Андрей Буторин
Зеркальный образ

Свежий ветер избранных пьянил,

С ног сбивал, из мертвых воскрешал,

Потому что, если не любил,

Значит, и не жил, и не дышал!

В.С. Высоцкий

Глава 0. Шут

Этот город невзлюбил меня сразу. Но сперва я и не думал связывать это с чем-то сверхъестественным, тем более с магией – мало ли в жизни схожих с чудесами случайностей? Вот только между тем, что мы думаем, и тем, что есть на самом деле, – порой очень большая разница, а осознать ее, если и случается, то зачастую чересчур уже поздно…

От автовокзала до гостиницы пришлось идти пешком; на крохотной стоянке такси одиноко мерзла пустая, припорошенная снегом легковушка, и внутренний голос не без ехидства проворчал, что других машин или водителя этой я прожду очень долго. Я привык доверять своему ворчуну, подводил он меня крайне редко – и то лишь когда я слушал не столько его, как то, что мне хотелось услышать. Привыкший ко всему готовиться заранее, я, конечно же, изучил карту Красотинска, что было не столь уж трудно, учитывая его более чем скромные размеры. Во всяком случае, мне не требовался навигатор, чтобы пройти метров триста влево, до площади Ленина, где на высоком постаменте действительно поджидал меня вождь мирового пролетариата, а потом свернуть направо и по центральному проспекту – разумеется, Горняков, – прошагать еще с полкилометра и… осознать, что я все-таки ошибся. Не особо дружелюбный прохожий буркнул в ответ на мой вопрос, что гостиница находится в другой стороне, и я, развернувшись, еще почти полчаса добирался до серой и неприметной (даже вход оказался со двора) гостиницы, носящей гордое имя – о, чудо! – «Горняк». Мне бы тогда достать все же смартфон, свериться с картой, понять, что все это неспроста, но нет, я этого не сделал и ничего серьезного насчет проделок этого города пока еще не заподозрил.

Но пеший променад с тяжелым рюкзаком за плечами и не менее увесистой сумкой, колесики которой то и дело застревали в снегу, был лишь первой подлянкой Красотинска, вполне безобидной шуткой, легким щелчком по носу. Еще одну хохмочку в виде благоухающей перегаром дамочки из соседнего номера, упорно пытающейся оказаться в моем, я даже не стал бы относить к козням города – слишком уж мелко и по́шло. По-настоящему он показал мне, кто здесь хозяин, на следующее утро, когда я собрался ехать на Красотинский горно-обогатительный комбинат, где планировал трудиться. Во всяком случае мое резюме там одобрили и пригласили на собеседование. С одной стороны, переться на Север, в непонятную дыру с милым названием казалось дикостью. С другой же, все хорошо взвесив, я решил, что, во-первых, Север – это северные надбавки (да, я наивен, но в тридцать восемь поздновато меняться); во-вторых, предложенная работа и условия меня вполне устраивали; наконец, самое главное, в-третьих, Красотинск был далеко от всего, что мне хотелось забыть. И вот я приехал. А город меня не принял. Не образно выражаясь, а в самом настоящем, зловеще-мистическом смысле.

Я вышел из гостиницы, завернул за угол на проспект и огляделся. В восемь часов утра в феврале даже на Севере для этого уже достаточно светло. Накануне я успел приметить автобусную остановку, которая была совсем рядом, буквально в десятке шагов. Конечно, в первый раз логичней казалось вызвать такси, но я находился в режиме жесткой экономии, да и ехать до ГОКа было совсем недалеко, а нужная маршрутка – под номером один, что и запоминать не требовалось, – следовала как раз от этой остановки. Я опять не достал смартфон с навигатором; было морозно, не хотелось снимать перчатки, к тому же теперь-то я однозначно полагал, что точно все помню. Мысленно представив карту, окончательно убедился: ехать нужно в ту сторону, откуда я вчера пришел, а потом, после площади, маршрутка должна была следовать по проспекту Горняков прямо и прямо, до самого выезда из города. А там уже и до комбината близко. По всем рассуждениям мне подходила именно эта остановка. Подошедшая почти сразу «единичка» уверила меня в предстоящей удаче и подняла настроение.

Должен сказать, у меня есть один пунктик… Нет, на самом деле пунктиков у меня достаточно много, но сейчас я имею в виду тот, что связан с числами. Я не какой-то замшелый, фанатичный нумеролог – фанатизм вообще не имеет со мной ничего общего, – но играть числами люблю. Например, я складываю составляющие какое-то число цифры – будь то номер дома, квартиры, машины – и смотрю, что за сумма получилась в итоге. В данном случае и складывать не нужно. Единица – очень хорошее число. Означает начало всего, число цели, вообще содержит в себе потенциал всех возможностей. Это мне подходило как нельзя лучше.

Благостный настрой помешал задуматься, почему в утренний час так мало людей в маршрутке. Ведь на ГОКе, градообразующем предприятии, работала едва ли не треть населения Красотинска. Да, у многих были свои машины, но тем не менее… В общем, я витал в облаках и не обратил также внимания, что основной транспортный поток двигался нам навстречу. Что-то неладное я почуял, когда маршрутка свернула направо возле окаймленной жиденьким лесочком большой заснеженной проплешины – скорее всего, озера. Но какое еще озеро?! Где указывающий верный путь дедушка Ленин? Где площадь?..

Я встал и прошел к водителю.

– Простите, – сказал я. – Это ведь первый маршрут?

– Ну, – хмуро мы́кнул шофер.

– Он ведь до ГОКа?

– Ну, – услышал я снова.

Я неуверенно кивнул, сказал: «Спасибо» и повернулся, собираясь вновь сесть. Конечно, сомнения продолжали меня терзать, но уже все-таки меньше. Даже если водитель не умел говорить ничего кроме «ну», то хотя бы помотал головой, если бы…

Нет, он умел говорить. Но вестник из него вышел недобрый.

– Тока ГОК там, – сказал водитель.

– Простите? – обернулся я.

– Мы едем с него. Ежели тебе на комбинат, то или слазь, вон, на Терешковой, и садись в обратку, или жди, пока до кольца доедем и развернемся. Тока тогда снова плати за проезд, это тебе не метро, круги нарезать.

Чертыхнувшись про себя, я шагнул к двери, чтобы выйти на ближайшей остановке и пересесть, но ко мне наконец вернулась способность соображать, и я подумал, что в автобус до ГОКа в час-то пик мне наверняка придется втискиваться. Уж лучше сидеть пока сидится.

– А до кольца долго?

– Минут десять. Ну и там я еще пято́к постою, курну.

Меня это в общем-то устраивало. Собеседование было назначено не строго на девять, а «в районе полдесятого». Я посчитал, что «район» может безболезненно простираться на десять-пятнадцать минут в обе стороны. Да если и на полчаса раскинется, без меня все равно не начнут. Не прогонят же сразу; как я понял, они во мне тоже заинтересованы, не так много, наверное, дураков переться в эту холодную глушь.

Я повторно заплатил за проезд и вернулся на место. Настроение испортилось. Неужели я тоже дурак?.. Подсознание тут же выдало карту Таро с изображением шута, которая так и называлась – «Шут», в ином прочтении «Дурак». В принципе, это неплохая карта, тоже означает начало нового цикла жизни, в котором можно избрать любое направление. А еще – неожиданные события, способные все перевернуть. Для меня – лучше не придумаешь, ведь мне как раз и хотелось все перевернуть, начать жизнь сначала. Плохо, что у «Шута» имелось и еще одно значение: очевидная глупость. И тут я подумал, а чего же и в самом-то деле я так сглупил?

Теперь можно было не бояться отморозить пальчики, и я, сняв перчатки, достал смартфон. Тапнул по навигатору, открыл карту Красотинска. Спутники поймались быстро, и вот я уже наблюдал за синей стрелкой, ползущей по желтой нитке дороги. Я уменьшил масштаб, чтобы захватить весь город, и убедился, что двигаюсь в противоположную от комбината сторону. Но это я и так уже знал, меня больше интересовало другое: почему я изначально поехал не туда? Я быстро отыскал гостиницу, нашел автовокзал и… перевел эмоции в слово. Вообще я матерюсь исключительно редко, но этот случай попадал под исключение, да и два других пассажира сидели в самом конце маршрутки, не слышали. Я отчетливо помнил, как шел вчера от вокзала: налево до площади, затем ошибочно свернул по проспекту направо, потом развернулся и добрался до «Горняка». Но карта явно мне намекала на первые признаки деменции – я все перепутал. Правильный маршрут выглядел зеркально моим воспоминаниям: да, до площади Ленина налево, но потом, до гостиницы, и нужно было идти направо, как я вчера изначально и сделал. Но ведь я отчетливо помнил, что на деле все вышло наоборот!

И вот тут я впервые подумал о том, что это невзлюбил меня город. До леденящей жути буквально, хотя еще более непонятно пугающе, как это могло быть возможным. Сюда хорошо укладывалось и отсутствие возле автовокзала такси, и «неправильное» местонахождение гостиницы, и пьяная озабоченная соседка. Ладно, пусть соседка возжелала меня без подсказки Красотинска, это я вполне мог допустить, но все остальное… «Что ж, город, – все-таки не веря еще до конца в нереальность происходящего, подумал я, – принимаю твой вызов! Наверное, ты почуял во мне опасность, и в этом ты прав».

Да, тогда еще я не воспринимал все это слишком серьезно. То, что в захолустном городке зимним поздним вечером не оказалось у вокзала такси – такое ли уж это чудо? На том, последнем с жэдэ-станции автобусе приехало кроме меня лишь три человека, которых уже встречали. Местные таксисты наверняка давно просекли траффик. Что же касается зеркального сбоя моей памяти – со мной такое уже было. Правда, очень давно, в детстве. Тот период я уже вполне хорошо помню, хотя мои воспоминания себя как личности вообще начинаются года в три; как мне дарили на трехлетие синий велосипед с приставными колесиками – будто вчера было. Но случай с зеркальным восприятием произошел позже, лет в шесть. Мы приехали с родителями в деревню к бабушке, маминой маме. Я отчетливо помню, как мы долго шли вдоль полей по желтой дороге, как пробирались по тропинке сквозь кусты возле речушки, которую перешли затем по шаткому мостику из пары толстых досок. А потом – светлый простор, высокий бревенчатый амбар; слева от него, тоже из бревен, что-то длинное, пахнущее навозом (как позже выяснилось, телятник), а еще левее – тянущиеся вдоль единственной улочки серенькие, кривенькие, но так понравившиеся мне избушки, будто прямо из сказки. Бабушкин домик оказался самым дальним. Помню, взойдя на крыльцо, я еще полюбовался на избушки, увидел в конце улицы слева телятник, амбар, еще левее – ныряющую в кусты тропинку, по которой мы шли… А утром, едва проснувшись и снова выбежав на крыльцо, я оторопел. Деревня была другой. Точнее, почти такой же, как вчерашняя, только если бы я видел ее в зеркале. Телятник, амбар и тропинка теперь тоже находились справа.

Все было так, и логика уверенно подсказывала мне, что мои придумки насчет города – чушь. Как может город, не только не разумное, но и вовсе неодушевленное нагромождение кирпичных и бетонных коробок, переплетение асфальтовых и брусчатых ленточек и полос кого-то любить или ненавидеть? Но так говорила логика, так вещал разум, утверждающий, что у меня-то он в отличие от города есть. Однако мой внутренний голос, которому я привык доверять, нашептывал другое: «Город не мертвый, в нем есть душа. И если он даже не обладает разумом в твоем узколобом понимании, то имеет нечто куда более сильное. Скоро ты в этом убедишься, готовься!»

От размышлений меня оторвал голос водителя:

– Эй, слышь, мужчина! До ГОКа который…

Я наклонил голову в проход и в зеркале над лобовым стеклом встретился с шофером взглядом.

– Могу тебя сейчас высадить. На той стороне остановка, сейчас восемнадцатый пойдет, он тоже до ГОКа. Он отсюда по прямой, крюк не делает. Поедешь?

– Ладно, – сказал я вставая.

Водитель остановил маршрутку. Когда я с ним поравнялся, ссыпал мне в ладонь мелочь.

