было бы разрушено и сколько людей остались бы живы, если бы не предательство Эфиальта? Сколько граждан осажденного Рима, включая женщин и детей, спас от голода, болезней и вражеских стрел Гай Муций, пожертвовавший своей правой рукой?

Однако для Феодора атеиста всё это не имело значения. На его шкале ценностей было только две отметки: удовольствие и страдание. Все остальные явления, не подпадающие под эти понятия, он считал этически нейтральными. Предательство, патриотизм, лжесвидетельство, прелюбодеяние – всё это само по себе не хорошо и не плохо. Если совершение этих поступков приносит вам удовольствие – их можно оценивать как добро, а если заставляет страдать – это зло.

С точки зрения Феодора, поступок Гая Муция не достоин похвалы. Парень причинил себе дикое страдание, сжигая собственную плоть, и остался без правой руки, из-за чего получил прозвище Сцевола (лат. Scaevŏla) – «левша». А вот Эфиальт наверняка получил удовольствие, тратя деньги, полученные за свое предательство, на вино и девочек. Мудрый человек, по Феодору, должен поступать как Эфиальт, а не как Гай Сцевола.

А как же патриотизм? Любовь к своей стране, к своему городу? А это всё тоже значения не имеет, – учил Феодор. Для таких понятий на его шкале ценностей места не было. Он первым провозгласил космополитическую формулу: весь мир моя страна, я – гражданин мира. Моя родина там, где мне хорошо, где я могу получать удовольствие. А до всего остального мне нет дела.

Одной из безусловных ценностей античные авторы считали дружбу.

«В мире нет ничего лучше и приятнее дружбы, – утверждал Цицерон; – исключить из жизни дружбу – все равно что лишить мир солнечного света… Без истинной дружбы жизнь – ничто».

«Друг – это другое я» – изрек один из величайших мудрецов древности Зенон Элейский.

«Ничто, кроме самих небес, не лучше друга, который действительно друг» – соглашается с ними Тит Макций Плавт.

«Нам помогает не столько помощь наших друзей, сколько уверенность в их помощи», – уточняет Эпикур, последователь киренейской школы.

Эти высказывания, сохранившиеся в истории, показывают, насколько ценной людям античности представлялась дружба.

А вот у Феодора атеиста и здесь было своё особое мнение. Мудрец, – говорил он, – не имеет друзей и рассматривает дружбу лишь как взаимную выгоду, а сам по себе ни в ком не нуждается.

Довольно циничный подход, не правда ли?

В дальнейшем развитии мысль Феодора принимает откровенно аморальный характер.

Законам надо повиноваться, только если это тебе выгодно. Мораль – всего лишь средство для «обуздания толпы», а следовать надо своим эгоцентрическим побуждениям.

Если единственное благо – это наслаждение, а единственное зло – страдание, – говорит Феодор, – не следует считать злом ни кражу, ни святотатство, ни клятвопреступление, ни измену. Нет ничего постыдного в воровстве, прелюбодеянии или святотатстве. Можно делать что угодно: красть, прелюбодействовать, святотатствовать, если к этому имеется природная склонность[35], игнорируя при этом общественное мнение, которое сформировалось с согласия глупцов. Мудрый человек избегает таких поступков не потому, что считает их дурными, а потому что не желает быть наказанным, то есть чтобы избежать страдания. Имей же он гарантию безнаказанности, он, не колеблясь, пошел бы на любое «преступление», если бы его совершение сулило ему наслаждение.

Этим оправданием аморальности наш герой пробивает последнее дно, доведя атеизм. до его логического завершения.

Лаконичную, но при этом исчерпывающую характеристику учению Феодора можно найти у Епифания Кипрского, который указывает на. прямую связь между безбожием Феодора и его аморализмом:

«Феодор, прозванный атеистом, утверждал, что слова о Боге – пустословие, ибо он думал, что божества нет, – и ради этого убеждал всех красть, нарушать клятву, грабить и не умирать за Отечество; он говорил, что одно для всех отечество – мир; говорил, что только счастливый хорош, но что несчастного должно избегать, хотя бы он был и мудрец, и что неразумного и непокорного должно считать богачом»[36].

Современники восприняли эту теорию по- разному.

«Учение», оправдывающее совершение поступков, осуждаемых обществом и религией и позволяющее ради собственного удовольствия не считаться с интересами других, нашло немало приверженцев, из которых в скором времени. сформировалась целая секта, названная «феодореи», по имени их духовного лидера. Доктрины этой секты Феодор сформулировал в ряде написанных им книг, в которых оправдывал и обосновывал своё учение. В том числе он написал книгу под названием «О богах» (др. – греч. περὶ Θεῶν), в которой отрицал существование богов. и высмеивал религиозную веру.

Несмотря на свою непримиримость по отношению к богам, Феодор, по свидетельству Диогена Лаэртия, не возражал, чтобы его самого называли… Богом. Не исключено, что Богом своего лидера стали называть члены его секты, предположив, что отвергнутые им «боги, которые всё запрещают» (др. – греч. ο θεός απαγορεύει) – это ненастоящие боги, а настоящий Бог, тот, кто дарует свободу делать всё, что хочешь (др. – греч. θεός δωρητής), то есть сам Феодор, имя которого можно перевести как «Бог дарующий».

У здоровой части общества деятельность секты феодореев и учение их лидера, оправдывающее асоциальное поведение и попирающее традиционные ценности, вызвало отвращение и отторжение, что послужило поводом к изгнанию проповедника аморализма из Кирены.

Изгнанный из родного города Феодор нашел пристанище в Афинах, где продолжал проповедовать свое учение. Однако афиняне, усмотрев в деятельности софистов-атеистов и поддерживающей их аристократической партии угрозу традиционным ценностям и демократическим институтам, предъявили ему обвинение в нечестии[37], такое же, как Диагору и Сократу. Избежать суда Феодору помог сочувствующий ему Деметрий Фалерский, бывший в ту пору диктатором Афин. Правда, через некоторое время и сам Деметрий, лишившись поддержки афинян, вынужден был бежать в Египет (ок. 297 года до н. э.), где его приютил тамошний правитель Птолемей I Сотер. Не дожидаясь, пока разгневанные афиняне привлекут его к суду, наш герой последовал за своим покровителем. Но ничто не вечно под луной. После смерти Птолемея I (это случилось в 283 или 282 году до н. э. ) отставной афинский диктатор и в Египте оказался не в чести. Новый правитель страны отправил его в ссылку, в деревню, где тот вскоре и умер. Атеисту по прозвищу «Бог» ничего не оставалось, как искать себе другого покровителя. И он нашел его в лице авантюриста Магаса, который сначала был египетским наместником Кирены, а потом провозгласил себя царем этого города. Покровительство самопровозглашенного царя позволило. Феодору провести остаток жизни в родном городе. После его кончины секта феодореев разбежалась, оставив по себе у граждан Кирены недобрую память.

## Главая пятая. Онтогенез атеизма

На примере Демокрита, Диагора и Феодора, а также индийских локакятиков можно проследить этапы эволюции атеизма в дохристианскую эпоху. Их учения и их личные истории наглядно демонстрируют, как атеизм естественным образом приводит к аморализму, асоциальному поведению, крайнему эгоизму и, достигнув предела деградации, дальше которого двигаться уже некуда, разрушает сам себя.

Таково было завершение первого цикла онтогенеза атеизма: он проистекает из материализма, а заканчивается аморализмом. В дальнейшем этот цикл будет постоянно повторяться в той же самой последовательности, будто бы блуждая в том же лабиринте, поскольку мировоззрение, основанное на отрицании, обречено на бесплодие и не способно к творческому развитию.

Последняя стадия античного атеизма совпала с появлением христианства, пришедшего на смену эллинистическому политеизму, и это породило парадоксальную коллаборацию атеистов с раннехристианскими апологетами. Эти две, казалось бы, полярно противоположные силы объединила общая нелюбовь к языческой религии. Атеисты высмеивали и отрицали существование Зевса, Меркурия, Афродиты, Марса, Геракла и прочих божеств. Христианские богословы делали то же самое. А сторонники прежней политеистической религии обвиняли христиан в нечестии и безбожии за отказ от поклонения языческим божествам. «Они – нечестивые безбожники, отвергнувшие отечественных богов, благодаря которым держится всякий народ и всякое государство…», – отзывался о христианах неоплатоник Порфирий.

