# Нувола

Арина Скворец

Да бросьте, какие проблемы могут быть у белой и пушистой крольчихи? Не считая лесных хищников. И того обстоятельства, что крольчиха – на самом деле ведьма с раздутым самомнением, обвиняемая в преступлении, о котором она ничего не помнит…

Ну, да. Ей бы следовало насторожиться.

## Глава 1. Крольчиха в шляпке

«Жизнь крольчихи – та ещё морока».

Крохотные ушки вздрогнули и навострились, уловив знакомый шум…

«Как же непросто выживать в этом гадком, сыром, осеннем лесу! Каждый день холодает всё больше, еды всё меньше. И что ещё хуже: для кого-то еда – это я».

Шум погони. Да. Он приближался.

«Волк, лиса, ястреб, рысь…»

Приближался к её норке!

«Куница, сова, и… Кто ещё может вести за мной охоту? Оох, будто людей было недостаточно!»

Неведомый зверь остановился у её укрытия, да так резко, что в нору посыпались тухлые листья и комья чернозёма. Сердце крольчихи затрепетало, но не от страха, а от злости. Только накануне вечером она вырыла эту норку, да с таким трудом! Её белоснежные лапки до сих пор были серыми от земли. Крольчиха сжалась в маленькое бледное пятно. Сейчас острые когти, раз в сто острее её собственных коротеньких коготков, разрушат её укрытие. И тогда…

– На помощь! – отчаянно воскликнул кто-то на поверхности.

Значит, охотятся не на неё… Как непривычно. Похоже, есть шанс, что зверь не заметит её.

– Кто-нибудь! Прошу! – звенел писк в её ушах. – Здесь лис! Помогите!

Она покрепче прижала уши к голове.

«Прости. Ни за что не вмешаюсь. Это лес, и твари, что в нём обитают, не делятся на плохих и хороших. Только на плотоядных…»

– Пожалуйста, на помощь!

«И травоядных…»

– Может, уже угомонишься, мышонок? – фыркнул лис. – Осмотрись вокруг напоследок, перед тем как я откушу твою визгливую голову: ты просишь помощи у слабых, беззащитных созданий! Таких же, как ты сам.

«Но этот лис тот еще ★★★★★».

Глаза лиса сверкнули янтарным огнём, испепелившим последнюю надежду мышонка на спасение. Остроносая морда приблизилась к оцепеневшему от ужаса малышу и кровожадно оскалила клыки.

– Я слышу и чую их всех… – не унимался лис, залив мышонка слюной и самодовольством. – И никто из них не посмеет рискнуть шкуркой ради жалкого мышонка.

– Да съешь ты меня уже! – взвизгнул мышонок.

– Не смей!

– Что-что? – лис подмёл овраг роскошным шафрановым хвостом, обернувшись на неуверенный, но отважный возглас из норки, и голосом, ледяным и острым, как сосулька, уточнил: – Мне послышалось?

– Нравится обижать маленьких, беззащитных зверьков, да? – осуждающе заметила норка. – Только на это и способен?

– А ну-ка повтори… – глаза лиса налились кровью.

– Проблемы со слухом? Я знаю, что случилось в курятнике фермера Морриса два дня назад… – голос из норки из робкого перешёл в издевательский.

– Ложь, – занервничал лис. – Грязные слухи! Откуда ты можешь знать о том, что случилось на ферме Морриса?

– Пффф, да весь лес знает, как куры тебя…

– Закрой пасть! – ощетинился лис.

– Ты ведь им даже не наешься, – укоризненно добавила норка.

– Так исправлю это, закусив тобой, – прорычал лис, и опрометчиво сунул голову в нору по самые уши.

Мышонок услышал приглушённый и удивлённый вопрос:

– Крольчиха?..

Затем раздался хлопок. Нора взорвалась. Лис взвизгнул от неожиданности и боли, и умчался прочь, поджимая хвост и облизывая место, где раньше был его нос. Выбравшись на поверхность, крольчиха с со смирением оглядела то, что осталось от её «жилища».

– Ну вот, опять, – понуро пробормотала она, но тут же вспомнила про мышонка и торопливо приблизилась к пожухлым малиновым зарослям, из-под которых доносилось слёзное попискивание.

Мышонок горько плакал, свернувшись в серый дрожащий комок.

– Эй… – крольчиха прикоснулась к нему лапкой.

Мышонок вздрогнул и юркнул в малину. Теперь безутешный плачь доносился уже оттуда.

– Малыш, лис ушел, и ещё не скоро выйдет на охоту, – ласково заверила его крольчиха.

– Он их убил! Убил! – пищал мышонок так горько, что у крольчихи защемило сердце.

Она скорбно опустила уши.

– Твоя семья, да? – спросила она тихо. – Кто-нибудь выжил?

Вместо ответа мышонок жалобно пискнул. Крольчиха устремила задумчивые красные глазки на редкие, холодные соломинки восхода, сумевшие вырваться из под задавившей солнце сизой тучи, предвещавшей грозу.

– Раз уж я тебя спасла… – начала она, и вздохнула.

Таким вздохом обычно пытаются сбросить груз навалившейся ответственности. Ей это никогда не помогало.

– Раз уж так вышло, то мне о тебе и заботиться, – твёрдо сказала она. – Идём со мной.

– Куда? – потерянно спросил мышонок и, ведомый смутным любопытством, показался из укрытия.

Он уже начинал задаваться вопросом, как крольчихе удалось прогнать лиса, наводившего ужас на всю лесную долину.

– Домой, – ответила крольчиха.

– Но твой дом разрушен… – напомнил мышонок.

– Эта нора? – усмехнулась крольчиха. – Она мне никогда не нравилась. Я вырыла её наспех, чтобы переждать ночь, а наутро вернуться в свой настоящий дом, если только…

Крольчиха смолкла, и если бы она не была такой белой и пушистой, мышонок бы заметил, как она помрачнела.

– Если только что?

– Ничего, – Буркнула крольчиха, добавив: – Я на это надеюсь.

– Эй, там, наверху… – донёсся шепот из другой норы неподалеку. – Так что случилось в том курятнике?

Всё вокруг заметно стихло. Казалось, весь лес был заинтригован.

– Не люблю сплетни, – чопорно ответила крольчиха. – Спросите у кур.

Так началось путешествие крольчихи и мышонка. Под осуждающее, но тихое-тихое «Уууууууу».

***

Мышонок следовал за свой спасительницей безмолвно и опасливо: свалившееся на него несчастье было гораздо больше, чем он сам, и теперь тревога шептала ему, что сейчас не время поддаваться горю. Нужно поддаться страху и прислушиваться к малейшему шороху, на случай если на них нападёт кто-то ещё. Тень от падающего кленового листика казалась ему парящим ястребом. Удирающая сквозь сухую траву, не менее перепуганная куропатка атакующим хорьком, а звук ручья шипением щитомордника. Мышонок всхлипнул, затем снова, и снова – нет, как он мог не горевать после того, как коварный, жестокий лис растерзал всю его колонию?

Крольчиха видела, как он несчастен, но не утешала нового подопечного – разве слова сочувствия могли ему помочь? Отнюдь, они бы лишь сделали хуже. Но простые слова, даже бессмысленные, могли на время отвлечь от болезненных мыслей. Ей и самой это было нужно, ведь она не знала, какая судьба постигла её уютный домик прошлой ночью.