– В другой раз думай, куда садишься.

– Ладно, – снова сказал я. – Спасибо.

Я вышел из маршрутки и поежился; дул ветерок, и после теплого салона мне стало неуютно. И на кой черт вылез? Сидел бы в тепле. Некуда ведь особо спешить-то. А теперь жди этот восемнадцатый на ветру, да потом затискивайся в него.

Хорошо хоть остановку искать не пришлось, она оказалась ровно напротив. Перехода поблизости я не увидел, но и движение здесь было вялым, с большими разрывами, так что я пересек дорогу внаглую. На остановке никого не было, что меня слегка насторожило: а ну как опять лоханусь? Но вряд ли водитель «однерки» стал бы так меня подставлять: ему это надо? Правда, предлагать ехать другим автобусом, теряя пусть копеечную, но уже бывшую в руках выручку, ему, по идее, уж точно не было нужно. С чего вдруг в нем разыгрался альтруизм, непонятно. С первого взгляда он мне добряком не показался. Хотя первый взгляд не всегда дает о человеке верное мнение, часто случается наоборот.

Мне еще не нравилось, что ехать предстояло восемнадцатым номером. Что-то во мне насчет этого сразу не щелкнуло, растерялся от неожиданности, а так бы, наверное, отказался выходить. Не любил я это число. С ним у меня были связаны самые плохие события. Восемнадцатого числа погибли в аварии родители. Восемнадцатого умерла бабушка. Восемнадцатого же Томка сказала мне, что уходит… С другой стороны, я учился в школе номер восемнадцать; в детстве, тринадцать самых счастливых лет, жил в восемнадцатом доме. Даже моя группа в универе была сто девяносто восьмой, что по сумме цифр, не окончательной, но все же, дает восемнадцать. Может быть, восемнадцать было не плохим для меня, а просто знаковым? Возможно. Но смерть родителей и бабушки создало во мне его отрицательное восприятие, и я ничего не мог с этим поделать. А ведь сумма его цифр давала девятку, очень символичное число. Завершенность, целостность. Опыт и мудрость. Да уж, нечего сказать, завершенность. И такой опыт – ну его в одно место!

А маршрутка номер восемнадцать между тем подошла. Она была большой и желтой. Я люблю желтый цвет, солнечный, теплый. И автобус оказался теплым. А еще, как ни странно, полупустым. Правый ряд состоял из одиночных кресел. Я сел в самое дальнее. Хотел посмотреть в окно, но его покрывала снежная корочка. Поскреб ее большим пальцем, но ожидаемого эффекта мои попытки не принесли, и мне это быстро надоело. Тогда я стал разглядывать пассажиров. Слева, через ряд от меня, ехали две девушки. Та, что сидела у прохода, имела длинные, очень красивые золотистые волосы. Обожаю длинные женские волосы! Правда, сама девушка показалась мне чересчур строгой, даже суровой. Да и черты ее лица были хоть и вполне привлекательными, но на мой вкус слишком жесткими. Возрастом она была, пожалуй, как я, даже старше. Сороковник, плюс-минус год. Хотя многие наверняка не дали бы ей больше тридцати пяти, просто мой глаз наметан. Вторая девушка, сидевшая возле окна, – блондинка с аккуратным каре в светло-голубой куртке – выглядела совсем молоденькой, чуть больше двадцати. Но вот заиграл мультяшную песенку ее мобильник, она поднесла его к уху, послушала и как-то очень уж громко сказала:

– Хорошо, умничка. Давай, пока… Вика, Вика, погоди! А ты не забыла взять краски?.. Умничка! Дедушка тебя после школы отвезет к себе, в художку пойдешь от них. Давай, пока.

«Ага, – прикинул я, – ей не чуть больше двадцати, если дочка ходит в школу. Пусть даже в первый класс. Допустим, родила в восемнадцать. Могла, конечно, и раньше, таких случаев хватает, но статистически логичней предположить, что все-таки в восемнадцать. Нет, восемнадцать плохое число, а девушка хорошая, пусть будет в девятнадцать. Прибавим семь дочкиных лет – получается двадцать шесть. Опять же, плюс-минус год.

Не знаю, почему я сразу подумал, что девушка хорошая. Я ее толком даже не видел – лишь немного в профиль. Привлекли внимание яркие губы. Не ярко накрашенные, а именно сами по себе яркие, это я тоже могу распознать. Небольшой, показавшийся чуть широковатым нос, – не получалось рассмотреть его лучше. Очень гладкий, красивый лоб. Как уже говорил, светлое ровное каре. Она была без шапки, ее соседка тоже. «Как они тут ходят без шапок? – подумал я. – Холод же собачий!» Впрочем, у блондинки с каре на куртке был капюшон.

«Я люблю ее», – подумал вдруг я, и, разозлившись, опять назвал себя дураком. Шутом.

Вообще-то я вижу карточного Шута по-своему. Нет, это понятно, что каждый все видит по-своему, тем более, картины, а ведь карты Таро, по крайней мере те, что у меня, – это, по сути, и есть маленькие картины. Но я еще и не просто вижу, а воспринимаю карты, руководствуясь личными ассоциациями. Мне когда-то посоветовали так делать, пока я не знаю канонических значений, поскольку первое впечатление зачастую и есть верное. Особенно в областях, близких к магии. Признаться, тогда я ни в какую связь Таро с магией не верил, но совета послушался, мне стало просто интересно. И вот что я подумал в первый раз о Шуте…

У меня изображенный на карте человек вызвал некую стыдливую жалость. Да, мне он показался совсем не смешным, а именно жалким. Оборванная одежда, нелепые перья в голове, на бороде нечто странное… Ему и самому будто неловко. Оттого и на лице смущенная растерянность, стыдливый румянец на щеках. Может, он и хотел бы кого-то рассмешить; возможно, это у него и получалось ранее, но сейчас в нем ничего смешного нет. Возможно, недовольный хозяин выгнал его, и сейчас он скитался в поисках лучшей доли. Но ждал, похоже, в первую очередь плохое – недаром на его плече столь угрожающего вида палка. Мне казалось, он говорит: «Оставьте меня в покое, пожалуйста!»

Можно представить и такую картину. Это уже совсем вольная, пожалуй, даже фривольная трактовка, но мне сказали: «Лови ассоциации», вот я и поймал. Итак, все у этого человека хорошо. Пусть не совсем, чтобы очень, пусть просто нормально, печаль-то в его глазах все же читается. И вот хозяин (скорее даже хозяйка – не потому ли он и печален, что тайно и безответно влюблен?) отправляет его выбить ковер. Молодой человек надевает одежонку похуже, берет большую палку-дубину для выбивания ковров и идет на улицу. Вешает ковер и стоит, печальный. Работать-то лень. Но он обязательно справится. Да и куда деваться?

В общем, я бы трактовал эту карту так… Герой нам не угрожает; палка на плече, использовать он ее против нас не собирается. Наши проблемы ему неинтересны. Он смущен, расстроен, печален, и он говорит: «Отстаньте, не до вас, самому хреново!» То есть наша ситуация, проблема, вопрос – и впрямь малозначащая ерунда, ничем опасным не угрожающая, разве что опасностью покраснеть от стыда или смущения. Но дубинку на всякий случай держать под рукой следует.

А еще мне тогда показалось, что он говорит: «Пойдем со мной, и сам все узнаешь. Наверно… Только дубинку возьми на всякий пожарный». Значит, что? Возможен и такой вариант: иди вперед, если и впрямь что-то хочешь узнать. Но не факт, что узнаешь. Или узнаешь, но не то, что нужно. И будь готов к неожиданностям.

Глава 1. Маг

Если уж я упомянул Таро, стоит рассказать, откуда у меня взялись эти карты. Я ведь никакой не таролог, не потомственная гадалка, принявшая (или все-таки принявший?) этот дар вместе с потрепанной колодой по наследству. Все куда прозаичней и проще. Впрочем, не так уж оно прозаично и, если хорошенько подумать, уж точно не просто.

А дело было так. Шесть лет назад, чуть меньше года как мы поженились с Тамарой, я ездил в Израиль. Вообще-то мы собирались туда вместе, это должно было стать чем-то вроде отложенного свадебного путешествия.

В Иерусалиме жила моя знакомая, Тася. Причем знакомая только по переписке; за несколько лет до этого мы пересеклись на одном из сетевых литературных конкурсов, затем еще раз, потом зафрендились в соцсетях, стали общаться. Никакой амурной подоплеки, только общее увлечение «графоманью», как мы это называли, и литературой вообще. Обсуждали книги, делились своими «творениями». Я про нее и не знал почти ничего. В смысле личной жизни. Раз или два она мельком упомянула дочь, вот и все. А когда я женился, поделился с ней радостью. И Тася тоже искренне, как мне показалось, порадовалась за меня и предложила нам с Томкой приехать к ней на недельку-другую. В гости. В Иерусалим.

Ну здорово же! Я сразу бросился все рассказывать Тамаре, и та сначала даже улыбалась, а потом стиснула зубы и процедила: «Ну и уе…й к своей сучке!» Признаться, я тогда чуть глаза на пол не выронил. Мало того что Томка придумала нечто нелепое совершенно на пустом месте – говорю же, я Тасю вживую ни разу не видел, – но меня, пожалуй, еще больше поразило и покоробило, как она это сказала, каким тоном, какими словами – подобного я от нее раньше не слыхивал! Нет, вру, словечки, бывало, проскакивали, но так, между делом, не в таком же контексте, не в обращении ко мне, тем более зная, что мат я не люблю… Да что я несу! Томкина реакция стала для меня настоящим шоком. Меня даже вырубило на какое-то время; в себя я пришел на улице с сигаретой в зубах, хотя курить бросил за год до этого. Помню, меня добила эта дымящая сигарета – где я ее вообще взял? – и я, отшвырнув ее, зарыдал как ребенок, куда-то помчался…

После этого Тамара три дня молчала, а первая фраза, которую на четвертый она как ни в чем не бывало произнесла, меня снова шокировала:

– Когда летим, Шарик?

– Куда?..

– В Израиль.

Шариком она меня называла, пребывая в благодушном настроении. А именно Шариком не потому, что, дескать, «Шарик, служи!», а оттого лишь, что мое имя, Гелий, ассоциировало у нее с воздушными шариками. Почему меня так назвали родители, я не знаю. В детстве я искренне считал, что папа с мамой просто перепутали букву, и на самом деле хотели назвать меня Гением. А потом, став постарше, я все стеснялся у них об этом спросить. До тех пор, пока спрашивать стало не у кого. Так происхождение собственного имени и осталось для меня загадкой. Думаю, вряд ли родители, простые люди, боготворили инертный газ, второй элемент периодической системы Менделеева. Скорее, так звали кого-то из наших родственников. А уж его, может, назвали и правда в честь газа.

Тем временем жена действительно стала готовиться к поездке, как раз тогда и объявив, что это наше отложенное свадебное путешествие. Она увлеченно ползала по туристическим сайтам, выбирая, на какое море лучше съездить из Иерусалима – Средиземное, Мертвое или Красное, но узнав, что Мертвое на самом деле никакое не море, сильно удивилась, задумалась еще сильнее и сказала, что нужно съездить на все, включая Мертвое, потому что мало ли кто чего говорит, но если оно называется морем, то нечего ее за дурочку держать. Как-то так. На самом деле слов было куда больше, включая те самые, нелюбимые мной. Осторожный намек на то, что помимо морей не мешало бы посетить и святые места, хотя бы Храм Гроба Господня, Томка с возмущением отвергла, сказав, что храмы вместе с гробами она в гробу видела.

Билеты были уже куплены, чемоданы почти собраны, когда за два дня до отъезда Тамара с поразившей меня ненавистью сказала, что никуда она не поедет, что я специально везу ее к своей б…и, чтобы при ней ее опозорить, на ее доверчивых, честных глазах творя то-то и то-то (было рассказано в подробностях, красках и звуках, что именно и как), а потом бросить ее умирать на берегу Мертвого моря. Все это звучало для меня жутко и дико, было ненормальнее бреда сумасшедшего, но последняя фраза оказалась «контрольным выстрелом в голову». Я сорвался, наорал на Томку, хлопнул дверью и, перекантовавшись две ночи у друга, полетел в Израиль один.