Ничто не сближает больше, чем общий враг. Христианские богословы увидели в древнегреческих и римских атеистах своих союзников, и не стеснялись публично ими восхищаться и их защищать.

«Удивляюсь я, – писал, например. Климент Александрийский, – каким это образом прозвали “безбожниками” Эвгемера Акрагантского, Никанора Кипрского, Гиппона, Диагора из Мелоса, Феодора из Кирены и многих других, которые в жизни отличались целомудрием и проницательнее прочих людей разглядели заблуждение [язычников] относительно богов»[38].

Отец церкви, расхваливающий атеистов, выглядит действительно занимательно: яркий пример того, что крайности сходятся. Особенно трогательно – про «целомудрие» певца аморализма Феодора, главаря секты нечестивцев.

Впрочем, это был всего лишь тактический союз по принципу «враг моего врага – мой друг», а потому мезальянс христианства с языческими атеистами оказался недолговечным.

Подточив, подобно жучкам-древоточцам «отеческую» религию изнутри, античный атеизм сам оказался погребён под её руинами: закономерный жизненный цикл любых паразитарных видов.

Когда христианство одержало победу над язычеством, оно оказалось столь же нетерпимым к атеизму, как и его поверженные соперники. Теперь уже христиане обвиняли язычников в том же, в чем язычники совсем недавно обвиняли их: «вы,… язычники по плоти, были в то время без Христа… чужды заветов обетования, не имели надежды и были безбожники (ἄθεοι) в мире» (Еф 2, 12).

Христианские богословы объявили безбожие главным признаком. антихриста, а распространение безбожия среди людей – сигналом, предваряющим пришествие антихриста: «…Ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели…». Следствием этого отступления станет осуждение безбожников: «… да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду» (2 Фес 2. 12).

Термин «атеизм» стал применяться (исключительно в негативном смысле) в отношении некоторых еретических учений или для обличения политических противников. Слово «атеист» считалось бранным, – его бросали как перчатку в лицо оппоненту, но никто не применял этот оскорбительный эпитет к себе.

Хотя в пылу теологических баталий, сопровождавших христианство на протяжении всей его истории, отдельные учения, не соответствующие официальной догматике, иногда и назывались атеистическими, а их авторы и последователи – атеистами (безбожниками), на самом деле они, как правило, таковыми не являлись: кому в трезвом уме захочется прослыть пособником антихриста? В записях средневековых авторов можно встретить упоминания о людях, проявляющих равнодушие к религии и не посещающих церковные службы, но объяснялось это не их приверженностью атеистическому мировоззрению, а обыкновенной ленью или невежеством.

Такое положение сохранялось на протяжении всего средневекового периода, вплоть до эпохи Ренессанса и начала Реформации. Любопытно, что новый импульс к возрождению атеистических идей исходил именно от служителей церкви.

## Глава шестая. Ловушка для отступника

Измученный долгим переходом, вымокший до нитки под непрекращающимся уже несколько суток дождем, Криштовао наконец- то смог обогреться и высушить свою одежду у очага в минка – крестьянской лачуге. По крайней мере, здесь была крыша, защищающая от низвергающейся с небес влаги, и сухая циновка. Хозяин лачуги, – он назвался именем Нобу, – прежде чем их впустить, поинтересовался, не христиане ли они, часом? И не будет ли у него неприятностей? Путники заверили его, что сопровождают учёного лекаря и предложили два моммэ[39] за ночлег и еду. Попробовав монеты на зуб, Нобу поклонился ученому человеку и предложил ему удобное место у очага, пока жена готовит ужин.

– А вам придется переночевать в хлеву, – сказал Нобу спутникам лекаря, – в доме для всех места не хватит.

Подкрепившись ячменным варевом, сдобренным растертыми корнями дайкона, Криштовао с удовольствием вытянул гудевшие от усталости ноги на соломенной подстилке и почти мгновенно уснул. Крестьянин и его жена ещё какое- то время возились с домашними делами, и, наконец. погасив чадящий светильник, тоже отправились на боковую. Однако их сон был прерван стуком в дверь.

– Кто? – недовольно спросил хозяин, сжимая в руке увесистое полено.

– Нобу- сан! – послышалось из- за двери. Это я, Аки, ваш сосед. – Мой сын заболел, ему очень плохо. Говорят, у вас остановился лекарь! Прошу вас, Нобу- сан, спросите его, не мог бы он посмотреть моего мальчика? Он очень страдает.

– А до утра это не подождет? Отец лекарь добирался сюда четыре дня, очень устал. Он спит.

– Боюсь, до утра Джун не дотянет. Просто спросите его. Если он настоящий лекарь, он не оставит ребенка в таком состоянии. Скажите, пусть не сомневается, у нас есть чем заплатить.

– Ладно, ждите там. Спрошу.

Вопреки опасениям, лекарь отказываться не стал. С трудом поднявшись и перевязав чистыми лоскутами кровоточащие мозоли на ногах, он поплелся сквозь ночную тьму вслед за отцом ребенка по раскисшей от дождя. глинистой тропинке, стараясь не поскользнуться и не скатиться вниз по крутому склону.

Затерянная в лесной глуши деревушка Тохо представляла собой дюжину. крестьянских дворов. разбросанных среди скал на значительном удалении один от другого, так что идти пришлось довольно долго. Наконец впереди показался дом, весьма похожий на минку господина Нобу.

Крестьянин, отец больного, проводил его к постели, на которой распластался мальчик лет девяти. Он был покрыт испариной, тяжело дышал и время от времени его худое тело сотрясали судорожные конвульсии. Перед ребенком причитала женщина, видимо его мать. В дальнем углу комнаты из кучи лохмотьев выглядывало несколько испуганных детских лиц, в другом углу расположилась старуха, что- то разминавшая каменным пестом в ступке и бросавшая на пришельца недружелюбные взгляды.

– Как тебя зовут, дитя? – спросил Криштовао, склонившись над постелью больного. Тот не ответил

– Джун. Его зовут Джун, – ответила за него женщина. – Я Ханако, его мама.

Осмотрев ребенка, ощупав его живот и проверив пульс, Криштовао спросил, был ли ребенок крещён. Крестьянин, опасливо оглянувшись, молча кивнул, показав завернутое в тряпицу грубо вырезанное из дерева распятие. Попросив немного воды, лекарь высыпал в плошку. горсть снадобья из кожаного. мешочка, размешал, и дал мальчику выпить.

– Теперь он исцелится? – с надеждой спросила Ханако.

– Питье облегчит его страдания, – ответил лекарь, – но исцелить его может только Господь. Вы знаете молитвы? Просите Бога исцелить вашего сына. Только у Него есть власть над жизнью и смертью. Una salus est misericordia Dei nostri[40].

Опустившись на колени перед постелью больного, он осенил себя крестным знамением и стал читать молитву:

– Sub tuum praesidium confugimus, sancta Dei Genetrix:

nostras deprecationes ne despicias in necessitatibus…

Отец и мать ребенка присоединились к нему:

– sed a periculis cunctis libera nos semper, Virgo gloriosa et benedicta.

Domina nostra, mediatrix nostra, advocata nostra;

tuo Filio nos reconsilia, tuo Filio nos commenda,

tuo Filio nos repraesenta[41].

– Что толку в твоем Боге, если он допустил, чтобы ребенок так страдал? – злобно шипела старуха из своего угла. – Я же говорила, – не к добру это…

– Мама, мы же молимся! – попыталась урезонить её мать ребенка, – но старуха не унималась:

– Да! Я говорила… – не к добру! Да разве вы слушаете?