– Меня зовут Нувола, – бросила крольчиха как бы невзначай. – А как зовут этого грустного мышонка? Ммм?

– Скуро, – буркнул мышонок, не сразу услышав вопрос. – И я не грустный. Я убит горем!

– Вот что я тебе скажу, Скуро, – голос крольчихи стал серьёзным. – Не слушай этого гадкого лиса, ты вовсе не жалкий. Ты очень храбрый мышонок.

Скуро устремил на неё непроницаемо-тёмные глазки, в которых, тем не менее, отчeтливо читалось: «Издеваешься?»

– Я… – смутилась Нувола, но тут же нашлась: – На твоём месте я бы точно убежала при первой возможности. Не поверила бы странной белой крольчихе, способной дать отпор лису.

Нувола и правда была подозрительной крольчихой, с этим Скуро был согласен. Как ей удалось прогнать лиса, да ещё и таким необъяснимым образом? Взрыв! Подумать только… Но это было ещё не всё: она ходила лишь на задних лапах. Вернее пыталась ходить, то и дело пошатываясь и падая на передние лапки.

«Либо она подражает людям, либо это бешенство, – подумал Скуро. – И второй вариант кажется более вероятным».

– Сколько тебе лет, Скуро? – спросила крольчиха, тщетно пытаясь найти неподозрительную тему для разговора.

– Сколько мне лет? – растерялся Скуро, – Мне недавно исполнилось четыре…

– Четыре годика? – покачала головой крольчиха. – Такой малыш, и уже пережил столько лишений. А вот мне уже целых шестнадцать лет. Решено! Буду тебе старшей сестрицей.

– Мне четыре недели, – нахмурился Скуро, ни на секунду не поверив, что кролики могут жить так долго.

Нувола не обратила внимания на его замечание. Она села на задние лапы и высоко подняла уши, превратившись в напряжённую, белую струну. Она пристально смотрела в одну точку, но Скуро наблюдал за крольчихой сбоку, и потому увидел линию, тянувшуюся через мостик, выгнувший деревянную спинку над звонким, резвившимся в окатанной гальке ручьём. Там, на поросшем папоротником противоположном берегу, рос дуб, да такой огромный и пышный, что мышонок не сразу заметил дом, гнездившийся меж его корней. Похоже, что давным-давно чудовищный удар молнии расколол исполина надвое, но он каким-то чудом выжил, и теперь склонялся своей лучшей, как считала Нувола, половиной к крыше, весьма напоминавшей слуховой рожок, упавший на скорлупу округлых известняковых стен. Бирюзовые от патины медные чешуйки черепицы неприязненно топорщились, и для Нуволы не было секретом почему: вчера ночью в дом нагрянули незваные гости.

Наблюдая за белым флагом дыма, вьющимся над трубой, Нувола отбросила мысль о переговорах и настороженно прошептала:

– Мой домик цел. Я думала, они его сожгут… Что же они задумали?

Крольчиха сердито фыркнула: очевидно, что ночью нарушители её спокойствия решили, будто не застали хозяйку, и теперь дожидались её возвращения.

– Я вам устрою… – пробормотала она с коварной усмешкой, стараясь не думать о том, что трепещет пушистым белым хвостиком от предвкушения скорой битвы.

Над головой Нуволы раздался оглушительный раскат грома, за которым последовал трепетный писк.

– Скуро! – взволнованно позвала мышонка Нувола, не обнаружив его поблизости.

– Не приближайся ко мне, фамильяр, – донёсся голосок Скуро из-за булыжника у моста.

Крольчиха недоумённо склонила голову набок.

– Кто-кто?

– Взрываешь норы, ходишь на двух лапах, рассказываешь странности… Ты прислуживаешь ведьме, которая живёт нашем лесу!

Булыжник покрылся крапинкой подоспевшего дождя. Крольчиха усмехнулась, и повержено всплеснула передними лапками.

– Что ж… Сдаюсь. Ты меня раскусил. Но почему ты дрожишь? Неужели боишься мою хозяйку?

– Мама говорила, что ведьма забирает мышат из гнёзд, если они себя плохо ведут. А потом, из их шкурок готовит ужасные зелья!

Если бы гром не приглушил безудержный и бесспорно зловещий хохот Нуволы, Скуро тут же бросился бы наутёк. Вместо этого он обиженно надулся:

– Что смешного?

– Не обижайся, но твоя мать была той ещё сказочницей, – выдавила Нувола сквозь сжатые от смеха лёгкие, и направилась к домику.

Несмотря на сменившее страх смущение, Скуро не мог с ней не согласиться. Теперь, когда он вспоминал соседку-белку, которая отгрызёт ему хвост, если он будет выпрашивать у неё орешки… Или лакомившегося жёлудем бурундука, с удивлением узнавшего, что он спрячет Скуро за щёку и унесёт в свою нору, если мышонок будет громко пищать… Эти печальные исходы уже не казались ему такими правдоподобными. Нувола тоже. Нет, он не мог доверять ей. Но.

Молния! Раз, два, три, четыре…

Гррооом!

Скуро поёжился под тяжёлыми каплями дождя. Какой у него был выбор?

– В мой дом пробрались нехорошие люди, – объяснила Нувола, когда они остановились у замшелой дубовой двери. – Взгляни-ка на это.

Она потопала задней лапкой по белому веществу, рассыпанному у порога, и уже начинавшему таять под натиском растущей у входа лужи.

—Соль! – прыснула со смеху Нувола. – Её рассыпали жители деревни. Недотёпы, они всё ещё верят, что можно защититься от ведьмы с помощью подобной ерунды.

– Но чем жителям деревни так насолила ведьма? Почему они ополчились на неё? – робко спросил мышонок.

Только задав этот вопрос, Скуро почувствовал, что знать ответ ему не хотелось. А Нуволе не хотелось отвечать.

– Кто знает, кто знает… – замешкалась крольчиха. – Люди вечно обвиняют ведьм во всем подряд.

– Где же ведьма? Почему не защищает свой дом? Как мы…

– Ух, как много вопросов! – поспешно остановила его Нувола. – Ведьма скоро вернётся. И тогда злодеям придется худо! А пока – я за неё. Следуй за мной. Тише мыши. Хорошо?

Скуро кивнул.

Мышонок боялся её, и ни к чему было пугать его ещё сильнее. Она всё ему объяснит. Позже.

Они обогнули домик и прокрались через приоткрытую, не до конца выломанную заднюю дверь, негромко пожаловавшуюся хозяйке на покосившуюся створку. Внутри царил настолько неоригинальный погром, что её взгляд сперва упал на громилу, задремавшего у камина в её любимом плетёном кресле из ивовой лозы. Нувола узнала его в тот же миг. Великана звали Вилли Стоун. Или как он себя звал – Землекоп Вилли Стоун. Вилли любил ямы и любил их копать, но почти всю прошлую ночь ему пришлось закапывать тех, кто ему за это платил, и теперь, даже во сне, возможно, самом безмятежном сне в своей жизни, он крепко прижимал к себе лопату, которой ему было велено закопать в самую-самую глубокую яму ведьму, устроившую чудовищный пожар в деревне Гримснест. Вилли улыбался во сне, ведь отец Амедео хорошо подготовил его к битве с нечистой силой: не пожалел соли и вручил ему мелок, которым Вилли послушно нарисовал на дощатом полу, предположительно, круг. Правда, не окружив им себя, а неряшливо накорябав его рядом с креслом. И добавив к кругу лучики, ведь так он был похож на солнышко. Ещё, отец Амедео подарил Вилли красивое ожерелье из головок чеснока, которого так страшились ведьмы, но источаемая им вонь не могла сравниться со смрадом, исходившим от вывернутых по совету падре наизнанку рубашки, штанов и, весьма вероятно, исподнего.