Скажу честно, я уже на самом деле собрался переспать с Тасей, чтобы стало не так обидно, чтобы преступление, пусть даже и после наказания, все-таки совершилось. Но встретившись с Тасей, понял, что не смогу это сделать. Даже не знаю, как правильно объяснить… Пусть я даже был вправе… Хотя нет, и права мне такого никто не давал. Но если рассуждать логически, здраво… Тьфу ты, какая там логика?.. Короче говоря, это в любом случае была бы измена, а измену, как ее ни объясняй, ни оправдывай – и я знал это точно – я и сам бы простить не сумел. Чего и в самом деле не смог сделать позже, но это было потом, а тогда я пытался понять себя. Чего хочу, чего могу, чего мне на самом деле надо.

К слову сказать, Тася и не делала никаких попыток сближения. Почему я приехал один, она тоже не спросила: то ли поняла по моему «бодрому» виду, то ли имела свой, не хуже моего, внутренний голос, который ей все про меня рассказал. А может быть, карты… Нет-нет, карты вряд ли. Хотя…

Еще общаясь с Тасей в сетях, я узнал, что она занимается Таро. Не профессионально, но, как я понял, владеет предметом прилично. И вот, сидя с ней во второй или третий вечер за стаканчиком виски и наблюдая по телику за тулупами, флипами и прочими лутцами-акселями (шел мировой чемпионат по фигурному катанию, а Тася оказалась его заядлой болельщицей), я выпалил вдруг:

– А погадай мне на картах!

Тася вздрогнула и, забыв о любимом виде спорта, медленно повернулась ко мне, побледневшая так, что мне стало страшно. Я в самом деле испугался, что ей сделалось плохо и вскочил уже, чтобы помочь, но Тася остановила меня взмахом руки и просипела, будто ей не хватало воздуха:

– Я никогда… Слышишь?.. Я никогда не буду тебе гадать.

После этого она вновь развернулась к экрану, и через пару минут снова издавала ликующие, отчаянные, изумленные и прочие, в зависимости от ситуации на льду, звуки. Я же сидел как пришибленный. Я ничего не мог понять. Я чувствовал себя полнейшим идиотом. И было почему-то очень-очень стыдно. Если бы не поздний час и не близкое к нулю знание священного города, я бы, наверное, схватил сумку и помчался на автовокзал, чтобы ехать в аэропорт. Но я влил в себя полстакана вискаря и остался. А утром Тася дала мне карты.

Они были не новые, но очень красивые, словно маленькие картины. Как я узнал позднее, это были современные, конечно же, типографского изготовления недорогие карты, но сделанные «по мотивам» колоды Висконти-Сфорца, так называемых «старомиланских» карт, которые рисовались в средние века вручную и которых на сегодняшний день в музеях мира осталось менее трехсот штук. Карты лежали в малиновом бархатном мешочке, затянутом желтым шнурком, и когда Тася протянула мне этот мешочек, ничего не понял вначале.

– Я дарю их тебе, – сказала она. – Их нужно дарить, так будет правильно.

– Что это? – взялся я за шнурок.

– Постой, – накрыла мою ладонь своей Тася. – Откроешь потом, дома. Пусть они к тебе немного привыкнут.

А потом она и сказала мне, что пока я ничего в Таро не смыслю, мне нужно просто знакомиться с картами: перебирать их, рассматривать. И, как она тогда сказала, «ловить ассоциации», поскольку первое впечатление очень часто и есть самое верное.

– Пока ты не знаешь общепринятых значений, тебе нужно придумать… нет, не придумать, а уловить, почувствовать свои. Эти карты – не мертвые картонки. Они все чувствуют, и они говорят. Нужно только суметь их услышать. В Таро это самое главное. Потом, если захочешь, ты прочтешь и узнаешь каноны. Но интуиция, внутренний голос, чутье должны всегда оставаться на первом месте. Карты – не истина, они лишь проводник между тобой и ею.

– Суметь услышать… – повторил тогда я. И подумал, что это нужно не для одних только карт. Многие неприятности и ссоры, несчастья и беды случаются как раз из-за того, что мы не умеем слушать. Не хотим услышать.

Того, что я услышал пять лет назад от Тамары, я уж точно слышать не хотел. И никакое умение тут бы помочь не могло. Да, это про то, что она меня бросает. Но не только. С этим еще как-то можно смириться, понять, как говорится, простить и все такое. Все мы люди, чувства приходят и уходят, а страдать всю жизнь с нелюбимым, когда сердце занято другим, – это разновидность мазохизма и никому не нужное самопожертвование. Лучше сразу расставить все точки над i, не мучить друг друга и расстаться если не друзьями, то уж не врагами точно. Да, все правильно, все верно, я обеими руками «за». И я бы, наверное, тоже все понял, принял и простил. Но есть на свете такое, чего простить нельзя. По крайней мере я не смог. Томка убила нашего ребенка. Нашу неродившуюся дочь. Теперь, когда мои глаза не зашорены любовью к этой… женщине, я ничуть не поражаюсь, что она это сделала. Но я до сих пор не могу понять, зачем она мне это сказала. Ну, ушла бы к своему Серунчику и ушла (она его так называла, я слышал, Сергу-уунчик, мягко проглатывая «г»). Гелий, прости, бла-бла-бла, я полюбила другого и, бла-бла-бла, жить без него не могу. Отпусти, умоляю, меня, бла-бладину такую! И ведь я отпустил. Не так, правда, как делают это настоящие мужчины в романах. Хотя они там, в романах, настоящие-то, чаще всего убивают изменщицу с ее хахалем, да и смотрят опять стальным взглядом в манящую даль. Я же никого убивать не стал, а совершенно непристойно поистерил, взывая к совести любимой, к ведьтыжеобещалалюбитьвечно и намжебылотакхорошовместе. А уже потом, совсем-совсем потом, после нарезания кругов по городу и ночевки у друга, был пусть и не стальной, а скорее, клюквенно-морсный – такой же красный, мокрый и кислый – взгляд, устремленный не в даль, а в пол, и жалкий лепет о том, что да, я все понимаю, конечно же ты вправе, а я нет, и что, может быть, все-таки… В общем, как бы то ни было, но я же ее отпустил. Да и куда бы я делся! И вот уже после всего этого, уже на следующий даже день, пакуя чемоданы и сумки, которые мною же и полагались быть доставленными к вокзалу (Серунчик жил в другом городе и сокровище свое узрел во время одной из командировок, оценив его по достоинству в двух других)… Черт, у меня до сих пор не поворачивается язык повторить то, что она тогда сказала!.. В общем, собираясь на встречу со своей теперьужеточнонастоящей любовью, Томка как бы между делом призналась:

– Шарик, а у нас бы с тобой была дочка. Но Сережа хочет своего ребенка, и я сделала аборт.

Вещи к такси она таскала сама, матеря меня отборно и красочно. А я тогда впервые послал матом ее. Свою любимую! Я! Который в принципе ненавидел материться. Но тогда это вырвалось у меня легко и естественно, я не сразу и осознал, что именно произнес. И когда понял, мне не было стыдно. Просто есть вещи, которые нельзя говорить по-другому. Не в смысле запрещено, а в смысле невозможно. Те слова, что я тогда выпалил, предназначены для подобных случаев, словно «Горько!» после свадебного тоста. Да и, в принципе, в ту минуту она уже не была мне любимой. Она уже была мне врагом.

Да, я ненавидел их обоих – ту, кто убил мою дочь и того, кто заставил ее это сделать. Но его, наверное, все-таки больше, ведь он еще отнял и мою любовь… Смешно, но сейчас я ему даже благодарен за это. Но только за это. Смерть моего неродившегося ребенка я им не прощу никогда. Пусть кто угодно говорит, что нерождение – это не есть смерть. Сладко бы они об этом вещали, если бы им тоже не дали родиться.

Через два года Серунчик застрелился. Он был военным, так что сделал это из табельного пистолета. Когда я об этом услышал, признаюсь, меня охватило злорадство. И тогда же я подумал, что, возможно, уведя от меня Томку, Сергей сделал доброе дело. Что он меня, может быть, спас от подобного исхода.

Вспомнив эту смерть, я невольно вспомнил и другую. Наверное, все в нашей жизни связано в такой прочный узел, что мы даже не видим его, настолько он плотен. Буквально за день до того, как моя бывшая теща написала мне… Да, она даже после нашего развода с Тамарой еще года три писала мне письма, добрая деревенская женщина. Кстати, Томка была ей не родной, они с мужем, которого я уже не застал, взяли ее из дома малютки. Да и странно было бы, если бы у такой славной матери родилось бы такое вот… В общем, она написала мне, что Сергей застрелился, а за день до этого был день рождения Таси. Я, как обычно, зашел в социальную сеть, открыл Тасину страничку и стал писать ей сообщение. Что-то стандартное, типа «желаю здоровья, счастья…», а еще приписал, чтобы приезжала в гости, благо я теперь человек свободный и она может не бояться, что ее тут встретят ревнивыми взглядами. Что-то еще в том же духе, с потугами на юмор… И тут мой взгляд уловил нечто странное. Точнее, я сразу, как зашел на Тасину страничку, все увидел, но тогда ни мое сознание, ни его «подкорковая» часть на это не среагировали. А теперь я вдруг осознал, что фото плачущей поминальной свечи как-то не вяжется с именинными поздравлениями. Я стал читать запись на «стене» и почувствовал, как холодеет у меня внутри, будто я проглотил ломоть полярной ночи. Тасина дочка писала поздравление маме. Только адресовано оно было на небеса. Оказалось, Тася умерла почти уже год назад. Неожиданно, непредсказуемо, нелепо… Издав стон, я удалил поздравление, которое не успел еще, к счастью, отправить. Впрочем, какое там счастье… Это был шок. И, конечно же, я вспомнил подаренные карты. Тут же мелькнула мысль: потому и подарила, что знала уже, от них же и знала, что они больше будут ей не нужны. Не спорю, это была идиотская мысль. И времени с моей поездки прошло достаточно много, и наверняка у Таси была не единственная колода. И все же, все же, все же…

Вот так, вслед за страшным известием о смерти очень хорошего человека пришла весть о самоубийстве того, кого я ненавидел. Была ли в этом какая-то связь? Теперь-то я почти уверен, что такие знаки случайными не бывают.

А тогда меня вдруг жахнуло мыслью… Мне пришло в голову, что за свою жизнь по-настоящему, безоговорочно, я ненавидел только двух человек: пьяного водителя, убившего моих родителей и Серунчика, забравшего все остальное. И вот теперь они оба мертвы – первого через год сожрал рак, а второй засадил себе в голову пулю. Или куда он ее там засадил… И я подумал: а что если их убила моя ненависть?.. Казалось бы, а как же Томка? Ведь я ее тоже ненавидел. Но, как уже и сказал, наверное, все же не так сильно, как этих. Наверное, какие-то крупицы, песчинки, пылинки былой любви не дали механизму ненависти развить убойную силу. Впрочем, я точно не знаю, жива ли Тамара. До меня долетел как-то слух, что она спилась, чуть ли не бомжует, но больше я о ней ничего не слышал, а специально что-то узнавать даже и не собирался.

Зато я вспомнил кое-что еще. Я ненавидел уродливую общагу, в которой жил около года, учась в универе, и ее вскоре снесли. Я очень не любил свою первую работу, и предприятие сначала обанкротилось, а потом и вовсе прекратило существование. И даже ненавистное дерево, росшее под окнами моей прошлой квартиры, которое заслоняло мне свет, а однажды, в ураган, выбило стекла, – и то спилили. Да, дерево мешало не только мне, общага давно просилась на снос, а предприятия в те годы банкротились пачками. Но тем не менее, но все же!.. Что, если моя нелюбовь, моя ненависть действительно имела разрушительную силу? Тогда будь осторожнее, город Красотинск! Похоже, я маг. Не надо меня злить – уничтожу.

Маг, маг!.. А что говорит о «Маге» Таро? Его карта означает волю, мастерство, способность рисковать, веря в свои силы. Ничего не желать и не делать почти так же ужасно, как желать и творить зло.