– Мама, прошу вас! – сказала Ханако и закрыла уши ладонями, чтобы не слышать брюзжание старухи. А та всё продолжала:

– Никогда не слушаете. Разрушили камидан[42], выбросили изображения духов-ками… нет чтобы почитать ками и приносить им жертвы! Вместо этого поклоняетесь какому-то иноземному распятому богу. Распятому, как распинают преступников! Впустили в свою душу веру варваров, а теперь и самого их нечестивого лекаря привели в. дом. Это ваша вина, это за ваше непочтение и неверие богиня Идзанами нас всех наказывает!

– Аки! – взмолилась Ханако, – я больше не могу этого вынести!

Её муж встал, приподнял старуху с её циновки и, обратился к ней с такой миролюбивой речью:

– Если вы думаете, что это поможет, я не против. Пойдите к вашей подруге Тоши- сан и совершите синсэн[43] богине Идзанами, попросите, чтобы она исцелила Джуна. У Тоши-сан ведь есть и камидан, и изваяние богини. А мы будем молить о заступничестве пресвятую Богородицу, мать Господа нашего Иисуса Христа.

Сказав это, он выставил старуху за дверь, благо, дождь уже совсем перестал, – и вернулся к молитве.

Ребенку, однако, становилось всё хуже. Он метался в горячем поту, стонал, на его губах выступила пена. Заметив тревожные признаки, Криштовао попросил Аки принести его дорожный мешок, оставшийся в доме господина Нобу. Сам остался присматривать за больным, менять ему повязки и давать лекарственное питье.

Когда Аки вернулся с поклажей, Криштовао, надев на себя извлеченную из мешка заботливо сложенную столу[44], и крестообразно. помазав лоб ребенка елеем, стал совершать обряд причащения.

На востоке уже поднималось солнце, озаряя небо розовым сиянием, будто бы и не было тяжелых туч, изливавших на землю дождевые струи всю последнюю неделю. Солнечный луч сквозь небольшое окошко проник в комнату и упал на стену возле кровати умирающего ребенка. Джун завороженно смотрел на это свечение, окрасившее грубую стену его жилища в цвет золота. На его лице появилась улыбка умиротворения, в то время как Криштовао. продолжал над ним свое священнодействие.

Аки, со слезами на глазах созерцавший последние мгновения жизни сына, уловил вдруг в предутренней тишине тревожный звук. Прислушался. Вот опять. Будто лязг металла о металл. А потом – звук шагов. И приглушенные голоса.

– Кто- то идет, – прошептал крестьянин. – Похоже, вооруженные люди.

– Может, показалось? – засомневалась Ханако.

– Не знаю… Тихо! Вот, слышишь?

Ханако кивнула.

– Отец лекарь, отец, – тихо сказал Аки. – вам лучше уходить. Позади. огорода в кустах есть неприметная тропинка. Можно спуститься в ущелье к лесному ручью…

– Я должен закончить обряд, – ответил Криштовао. . .

– Эй, вы! – раздалось снаружи, – Это у вас скрывается кирисито но сисай? христианский священник?

– Здесь только лекарь, – ответил Аки, – мой сын болен.

– Лекарь, говоришь? Вот мы сейчас посмотрим, что там за лекарь.

Дверь в хижину была слишком хлипкой, чтобы выдержать удар. подкованным сапогом. В комнату ворвались вооруженные солдаты и возглавлявший их офицер.

– Кириситокиото? Христианин? – спросил он, указывая на Криштовао.

Отпираться было бесполезно: пурпурная стола с вышитыми на ней золотыми крестами говорила сама за себя. Туго скрутив ему руки веревкой, солдаты увели его с собой.


Путь был долгим. Отряд медленно продвигался по узким горным тропам, воины подгоняли арестованных христиан плётками и ударами копейных древков. Криштовао, как наиболее важного пленника, – на нём всё еще была стола (её завязали узлом, чтобы не потерять улику), – привязали к седлу лошади начальника воинов. Мозоли на его ногах кровоточили и воспалились, причиняя сильную боль. Облегчение приносили только слова молитв, которые он проговаривал про себя.

Наконец сквозь утренний туман проступил знакомый пейзаж Нагасаки с окружающими город холмами. Миновав северные ворота, отряд разделился: крестьян, заподозренных в христопоклонстве, погнали в тюремные бараки на краю города, а Криштовао с несколькими другими иноземцами повели. к. дому губернатора. По дороге перед ними предстала печальная картина разгромленной миссии Общества Иисуса, в обустройство которой было вложено столько труда и любви. Теперь там торчали только обугленные столбы и остатки дымоходов, заросшие репейником и тополиной порослью.

Пленников поместили в бывшем конюшенном сарае на заднем дворе, приставив к ним четырёх охранников. вооруженных танэгасимами[45].

Время от времени пленников поодиночке отводили на допрос, где правительственные дознаватели расспрашивали, из каких стран они приплыли, как проникли на территорию империи, сколько времени тут находятся, какие должности занимают в Обществе Иисуса. Особенно дознавателей интересовали планы короля Португалии и Римского престола насчет Японской империи. Иногда на допросах присутствовал сам губернатор. Обнаружив в дорожном мешке Криштовао записи о фактах мученичества миссионеров, подвергшихся пыткам и казням, а также письма высокопоставленных иезуитов из Макао и самого Рима, дознаватели поняли, что в их руки попал не рядовой проповедник, а лицо, облеченное полномочиями. Криштовао на все вопросы отвечал, что он лишь посыльный, которому поручено передать документы. Никто из арестованных вместе с ним братьев-иезуитов не выдал, что он, Криштовао Феррейра, является преемником прежнего руководителя иезуитской миссии в Нагасаки вице- провинциала отца Виейры, которого выследили и схватили японские соглядатаи в прошлом году.

В конце каждого допроса следователи спрашивали, не желает ли пленник отречься от христианской веры, исповедовать которую на территории Японии запрещено указом сёгуна Иэмицу Токугавы, не говоря уже о распространении этой запрещённой веры среди жителей империи. Каждый, кто нарушает этот указ, является преступником, и будет подвергнут мучительной казни. Отрекшемуся же сохранят жизнь и, если он докажет свою полезность, предоставят работу, соответствующую их умениям.

Судя по рассказам арестантов, такие вопросы задавали каждому из них, но все они отвечали отказом.

Чтобы сделать узников более сговорчивыми, их иногда заставляли смотреть, как пытают и казнят их единоверцев и соотечественников. Зрелище было поистине ужасающее, а фантазия палачей, изобретавших все более изощренные пытки. казалась неисчерпаемой.

Отец Феррейра, ещё в бытность свою студентом иезуитской коллегии Коимбры, слышал о двадцати шести христианских мучениках, которых японские власти для устрашения своих подданных распяли на крестах на горе Ундзэн возле Нагасаки. Среди казненных были трое детей[46] в возрасте от 12 до 14 лет, схваченные вместе с их отцамии. Ни один из них не пожелал отречься от своей веры[47].

Позже, поняв, что в глазах христиан смерть на кресте представляется не унижением, а почетной привилегией, ибо, подвергаясь распятию, они совершают подвиг веры, уподобляясь Спасителю Иисусу Христу, правители Японии стали применять другие, более изощрённые способы казни – медленное распиливание бамбуковыми пилами, раздавливание конечностей, четвертование, помещение в яму со змеями.

У подножия горы Ундзэн, на которой обычно проводились массовые казни, били горячие источники вулканического происхождения, – так палачи и их приспособили для пыток и казней христиан. На глазах родственников несчастных погружали частично или полностью в кипящую воду, добиваясь отречения, а если они продолжали упорствовать – держали их там, пока не сварятся заживо.

Отцу Феррейре, как вице-провинциалу, было поручено собирать свидетельства очевидцев о наиболее мужественных мучениках и тайно переправлять эти записи в Макао, откуда их доставляли в Рим, в офис генерала – главы Общества Иисуса.

«Теперь я и сам сделался свидетелем подвижничества во имя веры, – подумалось Криштовао. – Вот только будет ли возможность передать кому- либо мои свидетельства?».


Однажды его и других узников пригнали к месту казни, когда солнце уже начало скрываться за западным склоном горы Ундзэн. В этих местах всегда ощущался запах серы, исходящий из адских недр вулкана, а теперь к нему примешивалась ещё вонь нечистот и сладковатый аромат мертвой человеческой плоти.