– Ох, Вилли, – с сочувствием покачала головой крольчиха – Как эти мерзавцы могли так с тобой обойтись? Бросили здесь одного, да ещё в таком виде…

– Взорвёшь его? – напряжённо спросил Скуро. – Как злого лиса?

– Что ты, Скуро, – махнула лапкой Нувола. – Это же Вилли. Только взгляни на него, у меня рука не поднимется причинить ему вред.

– Тогда, что мы будем делать?

– Искать маленькую красную шляпку.

Ведьма подавленно осматривала руины некогда уютного жилища.

– Мои зелья, мои котелки… – вздыхала Нувола, перебирая лапками клочки и осколки. – Мои растения, коллекция призраков… Любимый сервиз! Ох, Скуро, только посмотри, что они сделали с моей библиотекой: не пощадили ни один свиток, ни один гримуар!

– Говоришь так, будто все эти вещи и правда твои… – пробормотал Скуро, безуспешно высматривая шляпку в волшебном хаосе.

Сетования Нуволы становились всё более разгорячёнными, Скуро начинал подозревать, что крольчиха что-то недоговаривала и предчувствовал, что гроза, развернувшаяся снаружи, будет грибным дождиком по сравнению с ураганом, который скоро разыграется под этой крышей. А Вилли… Нехотя просыпался. Пусть он был не самым сообразительным парнем, но слух у него был чуткий, как у сторожевого пса.

– Я этого так не оставлю! – плаксиво провозгласила ведьма, окончательно разбудив землекопа. – Когда я верну себе прежний вид, жители Гримснеста поплатятся за то, что сотворили с моим домиком!

– Нувола, – пискнул Скуро, уже успевший юркнуть за опрокинутый котелок, – обернись!

Но ведьма упивалась своей обидой и упрямо не замечала приближения опасности.

– Неблагодарные! Когда в следующий раз они все прибегут ко мне за зельем от кровавого поноса, я просто возьму и… Ах!

Нувола едва успела увернуться от лезвия лопаты и, развернувшись в прыжке, приземлилась на груду израненных книг.

– Вилли! – попыталась воззвать к нему ведьма, – Это же я, Нувола! Помнишь, как я вылечила твою грыжу? А как спасла тебя от простуды прошлой зимой? Вилли?.. Вилли!

– Кроличий сууп…– с аппетитом протянул Вилли, занеся лопату над головой.

Нувола закатила глаза, вспомнив, что была белой, пушистой и очень вкусной и отпрыгнула в сторону прежде, чем лопата упала на остовы растерзанных гримуаров. Страницы, поднятые ударом в воздух, обратились в огненных мотыльков и накинулись на обидчика словно потревоженный рой диких пчёл. Вилли ревел и отмахивался от них лопатой как медведь, у которого хотели отнять соты, но мотыльки оказались проворнее, и их разъярённые огненные всполохи стали последним, что он увидел в своей жизни. Вилли удивлённо вскрикнул, выронил лопату и вдавил ладони в глазницы, неистово их натирая. Потерявшись в пространстве, он пятился по домику взад-вперед, пока, наконец, едва не задавив Нуволу, не врезался в последний уцелевший шкафчик с зельями, ждавший своего звёздного часа у камина. Лишившись чувств, Вилли рухнул на пол. Шкаф же отдал последний салют из смешавшихся зелий и цветного стекла и демонстративно упал на землекопа.

– Ох, Вилли… – сердобольно покачала головой Нувола и отвела взгляд от печальной картины.

– Жалкое зрелище, – согласился Скуро.

– Сейчас бы тарелочку кроличьего супа.

Нувола сказала это абсолютно искренне. Она была голодна и очень любила крольчатину, но ни Скуро, ни гроза за окном не знали, что до вчерашней ночи у неё не было кроличьих ушей. Поэтому в домике повисло неловкое молчание, а за его пределами заметались лепреконы, перепрятывая горшочки с золотом. Под тяжестью взгляда Скуро, выражавшего полное недоумение, Нувола неловко притопнула задними лапами.

– Я хотела сказать, – нервно протянула она, – морковный суп был бы сейчас очень кстати.

Это была последняя попытка отложить необходимость объяснить мышонку всё, с самого начала. Крайне неудачная.

– Ты не кролик.

– Оговорилась, с кем не бывает!

– Ты не кролик! – настоял Скуро с твёрдостью, которой Нувола от него не ожидала.

– Да.

– Что тебе от меня нужно? – затаил дыхание мышонок.

– Ничего, – беззаботно ответила Нувола. – Можешь уйти. Можешь узнать правду.

Она отступила в сторону, явив его взгляду небольшую остроконечную шляпку из красного рами, притоптанную к полу отпечатками больших и тяжёлых сапог. В следующий миг она шмыгнула в неё.

– Нувола! – крикнул мышонок ей вслед.

Нерешительно, он заглянул за пределы поникших полей шляпы, но не увидел ничего, кроме пузатых складок ткани. Крольчиха исчезла.

– И где же она? Где правда?

– Тебе решать, – донеслось из глубин шляпки.

## Глава 2. Мышонок в шляпке

Скуро зажмурил глаза и задержал дыхание, надеясь хоть немного заглушить биение крохотного сердца, пульсировавшего в его ушах, но от этого оно забилось ещё громче. Пробираясь по черным внутренностям шляпы подкашивающимися от страха лапками, Скуро предполагал, что находится в желудке волшебного головного убора, и продвигался вперёд медленно, надеясь отсрочить встречу с тонким кишечником, толстым кишечником и всем, что следовало за ними.

– Вот тебе и правда, – посетовал он на себя. – У лесного мышонка одна судьба: быть съеденным не лисом, так волшебной шляпой.

– Вообще-то она питается межпространственной молью. – Знакомый и слегка возмущённый голос раздался совсем близко, как если бы Нувола шла рядом с ним. – Ну и долго же ты сюда добирался! Я уже начала думать, что ты вернулся в лес Гримснеста.

Зазевавшегося на голос мышонока мягко обняла непроницаемая темнота. Он попытался сделать ещё один шажок и убедился в том, что непреодолимая, невидимая преграда не пропустит его вперёд.

Скуро покорно отступил назад.

В его глазах вспыхнули отражения лиловых искр. Очертив аккуратную арку, они выжгли на его сетчатке контуры двери. Да-да, крохотной дверцы, подозрительно напоминающей заплатку, с засовом в виде петельки, наброшенной на милейшего вида красную пуговицу в виде сердечка. Скуро не составило труда подцепить петлю и открыть засов. Заплатка, открываясь, заскрипела как многовековая замковая дверь, пережившая не одну осаду, и когда она захлопнулась у него за спиной, то выглядела именно так. Её размеры не удивили бы человека среднего роста, но мышонку она виделась столь исполинской, что он едва не свернул шею, пытаясь забраться взглядом на самую вершину массивной металлической рамы.