Верить в свои силы – вот что действительно важно. Независимо ни от каких карт, всегда и везде.

Что касается моих ассоциаций, они следующие. Изображенный на карте колдующий за длинным столиком, одетый в красное Маг задумчивый, даже грустный. Он немолод, но и вовсе не стар. Если хорошо приглядеться, ему нет и пятидесяти. Тридцать восемь? Почему бы и нет. Почему бы и впрямь нам не быть с ним похожими?

Но если я и в самом деле маг, то выходит, что я – маг-разрушитель. Мое оружие, мой волшебный посох – это ненависть. Получается, мне нужно верить в свои силы, чтобы крушить все подряд, убивать?.. Как-то это, если честно, не весело. Хорошо, пусть эта способность будет для защиты, которая никогда не помешает. Но если во мне и впрямь имеются магические способности, то неплохо бы уметь их обращать и для добрых дел. Дедом Морозом я, конечно, быть не собирался, но почему и не помочь тому, кому плохо? Не знаю, снять, например, силой мысли зубную боль или кошку с дерева. Только ведь для такой магии ненависть как инструмент не годится. Тут, скорее, нужно противоположное чувство – любовь. А любить я себе пять лет назад запретил, чтобы не было опять «мучительно больно». Но вот только любовь эта, будь она неладна, моих запретов, похоже, устала бояться.

Я снова посмотрел на девушку с каре. Да нет же, я и не переставал на нее смотреть, просто мысли унеслись «по волнам памяти». Но сейчас я вернулся из прошлого, и мой взгляд стал осмысленным. А та, которой я откровенно уже любовался, будто что-то почувствовав, резко повернулась и перехватила мой взгляд. У нее были зеленые глаза!.. Вряд ли мы смотрели друг на друга дольше секунды, но мне хватило и это мига, чтобы убедиться: моя пятилетняя крепость рухнула. Я на самом деле влюбился.

Это было плохо. Нет, это было ужасно! Я реально испугался того, что со мной случилось. Я не хотел повторения кошмара.

«А ну прекрати нытье! – проснулся вдруг внутренний голос. – Кошмарно! Плохо! Ужасно! Что за трагедию ты тут ломаешь? И перед кем?.. Почему ты решил, что единственный случай – это приговор на всю жизнь? Если бы любовь несла только боль, если бы все возводили против нее стены, что стало бы с человечеством, ты подумал? Откуда бы взялись составляющие его человеки?.. Ты ведь только что хотел получить инструмент для «доброй магии». И вот его тебе дали, а ты вопишь: кошмар! караул! Но тогда никакой ты не маг, и даже не шут, а просто слюнтяй и придурок».

Голос вдруг замолчал. В самом деле, я будто реально почуял это молчание. Оно словно ждало моего решения, давало мне пространство для шага, который – я уже сознавал это – должен был совершить.

Я вспомнил советы Мага из карт Таро. Верить в свои силы… Ничего не желать и не делать – ужасно…

Что ж, Гелий, поверь в себя и действуй. Не обязательно разрушать города. Попробуй для разнообразия что-то создать.

Глава 2. Верховная Жрица

Есть у меня недостаток – я стеснительный. Особенно в отношениях с женщинами. Вот понравится мне девушка, но пока я думаю, как к ней подойди, заговорить, пока решаюсь, ее уже и след простыл. Так и в этот раз, с моей блондиночкой. Думал, приедем, выйдем из автобуса, я подойду: «Привет, я теперь ваш новый коллега», представлюсь, слово за слово, так и познакомимся. Но тут же стал сомневаться; я ведь пока не коллега, вдруг меня еще не возьмут? И потом, что значит коллега? Я устраиваюсь в айтишное управление программистом, а где и кем работает моя зеленоглазочка – понятия не имею. Вдруг она какая-нибудь большая начальница, а я к ней в коллеги набиваюсь. Или, наоборот, уборщица… Впрочем, ну и что, если уборщица? Сразу разлюблю? Тьфу, не в этом же дело! А большие начальники вообще на маршрутках не ездят, у них крутые тачки имеются, а то и вовсе служебные, с водителями.

В общем, пока я менжевался, блондинка с соседкой вышли из автобуса. Между прочим, моя красавица оказалась очень высокой, не сильно, думаю, ниже меня, а ведь во мне метр восемьдесят три. Мне очень нравятся высокие женщины. Хотя дело не в росте; главное, чтобы в женщине была изюминка, нечто такое, не всегда осознаваемое, что делает ее особенной, неотразимой. Зеленоглазка ее точно имела. А еще она была удивительно стройной. Я бросился ее догонять, но меня тормознул водитель:

– А платить кто будет?

Только сейчас я расчухал, что до сих пор держу в руке мелочь; собрался ведь передать, когда сел, но увидел ее – и все из головы вылетело. Я извинился, ссыпал деньги в ладонь водителя и выскочил. Девушки уже открывали дверь проходной. Я бросился за ними, ворвался внутрь и конечно бы догнал, если бы не очередное препятствие – турникеты, словно в метро. Идущий на работу народ и впрямь как в метро прикладывал к ним какие-то карточки и лишь после этого, мигнув зеленым, турникет открывался. Разумеется, я понял, что прикладывают они не проездную карту, а пропуск, но у меня-то его не было!

Между тем это стало не только досадным препятствием, помешавшим мне догнать блондинку, но и реальной проблемой, в самом буквальном смысле закрывающей мне путь к будущей работе. Охранник, увидевший, как я, глядя на турникеты, оторопело моргаю, подошел и спросил, в чем дело.

– Мне на работу устраиваться, а тут… Вы меня пропустите?

– Вон там, – ткнул охранник на дверь сбоку от входа, – бюро пропусков. Получите временный пропуск, если вам и правда назначено.

Лишь теперь я вспомнил, что когда в последний раз созванивался с будущим начальником, он сказал, что выпишет пропуск, который я должен получить в бюро пропусков. Но я умудрился и это забыть. Интересно, я так поглупел от любви, от северного холода или из-за очередных происков Красотинска? Решив, что поумнеть стоило бы уже в самое ближайшее время – дураков без протекции редко берут в программисты, – я направился в бюро пропусков, где после внимательного изучения паспорта мне выдали желтую картонку с надписью «Временный пропуск», моими ФИО и служебными отметками. Благосклонно кивнув, увидев это приобретение, охранник пропустил меня через вертушку рядом со своей застекленной кабинкой.

Когда-то, в пятидесятые, в Красотинске построили не просто ГОК, а целый ГМК – горно-металлургический комплекс, где кроме обогатительной фабрики присутствовало и металлургическое производство. Но в девяностые плавильный и еще пару цехов закрыли, людей сократили, в итоге и сам Красотинск «похудел» на треть. Но все равно Красотинский ГОК занимал большую площадь, почти как второй город, в котором даже ходили автобусы, большие, не очень новые, но вполне добротные и чистые. У них тоже были номерные маршруты, нужный опять оказался «единицей», что вселило в меня добрые надежды. Число цели – лучше и не придумаешь. Но, когда я уже ехал по комбинату в автобусе, настроение резко испортилось. Я лишь теперь осознал реальную огромность ГОКа и отчетливо понял, что найти здесь мою любимую куда невозможнее, чем пресловутую иголку в сене. Надеяться на то, что мы и впрямь окажемся коллегами, я, конечно, не перестал, но шанс этот мой рассудочно-трезвый остаток сознания безжалостно уронил к самому плинтусу. И выдал отчетливое понимание: познакомиться с моей стройной «зазнобой» я могу только в маршрутке. Что ж, и это не мало.

Управление, где я планировал получить место, называлось Расчетно-информационным, сокращенно РИУ. Почти Рио, невольно подумал я, и, как оказалось, не я один. Моих будущих коллег, как и меня впоследствии, многие называли «бразильцами». А первым, что спросил у меня на собеседовании будущий начальник, было не еврей ли я.

– Почему? – растерялся я, ожидая совсем других вопросов.

– Лакин Гелий Аркадьевич, – ответил начальник, глядя в мои документы. – Подозрительно как-то.

Говоря откровенно, я и сам толком не знал, какой я национальности. В детстве это вопрос не возникал, а потом, когда погибли родители, а вскоре умерла и бабушка, спросить было не у кого. Заводить подобные разговоры с двоюродной теткой и ее вечно угрюмым мужем, у которых я жил три последних школьных года, мне даже в голову не приходило. Одевали, кормили, включая и время учебы в универе – и на том спасибо, причем искреннее и огромное. Денежные траты я им, правда, потом с лихвой восполнил, но виделся с ними после учебы раза три максимум, чаще не было желания с обеих сторон. Какие уж тут расспросы о происхождении.

Так что я не знал, что ответить будущему начальнику – ярко-рыжему, начинающему лысеть крупному дядьке лет сорока пяти. Звали его Юрий Юрьевич, а фамилию я, признаться, забыл.

Тут мне вспомнилась моя поездка в Израиль, и я непонятно зачем ляпнул:

– Ну, может, немного. А это имеет значение?

– Нет, – коротко бросил Ю-ю (как я мысленно его окрестил, опять попав в точку – так за глаза его подчиненные и называли) и продолжил изучать документы. Затем резко их оттолкнул и сказал: – В бездну! – Понятно, я упал духом, собираясь уже высказать все, что думаю по этому поводу, но он пояснил: – Что на них смотреть? Ну, работал ты там-то и там-то, ну получил первую категорию. Так это было там-то и там-то, а не у меня. Вот я сам погляжу, кто ты такой, тогда и посмотрим. А пока – программист-стажер на три месяца с минимальным окладом.

– Ты мне вообще-то другое по телефону обещал, – обнаглев от неожиданности, не стал я с ним особо любезничать. В конце концов, он тоже мне «тыкал», да и старше меня не на много.

Ю-ю, похоже, это даже понравилось. Он коротко хохотнул и сказал:

– Тебе послышалось. У нас тут связь не очень, искажает. – Затем помолчал, поправил галстук и взглянул на меня исподлобья: – Я свои обещания выполняю. Только не собираюсь платить первому встречному с улицы. Пусть он даже Гений, а не Гелий. Покажешь себя за три месяца – тогда и вспомним тот разговор. Не нравится такой расклад – в бездну! – двинул он ко мне документы.

– Нравится, – буркнул я, в глубине души соглашаясь с его логикой. Мне лишь не понравилось, что он не сказал этого сразу. Хитрый жук. Видать, боялся тогда спугнуть, решив, что когда человек уже настроился, свыкся с мыслью и приехал в такую даль – отказаться будет сложнее. Психолог хренов. Еще неизвестно, кто из нас еврей.

В тот день поработать мне так и не довелось. Я даже толком не успел познакомиться с будущими коллегами. Ю-ю привел меня в какой-то тесный кабинет, где сердито гудели, как потревоженные пчелы, около десятка разновозрастных теток, и я было начал впадать в панику. Он обозвал их какой-то оспой (как позже выяснилось, ОПСоп – Отдел программного сопровождения), на что тетки не обиделись, но гудеть перестали, уставившись на меня любопытно-плотоядными взглядами. Ю-ю же схватил меня за руку и потащил в смежный с этим кабинет – совсем уже крохотный, как грузовой лифт, где стояли впритык два стола. Один оказался свободен, а за вторым сидела девушка лет тридцати с классически красивым лицом, почти как у Одри Хепберн, но несколько укрупненным, и длинными темными волосами с вкраплением ярких зеленых и малиновых прядей. Девушка читала «Норвежский лес» Харуки Мураками и даже при виде начальника не стала прятать книгу, лишь закрыла ее, заложив страницу конфетным фантиком, и подняла красивый томный взгляд.

– Уволю, – сказал Ю-ю, затем повернулся ко мне и некультурно ткнул в ее сторону пальцем: – Ольга Александровна Тета́кова, хозяйка этих хором. Ну и как бы твоя теперь непосредственная начальница.

– Ого! – оживилась Ольга Александровна. – Наконец-то разродились. Что за хрен?

– Ольга! – рыкнул начальник. – Я тебя точно уволю!

– Не-а, – равнодушным тоном ответила та, а Ю-ю уже тащил меня из кабинета.