Палачи освобождали от трупов свои приспособления, чтобы на следующий день они были подготовлены для новых жертв. Подцепив железными крючьями, тела подтаскивали к обрыву и сталкивали в ущелье, из которого раздавалось карканье воронов.

Узники недоумевали, зачем их привели сюда в неурочный час. Что задумали мучители? Похоже, тут уже не осталось никого, чьи страдания могли бы сломить их волю: все уже мертвы.

Солдаты, подталкивая копьями, подвели их к сооружению, напоминающему колодец. или приспособление для спуска в шахту. Это была деревянная конструкция, состоявшая из перекладины, опирающейся на два вкопанных в землю столба. Через перекладину перекинута толстая веревка, один конец намотан на шкив лебедки, другой обвивал ноги подвешенного вниз головой человека.

Его тело было туго перетянуто веревками, а голова по самые плечи опущена в дыру в деревянном щите.

Солдаты, орудуя копьями, заставили арестантов опуститься на колени. Подошёл чиновник, сопровождаемый секретарём. В руках у секретаря была дощечка для письма, а на поясе чернильница и пенал с перьями.

– Посмотрите на этого человека, – сказал чиновник, указав на висящего на веревке. – Узнаете ли вы его?

Узники переглянулись и пожали плечами. Чиновник подозвал к себе подручных палача и отдал им распоряжение. Подручные отодвинули обе половины деревянного щита, скрывавшего голову повешенного, – оказалось, что щиты прикрывают яму, источавшую отвратительное зловоние, – и взялись за рукоятку лебедки, чтобы поднять тело вверх.

Когда над краем ямы показалась голова жертвы, узники невольно. вздрогнули. Лицо сильно распухло и потемнело, со лба и висков стекали кровавые ручейки. Но они узнали: это был отец Антониу Виейра, вице- провинциал Общества Иисуса в Японии, предшественник отца Феррейры на этом посту.

Криштовао машинально попытался совершить крестное знамение, хотя руки его были связаны, но тут же получил болезненный удар копейным древком под рёбра.

– Рома но сисай? римский священник? – спросил довольный произведенным эффектом чиновник, указывая на мученика. – Он у вас главный? Если бы отрёкся, был бы сейчас жив, кушал бы мисо[48]за столом губернатора. Губернатор уважает учёных португальских варваров. Они много знают и хорошо служат. Отказался, не захотел, – развел руками чиновник, – вместо мисо выбрал кушать дерьмо в этой яме. Сдох, как собака. Кирисуто не помог. Кирисуто не Спаситель. Ваш Кирисуто сам себя спасти не мог. Думаете, вас спасет? Каждый сам себе спаситель. Сделал правильный выбор – спасся. Неправильный – сдох. Кто хочет спастись?

Чиновник обошел пленников, заглядывая каждому в лицо. Ни один из них не произнес ни слова.

– Ну ладно, – сказал чиновник, – Подумайте. Великий правитель господин Иэмицу Токугава милостив и справедлив. Хотя вы нарушили его приказ, у вас есть возможность вымолить прощение. Но поторопитесь! Терпение нашего господина не бесконечно!

– Эй, бездельники! – прикрикнул он на подручных палача, – можете убирать, этот больше не нужен.

Привычными движениями подручные прикрыли яму двумя половинками деревянного щита. Один стал крутить рычаг лебедки, второй, встав на доски, обвязывал тело повешенного веревкой, чтобы. стащить на землю, но вдруг резко отпрыгнул в сторону, указывая на голову повешенного. Все присутствующие посмотрели туда, куда он показывал.

На страшном окровавленном лице открылся один глаз, затем второй, устремив взгляд на стоящих на коленях братьев- иезуитов. А затем они услышали хриплый, похожий на рычание, голос:

– Ad majorem Dei gloriam![49]

– …Dei gloriam! – подхватили священники, несмотря на град ударов, которыми их осыпали солдаты.

– Как? Почему? – орал чиновник на приближавшегося к нему и одновременно угодливо кланявшегося палача, – Почему ещё живой? Сколько дней висит?

– Уже четвертый, господин… – подсказал секретарь, сверившись со своими записями.

– Почему жив?

– Не знаю, господин, – оправдывался палач, – Обычно больше двух дней никто не выдерживает. Видно, крепкий попался.

– Чудо, – прошептал один из узников, и стал тихим голосом произносить слова Символа веры: «…Сшедшего с небес ради нас, людей, и ради нашего спасения. И воплотившегося от Духа Святого и Марии Девы, и вочеловечившегося…»

К нему присоединились остальные. На склоне горы, где витал запах смерти и ада, на этой Голгофе, уставленной орудиями казней, всё громче и уверенней звучали слова исповедания веры: «… распятого за нас при Понтии Пилате, страдавшего и погребенного, и воскресшего в третий день, по Писанию, и восшедшего на небеса, и сидящего одесную Отца. И придет опять со славою судить живых и мертвых; Царству Его не будет конца ».

– Что они говорят? – спросил чиновник в бешенстве.

– Какие- то заклинания, – пожал плечами палач, – варвары, что с них взять?

– Они говорят, что римский священник умер и воскрес на третий день, что их Бог Кирисуто воскресил его, – сказал секретарь.

– Только этого нам не хватало! – визжал чиновник, – Если пойдут слухи, что их Бог так могуществен, все христиане взбунтуются, а их только в этой провинции десятки тысяч! Убейте его!

Однако желающих выступить против могущественного Бога, который. даже мертвого способен оживить, не нашлось. Тогда чиновник приказал. принести несколько вязанок хвороста, положить вокруг подвешенного преступника и поджечь.

– Если их Бог такой всесильный, – пусть спасёт его от огня.

Голову отца Виейры вновь опустили в отверстие дощатого щита, прикрывавшего зловонную яму, чтобы не слышать его подстрекательских слов, а вокруг отверстия развели огонь.

Узников увели, не дав им проститься с умирающим мучеником. Последний акт этой драмы им увидеть не довелось, но воображение всю. ночь рисовало страшную картину того, что было с ним дальше.

Криштовао проснулся от звука тяжелых шагов и лязгания замка. В распахнутой двери узилища, хотя было еще темно, он разглядел несколько темных фигур, освещенных трепетавшим на ветру пламенем факела. Что- то тяжело шмякнулось об пол, а потом он услышал звук катящегося предмета. Повернув голову, вздрогнул: на него немигающим взором смотрела голова брата Атилио. Одна голова, без тела. Криштовао инстинктивно оттолкнул ее от себя, заставив откатиться во тьму.

Другие узники тоже проснулись.

– Брата Атилио нет! – сказал кто- то.

– Они убили его. Его тело возле двери. Стражники бросили его здесь.

– Он дышит?

– Сейчас… Ой! Господь всемогущий, у него нет головы.

– Он говорил, что можно сбежать. Сказал, что знает, как… Да упокоит Господь его душу…

– Давайте помолимся за убиенного брата Атилио, погибшего за веру.

Встав на колени перед телом убиенного, они стали читать заупокойную молитву:

– Вечный покой даруй Господи, брату нашему Атилио Нуньешу, и да сияет над ним свет вечный.

– Христе, помилуй. Господи, помилуй.

– От врат ада избавь, Господи, душу его, да покоится в мире…

– Аминь.


Хоть они и были вымотаны и истощены, уснуть никому из узников уже не удалось. Ворочаясь на жестких соломенных подстилках, каждый из них до самого рассвета думал о чем- то своем.

– Как все- таки ему удалось выбраться наружу? – нарушил. тишину самый молодой из них.

– Что толку об этом думать, брат Пауло, ты же видишь, чем это закончилось.

– Может, так и лучше, – задумчиво произнёс брат Беренгар.

– Что лучше?

– Лучше покончить со всем мгновенно, чем висеть четыре дня головой. вниз над ямой с нечистотами, пока жизнь вытекает из тебя капля за каплей, капля за каплей…


На рассвете прислужники забрали тело брата Атилио. а его голову насадили на шест, установив его таким образом, чтобы отрубленная голова взирала на узников. сквозь одно из. маленьких окошек, прорезанных в стене бывшей конюшни. Самих их вновь стали по одному вызывать на допросы. На второй день из шести заключенных с допроса вернулись только пятеро. Брат Пауло не появился ни в тот день, ни на следующий. Еще через день стражники пришли за Криштовао.