– Кхэм, – напомнила о себе Нувола.

Мышонок обернулся. На него смотрели две белые глянцевые туфельки с овальными носочками, один из которых нетерпеливо постукивал по пурпурному ковру, такому мягкому и тёплому, что Скоро сразу захотелось свернуться клубочком в его ворсе и уснуть…

– Выше, – подсказала ведьма.

Скуро пришлось встать на задние лапы, чтобы рассмотреть обладательницу высоких каблуков и пышного кружевного платья цинкового оттенка, утяжелённого несколькими слоями алебастровых рюш. Если бы не глаза цвета костяники, зияющие на припудренном болезненной белизной лице, он бы принял её за ожившую мраморную статую, какие иногда встречались во дворах богатых жителей Гримснеста. Цвета будто боялись её – ни один не осмелился притронуться к её коже, губам и, в особенности, кудрям, плотной тучкой вьющимся у неё над плечами. Бесцветные, они впитывали в свои локоны любой рефлекс извне и переливались ломким перламутром.

Пригласив мышонка в лодочку из ладони, маленькую, ледяную и бледную, Нувола посадила его к себе на плечо, и Скуро осмотрелся. О том, что они всё ещё находились в шляпе, теперь можно было догадаться разве что по сладковатому, травянистому аромату мыльнянки, корнями которой Нувола имела обыкновение мыть голову, да крыльям, оставшимся от поглощённой красной хищницей межпространственной моли и кружившим вниз с деревянных нервюр низкого сводчатого потолка. На нисходящей с него небольшой чугунной люстре за каплевидной комнатой следили восковые свечи. Но весь тёплый свет, что они так старательно излучали, поглощали чёрные вельветовые занавески, да пухлый диван, обитый тёмно-серым жаккардом. Рядом с диваном, в луже столика из красного дерева тонула накрахмаленная скатерть, на которой блестела серебряная утварь.

– Нравится моя шляпка? – самодовольно улыбнулась ведьма.

– Здесь всё выглядит иначе… – только и вымолвил Скуро.

– Здесь всё выглядит так, как я захочу, – объяснила Нувола. – Ещё будучи маленькой, я сама заколдовала эту шляпку, и часто пряталась здесь, когда моя крё… Одна вредная фея заставляла меня учиться. Шляпка – мой крохотный мир, и, хотя всё, что ты видишь – иллюзия… – Нувола повертелась перед зеркалом, возникшим из ниоткуда на каменной стене. – Здесь я могу быть настоящей.

– Значит, вот как ты выглядишь на самом деле… – задумчиво опустил голову Скуро.

Догадливость, как и у большинства грызунов, была у него в крови, и она уже давно твердила Скуро, что Нувола и есть та ведьма, о которой ходит так много нехороших слухов. Подтвердив свои подозрения, мышонок впервые за этот бесконечный, ужасный день не почувствовал страха. Он лишь сильнее захотел уснуть у ведьмы на плече.

«Она спасла меня от лиса – напомнил догадливости Скуро, и та немного успокоилась. – Может, не такая уж она и плохая».

Пол задрожал и закачался из стороны в сторону, на несколько секунд превратив комнату в гремящий мебелью и утварью маятник.

– Что это было?! – встрепенулся Скуро.

– Шляпкотрясение, – сонно пробормотала Нувола.

Опустив Скуро на стол, она уронила себя в кресло и выпустила из лёгких усталый вздох.

– Время от времени такое случается. К этому привыкаешь, как к качке на море. Просто представь, что мы в каюте, где нам ничего не грозит.

Скуро никогда не видел море. И никогда не видел качку. Но он видел… Он видел перед собой блестящие серебряные блюдца, полные семян, орешков, ягод и червячков!

Желудок Скуро замурлыкал.

– Угощайся, – опередила его просьбу Нувола, а затем и его вопрос: – Но, повторюсь: всё здесь иллюзия, включая еду и чувство сытости после неё. Как только мы покинем шляпу, голод вернётся, но к тому времени мы найдем способ подкрепиться, обещаю.

Стоило Скуро прикоснуться к угощению, шляпкотрясение повторилось с новой силой, заставив Нуволу вцепиться в диван, а Скуро увернуться от опрокинувшегося бокала с вином.

– Ооо, а вот это уже шторм, – нервно засмеялась Нувола.

– Погоди, – проснулась едва задремавшая догадливость Скуро. – Каюта? Шторм? Мы что… Плывём куда-то?

– Именно, – кивнула Нувола. – Мне стоило сказать тебе сразу: стоит мне захотеть – шляпка исчезнет в одном месте, и появится в другом. Это займёт какое-то время, но всё же путешествовать в шляпе куда удобнее, чем носится по небу на метле, как некоторые.

При слове «метла» подбородок Нуволы надменно вздёрнулся.

– И куда же мы… – аромат лакомств вновь овладел разумом мышонка, и не закончив вопрос, он набросился на еду.

– Туда, где с меня, наконец, снимут это ужасное заклятие. Боги… – Нувола спрятала лицо в ладонях. – Это было так неожиданно. Я всегда ладила с жителями Гримснеста.

– Ты так в этом уверена… – заметил Скуро.

– Конечно, уверена! – фыркнула Нувола. – Прежде они никогда не громили мой дом. Что на них нашло? Неужели они решили, что это я повинна в пожаре, случившемся прошлой ночью?

Нувола стиснула помпоны своих кудрей в кулаках и, упав локтями на колени, отрешённо уставилась в пол. Скуро перестал жевать и повернул к ней две набитые щеки, ожидая, что она скажет дальше.

– Тот вечер я провела в таверне, – донеслось из-под всклокоченных кудрей. – Отмечала мой шестнадцатый день рождения. На него никто не пришёл, поэтому весь праздничный пирог достался мне. И вся выпивка, – не без удовольствия вспомнила Нувола, перед тем как снова помрачнеть. – По возвращении домой я была чертовски пьяна, и тут же уснула. Проснулась только ночью, когда за дверью послышались гневные голоса деревенских жителей. Они кричали, что… Что я сожгла деревню, погубила много жизней… – Нувола взглянула на Скуро так пронзительно, что он едва не подавился. – Я бы ни за что так не поступила! Я им не навредила, даже когда они приняли меня за кролика! Ты мне веришь, Скуро?

– Я едва тебя знаю, – ответил Скуро, лениво умывая мордочку после плотной трапезы.

– Справедливо, – потупила взгляд ведьма.

– Но злодеи обычно не спасают мышей и не угощают их ненастоящей едой, – с благодарностью добавил Скуро.

При этих словах Нувола приободрилась и продолжила печальный рассказ:

– Когда я поняла что происходит, жители деревни уже пытались выломать дверь. В кромешной тьме я кинулась к шкафчику с зельями, надеясь найти зелье невидимости. Действует оно недолго, но я бы успела сбежать… – голос Нуволы задрожал от жалости к себе. – Но я запаниковала! Я перепутала склянки! Вместо зелья невидимости выпила оборотное!