– Она нормальная, – сказал он уже в коридоре. – И программист от бога. Только слегка эксцентричная. Привыкнешь.

Потом он отвел меня в Отдел кадров, сдал с рук на руки оформляющей прием на работу сотруднице – и началась у меня трудоустройная карусель до самого конца дня. Дело в том, что помимо заполнения различных бумажек в самом Отделе кадров, мне пришлось пройти три инструктажа (по технике безопасности, противопожарный и еще один, связанный со спецификой деятельности ГОКа), пообщаться со службой безопасности, сфотографироваться на постоянный пропуск, заключить договор с представителем банка об открытии зарплатного счета… И поскольку, как я уже говорил, комбинат был огромен, а нужные мне подразделения отстояли порой друг от друга столь далеко, что приходилось пользоваться внутренними автобусами, то на все про все у меня и ушел остаток рабочего дня. Я даже пообедать толком не успел, перекусил наскоро пирожками с чаем в буфете.

Вернувшись в гостиницу, я рухнул с гудящих ног на застеленную бежевым покрывалом кровать. Хорошо еще, что заставил себя завернуть перед этим в магазин и купил колбасы, сыра, воды, а то ведь сил, чтобы сходить в гостиничный ресторан, могло и не хватить. Да и дорого это для меня, денег осталось не так много, до первой зарплаты, как до Юпитера, а ведь еще нужно квартиру снимать. И чем скорее, тем лучше, потому что гостиница выдоит из меня остатки финансов влет, и что мне останется – пятку сосать? Или сразу у новых коллег побираться? Нет, это не дело. И я решил, что полежу еще пять минут и открою ноутбук, пошарю по местным сайтам с объявлениями о сдаче жилья. Подумав об этом, я блаженно расслабился… и заснул.

Проснулся я в семь утра. В животе урчало так, что этот звук меня, наверное, и разбудил. Я ведь накануне так и не поужинал, да и обед назвать обедом было сложно.

Что ж, купленные на ужин продукты вполне сгодились и для завтрака. И у меня еще осталась уйма времени до автобуса. Я открыл было ноут, чтобы поискать все же квартиру, но сразу и передумал. Решил поговорить об этом на работе. Местные всяко уж знали, что у них тут с жильем, могли посоветовать что-нибудь дельное. Кто знает, может, вообще кто-то из моих коллег сдает квартиру.

А еще я понимал же, что хитрю, сам себе пытаюсь мозги запудрить. Ведь я уже придумал, на что потратить случайно выпавшее свободное время. Нужно пойти к остановке восемнадцатой маршрутки, сесть в нее и, набравшись смелости, заговорить с прекрасной блондинкой. Потому что влюбленность моя ничуть не прошла. Напротив, мне всю ночь снилась зеленоглазка. И почему-то все время в автобусе. Впрочем, вне его я ее почти и не видел.

Не знаю, зачем я, собственно, себя уговаривал, ведь сделать это казалось таким логичным. Но внутренний голос почему-то твердил: «Не делай этого, будет хуже». Интересно, хуже, чем что? Чем я вот так бесцельно сижу и страдаю?.. А ну-ка, что скажет Таро?

Я достал заветный бархатный мешочек, вынул карты, отделил старшие арканы от младших и тщательно перетасовал. Раскинул веером. Первую карту вытянул на то, чтобы идти на восемнадцатую маршрутку. Это был «Отшельник». Негативная характеристика. Плохо. Неужели внутренний голос прав? Уже ни на что не рассчитывая, вытащил карту на то, чтобы не ходить. «Повешенный». Тоже негатив. Но у какой карты он больше? Я забыл.

Когда я только начал заниматься Таро, сразу понял, что все я запомнить не смогу. Все значения карт, все нюансы. Их ведь множество! Да еще разнятся в многочисленных источниках. Я уж молчу про то, сколько существует раскладов! Даже если брать только канонические… А где найти на все это время? Где взять столько терпения и усидчивости? Ладно бы еще я собирался заниматься всерьез, гадать профессионально, зарабатывать этим. Но нет, это было точно не для меня. А вот так, чтобы изредка сделать расклад-другой чисто из спортивного интереса, или вот как сейчас, узнать как лучше поступить, – для этого мне было лень учиться. А кто такой программист? Это и есть самый большой лентяй, который из-за лени делать что-то нудное и рутинное пишет для этого программу. Вот и я написал. Сделал базу данных, куда загрузил значения карт из нескольких источников, создал формы и модули основных раскладов, еще кое-что по мелочи. В общем, облегчил себе жизнь по части работы с Таро. И сейчас я, загрузив основной модуль, вызвал расклад выбора, основанный на характеристиках негатива-позитива старших арканов и убедился, что «Повешенный» не на много, но все-таки негативнее «Отшельника». То есть, идти на ту маршрутку плохо, но не ходить еще хуже. Круто!

Я почесал в затылке, достал свои «гадальные» камешки, потряс их в зажатой ладони и бросил. Что за камешки, с подробностями долго рассказывать. Может, потом как-нибудь. Я их тоже привез из той израильской поездки. Если коротко, один камешек был из древней крепости Масада, что на берегу Мертвого моря (я к нему все-таки съездил, назло, видимо, Томке), другой – из Эйн Карема, живописнейшей части Иерусалима, а третий и вовсе был не камнем, а отшлифованным волнами кусочком ракушки, что я перед самым возвращением, гуляя по Тель-Авиву, подобрал на берегу Средиземного моря. Они у меня долго валялись в коробочке вместе с парой шекелей, белой кипой – традиционной еврейской шапочкой, что выдавали возле Стены Плача, и еще парой памятных вещичек с Земли Обетованной. И вот я их как-то достал и стал перебирать в ладони. А потом бросил, словно игральные кости, перед собой. И решил, что это и будут мои «гадальные» камни. Тот, что из крепости, будет означать борьбу, самоотверженность; который из Эйн Карема – спокойствие, созерцание; ну а ракушка с моря – волнение, переменчивость. Или, отвечая на вопрос: делать что-то или нет, – «делать», «не делать» и «хрен его знает».

После броска ближе ко мне лег «хрен», потом «делать», а «не делать» отлетел к самому краю стола и упал на пол. Я собрал камешки, оделся и пошел к остановке восемнадцатой маршрутки.

Теперь уже, не доверяя городу, я тщательно изучил по карте маршрут. Можно было, конечно, оставить навигатор запущенным, воткнуть наушники и шагать, выслушивая: «На следующем перекрестке поверните направо», но мне это показалось стыдным. Будто я опасаюсь проделок Красотинска и страхуюсь. Это же надо, я стесняюсь города! Дожил.

Да и чего там было идти-то – так, ерунда. Это на «единичке» мы объезжали озеро, потому путь и показался длинным. Сейчас же я увидел, что если идти вдоль ближнего берега, то расстояние сократится чуть ли не вдвое. Кстати, на карте это озеро именовалось Первомайским. Ничего не имею против, хоть и подозреваю, что «девичья фамилия» у него была другой.

Я миновал переименованное озеро, пересек тот самый перекресток, после которого мне нужно было направо и увидел перед собой пятиэтажный, но какой-то слишком уж длинный, как упавший небоскреб, дом. На карте он, естественно, был обозначен, но там его длина не бросалась в глаза. И когда я намечал маршрут по карте, то видел, что мне этот дом придется обходить и лучше это делать справа, так было ближе. Но сейчас я увидел в здании, почти напротив себя, арку. То есть, не арку, они же имеют криволинейное перекрытие, а это был квадратный в сечение сквозной проход. Но ключевым словом здесь было «сквозной», и я, обрадованный, что не придется тащиться в обход, направился к этой неарочной арке. Подойдя к ней, я увидел на другой ее стороне, силуэт человека. Поскольку внутри самой арки было темно, против света я не мог рассмотреть деталей, увидел лишь, что человек без шапки – местная фишка, не иначе – и в длинном пальто. Человек почему-то не двигался, будто кого-то ждал. Может и так, но не меня же, какая мне разница! И я вошел в полумрак арки. Незнакомец тут же шагнул в сторону и исчез из поля зрения. Мелькнула мысль: он увидел, что я иду, и успокоился. Разумеется, это было глупостью – если бы у человека имелись недобрые намерения, он бы поджидал меня внутри арки, прижавшись к стене, чтобы остаться незамеченным. Я убедился, что он ничего против меня не замышляет, когда вышел по ту сторону арки, – никто меня там не подстерегал. И я, тут же забыв о бесшапочном незнакомце, завертел головой, соображая, куда двигаться дальше. То есть, в какую сторону идти, я знал, но теперь прямой путь заслоняли другие дома. Я обошел самый ближний, благо он не был длинным, но уперся в гаражные блоки, которые бы пришлось обходить по сугробам. Покрутившись еще меж домами, я понял, что зря обрадовался арке, лучше было идти по намеченному маршруту. И теперь не видел другого выхода, как вернуться и продолжить оттуда, где я с него сошел. Для этого следовало опять перейти на другую сторону длинного дома. И я, злясь на себя за глупость, направился к сквозному проходу. Вскоре я стоял перед упавшим небоскребом. Вот только никакой арки – ни круглой, ни квадратной в нем не было. Я затряс головой. Да что ж такое? Мне ведь не могло присниться! Или это другое здание, просто похожее?.. Или… Или снова начал шалить город, и это зеркальный образ длинного дома? Тогда арка в другой стороне. Но это же чертовщина, такого попросту не бывает! Спине стало мокро и холодно. Город. Невзлюбившее меня скопление каменных коробок. Какая чушь! Может, я попросту схожу с ума? Или меня подводят к этому целенаправленно, непонятно кто, зачем и как? Например, этот незнакомец в длинном пальто…

Мне вдруг стало по-настоящему страшно. Мысль о том, что меня поджидал за аркой неизвестный злодей трансформировалась в нечто большее. Да, меня здесь точно что-то поджидало… Вернее, не что-то, а нечто – недоступное обычной логике, неподвластное разуму – ирреальное, магическое, потустороннее! Но тем не менее безусловно существующее, а оттого еще более жуткое.

Я заметался вдоль длинного дома, словно пытаясь сбежать от настигшей меня жути. Я приехал сюда не для того, чтобы заблудиться в мистическом тумане безумия! Да, мне многое хотелось забыть из своего прошлого, но я не собирался забывать самого себя, превратившись в пускающего слюни идиота!

Я поскользнулся, удержался на ногах, но с головы слетела шапка. Это меня сразу отрезвило. Может они тут и ходят без шапок, чтобы остужать голову, не дать мозгам растаять в магическом вареве этого хищного города? Или он охотится не на всех, а на тех лишь, кого по ведомым ему одному причинам выбрал в качестве жертвы, и я как раз попал в эту фатальную выборку? Город-маг, злой волшебник… А может, никакое это не иносказание, и он на самом деле затеял против меня магические козни? Если это так, то я уже тебе сказал, Красотинск: берегись, ведь я тоже маг! Пусть и не умею еще ничего толком, но ради того, чтобы дать тебе отпор, обязательно научусь.

Выдохнув и почти успокоившись, я посмотрел на часы. Восемнадцатая маршрутка должна была прийти минут через пять. Может, она ходила часто, но мне был нужен конкретный автобус, идущий именно в это время. Ведь моя зеленоглазая любовь поедет именно в нем. Но если я стану обходить дом, будь он прямым или зеркальным, то не успею точно. И тут меня осенило. Зачем идти именно к той остановке, где я садился тогда? Ведь я помнил, откуда пришла маршрутка. И если я побегу вон туда, то должен попасть как раз на нужную улицу. Этот путь гораздо ближе. Даже если поблизости не окажется остановки, я проголосую да и все. Неужели не подберет?

И я побежал. Почти наугад, но оказалось, что верно. И выскочил на нужную улицу как раз в тот момент, когда мимо промчалась желтая маршрутка номер восемнадцать. Я рванул следом, вопя и размахивая руками, но где там! Обидно было так, что захотелось кого-то убить. Я огляделся, будто и впрямь в поисках жертвы. Неподалеку стояла и смотрела на меня женщина. Высокая, плотная, статная, в длинной белоснежной куртке. У нее были карие глаза, под взглядом которых я сам на миг почувствовал себя жертвой, и пышные черные волосы чуть ниже плеч. Конечно же, непокрытые. Нет, они тут определенно сдурели, зимой без шапок ходить!