Он удивился, что повели его не туда, где обычно проводилось дознание, а в главный дом, где, как он догадывался, располагался офис нагасаки бугё – губернатора Нагасаки.

Губернатор принял его в просторном кабинете, украшенном изваянием Конфуция.

Два стража, введших пленника в кабинет, заставили его встать на колени перед помостом, на котором восседал губернатор.

– Так ты утверждаешь, – спросил губернатор, перебирая лежащие перед ним допросные листы, – что бумаги, найденные в твоих вещах, написаны не тобой, а тебе лишь поручено их передать?

– Да, господин.

– Кем поручено?

– Отцом Виейрой из миссии Общества Иисуса.

– Почему не передал?

– Не смог найти того, кто должен был их принять.

– А кто должен был принять?

– Матрос с португальского судна «São Raphael». В назначенный день такого судна в порту Нагасаки не оказалось.

– Вот как? И ты решил поискать его в горах княжества Чикузен?

– Нет. Я лишь хотел вернуть бумаги отцу Виейре.

– Ты надеялся его там найти? Почему?

– Мне сказали, что отца Виейру хотели арестовать, и ему пришлось скрываться на севере острова.

– Ну да. Но тебя застали в доме крестьянина за отправлением христианского обряда. Не думал я, что у христиан письмоносители могут совершать обряды…

– Я имею сан священника, господин. Это дает право совершать обряды.

– В твоей стране – возможно. Но здесь, в Японии, христианская вера запрещена, а тем более втягивание в неё местных жителей. Таков приказ господина Иэмицу. Согласно этому приказу ты являешься преступником и подлежишь смертной казни. Тебе ведь это известно, не так ли?

– Да, господин.

– Наконец- то я слышу честный ответ. Скажи, Феррейра ты всегда говоришь правду?

– Я христианин. Моя религия запрещает лжесвидетельство.

– Возможно. Но, насколько мне известно, для членов Общества Иисуса сделано исключение. Им разрешается лгать, давать ложные клятвы и даже ложные показания в суде. А ты ведь принадлежишь к этому обществу, не так ли?

– Да, господин.

– То есть то, что ты мне сказал, может оказаться неправдой?

– Зачем бы я стал вас обманывать?

– И впрямь, зачем… А вот у меня есть сведения, что ты не просто письмоносец и не просто священник, а что ты занимаешь в миссии. довольно высокое положение. Такое же, какое занимал отец Виейра, – до того, как он был арестован. Получается, ты главный человек среди иезуитов в Японии, и они обязаны исполнять твои приказы. Это так?

Криштовао не отвечал. Он осмысливал ситуацию. Его инкогнито раскрыто, и теперь его ждет судьба несчастного отца Виейры. Губернатор нетерпеливо постукивал сложенным веером, не сводя с него глаз.

Криштовао молча кивнул. Запираться было глупо.

– Так это же другое дело! – воскликнул губернатор и, вскочив со своего кресла, двинулся к своему пленнику.

– Поднимите его, – приказал он стражникам, – Негоже такому важному господину находиться в столь унизительной позе! Вставайте, отец Феррейра. Позвольте вам помочь. А вы пошли прочь, болваны, – прикрикнул он на стражников, – понадобитесь – позову.

Стражи, пятясь и кланяясь, исчезли за дверью кабинета.

– Не окажете любезность выпить со мной чаю? – сказал губернатор, указав на чайный столик у окна.

Устроив его на уютных подушках, губернатор хлопнул в ладоши. В дверях появились одна за другой три девушки с подносами, на которых был чайник, небольшие затейливые пиалы. и тарелочки со снедью.

– Угощайтесь, – изображая радушие, предложил губернатор.

Отхлебнув бодрящего напитка, отец Феррейра, удивленный столь разительной переменой, ожидал продолжения. Долго ждать не пришлось.

– – Наша страна, – сказал губернатор, – только недавно покончила с сэнгоку-дзидай, эпохой феодальной раздробленности и междоусобных войн, и вступила на путь развития. В этом немалая заслуга ваших соотечественников, поделившихся с нами своими знаниями и технологиями, в особенности – секретом огнестрельного оружия, которое помогло сломить сопротивление удельных князей и подчинить их центральной власти. Однако присутствие на нашей земле заокеанских пришельцев имеет и оборотную сторону. Оказалось, что ваша помощь не была бескорыстной, а ваша дружба искренней.

– Дозволено ли мне поинтересоваться, что навело ваше превосходительство на такое заключение? – спросил Криштовао.

– Как- то один из ваших, капитан испанского судна, хвастался в подпитии, что. королю Испании уже принадлежит половина мира и над его владениями никогда не заходит солнце. Когда его спросили, как же Испании удалось завладеть столь обширными землями, он проболтался: «Король сначала посылает в чужие страны миссионеров для проповедей и обращения народа, потом торговцев, скупающих за бесценок богатства туземцев. и ввергающие их в долговую зависимость, а затем солдат для завоевания этих стран».

Если бы это был единственный сигнал, его можно было бы счесть за пьяный бред одного человека. Но с тех пор мы получили много таких сигналов. Мы не сразу поверили в такое коварство. Тридцать лет назад отец нынешнего правителя, Хидэтада Токугава, решил проверить эти слухи и послал в Европу миссию во главе с Хасэкурой Цунэнагой. Господин Цунэнага потратил несколько лет на то, чтобы всё тщательно изучить и семь лет спустя привёз сёгуну неутешительные сведения. Всё оказалось ещё хуже, чем можно было предположить. У вас там, в Европе, не одна только Португалия, и Испания, – есть и другие желающие сделать нас своими рабами и захватить наши земли. Ваши монархи соревнуются друг с другом, – кто сделает это раньше других. А над ними стоит главный римский первосвященник, который считает, что весь мир принадлежит ему, и он может делить его по собственному усмотрению. Господин Цунэнага узнал, что римский первосвященник уже поделил мир между Испанией и Португалией, и именно поэтому вы, португальцы оказались здесь. Если я спрошу вас, отец Феррейра. так это или нет, – вы же не станете отрицать?

Отец Феррейра мотнул головой. А губернатор продолжил:

– Да, так и есть. Получив такие сведения, сёгун Хидэтада понял, какую опасность для Японии представляют иностранцы, и их религия – ваша религия, Феррейра- сан, ведь вы тоже служите римскому первосвященнику, – и было принято. решение навсегда избавиться от иностранцев на нашей земле. Прежнему сёгуну, правда, не хватило времени реализовать это решение. но теперь за это энергично взялся его сын, господин Иэмицу. Поэтому вы и находитесь здесь вместе со своими товарищами. Если вы думаете, что мы делаем это. из- за своего невежества или жестокости, я скажу: нет! Нам приходится так поступать, чтобы избежать опасности, исходящей от ваших правителей. Мы не хотим быть ничьими рабами – ни вашего Бога, ни вашего короля. Мы хотим сами устанавливать порядки на нашей земле и самостоятельно распоряжаться своей жизнью.

Прервав свою речь, губернатор наполнил пиалу чаем и, смакуя напиток маленькими глотками, погрузился в свои мысли.

Криштовао, поймавший себя на том, что никогда не пытался взглянуть на происходящее с такой стороны, молча ждал, что будет дальше.

– Отец Феррейра! – наконец, обратился к нему губернатор. – Я объяснил вам наши мотивы. Вы же понимаете, что согласно приказу моего правительства, вместо того, чтобы беседовать с вами, я должен был бы немедленно передать вас в руки палача? Но я хочу избежать этого.

Вы, как мне представляется. человек благородный и образованный. Вы лучше меня знаете, как все устроено в вашем мире. Я бы хотел, чтобы вы стали моим помощником. Хочу предложить вам место советника по делам варваров. Это хорошая должность. Вы ни в чем не будете нуждаться. Вас будут уважать. Для этого нужно всего лишь соблюсти одну формальность. Вы же понимаете, раз закон запрещает христианство, я как слуга закона не могут иметь христианина в помощниках. Вы должны отречься от своего Бога Кирисуто. И – добро пожаловать в новую жизнь!