– Это очень плохо. Да?.. – безотчетно отозвался Скуро, неумолимо погружаясь в сытый сон.

Он впервые увидел, как краска залила её лицо.

– А ты как думаешь? Я, Нувола, самая могущественная ведьма Фарпитсгейта, превратила себя в кролика! Да если слухи об этом поползут по стране, все эти завистливые невежды, смеющие называть себя ведьмами и колдунами, поднимут меня на смех!

Нувола издала мученический стон и упала лицом в подушку.

– Но это ещё не самое страшное, – промычала она. – Оборотное зелье очень мощное. Одной капли достаточно, чтобы обратить человека в зверя на целый месяц. А я так испугалась этих деревенщин, что выпила всю склянку! До дна. Если не раздобуду антидот, полжизни проведу в таком обличье! Эти бесполезные лапы, этот нелепый хвост, уши… Какое унижение! – отчаянно воскликнула Нувола.

– Что же такого унизительного в лапах и хвосте? – осуждающе спросил Скуро сквозь сон. – И особенно в ушах…

– Не обижайся, Скуро, – смутилась Нувола. – С ушами и хвостом я ещё могу смириться, но без человеческих рук мне не приготовить ни одного зелья. К тому же, судя по тому, как вёл себя Вилли, люди не понимают, что я им говорю. Хотя, – задумалась ведьма, – они и прежде меня не понимали.

– Белые ушки… Ба-бах… – лепетал мышонок.

– Поэтому я обсуждаю свои проблемы с мышью, – проворчала Нувола, заметив, что мышонок уснул.

Тяжело вздохнув, она уставилась на потолок, игнорируя крылья моли, успевшие усеять её с ног до головы.

– Кролик! – фыркнула она. – Почему именно кролик?

– Шляпа? – раздался встречный вопрос где-то над ними.

От голоса, который его задал, Нувола покрылась мурашками и подскочила на диване в попытке стряхнуть их. Скуро тоже проснулся и прижал уши, превратившись в прежний, ожидающий неприятностей комок нервов.

– Вы устроили весь этот шум из-за какой-то шляпы? – ещё раз уточнил женский голос, низкий, но наделённый такой истерической звонкостью, что от него инстинктивно хотелось держаться подальше, как от огромной сосульки, только и ждущей момента, чтобы обрушиться на голову беспечного прохожего.

Скуро попробовал представить себе ту, кому он принадлежал: женщина средних лет. Властная, обременённая большой ответственностью и приступами мигрени. Скуро захотел остаться в иллюзорном мирке Нуволы навсегда. Наблюдая за выражением лица ведьмы, он понял, что та полностью разделяла его желание.

– Но это та самая шляпа, госпожа Центелла, – послышался робкий ответ.– Маленькая, из красного рами. Вот, взгляните.

– Нувола, мы точно прибыли туда, куда нужно? – прошептал Скуро, ощущая, как беспокойство снаружи нарастает с каждой секундой, наполняя шляпу невнятным гулом. – Ты не ошиблась?

– Если бы, – процедила Нувола и нехотя поплелась к выходу из шляпки.

Каждый следующий шаг Нуволы был тяжелее и медленнее предыдущего. Казалось, что, выбравшись наружу, ведьма обратится не в кролика, а в простоквашу. Терзаясь неопределённостью, Скуро замер, гадая о том, какой приём ждал их за пределами полей шляпы. Все его догадки были неутешительными, однако любая из них страшила его не так сильно, как перспектива остаться в красной пожирательнице моли в полном одиночестве. В конце концов, ничто не гарантировало, что она не решит разнообразить свой рацион мелким грызуном. Подгоняемый этой мыслью, Скуро бросился вслед за ведьмой и прошмыгнул наружу за секунду до того, как дверь затворилась за ним со ржавым и тяжёлым, плюшевым и податливым эхом.

## Глава 3. Центелла

– Признавайтесь, чья это шутка?! – прогремела Центелла, направив на шляпку указательный палец с длинным и острым ногтем – не менее устрашающим, чем любой из двенадцати мечей, окруживших головной убор, боязливо поёживавшийся под их лезвиями словно последний боровик на чемпионате грибников.

– По всей видимости, это проделки Нуволы, моя госпожа, – осмелилась вымолвить фея Ликвириция, помощница Центеллы, чьё предположение тут же было встречено надменным пренебрежением.

Ликвириция менее всего походила на беззаботное сказочное существо, порхающее среди цветов и умывающееся утренней росой. Она, как и все феи её вида, внешне отличалась от человека слегка заострёнными ушами, да наличием крыльев, достаточно крупных, чтобы поднять её в воздух. Однако бедняжка уже не помнила, когда летала в последний раз. Когда-то чешуйки её крыльев переливались нежным лавандовым оттенком и не были такими серыми и тяжелыми, как теперь. Её силуэт не был зажатым и сутулым – присущим для тех, кто привык принимать удары, не давая сдачи. Цвет её некогда наивного, излучавшего надежду лица не был бледным, как у Нуволы, на воспитание которой её госпожа тщетно потратила столько усилий…

«И всё же, я всё ещё здесь, – думала девушка, с тоской наблюдая за Центеллой, продолжающей высматривать виноватых среди своих доблестных, растерянно переглядывающихся фей-мечниц, – прислуживаю этому испорченному ребёнку, который ни во что не ставит своих слуг».

– Глупости! – вздернула подбородок Центелла.– Нуволе прекрасно известно, что ей запрещено появляться в долине Байнемит.

– Но на её шляпку запрет не распространяется, – заметила одна из мечниц, в то время как другие не смогли сдержать смех.

– Вот как?! – воскликнула Центелла, потушив искру хохота.

Она не могла позволить, чтобы хохот разгорелся здесь, в превосходной акустике просторного парадного зала, где они находились: это было бы крайне унизительно.

– Я изгоняю тебя из отряда! – гневно топнула ножкой Центелла. – И так будет с каждым, кто дерзнёт искать лазейки в правилах этого замка.

– Ну, раз моя служба окончена, – пожала плечами мечница, не заметив, как её соратницы сгрудились поплотнее и сдвинули щиты в её сторону, – то могу, наконец, высказать всё, что думаю о тебе и твоём треклятом замке.

– Мечница Соррел, поверьте, вам не стоит этого делать, – перешла на предупреждающий шепот Ликвириция.

– Почему же не стоит? – хладнокровно усмехнулась Центелла. – Давай послушаем.

Стальная кираса Соррел поднялась над запасом чистого горного воздуха, наполнившего её лёгкие, чтобы через мгновение обратиться в грязный поток сквернословий в сторону её бывшей госпожи и нескольких портретов пращуров Центеллы, висящих в покоях мечниц, оживающих по ночам и болтающих без умолку, обсуждая, в основном, занавески.

– За те шестьдесят восемь лет, что я тебе служу, неблагодарная ты дрянь, я ни разу… – Соррел застыла на месте.

Первые несколько секунд слуги надеялись, что она подбирает слова пообиднее. Но Соррел так и не закончила свою мысль в этот день. Она закончила её спустя две недели в лесу неподалёку от замка, чем довела до истерики белку, прятавшую запасы на зиму в её доспехах и принявшую всё на свой счет.