Женщина была, пожалуй, красивой, но на мой взгляд староватой. Лет сорок, как пить дать. Но мне же ее не есть, мне бы теперь про следующий автобус узнать, а то я теперь и на работу опоздаю.

– А следующий будет через полчаса, – сказала женщина, стоило мне направиться к ней. Мысли она, что ли, читает? Хотя она же видела, как я гнался за маршруткой. – Одна эта машина и ходит, так что пока вернется…

– А как мне еще на ГОК попасть?

– Если только на первый пойдете, – махнула она рукой. – Но он делает крюк. Пока дойдете да едете – потеряете полчаса.

– Полчаса? Да я же тогда опоздаю! Круто. В первый же день!

– Вызовите такси, – пожала плечами женщина. – Придет мигом и доставит быстро, успеете.

– О! – обрадовался я. – Точно, спасибо! – Я достал смартфон. – А телефон какого-нибудь такси не подскажете?

– Подскажу. А вы, значит, приезжий, только что на работу устроились? Вам квартира не нужна?

– Вообще-то нужна, – сказал я. – Только я опаздываю, простите…

И тут смартфон в моей руке зазвонил сам. Я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Кто мог мне звонить? Кроме Ю-ю да анкеты в Отделе кадров я свой номер никому не сообщал. Оказалось, как раз Юрий Юрьевич и беспокоил.

– Слушай, Левий…

– Гелий, – поправил я. – Здравствуй.

– Да, привет. Слушай, мне сейчас из бюро пропусков звонили, у них там атас какой-то, сеть отвалилась. Я мужиков туда отправил, но пока еще… Короче, пропуск твой, думаю, раньше обеда не сделают.

– А его что, вчера не сделали?

– Зачем вчера? Ты же сегодня выходишь.

Логика была железной.

– И что мне делать?

– Спи дальше, – благодушно хохотнул Ю-ю. – А после обеда приезжай.

Трубка коротко запикала.

– Все, – сказал я женщине. – Такси не надо.

– Я уже поняла, Гелий, – улыбнулась та. – Вас ведь Гелием зовут? А я Ирина. В переводе с греческого – мир.

– Мир в смысле не война, или в смысле Вселенная? – зачем-то спросил я.

– Для тебя лучше не война, – улыбнулась Ирина. – Давай сразу на «ты», если не против.

– Я не против, но… – «Но зачем?» едва не вырвалось у меня.

А она будто и правда слышала мысли.

– Затем, что с квартирной хозяйкой лучше дружить. Согласен?

– Постойте… постой!.. – затряс я головой. – Но я же еще не… Где вообще находится твоя квартира?

– Вот здесь, – элегантно махнула она рукой на дом через дорогу. На дом напротив остановки восемнадцатой маршрутки!

– Согласен! – выпалил я.

– Что, даже не посмотришь? – прищурила карий глаз Ирина. Тьфу ты! Она же, небось, подумала, что я на нее запал, потому так быстро и сдался. И я затараторил:

– Конечно, посмотрю! Тем более, это же так удобно – рядом с остановкой… Или это ты живешь здесь, а сдаешь в другом месте?

– Одну сдаю, в другой живу. Обе здесь, одна над другой. Весь подъезд в моих руках, – сжала она перед собой кулаки и засмеялась. – Я тут Верховная Жрица.

Я вздрогнул. «Верховная Жрица» есть и в Таро. Означает тайны, скрытые мотивы, неопределенность… Честно говоря, мне стало не по себе. Мой внутренний голос и так уже вовсю нашептывал, что у этой Ирины тайн и скрытых мотивов – не занимать. И ведь, наверное, назвалась Верховной Жрицей не зря – тоже владеет Таро. Может, и меня этим решила проверить?

Между прочим, насчет внутреннего голоса… В некоторых трактовках эта карта советует ему доверять. Но также и действовать согласно обстоятельствам.

А что лично я думал о карте? Изображенная там женщина, помню, мне сразу понравилась добрым, славным лицом. Она будто говорила: «Не бойся тайн, вскрывай их смело!»

У здешней Жрицы, Ирины, лицо было хоть и улыбчивым, но добрым совсем не казалось. А еще – Верховная Жрица на карте была не просто в шапке, а в такой высоченной короне, или как там она называется?.. Куколь?.. Верховные Жрицы без шапок не ходят. Ни зимой, ни летом. Так что нечего тут!..

Ну и пусть. Пусть Ирина не настоящая Жрица. Что мне с ней – детей крестить? Зато маршрутка рядом, зеленоглазочка моя…

В конце концов, что я теряю? Не понравится – съеду. И я, велев внутреннему голосу заткнуться, улыбнулся Ирине:

– Тогда будем действовать по обстоятельствам. Идем смотреть квартиру.

Глава 3. Императрица

Улица называлась немного по-щегольски: Крайняя. Красотинск на этот счет вообще отличался некоторым пижонством. В нем имелась улица Западная (остальные стороны света почему-то здесь не котировались), присутствовала Нижняя (непонятно относительно чего) и почему-то Плавная (которая на самом деле была абсолютно прямой), а также пролегал проспект Мила (не Мира, а именно Мила; которым, впрочем, мог быть кто-то из славной, пусть и не очень богатой красотинской истории).

На доме красовалась цифра семь. Символ гармонии и совершенства, мудрости и опять-таки тайны. А еще семерка обозначает единение и самопознание, духовное развитие и рост. Что ж, это мне подходило. Когда же Ирина завела меня в подъезд и, поднявшись на второй этаж, остановилась возле светлой деревянной двери, я даже не сильно удивился. Квартира номер восемнадцать. Если это не символ, не знак, то что еще? Ответ «совпадение» не принимается, таких совпадений не бывает. Развернуться, пока не поздно, и уйти? Внутренний голос, ау!.. Но тот, обидевшись, молчал.

Ирина открыла дверь, вошла. Может, пока не видит, в самом деле сбежать?.. Но стало вдруг стыдно: тридцать восемь лет дураку! Да и хозяйка уже выглянула:

– Заходи.

Я зашел. Квартира как квартира. Стандартная хрущевская однушка. Светло, чистенько, на окнах желтые шторы. Мебель не новая, но на вид вполне годная, не битая, не обшарпанная. Шкаф, письменный стол, стул на колесиках, диван, книжная полка в комнате. Два навесных шкафчика, стол с дверцами и столик с двумя табуретами на кухне. Там же холодильник, большая плита, микроволновка, чайник. В ванной вместо раковины стиральная машина – иначе в хрущевках ее сложно приткнуть.

– Белье в шкафу, – сказала Ирина, – посуда на кухне вся должна быть: и для жарки-варки, и из которой есть-пить. Чего не хватает, скажешь. Телевизора нет, хочешь – сам покупай. Интернет подключу. Баб не водить. Годится?

– А цена?

Ирина назвала цену. На мой взгляд, очень маленькую.

– В чем подвох? – сразу решил выяснить я.

– Я же сказала: баб не водить.

Это был намек. По крайней мере мне так показалось. В смысле, доплатишь кое-чем другим. Мне это не понравилось. Я не был ханжой и монахом, но мне никогда еще за это не платили. Да и чем-либо обязанным я быть не любил. А потому я озвучил свою цену, в полтора раза выше той, что назвала Ирина.

Она плотоядно улыбнулась.

– Думаешь, я откажусь? Хозяин – барин. У меня еще сын.

И она обычным, будничным тоном, не жалуясь, но и не выставляя себя героиней, рассказала, что одна воспитывает семнадцатилетнего сына Ивана, для которого, собственно, и купила эту квартиру.

– Вымахал, скоро вдвоем не повернуться будет, а тут все-таки рядом, под присмотром. Он и сейчас рад от меня убраться, но рано еще.

– А где муж? – зачем-то ляпнул я.

– Объелся груш, – последовал ожидаемый ответ.

– Ладно, – сказал я. – Пойду в гостиницу за вещами.

На сей раз я решил не экономить; тащиться пешком не хотелось, да и времени было не так уж и много, и я взял такси. Таксист, уложив в багажник рюкзак и сумку, даже не стал спрашивать, куда ехать, – повернул сразу к автовокзалу. Но я уже немного ориентировался и понял это быстро.

– Вы меня не туда везете.

– Как не туда? Вокзал у нас только один, автобусный. Или ты сразу в Лосиновку хочешь, к поезду? Не, брат, я только по городу.

– Мне не нужно к поезду. Мне надо на улицу Крайняя, дом семь.

– Так бы сразу и сказал, – будто даже обиделся водитель. – Я что, угадывать должен?

– Вы мне лучше вот что скажите… – Я назвал цену, которую собрался платить за квартиру. – Для однокомнатной в хрущевке это нормально?

– Это до хрена, – повернул ко мне голову водитель. – Я тебе за столько двушку сдам. За городом, правда, в поселке.

– За городом мне не надо. А за ту, что я снял, сколько бы вы дали?

Таксист назвал цену, которую мне сразу назначила Ирина.

Это что же получается, я лох? Не учел того, что город – захолустье, и цены на жилье соответствующие. Выходит, никаких намеков мне хозяйка не делала, а я просто свалял опять дурака. Ну что ж, дураков нужно учить. Вот и плати теперь за учебу!

Ирина между тем дожидалась меня в квартире. Это мне тоже не понравилось; живу здесь теперь я, и гостей не приглашал. Впрочем, я еще не расплатился, так что ладно. И я поспешил это сделать.

Хозяйка была в длинном халате. Тоже белом, украшенном золотыми цветами. Белый цвет шел к ее карим глазам и смоляным пышным прядям. Тьфу ты, залюбовался, не хватало еще слюни пустить! А она ведь заметила мой взгляд, улыбнулась. Но улыбку быстро спрятала, а деньги убрала в карман.

– Вопросы есть? Телефон я записала, – кивнула она на листок, сунутый между стеной и зеркалом в прихожей, – если что, звони.

Ирина подмигнула, а ее «если что» показалось мне даже не двусмысленным, а самым откровенным намеком. Неужто я и в первый раз не ошибся? А насчет цены меня водитель развел, хотел сам свою двушку втюхать. Или я настолько истосковался по женщине, что подобные «намеки» скоро и в урчании холодильника будут слышаться? Ну да, месяца уже четыре ни-ни. Может и правда, позвонить Ирине вечером?.. Но тут перед глазами встала во весь свой немаленький рост моя зеленоглазка, и я едва не зарычал. И ляпнул первое, что пришло в голову, лишь бы выбросить из нее крамолу:

– Как тут соседи, нормальные?

Ирина поморщилась.

– Вот с соседями тебе, Гелий, не повезло, врать не буду. Да и чего уж теперь врать, – похлопала она по карману с деньгами. – Но ты не боись. Я же сказала, вот они у меня все где, – сжала она опять кулаки. – Если что, сразу ко мне, я их быстро построю.

– А что с ними не так? Пьют?

– Те что из семнадцатой, – махнула Ирина на стену, – Вовка с Наташкой, бухают по-черному, хоть и малявки еще, по тридцатнику нет. Это у Натахи второй уже, а может и третий-четвертый, не знаю. Но заезжала сюда с другим, с Колькой, вроде как с мужем. Это ее мать им квартиру купила. У Наташки же сын еще есть, годика четыре, вот мамаша для доченьки с внуком и расстаралась. Только не в коня корм. Колька тоже керосинил, но так, по-тихому. А Наташка!.. В общем, Колька сбежал, а она себе Вову нашла. Ох, какие концерты закатывают! А как он ее лупцует – визг на весь дом. Утром весь подъезд в кровище – это у них игра такая: она убегает, он догоняет и… – Тут Ирина поняла, видимо, что не очень меня успокоила и затараторила: – Не-не, это не часто, это уже когда они совсем…

– А если полицию вызвать? – спросил я, и впрямь немного шокированный.

– Думаешь, не вызывали? Только быстро надоело. Они же, как до полиции дело доходит, затихарятся и сидят. Никому не открывают. Нет нас – и все. А полицейские дубинками разводят: «Что мы можем сделать? Не имеем права дверь ломать». Я тут как-то не выдержала. «Он ведь ее убьет!» – говорю. А их старший мне: «Вот когда убьет, тогда и вызывайте. Тогда у нас будет повод войти».