– Ради должности предать. Христа? – возмутился Криштовао, отодвинув от себя чашку. – Разве благородный человек так поступает?

– А ради жизни? – спросил губернатор. – Вы хотите закончить так же, как ваш предшественник? Вы видели, как с ним обошлись?

– Христос сказал: «Не бойтесь тех, кто способен убить. Ведь они могут убить только тело, а над душою не властны. Бойтесь того, кто может погубить душу» (Матф. 10:28).

– Так вы отказываетесь?

– Не могу принять ваше щедрое предложение, ваше превосходительство. Извините.

– Ну что ж. Тогда вынужден поступить с вами согласно требованию закона.

Губернатор ещё раз хлопнул в ладоши и в кабинет вошли. . . . . стражи.

– Увести! – приказал губернатор.


Вечером следующего дня Криштовао объявили, что поскольку он упорствует в своем заблуждении, его подвергнут процедуре цуруси. Его подвесят головой вниз над ямой до тех пор, пока не отречется от христианской веры или пока дух смерти не заберет его в ад. Чтобы он не умер слишком быстро от чрезмерного притока крови к голове, его тело будет туго стянуто веревками, а на лбу и висках будут сделаны надрезы для выпуска лишней крови и снижения давления. Одну руку его оставят. свободной, чтобы он мог подать знак, если одумается и захочет отречься.


Несколько ночей Криштовао не мог заснуть.

Сознание вновь и вновь прокручивало перед ним ужасающие картины. ожидающих его мучений, насыщая их каждый раз новыми подробностями. Эти воображаемые сцены перемежались воспоминаниями о последних часах жизни отца Виейры, свидетелем которых ему довелось стать. Теперь и его ожидает та же участь. Сможет ли он вынести пытку с тем же мужеством и верой, как отец Себастиано Виейра?

Несколько суток прошло в тягостном ожидании. А потом за ним пришли.

Было темно, до рассвета оставалось несколько часов. Судебный пристав, сопровождаемый двумя солдатами, приказал Криштовао следовать за ним, не разрешив проститься с товарищи по несчастью.

Когда они прошли мимо допросной, направляясь к задним воротам усадьбы, он понял, что его час пробил и стал творить внутреннюю молитву.


Путь был неблизкий. Пока поднималась в гору, из- за горизонта успел выкатиться солнечный диск, обещая погожий день. На горе Ундзэн вовсю кипела палаческая работа, слышались. стоны и завывания казнимых, скрип воротов и окрики чиновников.

Криштовао подвели к зияющему в земле отверстию, источавшему резкий аммиачный запах. Над отверстием возвышалась бревенчатое устройство, напоминавшее то, на чём был подвешен отец Виейра, но несколько иной конструкции. Верхняя перекладина была более массивная и опиралась на четыре врытых под углом столба, по два с каждой стороны. Зловонная яма не была прикрыта крышкой, а рядом на земле лежало нечто, напоминающее крест для распятия.

Пристав зачитал приказ губернатора, в котором вновь перечислялись все действия, которые должны быть произведены над отцом Феррейрой, если тот не отречется от веры в Христа и не согласится правдиво ответить на вопросы следствия. Дальше шел перечень вопросов, одним из которых было содержание инструкций, полученных отцом Виейрой в Риме. Следователей интересовало также, кто ещё из членов Общества Иисуса остался в Японии и места, где они могут скрываться.

Когда пристав покончил с оглашением приказа, помощники палача стали прикручивать Криштовао к лежащему на земле кресту, туго приматывая его веревками, – так туго, что он не мог пошевелиться и опасался, как бы не прекратился кровоток в. артериях. Только правая рука оставалась свободной. Главный палач наблюдал за работой своих подручных и, удостоверившись в надежности узлов, подозвал субтильного человека с кожаной сумой, который, склонившись над головой привязанного, остро отточенным ножом сделал несколько надрезов на лбу и висках.

По знаку палача его подчиненные, перекинув через перекладину концы толстого корабельного каната, привязанного к основанию креста, стали тянуть за них, приподнимая крест с привязанным к нему узником. Какое- то время крест балансировал, опираясь вершиной о землю, а после очередного рывка, оторвавшись от земли, повис над ямой раскачиваясь, словно гигантский маятник. Священник оказался висящим головой вниз над зловонным колодцем. В лицо ударил резкий запах экскрементов, от которого слезились глаза. Пристав пометил в своих бумагах время начала казни.

«Сколько я смогу так продержаться?» – подумал Криштовао.

«Обычно больше двух дней никто не выдерживает» – вспомнил он слова палача, истязавшего отца Виейру.

«Тогда скорее бы…» – сказал себе Криштовао и стал читать. молитву:

«В руки Твои, Господь Иисус Христос, Бог мой, предаю свой дух. Ты меня благослови, Ты меня помилуй и даруй мне жизнь вечную…»


Сколько времени прошло, прежде чем он очнулся? Он по- прежнему привязан головой вниз к шесту, висящему над зловонной. ямой. Солнце нещадно жгло. его кожу, наполняя воздух испарениями нечистот. Вокруг вилась целая стая мух и комаров, некоторые садились ему на лицо и обнаженные части рук, ползали по ним, кусали и жалили. Но ещё большие мучения доставляло повышающееся давление крови, приливавшей к голове. Веки распухли, так что было трудно открыть глаза, нос был забит, дышать он мог только ртом, с отвращением впуская в себя ядовитые испарения. Казалось, голова вот- вот взорвется. Облегчение приносило только то, что избыток крови выдавливался сквозь надрезы на голове, стекая каплями вниз, в отвратительную жижу.

«Жизнь вытекает… капля за каплей… капля за каплей…» – гулко отдавались в его мозгу слова брата Беренгара.

Сознание вновь оставило его, и он погрузился в черную бездну беспамятства.


Когда он очнулся в следующий раз, солнце, совершив свой дневной путь, уже садилось где- то позади. Усталые палачи трудились без утреннего воодушевления, стараясь быстрее закончить свою работу и отправиться домой, к женам и детям. Их подручные уже начинали освобождать оборудование от трупов, подтаскивая их к краю ущелья.

«Вот бы и меня отсюда сняли и сбросили в пропасть», – продумал Криштовао. – «Покончить бы со всем разом… Иначе… Сколько это может продолжаться? Двое суток? О, нет!»

Зловонные миазмы по- прежнему жгли глаза и проникали в легкие. Но самым ужасным испытанием были тяжелые удары, раздававшиеся в висках, и эхом откликавшиеся в каждой частице тела. Будто звон наковальни, по которой со всей дури тяжелым молотом бьёт безумный кузнец. Бум- бум- бум…Бух- бух- бух. Неужели, этой пытке не будет конца? Как бы он хотел снова впасть в беспамятство, чтобы не слышать этих ударов и не ощущать этого запаха…

Прикрыв веки, он увидел расплывшееся в любезной улыбке лицо нагасаки бугё и услышал его голос: «Отрекись… Отрекись от Кирисуто… И – добро пожаловать в новую жизнь!»

В новую жизнь… Отец Виейра не отрекся… Четыре бесконечных. дня провисел над ямой, храня верность Богу. Помог ли ему Бог? Самых ревностных своих слуг, готовых отдать за него жизнь, Он не спасает, не защищает. Разве не прав японец? Что за Бог, который даже сына своего единосущного не смог спасти от мучительной и унизительной смерти? Скорее поверишь, что и нет никакого Бога, что это всего лишь иллюзия, придуманная людьми себе в утешение… Так стоит ли жертвовать своей жизнью. ради… иллюзии?

Философские рассуждения увлекли Криштовао, заставили его забыть о нынешнем ужасающем положении. Он будто бы вернулся на 30 лет назад, в годы своего студенчества в семинарии Madre de Deus, где под руководством учёных наставников они вели долгие и изощренные философские дискуссии, сравнивая религии разных народов с христианской верой.