– Скука, – буркнула Центелла под огорченный гул, донесшийся из разных уголков зала. – Следующий!

– Госпожа Центелла, – легонько потыкала её по рукаву Ликвириция.

– Неужели больше нет желающих испытать на себе действие моего волшебства? – жеманно протянула фея.

– Госпожа Центелла!

– Какая жалость.

– Госпожа…

– Ну что тебе?! – рявкнула Центелла.

Ликвириция втянула голову в плечи и молча кивнула в сторону кролика, показавшегося из шляпы. Мечницы испустили возглас умиления.

– Что за нелепость?! – рассверипела Центелла, на которую теперь никто не обращал внимания. – Эта ведьма совсем страх потеряла?! Я ей покажу. Эй, Рукколо! Позовите Рукколо!

– Я здесь, госпожа, – отозвался главный повар, наблюдавший за сценой в зале уже несколько минут и, как и многие слуги, сожалевший, что Соррел не позволили договорить.

– Запечь кролика в шляпе и отправить его в Гримснест, к этой несносной ведьме! – приказала Центелла.

– И мышь?

– И мышь! Какую мышь?

– Эту, моя госпожа.

Если бы Скуро отвлёкся от удивления, вызванного обликом Центеллы, то, возможно, заметил бы, что целый отряд фей-мечниц взмыл под потолок, но даже в этом случае он не поверил бы, что их отступление было вызвано его появлением.

Как правило, феи не боятся змей, тараканов, пауков и уж тем более мышей: сильная связь с природой и всё такое. Но после сорока двух войн с соседями Фарпитсгейта и эпидемий красного, жёлтого и зелёного мора, извечными спутниками которых были крысы и мыши, почти все феи-мечницы предпочли природе неприступный замок в горах долины Байнэмит, жевавшей ландшафт на северной границе государства Фарпитсгейт и маленькой заснеженной страны Свартбайн. Удалённость от какой бы то ни было суеты и наличие двадцати с половиной котов-призраков делало замок Центеллы не самым плохим местом на многострадальной планете Мицелиа.

Увы, о хозяйке замка нельзя было сказать то же самое. Она была старше, чем большинство ныне существовавших стран Мицелии, но неплохо сохранилась благодаря могущественному дару – способности останавливать время. Спустя две тысячи лет она всё ещё выглядела как девочка лет десяти. В её изумрудных волосах не было ни одной седой пряди, несмотря на бесконечную череду обидных реплик в сторону её строгого, взвинченного на макушке пучка. Увы, её дар не был властен над голосом – он был хриплым, низким и оглушительно острым. Даже расстроенный контрабас, на котором решили поиграть пилой, чем расстроили его ещё больше, не смог бы передать несказанный скрежет её модуляций.

Но сейчас Центелла молчала: слушать её было некому. Заморозив время в зале, она пристально смотрела на Скуро. Её белые глаза встретились с черными бусинками грызуна и не увидели в них ничего необычного. Лишь скучный, первобытный страх. Центелла сжала подол своего темно-зелёного платья в кулаках. Прозрачные стёкла её крыльев раздраженно дрожали. Скука. Страх. Самые постоянные обитатели её замка. Вечно сидят в её гостиной, роются в её книгах, жалуются на безвкусную еду, а потом обиженно заявляют: всё не то!

«Чтоб тебя, Нувола».

Время пришло в движение.

– Рукколо, стой, – лениво повелела Центелла, не пытаясь обогнать долю секунды, через которую повар прикоснулся к крольчихе.

За шипящим разрядом тока последовало удивлённое «Ай!», тяжёлое «бум» и беспомощные крики с потолка. Центелла утомлённо закатила глаза.

***

Торопливое эхо каблучков Ликвириции едва поспевало за зелёным пучком Центеллы, парившим в сторону своего кабинета, чья массивная дверь зияла в конце высокого тусклого коридора, спрятанного за мириадами портретов и гобеленов.

– Ликви, ты что же, до сих пор не пользуешься своими крыльями? – недовольно спросила Нувола, выглядывая из шляпки, которую помощница несла в трясущихся руках. От тряски ведьму начинало подташнивать.

– Так и есть, госпожа Нувола, – хмуро пробормотала Ликвириция, явно не желая развивать эту тему.

– Ты ведь знаешь, что происходит с феями, которые не летают, – раздражённо прошептала Нувола. – Их крылья отваливаются. А без них феи стареют и умирают за считанные месяцы.

Скуро, утомленный перемещениями в шляпке, и потому предпочевший притулиться у Ликвириции на плече, почувствовал, как оно приподнялось и задрожало. Походка феи ускорилась. Мышонка неприятно удивило надменное раздражение, с каким Нувола говорила несчастной фее о её скорой участи. К его огромному сожалению, безответное смущение Ликвириции только раззадорило ведьму:

– Ликвириция, как лишишься крыльев, отправь их ко мне в Гримснест, – язвительно протянула она. – Из них я приготовлю редчайшие зелья! Обещаю, я отправлю тебе парочку, чтобы скрасить твои последние деньки.

– Нувола, зачем ты так? – в ужасе пролепетал Скуро.

– Следи за языком! – рявкнула Центелла, развернувшись в воздухе и угрожающе нависнув над крольчихой.

– Посуди сама, Центелла, – усмехнулась Нувола. – Ликви крылья не нужны, такое добро пропадает, ты ведь знаешь как сложно раздобыть этот ингре…

—Спасибо, госпожа Центелла, – выдавила Ликвириция, всхлипывая на ходу.

– Не благодари, – пробурчал пучок.

И в наступившем молчании до мышонка донёсся звон… Нет, цоканье… Нет-нет, целый оркестр звуков, каждый из которых пел на свой лад лишь два слова, которые ни о чем ему не говорили: «тик» и «так». Какафония становилась всё громче по мере того, как дверь кабинета Центеллы становилась ближе, но стоило двери отвориться… Каждая стрелка, шестерёнка, пружинка, автоматон – замерли, словно их никогда не приводили в движение. Песчинки песочных часов застыли в воздухе, вода в клепсидрах обратилась в лёд, а с солнечных часов исчезла тень. Мышонку было неведомо предназначение часовых механизмов, поэтому зловещее молчание, которым они встретили хозяйку кабинета, его нисколько не смутило. Однако их многообразие, заполнявшее собою комнату до такой степени, что невозможно было различить цвет обоев и половиц, не оставило его равнодушным.

– И так каждый раз, – простонала Центелла, подлетая к глянцевому рабочему столу. – Здесь собраны часы лучших мастеров Мицелии. Каждый из них хвалился своей работой и клялся, что уж их-то часы никогда не остановятся. И всё же… – глаз Центеллы сдегка задергался. – Ликвириция, время.

– Шесть часов двадцать девять минут, госпожа, – отчеканила помощница.

Центелла обратила к Скуро обречённый взгляд.

«Сейчас она так похожа на Нуволу», – подумал Скуро.

– Это время, – сказала Центелла с видом, будто объясняет что-то очень важное.

– Да, я уже понял, – заверил её Скуро, спустившись на стол по тонкой руке Ликвириции.

– Вряд ли. Видишь ли… Время… Оно меня ненавидит. Мой дар злит его, не даёт ему покоя. Поэтому оно издевается надо мной так изощренно. Мой голос, эти бесполезные часы, неблагодарная воспитанница…

Ликвириция, время.