– Бред! – помотал я головой.

– Ну, формально он прав. Такие у нас законы. – Ирина немного помолчала и заторопилась вдруг: – Ладно, пойду, тебе уже на работу скоро.

– Погоди, – остановил я ее. – А в девятнадцатой кто живет? Это ведь трешка?

Хозяйка совсем сконфузилась.

– Да там мать с дочкой. Светка и… Жанна.

– Вдвоем в трехкомнатной?

– Сначала их было четверо. Муж, жена и две дочери. Потом одна вышла замуж…

– А вторая запила? – высказал я догадку.

– Нет, – насупилась Ирина и вздохнула: – У второй крыша поехала.

– Куда? – брякнул я. – То есть, как это?

– Не знаешь, как крыши съезжают? Тихо шифером шурша… Слушай, Гель, ну Жанка правда того. Шизофрения или еще что. Девке уже за двадцать – и вот, такая беда. Светка ее по врачам потаскала, а что толку? И в дурку сдавать жалеет. Муж почти сразу сбежал.

– А она не опасная, Жанка эта? – поежился я. С сумасшедшими мне раньше сталкиваться не доводилось.

– Да нет, на людей не бросается. Бродит возле дома, бормочет что-то. Или в подъезде на ступеньках сидит. Светка ее запирать пыталась, так та из окошка стала мебель выбрасывать, а это уже, сам понимаешь… В общем, ты ее не бойся. И внимания не обращай, даже если что-то скажет.

– А сама-то Светка где?

– Так работает, где же еще? Кормить-то их кто будет?

Вскоре и мне стало пора собираться на работу. Но ехал я туда с тяжелым сердцем. На кой черт я снял эту квартиру? Восемнадцатую, был же тебе знак, идиот! Подумаешь, остановка рядом. Мог бы и прогуляться, ноги бы не стоптал. А прежде, чем что-то важное делать, не мешает и головой думать. Не мог сразу насчет соседей спросить? Теперь вот живи, слушай концерты по заявкам. Вы какие вопли заказывали: пьяные или сумасшедшие? Можно и те и другие сразу. Если желаете, с полицейской сиренкой. Очень душевно, знаете ли.

Трудно сказать, совпадение ли опять виной, или моя активизировавшаяся везучесть, только на работе меня тоже ждали вопли. Я их услышал еще в коридоре. А когда зашел в первый кабинет, понял, что вопят именно в том, где расположено мое рабочее место. Возмущенно взрыкивал мужчина, истерично взвизгивала женщина. Ю-ю и Ольга, скорее всего. Во всяком случае, голос Юрия Юрьевича, даже искаженный гневом, я признал.

Я посмотрел на испуганно притихших сотрудниц. Их было восемь. Число справедливости и здравого смысла, доведенной до совершенства надежности и обновления. Помалкивать, когда за стеной орет начальник, имело здравый смысл без сомнений. Обновиться этим теткам тоже бы не мешало. Впрочем, и мне бы уже пора, только не придумали еще небесные программисты пакетов обновлений для нас, грешных. Может, и к лучшему. Перемены – они ведь обычно не до совершенной надежности доводят, чаще как бы наоборот.

Я сказал:

– Здрасьте.

Мне нерешительно закивали. И тут из двери, ведущей в мой кабинетик, пушечным ядром вылетел Ю-ю. Лицо красное, глаза навыкате. Обвел ими справедливое число подчиненных (меня, стоявшего у стеночки, вроде бы и не заметил), рявкнул: «Чего сидите?! Всем работать!», выскочил в коридор и затопал, удаляясь.

Я зашел к себе. В кабинетике было пусто. Это меня ошарашило. Я посмотрел на окно: закрыто. Да и третий этаж все-таки. И где же моя начальница? Не сам же с собой Ю-ю глотку драл.

Тут я услышал всхлипывания, только не сразу понял, откуда они доносятся.

– Ау!.. – тихонько позвал я.

Из-под заваленного конфетными фантиками стола вылезла зареванная Ольга Александровна.

– Чего тебе?

– Вообще-то я работать пришел.

– Ну и работай, чего уставился?

– Может быть, сначала познакомимся? Я – Гелий.

– Так, Гелий, – села за стол и перестала всхлипывать начальница, – Титькой меня не обзывать! Уяснил?

– Почему?.. – обалдел я.

– Потому что это гадко и по́шло.

– Да нет же, почему… Титькой? – Последнее слово я лишь обозначил артикуляцией.

– Потому что Тетакова. Ударение на второй слог. Но это по мужу. А так я была Сидоровой. Но Козой меня тоже звать не надо.

– Хорошо, – сказал я. – А как мне лучше к вам обращаться?

– Вот только не так! Я что, такая старая?!

Я обалдел еще больше. Совсем не понимал, чего она хочет. Хорошо, она сразу и пояснила:

– «Выкать» будешь тем вон, за стенкой. Половине на пенсию пора. А я молодая. Тридцать – это не возраст, а разминка. И я тебе не начальница, пусть Ю-ю сам в свою бездну идет. Ну, может, наставница пока. И по отчеству не вздумай меня звать. Просто Ольга. Уяснил?

– А можно – Олюшка? – улыбнулся я.

– Нет. Я же сказала, я замужем. У меня дочке три года.

– И что? – не понял я логики.

– А то! – вскинулась она. – Вон тех, за стенкой, будешь Олюшками звать!

– Всех?.. – заморгал я.

– Мне по барабану. Хоть всех, хоть через одну. Злые они.

– Ничего, зато я добрый.

– Вот и правильно, – кивнула Ольга. – Лучше не зли меня.

Да уж, прав был Ю-ю, моя наставница и впрямь оказалась девушкой эксцентричной. Будем надеяться, и в том, что я к этому привыкну, он тоже не ошибся.

Я кивнул на телесного цвета, с ладонью и пупком на обложке, книгу на ее столе:

– Почему Мураками? Действительно нравится?

Ольга посмотрела так, будто я сказал непристойность. Проворчала:

– Будешь читать то же, что остальные, – начнешь думать, как все.

– Чтение впрок, – улыбнулся я. «Норвежский лес» я прочел сравнительно недавно и эту цитату запомнил.

– Только умника не строй из себя, ладно? Можно подумать, тоже читал.

– Читал. А что в этом странного?

– Ты правда меня никогда не забудешь? – спросила вдруг Ольга, взглянув так, что захотелось прижать ее к себе. Только меня не так просто одурачить.

– Правда, – подмигнул я. – Зачем мне тебя забывать?

– Там не так! – фыркнула наставница и принялась листать книгу. Нашла, зачитала: – «Никогда. Мне тебя незачем забывать».

– Смысл-то верен. Я же наизусть не учил.

– Ладно, уел. Умный. Что дальше?

И тут я, сам не знаю почему, спросил вдруг:

– Ты случайно не знаешь девушку? Лет двадцати пяти. Высокая, почти как я, стройная, светлое каре, зеленые глаза…

– Зеленые глаза! – сморщила прямой классический нос Ольга. – Как по́шло. Вот как надо… – И моя наставница запела: – Глаза цвета хаки, оскал цвета крови!.. – Она оборвала пение. – Короче, это такая тощая жердяйка, которая в ю…

Ольга резко замолчала.

– В ю?.. – насторожился я. – Что «в ю»? В Ю-ю?

– Ага. Она втюрилась в Ю-ю. А он в нее. Они уже пятнадцать лет тайно встречаются, ты что, не знал?

– Оля, ну я серьезно!

– Ах, ты еще и серьезно? Ничего я больше не скажу, я тебе не сводница. Бабник!

– Что?.. – офонарел я.

– Что слышал. Мерзкий бабник! Фу!.. – Она сгребла разбросанные по столу фантики и притянула их к себе, будто я посягал на ее богатство. – Зачем тебя только ко мне посадили?

– Да ты никак ревнуешь? – осенило вдруг меня.

– Проститут! – вскочила вспыхнувшая алым маком Ольга. Она смяла в ком фантики, швырнула их в меня и выбежала из кабинета.

Вот тебе и на. Сколько, она сказала, ей лет? Тридцать?.. Не три, а именно тридцать? Да уж, Юрий Юрьевич, к такому я привыкать буду долго.

А вечером случилось то, чего я и боялся. Я переспал с Ириной. Не знаю, как это вышло. Правда, не знаю. Я это не планировал, честно.

По пути с работы я накупил в «Северросе» всякой еды, в том числе и пачку черного чая. Не люблю пакетики, привык обязательно заваривать. Но среди имеющейся на кухне посуды заварочного чайника я не нашел. И позвонил хозяйке. Чайник она принесла. А еще – бутылку вина. Мол, надо же обмыть мое новоселье, да и наше знакомство заодно. Короче говоря, познакомились. Правду сказала моя эксцентричная наставница. Проститут. Причем дешевый, ценой в бутылку красного сухого на двоих.

Потом я себя еще и не так обзывал. И оправдывать пытался – дескать, долгое воздержание, я ведь живой здоровый мужик, а тут лишь руку протяни… Вот и протянул. Не только руку. Утешился? А как я теперь в зеленые глаза моей красавицы смотреть буду?..

И тут внутренний голос цинично меня отрезвил: «Никакая она не твоя. И твоей никогда не будет. Ты ее старше лет на пятнадцать, козлина! У нее дочка и наверняка муж не чета тебе. Так что трахайся с Иркой и радуйся, что дает». Я попытался возразить: «А кто вопил про инструмент для «доброй магии»? Кто называл меня слюнтяем и придурком?» Внутренний голос начал припадочно ржать: «Инструмент!.. Для «доброй магии»!.. Не его ты только что использовал? Приколист, я и не знал. А придурок – это само собой».

Я испортил себе такое удовольствие! Ведь сколько мечтал: как в предвкушении жду на остановке желтую маршрутку, как она останавливается, открывает передо мной двери, я захожу… Пассажиры обычно смотрят на тех, кто заходит. Я ловлю взгляд зеленоглазки, улыбаюсь ей, киваю. Возможно, и она кивнет в ответ. Но в любом случае, выйдя из автобуса у ГОКа, я подойду к ней и скажу: «Привет!» А там как получится. Но получится обязательно, не может не получиться! И потом она меня тоже полюбит. Ну и пусть я ее старше. Зато мудрее и опытнее.

«Мудрее, чем кто? – наверняка подколол бы внутренний голос. – Чем она? А зачем тебе дура?»

Но ворчун молчал с прошлого вечера. А я стоял на остановке, готовый провалиться сквозь бетонные плиты. И когда подошла восемнадцатая маршрутка, я прошмыгнул в нее, боясь поднять глаза. На сей раз последнее кресло в одиночном ряду было занято, свободное нашлось по центру. Я сел, передал за проезд и уставился в замерзшее окно. И почти сразу услышал слева:

– Дошла, все в порядке? Умничка моя. Пятерок побольше! Пока.

Я невольно повернул голову. И встретился взглядом с сорокалетней златовлаской – вероятно, подругой или коллегой моей любимой. Она мне кивнула вдруг, и я, как попугай, ответил тем же. И быстро отвернулся к окну, чувствуя, как бешено молотит в груди сердце. Мою блондиночку я увидал лишь краем глаза, но хватило и этого, чтобы стыд и презрение к себе облили меня будто помоями. Нет, это было куда хуже помоев. Ведь я…

И тут проснулся внутренний ворчун. «А что – ты? Что ты такого сделал? Изменил своей жердиночке? Так она не твоя, я уже говорил. Ты даже имени ее не знаешь. А она тебя и вовсе знать не хочет. Зато ты, как нормальный мужик, хочешь трахаться. И сделал это вчера в свое удовольствие, а заодно и одинокой женщине его доставил. Все! Никому ты не изменил, потому что изменять тебе некому. А любовь-морковь твоя – выдумка, бред. Вызванный кризисом о-оочень среднего возраста. Так что утрись и смотри в окно. Вон на нем какая изморозь клевая!»