Может и впрямь всё так, как говорят буддисты: всё кругом иллюзия, и Бог – иллюзия, а единственная реальность – только ты сам, твое стремление прекратить страдания. неизбежные в этом мире.

Надо успеть в течение жизни пройти восемь ступеней пути и познать четыре истины. Это навсегда избавит тебя страданий.

Если же умереть прежде, чем пройдёшь все ступени пути, – вновь возродишься в. мире страданий, и не обязательно в человеческом облике. Ты можешь родиться псом, змеёй или навозной мухой и потребуется ещё много раз умереть, прежде чем родишься опять человеком, которому ещё предстоит вновь пройти те же восемь ступеней.

Значит, выбор не между тем, предать ли Христа чтобы остаться в живых – или умереть за веру, став мучеником. Вопрос стоит так: стоит ли умереть, не успев пройти все ступени пути освобождения, ради того, что может оказаться иллюзией, – или следует избежать смерти, чтобы не упустить свой шанс на спасение из мира страданий?

Даже если предположить, что Бог существует, – зачем он допустил, чтобы люди по- разному переносили пытки и имели разные болевые пороги? Если кто- то по своей физической природе, по причине крепости тела и меньшей чувствительности к боли, в состоянии выдержать пытку цуруси. вдвое дольше других, а другой не в состоянии сносить эти муки даже сутки, – справедливо ли первого превозносить как мученика, а второго презирать как отступника? Разве это их заслуга или их вина, если Бог наделил их разной степенью телесной крепости?

Всесильный, премудрый, милосердный…. Так говорят теологи.

Если Бог премудр, – Он не может не знать, что создал меня не способным долго выдерживать столь непереносимую боль. Если Он всемогущ – зачем допустил, чтобы я, сотворенный Им столь нестойким, был подвергнут испытанию, которого не могу перенести? Чтобы испытать? А что тут. испытывать? Разве Он не предвидел в премудрости своей такой результат, если сам же меня и сотворил? И если Он милосерд – почему не пошлёт мне скорую смерть, чтобы избавить от мучений? Где же его милосердие? Где его сила? А если не мудр, не всемогущ и не милосерден – стоит ли жертвовать своей жизнью за такого Бога?

Между тем над местом казней начинали сгущаться сумерки, и Криштовао опасался, как бы тот, кого приставили наблюдать за ним, не покинул своего поста или не заснул. Тогда ему пришлось бы промучиться целую ночь, дожидаясь рассвета.

С трудом приподняв затекшую в неудобной позе руку, которую его мучители оставили свободной, он неловко пошлепал ладонью по перекладине креста, а затем стал размахивать ею, чтобы привлечь внимание пристава. К счастью, тот заметил подаваемые им знаки и спросил:

– Что ты хочешь? Готов отречься?

Криштовао утвердительно мотнул головой.

– Сейчас, – пообещал пристав и куда- то ушел. Он отсутствовал довольно долго. Криштовао вновь стало плохо, его стошнило, и он уже было. погрузился в беспамятство, когда появился пристав с двумя солдатами, поскольку никого из палачей или их подручных найти не удалось.

Солдаты долго возились с веревками, затем неловко, переругиваясь, попытались. спустить орудие казни на землю, едва не уронив в зловонную жижу. Наконец им это удалось. Перерезав мечами веревки, туго стягивающие узника, они подняли его. и попытались поставить на ноги, но ноги его не держали и он повалился на землю как сноп. Подхватив его за руки и за ноги, солдаты швырнули его на телегу и повезли в сторону города.

Криштовао вновь отключился. Очнулся только тогда, когда его окатили холодной водой, чтобы привести в чувство. Самостоятельно идти он по- прежнему не мог. Солдаты втащили его в кабинет губернатора, бросили на пол и удалились.

– Приятно вас снова видеть, отец Феррейра! – радушно обратился к нему губернатор. – Так вы готовы отречься от религии, запрещенной на территории Японской империи?

Криштовао молча кивнул.

– Рад, что вы приняли такое решение. Вы благоразумный человек. Ну что ж, теперь ничто не препятствует сделать вас моим советником. Однако, отложим дела на завтра. Понимаю, у вас выдался непростой день. Вы утомлены, нуждаетесь в отдыхе и, возможно, в лечении. Сегодня приглашаю вас быть гостем в моем доме. Вас осмотрит мой личный врач. Он хороший врач, можете ему довериться. Выспитесь, отдохните, примите ванну. А то от вас очень дурно пахнет. У нас не принято представать перед начальством в таком виде. И выбросьте эту одежду. К чему эта показная скромность? Если хотите выказать уважение к вышестоящему лицу, следует являться к нему одетым в самое лучшее платье.

В общем, завтра жду вас в моем кабинете в Ми- но токи коку – час Змеи. Я дам вам несколько поручений. Скучать вам не придется, поверьте. Но о делах – завтра.

Губернатор хлопнул в ладоши и сказал появившемуся на пороге слуге:.

– Отведите господина Феррейру в его комнату. Ступайте, друг мой.


На следующий день Криштовао, посвежевший после утренней ванны и одетый в новое с иголочки одеяние из китайского шёлка, – у него на родине такое стоило бы целое состояние, – в назначенный час приблизился к двери губернаторского кабинета. Охранявший дверь страж, внимательно его осмотрел и сказал, поклонившись:

– Господин Мотонао ждёт вас.


– Совсем другое дело! – воскликнул губернатор, жестом приглашая занять место возле себя. – Теперь вы похожи на человека. Я вижу, вы не захватили с собой бумагу для записей и письменные приборы. Это необходимые вещи для любого чиновника, которому не положен личный секретарь. Возьмите всё необходимое вот в том шкафчике, а в следующий раз всегда имейте это при себе. У меня для вас будет много поручений, и чтобы ничего не забыть, лучше записывать.

Совещание с губернатором Мотонао затянулось надолго. Говорил в основном губернатор. Криштовао, ещё не свыкшийся со своим новым положением, предпочитал, не задавая лишних вопросов, внимать словам начальника и тщательно записывать его поручения.

Насколько он понял, заинтересованность в его персоне и благосклонное к нему отношение со стороны Мотонао были вызваны острой необходимостью, не будь которой, его труп сейчас был бы пищей воронов на горе Ундзэн.

Сёгун требовал от господина Мотонао как можно быстрее избавить провинцию Нагасаки от последователей христианства, чтобы не дать этой гангрене перекинуться с острова Кюсю на внутренние земли империи. Отряды, посланные губернатором, рыскали по всему острову, хватая всех без разбору, но христианские священники и миссионеры, выдававшие себя за простых крестьян, ускользали от ареста, а половина арестованных на поверку оказывались не христианами.

Губернатору пришлось уже дважды униженно просить сёгуна перенести дату полной ликвидации очага христианства во вверенных. ему землях. Он ощущал нарастающее недовольство верховной власти его медлительностью. Требование сёгуна представлялось ему всё более трудновыполнимым, и он что ни день ожидал гонца из столицы со смертельным «подарком» – веером, прозрачный намёк на то, что он не справился, и теперь ему остается только совершить сэппуку[50].

Спасти репутацию губернатора мог только человек, пользующийся безусловным доверием христиан и знающий всю подноготную христианского подполья. А кому же не знать этого лучше, как не главе христианской миссии?

Губернатор приложил немало усилий, чтобы выследить и схватить отца Виейру, которому удавалось целых двадцать месяцев ловко уходить от преследователей. Когда этого коварного человека, наконец, в кандалах доставили в Нагасаки, губернатор ожидал, что его удастся привлечь на свою сторону, но его ожидания не оправдались. Виейра оказался фанатичным упрямцем. Господин Мотонао уже совсем было впал в уныне, но тут до него дошли слухи о том, что у Виейры есть преемник, новый вице-провинциал отец Феррейра. И угасшая было надежда вновь затеплилась в нём, как фитиль угасающего светильника, в который добавили новую порцию масла.