– Шесть часов тридцать минут.

—Хорошо, хорошо… – Центелла обратила задумчивый, тяжёлый взор на Нуволу, украшавшую край стола рядом со стопкой свитков и букетиком эдельвейсов в серой вазе.

– Ликви, ты думаешь о том же, о чем и я?

– Возможно, госпожа. Сейчас Нувола похожа на чучело, госпожа.

– Она и в прежнем виде не слишком от него отличалась, – Центелла выдавила презрительный смешок. – Но я думала не об этом, а о том, что в этом замке стоит запретить шесть часов тридцать минут. Большинство самых докучливых неприятностей случаются в шесть часов тридцать минут. Ты не находишь это странным?

—Извините, – решился вновь обратить на себя внимание Скуро, – Нувола теперь всегда будет такой? Вы никогда её не расколдуете?

– Ты хочешь в этом убедиться?

– О нет, вы не так поняли, я просто…

– Как тебя зовут, малыш? – перебила Центелла.

– Скуро, – пискнул мышонок.

– Итак, Скуро. Ты всё ещё говоришь со мной только потому, что тебе удалось заинтриговать меня. Поверь, это уже давно никому не удавалось. Но с этой секунды будь осторожен и выбирай слова, потому что твоя дальнейшая судьба и участь Нуволы будут полностью зависеть от того, что ты нам расскажешь, ты понял?

– Я… – растерялся Скуро. – Но я же не…

– Мне известно, что ты не её фамильяр,– брезгливо поморщила нос Центелла. – Тусклая шерстка, хилое тельце, трясущиеся лапки и этот голодный взгляд…

Центелла со скрежетом пододвинула к Скуро блюдце, до краёв наполненное кедровыми орешками. Скуро не раздумывая принялся за угощение, тут же позабыв едва нахлынувшую обиду.

– Нет, ты не её фамильяр. Да и после случая с Фридрихом, она бы вряд ли решилась завести ещё одного…

– Бедяжка Фридрих! – вздохнула Ликвириция.

– Призрак той его половины, что кхм-хмм… С хвостом, до сих пор гоняет мышей и крыс в моём замке, – покачала головой Центелла.– Что случилось с первой половиной, можно только догадываться, потому что Нувола наотрез отказалась поведать нам детали. Скуро перестал жевать, чувствуя, как еда соперничает с комом в горле. Сочувствие к коту он, разумеется, не разделял, и ещё меньше хотел разделять кота в своём воображении, но воображение ему не подчинилось.

– Итак, почему моя крестница выглядит как зимняя шапка? – Центелла нетерпеливо забарабанила пальцами по столу.

– Ваша крестница? – переспросил Скуро.

Но, получив в ответ лишь ядовитый взгляд, бледный как бутоны белены, спешно вернулся к воспоминаниям о событиях этого утра. Ему казалось, что их было больше, чем часов в кабинете Центеллы. Но, в отличие от них, эти воспоминания тикали в его сознании, словно бомба замедленного действия, готовая взорваться в любую секунду.

– Нувола… – начал Скуро, только чтобы разрыдаться так горько, как мыши только способны на это.

– Ожидаемая реакция, – сказала Центелла, переглянувшись с Ликвирицией.

– Она спасла мне жизнь, – собрался Скуро. – А потом рассказала, что попала в беду. Что люди из деревни обвиняют её в пожаре, а в кролика она превратилась случайно, по ошибке приняв не то зелье. Она надеялась, что вы сможете ей помочь…

Мышонок умолк. Центелла и Ликвириция негласно присоединились к раунду игры в молчанку.

– Она спасла тебе жизнь? – проиграла Центелла. – Зачем?

Скуро покачал головой, задаваясь тем же вопросом. Центелла задумчиво поднялась из-за стола и подлетела к окну. Она всегда подлетала к окну, когда ей хотелось задать риторический вопрос горному пейзажу, выпендривающемуся перед её замком уже лет шестьсот.

«За что мне всё это?» – спросила она про себя.

«Я, типа, не знаю. Но я красивый, правда? – ответил пейзаж. – Зацени закат».

– С Нуволой всегда было непросто, – приготовилась к рассказу Центелла, сложив руки в за спиной и выбрав точку на горе, чтобы бесцельно созерцать её. – Пятнадцать лет назад дела привели меня в столицу Фарпитсгейта – город Олдпит. Накануне возвращения в Байнэмит я решила прогуляться по парку, но время в очередной раз заманило меня в ловушку, сорвав с погоды маску тёплого осеннего вечера. Проще говоря, на парк обрушился ливень и мне пришлось искать укрытие. Да, я не могла позволить себе остановить стихию с помощью своего дара, ведь мне предстояла долгая дорога домой, нужно было беречь силы. Итак, мои крылья очень быстро намокли и, лишившись возможности лететь, я ковыляла по раскисшей дороге в полной темноте, когда неподалёку от меня вспыхнула молния. В тот же миг я услышала крик. Гром почти сразу заглушил его. Не знаю, почему я последовала за этим криком, но было в нём что-то… Нечто…

Пучок Центеллы едва заметно покачнулся.

– Очень скоро я набрела на жертв той молнии: молодую женщину и годовалую девочку. Её мать, (а я склонна полагать, что та женщина была её матерью), не выпустила младенца из объятий даже после смерти. Я была уверена, что девочка мертва – она молчала, её кожа была бледной и холодной… Но когда я прикоснулась к её руке чтобы проверить пульс, девочка закричала.

Центелла прислонилась к окну широким лбом.

– Я забрала девочку, и вскоре мы спаслись от ливня в небольшой церквушке. Тебе было интересно, как я стала её крёстной? Местный пастор очень удивился, увидев фею с ребёнком на руках, но узнав о случившемся, вбил себе в голову, что у девочки второй день рождения, что сама судьба привела нас в эту церковь, поэтому ребёнка следует окрестить. Я была согласна на что угодно в благодарность за тёплую одежду и горячий чай. Если бы тот добрый пастор знал, что сразу после дождя я оставлю Нуволу в сиротском приюте «Грустный мотылёк», в этом мрачном месте за городом, посреди лесной глуши… Чувствовала ли я вину? Конечно, я ведь не чудовище. Но навязанное материнство в мои планы не входило.

Центелла оставила на окне отпечаток лба и своего дыхания. Солнце утонуло в собственном соку. Ликвириция зажгла свечи.

– Не смотри на меня так, Скуро… Вернее, посмотри на меня! Я не напрасно полагала, что через каких-то пятнадцать лет Нувола не будет воспринимать меня всерьёз. Она прожила в приюте семь лет, и да – за все эти годы я ни разу её не навестила. Ограничилась тем, что оплачивала её содержание и надеялась, что с ней хорошо обращаются. А затем, спустя семь лет, получила известие о том, что приют сгорел. Из восьмидесяти детей выжили трое, включая Нуволу, но после пожара дети скрылись в лесу, и об их дальнейшей судьбе не было известно. Я сразу же отправилась на её поиски. Они были недолгими: я нашла её в рваной одежде, босоногую, обгоревшую. Она плакала рядом с дымящейся тушей медведя. Тогда-то я и поняла, что Нувола – носитель фульгура.

– Фульгура? – прикусил язык Скуро.

– Фульгур… – прорычала Центелла, будто это слово весило пару тонн. – Это редкий паразит, которого крайне сложно отличить от обычной молнии. Почти все его носители умирают через доли секунды после заражения. Но если спустя несколько секунд носитель всё ещё жив, сам фульгур начинает поддерживать в нем жизнь, наделяет страшным, разрушительным даром и прескверным характером.

– Вы хотите сказать… Вы думаете, Нувола сожгла тот приют? И устроила пожар в деревне?

– Разве это не очевидно? Ликви, время!

– Шесть часов сорок три минуты.

– Запрещу… – прошептала Центелла себе под нос.

– Вы сможете помочь ей? – теперь уже Скуро терял терпение.

– Какой в этом смысл? Даже если я помогу ей, Нувола снова навлечёт на себя неприятности, и на меня заодно. Сколько бы я ни пыталась научить её контролировать свои способности, она никогда не прислушивалась ко мне, никогда не ценила моих усилий. Результат ты знаешь сам. Она опасна, Скуро. Её дар нестабилен. Поэтому у меня нет ни малейшего желания расколдовывать её.

– Но Нувола уверена, что не виновата в пожаре!

– Она никогда не умела признавать свою вину.

– Нувола пришла к вам за помощью! Как вы можете так поступить с ней?

– Это справедливое наказание за преступления, которые она совершила. Поверь, в виде охотничьего трофея она принесёт этому миру меньше неприятностей.

– А как же я? – попятился Скуро, приготовившись бежать. – Что вы сделаете со мной?

Личико Центеллы изменилось в снисходительную насмешку.

– Ничего. Я отпущу тебя в лес.

– После всего, что я узнал? – недоверчиво пробормотал Скуро.

– Ох беда, посмотрите, кто узнал коварные замыслы Центеллы! Неужели ты забыл, Скуро? Ты просто мышь. Мы, феи, живём долго. Очень долго. Но ты, Скуро, превратишься в пыль года через три. А это значит, что я могу рассказывать тебе всё, что душе угодно. Ещё орешков?

Шерсть Скуро встала дыбом от беспомощной злобы.

—А как же ваша помощница? – произнес Скуро, задыхаясь от негодования.

– При чем здесь Ликви? – подняла бровь Центелла.

– Она тоже здесь, она слушала наш разговор! Неужели её жизнь тоже ничего для вас не значит?

– Скуро… – мрачно процедила Центелла. – Осторожно…

– Неужели вы посвящаете Ликвирицию в свои тайны в надежде, что она скоро умрёт? Вы ничем не лучше… – Скуро набрал в легкие чистый горный воздух. – Вы ничем не лучше Нуволы!

Центеллу затрясло от ярости.

– Да как ты смеешь! – взревела она. – Ликви, время! Я сделаю одолжение этому жалкому созданию, назвав ему время его смерти!

– Шесть часов сорок шесть минууут! – пропищала испуганная помощница, спрятавшись за огромными часами с позолоченным маятником и с прискорбием осознавая, что любые призывы к спокойствию теперь лишь подольют масла в огонь.

Центелла взлетела к потолку. Её прозрачные крылья дребезжали словно поддужные бубенцы, воздух вокруг них исказился в бурлящую рябь. Направив на зажмурившегося мышонка указательный палец с длинным и острым ногтем, она провозгласила плаксивым голосом маленькой, обиженной девочки:

– Ты и эта мерзавка навсегда останетесь в зааамм!..

Скуро приподнял ушки и приоткрыл глаза. Переполненное яростью лицо феи превратилось в пунцовую маску. Пряди, выбившиеся из её пучка, делали его похожим на кактус. Фея парила в воздухе, но и она сама, и её крылья были неподвижны. Законсервированная в континууме, в окружении безмолвных часов, Центелла производила жуткое впечатление.

– Что с ней? – дрожа всем телом спросил Скуро.

– Она остановила своё время, – негромко отозвалась Ликвириция, выглянув из-за часов. – С ней такое случается, когда она выходит из себя. Но совсем скоро госпожа Центелла придёт в себя. Пока время на вашей стороне, Нуволе и вам, господин Скуро, нужно бежать!

Приблизившись к Скуро неуверенной походкой, она положила перед ним шляпку.

– Вы нам помогаете? – пробормотал Скуро, изумлённый тем, что Ликвириция не подняла тревогу. – Почему?

– Я верю, что для Нуволы ещё не всё потеряно, – покраснела Ликвириция.

– После всего, что она вам наговорила? – не поверил Скуро.

– Она наговорила правду, – поблекла Ликвириция. – Я умираю. Госпожа Центелла наняла меня помощницей, потому что я могла видеть будущее. Она надеялась, что мой дар позволит ей всегда быть на шаг впереди времени, которое она ненавидит всей душой. Но рядом с ней мои способности постепенно угасают. Связь с природой тоже слабеет, а мои крылья… Вы и сами всё видите.

– Тогда, почему вы продолжаете служить ей? – спросил Скуро со смесью сочувствия и осуждения. – Она ужасна!

– Вы правы, – отвела взгляд Ликвириция. – Она ужасна, и Нувола тоже. Они обе вымещают свою злость на тех, кто не может дать им отпор, потому что слишком боятся высказать её друг другу.

Ликвириция промокнула глаза влажным, мятым платком.

– Госпожа Центелла ужасна, – измождённо повторила помощница, но в её голосе проклюнулась решительность. – Однако её будущее ещё страшнее. Если я брошу госпожу, то не смогу предотвратить его. Многие пострадают…

– Что вы имеете ввиду?

—…ммккк…

– Времени нет! – в ужасе всплеснула руками Ликвириция и, сняв с одной из них неприметный красновато-коричневый браслет, боязливо опустила его на шею Нуволы. Прежде чем отпустить браслет, она тревожно протараторила:

– Господин Скуро, когда Нувола вернётся в шляпу, волшебство госпожи Центеллы перестанет на неё действовать. Передайте ей, что крылья я оставлю при себе, но этот браслет из кости дракона Суссурратора Болтливого позволит ей общаться с любым существом Мицелии.

– Боюсь, браслет ей не сильно поможет, – приуныл Скуро. – Но, спасибо вам. Я обязательно передам Нуволе ваши слова.

Ликвириция оставила его благодарность без ответа и, запихнув Нуволу в шляпу со второй попытки, красноречиво потрясла ею перед мышонком.

– Вы больше не понимаете, что я говорю, верно? – опустил ушки Скуро.

Не реагируя на его слова, Ликвириция нервно подметала воздух рукой, призывая мышонка поторопиться.

– Берегите себя, – произнёс Скуро, прежде чем последовать за Нуволой.

– Берегите себя, господин Скуро, – прошептала Ликвириция, когда шляпка исчезла со стола.


– …ке!Что? Куда он подевался?!


—…диент. Да ★★★★★!

## Глава 4. Гитерн, ларец и ведьма

– Ка… Кале…

– Календула.

– Не повезло с именем, да? Календула, вот какое дело: я собираюсь забрать все свои денежки из этого банка, до последнего фунго. А потом закрыть счёт навеки вечные.

– Госпожа…

– Нувола. Нувола Уайлд.

– Госпожа Нувола, могу