Христианское подполье, – рассуждал губернатор, – имеет два крыла. Одно крыло – это иностранцы, члены иезуитского ордена. После разгрома их осиного гнезда в Нагасаки миссионеры разбежались по всему острову и постоянно перемещаются с места на место, скрываемые крестьянами, которых им удалось коварством и хитростью втянуть в свою веру. Поэтому ваша первая задача – назвать места, где они могут скрываться, или людей, которые их могут укрывать. Вы же сами были в таком положении и знаете немало таких мест, не так ли? Впрочем, это самая легкая часть головоломки. В конце концов, отличить европейского варвара от японца не составляет труда. Даже самые тупые ищейки с этим справятся. Рано или поздно мы их всё равно всех переловим, это только вопрос времени.

# Примечания

1

«Воскресные проповеди» св. Антония Падуанского.

2

В 1901 г. арденнский архивист Анри Жадар опубликовал два не известных дотоле документа, уточняющих материальное положение родителей Жана Мелье, а также грамоту реймского архиепископа о назначении священником прихода Этрепиньи Антуана Гийотена вместо умершего Жана Мелье.

3

Гостия (от лат. hostia – «жертва») – ритуальные хлебцы, используемые во время литургии для таинства Евхаристии.

4

Матф. 10:18.

5

Арман Жюль де Роган-Гемене (1695 – 1762) архиепископ Реймсский 1722—1762

6

Целиком рукопись была издана только в 1864 году в Амстердаме.

7

В период Французской революции Декретом Национального конвента от 5 октября 1793 года отменено христианское летоисчисление и введен революционный календарь, объявивший начало новой эры.

8

Et des boyaux du dernier prêtre

Serrons le cou du dernier roi.

9

Столетие спустя этот же призыв, только приписанный А.С. Пушкину, был использован русскими большевиками для оправдания «красного террора».

10

Данные приведены по книге французского историка Патриса Генифе «Политика революционного террора. 1789 – 1794».

11

Сухопутное льё было равно 4445 метрам.

12

В акте ревизии от 12 июня 1716 года записано: «Он в раздоре со своим сеньором и говорит, что не нуждается в указаниях, насмехаясь над тем, что было приказано архиепископскими викариями».

13

Руминация – длительное навязчивое прокручивание в голове мыслей о каких- то ситуациях, людях, действиях. Эти мысли связаны с прошлым, текущим опытом или будущими событиями. В большинстве случаев руминации имеют негативную окраску: вызывают дискомфорт и неприятные эмоции (тревога, стыд, вина, злость).

14

Либертин – приверженец либертинизма (или либертинажа), нигилистического учения, выражающего идею свободы от любых моральных норм, идею абсолютной аморальности. Приверженцы либертинизма считали, что естественные радости жизни не могут быть безнравственными. По сути, это было возрождение в новых условиях античного гедонизма. Либертинаж стал своего рода субкультурой в среде знати, в неё вливались люди, склонные к cекcуaльно свободному поведению. Наиболее известным представителем либертинов стал одиозный маркиз де Сад, который пропагандировал подобные взгляды в своих трудах.

15

В настоящее время несколько экземпляров рукописных списков хранятся в разных библиотеках, преимущественно парижских (в Национальной библиотеке, в библиотеке Арсенала и др. )

16

Мелье сам признавал, что не обладает литературным талантом. Действительно, стиль его не безукоризнен. Завещание изобилует повторениями, за «во-первых» часто не следует «во-вторых», и, наоборот, перед «во-вторых» нет «во-первых». Цитаты в ряде случаев приводятся не дословно.

17

Мишель Онфре, «Манифест атеиста: дело против христианства, иудаизма и ислама», перевод Джереми Леггатта, Arcade Publishing, 2007, стр. 29.

18

Термин «локаята», или «локаятика», происходит от «локаятана» – «точка зрения обычных людей» и восходит к слову лока (санскр. loka – «мир», «вселенная», «мироздание»), материальный мир, материальная Вселенная.

19

Астика (от санскритского asti, «есть, существует»), то же, что теизм.

20

Иезуит Роберто Де Нобили писал в 1613 году, что «логайдасы» (локаятики) «придерживаются мнения, что сами элементы и есть Бог».

21

Значение слова «чарвака» связывают со словом «чарв» в смысле « жевать», «есть» (на этом основании идейные противники приписывали чарвакам призывы к физическим удовольствиям: еде, питью и т. п. ) или же в значении «поглощать», т. е. логически уничтожать доводы своих идейных противников. В Индии слово «чарвака» стало синонимом слова «материалист».

22

Ранние части эпоса датируются III в. до н. э.

23

Секст Эмпирик. Сочинения в двух томах. Т. 1. / Вступит, статья и пер. с древнегреч. А. Ф. Лосева. – М. : «Мысль», 1975. с. 247

24

Ibid.

25

Этот праздник был учрежден столетием назад афинским тираном Писистратом, правившим с 560 по 527 г. до н. э. (с перерывами).

26

Энко́мий – в Древней Греции хвалебная песнь в виде распеваемых стихов в честь богов или людей. Энкомии исполнялись во время праздничных шествий под аккомпанемент лиры.

27

Мантине́я – древнегреческий город в области Аркадия (центральная часть Пелопоннеса).

28

Эффект выжившего – когнитивное искажение, из-за которого люди обращают внимание исключительно на успешный опыт и не принимают в расчёт неудачи. Это приводит к неверным прогнозам и ошибочным решениям. В психологии эффект выжившего мешает объективно оценивать себя и свои достижения. Люди часто сравнивают себя с успешными примерами, игнорируя тех, кто находился в схожих условиях, но потерпел неудачу. Это когнитивное искажение формирует нереалистичные цели и разрушает мотивацию. Чтобы избежать эффекта выжившего, рекомендуется анализировать не только тех, кто выжил, но и тех, кто не выжил. Также важно развивать критическое мышление и не принимать решения, основанные только на предположениях и предубеждениях.

29

Diog. Laert. II 97

30

Diog. Laert. II 116

31

Diog. Laert. II 101

32

Цицерон, ND I, 118

33

Diog. Laert. II 92

34

Гай Муций Сцевола (ум. после 509 года до н. э. )

35

Diog. Laert. II 98- 99

36

Epiph. Adv. haer. III 2

37

Диоген Лаэртский указывает, что Феодор был вынужден уехать из Афин после того, как предстал перед ареопагом за «нечестие», но не сообщает подробностей.

38

Protrept. 24

39

Моммэ – серебряная монета достоинством в 80 мон, введённая в обращение Токугавой Иэясу в 1601 году и имевшая хождение в течение всего периода Эдо до 1868 года.

40

Единственное спасение – это милосердие нашего Бога. (Лат. )

41

Под Твою защиту прибегаем, Святая Богородица! Не презри молений наших в скорбях наших, но от всех опасностей избавляй нас всегда, Дева преславная и благословенная! Владычица наша, Защитница наша, Заступница наша! С Сыном Твоим примири нас. Сыну Твоему поручи нас. Сыну Твоему отдай нас. (Лат. )

42

Домашний алтарь.

43

Обряд жертвоприношения

44

Стола – элемент литургического облачения католического клирика.

45

Танэгасимами японцы называли аркебузы японского производства, сделанные по образцу европейских, по названию острова Танэгасима, на котором в 1543 году высадились первые европейцы – португальцы, познакомившие японцев с огнестрельным оружием

46

Их имена: Людовик Ибараки, Антоний из Нагасаки и Фома Кодзаки.

47

Японские мученики были канонизированы католической церковью 8 июня 1862 года папой Пием IX и занесены в календарь как Святые.

48

Ферментированная соевая паста мисо была доступна только высшим сословиям.

49

Девиз ордена иезуитов – «Ad majorem Dei gloriam» (лат. «К вящей славе Божией»).

50

Сэппуку (букв.  "разрезание живота") – японское ритуальное самоубийство путем выпотрошения, предназначенное для самураев. Когда сэппуку должно было совершить лицо, которому не доверяли или которое было слишком опасно либо не желало покончить с собой, ритуальный кинжал (кусунгобу) заменяли веером. Совершающий сэппуку касался веером своего живота, и в этот момент кайсякунин (помощник) обезглавливал его.