Рабочий день оказался вполне себе рабочим. Ольга была совсем не похожа на себя вчерашнюю, вела себя как самая настоящая мымра: ворчала на меня, называла тупым, когда я что-то не понимал в ее порой весьма мудреных объяснениях – класс ее как программиста оказался выше моего, не ошибся Ю-ю в ее оценке. Мураками и фантики со стола исчезли.

Мне пришло вдруг в голову, что девушка узнала о моих вчерашних плотских утехах, потому так себя и ведет. Но мысль была настолько идиотской, что когда синхронно ей Ольга в очередной раз спросила: «Ты что, тупой?», я ответил:

– Ты даже не представляешь, насколько.

– Ладно тебе, – смягчилась она. – Ты хоть что-то сечешь. Давал мне Ю-ю практиканта. Только на мои сиськи пялился, а что такое регистры, вообще не знал. Прикинь. Во-о-обще! Чистый девственный разум. Незамутненное образованием сознание.

– Может, ты его сознание затмила своими… – хотел пошутить я, но лишь крякнул с досады. Да, теперь мне в самую пору любоваться Олиными прелестями. А что? Дошла и до них очередь. Я же нормальный мужик. Мне же хочется!.. Тьфу.

Ольга, видать, что-то поняла. И женское чутье у нее оказалось отменным.

– Да уж в отличие от твоей жердяйки есть чем затмевать, – чуть выпятила она и впрямь весьма аппетитные, обтянутые черным свитерком полушария. И, определенно заметив, как я задержал дыхание, сказала вдруг, на полуслове закончив начатое вчера: – …ридическом отделе работает. Тарасова. Как тренер у фигуристов.

– А зовут?.. – попытался сглотнуть я вмиг пересохшим горлом.

– Тренера? Татьяна Анатольевна.

– Ну зачем? Ты ведь поняла… Тарасову из юротдела.

– Не были представлены друг другу, – развела Ольга руками. – Какая жалость, прикинь? И будет еще жальче, если до пяти не сделаешь того, что я показала. Скажу Ю-ю, что ты тупой и не подходишь.

Я принялся за работу. Но первым делом – айтишное у нас управление, или где? – я открыл базу сотрудников, нашел список юротдела и, чувствуя, как зависло на пару мгновений сердце, отыскал Тарасову. Их было две – пятидесятилетняя специалист второй категории и двадцативосьмилетняя начальница бюро. «Двадцать восемь! – мелькнуло радостной молнией. – Разница всего десять лет, а не пятнадцать!» Тарасова Елена Николаевна. Лена. Леночка! Ленусик!..

Я поморщился. Все эти ласкательные «усики-пусики» мне ужасно не нравились. Реально от них коробило. Ленчик – еще куда ни шло. Но лучше просто Лена. Как река. Глубока и широка. Тьфу ты!.. Я снова поморщился.

– Зуб болит? – сочувственно спросила Ольга. – Выбить?

– Лучше выпить, – вновь попытался сострить я. Вроде получилось, настроение-то улучшилось.

– Кстати, да, – серьезным тоном сказала моя наставница. – Поляну когда накрывать будешь? Я ликерчик люблю. И пиво. Нефильтрованное, живое.

Вечером ко мне приходила Ирина. Пыталась прийти, я не открыл. Крикнул, что плохо себя чувствую, уже лег. Она поскреблась возле двери и ушла. Своим ключом не воспользовалась, что меня откровенно порадовало. Не хватало еще, чтобы она почувствовала себя полной хозяйкой. Пусть остается Верховной Жрицей, но «жрет» кого-нибудь другого, с меня хватит. Звонить она тоже не стала. Поверила, что мне нездоровится? Вряд ли. Скорее, обиделась. Ну и пусть. А я и правда, побродив по квартире, прилег на диван и заснул. Проснулся уже заполночь, но застилать постель было лень, и я продолжил спать как есть, натянув лишь на себя покрывало.

А утром случилось то, что, как это принято называть, разделило мою жизнь на «до» и «после». Я стоял на остановке и ждал восемнадцатую маршрутку. Она все не ехала, и я начал нервничать. Через эту остановку никакие автобусы больше не проходили. Нужно было либо продолжать ждать, либо срочно бежать на «единичку» – еще минута-другая, и этот вариант меня бы тоже от опоздания не спас. Но мне так хотелось увидеть мою любимую зеленоглазку! Вчерашний день, а особенно то, что я не впустил Ирину, немного примирил меня с моим проступком. Не то чтобы совсем примирил, но я не воспринимал уже его столь болезненно. В конце концов, прав был мой внутренний голос: высокая блондинка с зелеными глазами была мне пока никем, поэтому быть перед ней виноватым я мог лишь в своем болезненном воображении. Если болен – лечись, а не носись со своей любовью, словно с писаной торбой. Здоров? Тогда люби. Только научись отделять котлеты от мух.

Примерно так я себя «уговаривал», настойчиво продолжая мерзнуть на остановке. Между тем, даже если бы маршрутка все же пришла, я бы все равно опоздал. Оставалось одно: вызывать такси. Я полез в карман за мобильником, как вдруг передо мной остановилась машина с шашечками. Вот те на! Новый вид сервиса: мысленный вызов такси. Красотинск, ты крут!

Я уже потянулся к ручке передней двери, но открылась задняя, и первое, что я увидел, – такси было полным полнехонько. На кой черт тогда… И тут я узнал ту, кто открыл дверцу. Это была подруга моей любимой, златовласка.

– Гелий Аркадьевич, – торопливо сказала она, – автобус сломался. Подождите немного, Лента вас заберет.

Она захлопнула дверцу, и машина уехала. А я остался стоять с разинутым ртом, так и не успев ничего сказать. Что это было? Откуда она знает, как меня зовут?.. Тьфу ты, да какая разница! Главное, что еще за лента должна меня забрать? Эскалаторная?.. Может быть, Мебиуса?..

Постой-постой-постой, бросило вдруг меня в жар. Может, я просто ослышался? Не лента, а… Ленка?.. «Ленка вас заберет». Ленка Тарасова!.. У меня затряслись руки-ноги. Реально, словно у школьника на первом свидании. Я был уверен, что прав. И я волновался так, словно мне впрямь предстояло первое свидание в жизни.

Я ошибся лишь в мелочи. В подошедшим вскоре такси тоже открылась задняя дверь. И там действительно сидела Лена Тарасова. Моя зеленоглазочка. Моя любимая. Она подвинулась, освобождая мне место, хотя было свободным и переднее кресло. Но я скорее дал бы ампутировать задницу, чем сесть туда, а не рядом с любовью. «Наедине с любовью» – по-моему, есть такая песня. Или нет. А сам-то я есть или нет?.. В те мгновения я сильно в этом сомневался, как и в реальности происходящего в принципе.

Очнулся я от ее голоса, знакомо уже четкого и громкого:

– Меня Лена зовут. Но лучше Лента.

– Что?.. – не до конца еще пришел я в себя. – Почему? – И подумал: «Все-таки Лента, не Ленка».

– Потому что Лена и потому что Тарасова. Лен-Та. А просто Лена – это река. Да, я большая, но не настолько же! – Она засмеялась, и этот смех прозвучал для меня самой прекрасной музыкой в мире. – А Елена – еще хуже. Как полено. Еловое. Знаете, если дубина это из дуба, то елена – это из елки. – Моя любимая вновь засмеялась. Какой же она оказалась веселой и говорливой, я просто заслушался. И я готов был слушать ее вечность. Правда, мне еще очень хотелось ее целовать, ведь она была так от меня рядом, я чувствовал тепло и упругость ее бедра, я…

– Что?.. – сипло выдавил я, выныривая из черт уже знает каких медовых фантазий. – Гелий? Да, я Гелий.

– Некрасиво, – опять засмеялась она. Наверное, тоже нервничала, не смеются же после каждого слова. – Химией пахнет.

– Что делать, – притворно вздохнул я.

– Будете Санни.

– Почему?.. – обалдело заморгал я, злясь на себя: что я, слов других, кроме «почему» не знаю? Почемучка, блин! Вот как меня надо звать. Почемучело долбаное.

Лента засмущалась вдруг, заерзала.

– Нет, вы не подумайте ничего, я просто… Ну, ассоциация… Гелия ведь на солнце много, вот и… Ну что вы так смотрите, я себя уже дурой чувствую!.. Солнце же sun по-английски, вот я и… Все, Гелий, простите меня. Забудьте. – И она отвернулась к окну. Мне показалось: вот-вот – и заплачет.

– Не забуду, – выдавил я. – Теперь уже никогда не забуду. И не прощу. Себя не прощу. – Похоже, я просто вываливал вслух мысли, наплевав на то, что мы не вдвоем, что впереди сидит водитель. – Это я дурак. И бездарь к тому же… Я в английском – ни в зуб ногой, я немецкий учил. Но я и в нем… И солнце – это не я. Это вы солнце. Слышите, Ленточка, вы!

– Нет, – повернула она ко мне растерянное личико. – Ленточка – это не я. Она же маленькая, а я большая. Длиннющая.

– Господа полиглоты, – раздалось вдруг спереди. – Выходить будете, нет? Приехали давно. А то сиденье мне сейчас прожжете лучами.

Я был по настоящему счастлив. Я был повержен, сдался без боя, преклонил колени перед своей победительницей, своей королевой, своей ненаглядной Императрицей!

Да, конечно же, моя любимая – это «Императрица» из Таро! Значения карты будто для нее и предначертаны: материнство, чувства, гармония с природой, удовольствие и счастье, созидательное вдохновение. Вот в точку же! Все-все в точку! Еще какие чувства! Какое счастье!.. А созидательное вдохновение… Что мы там с внутренним ворчуном насчет инструмента «доброй магии»-то?..

Насчет того, как лично для себя я представляю эту карту, я думать не мог. Вернее, и так ведь понятно, как я ее представлял. Это была Лена Тарасова, моя Лента – и никто более.

Свою базу данных Таро я накануне поставил и на рабочий компьютер – пусть будет, в минуты передышки значения карт подучить. И первым делом, влетев в кабинет и слегка напугав своим видом Ольгу, я врубил комп и запустил программу. Кроме того, что уже вспомнил, я прочел об «Императрице» еще: «Проект, связанный с вами, близок к завершению. Надейтесь на успех. Ищите благодатную почву, будьте открыты росту и переменам».

Я открыт! Открыт росту, готов к переменам, давайте сюда свой проект!

Я люблю Ленту! И я надеюсь на успех.

Глава 4. Император

Почему так устроено? Почему за чем-то очень хорошим следует очень плохое? Ладно, пусть не очень. Кто-то скажет, что и не плохое, а обычное, а кто-то и вовсе: «Так здорово же!» Все относительно, и для всех все по-разному, но я-то не все.

Свернув окно программы, я потребовал у Ольги стольник, чем усугубил ее оторопь, и помчался в юротдел. Да, мне уже не терпелось увидеть Ленту – мне теперь всегда этого не терпелось, – и у меня был повод! Таксист не нашел сдачи с тысячи, и за проезд расплатилась моя любимая. А я теперь мчался к ней, чтобы вернуть долг. Долги ведь нужно возвращать – и чем скорее, тем лучше. Ничего, что для этого приходится залезать в новые.

Юридический отдел еще пришлось поискать, но, к счастью, для этого не потребовалось выходить на улицу, одеться-то я и не подумал. Он находился в здании, с которым наше было связано застекленной галереей, красота! И вот я уже замер возле заветной двери, сердце колотится, руки снова трясутся… Тридцать восемь мужику, а все как школьник. Или это уже возрастное?

Я постучал и зашел внутрь. Первой, кого заметил, была златовласка. Повертел головой, но Ленту не увидел. Зато на меня стали таращиться все остальные – мужчина лет сорока и пять разновозрастных женщин, не считая златовласки, которая, встав из-за стола, подошла ко мне и тихо сказала:

– Выйдем.

Мы вышли в коридор.

– Ленту ищете? – прищурилась девушка.

– Да, – сказал я и показал сторублевую бумажку. – Вот, мне долг отдать.

– Она на совещании. – Златовласка вытянула у меня из пальцев купюру. – Я передам.

– Спасибо, – промямлил я, досадуя, что упустил повод вернуться.

– И вот что я вам скажу, Гелий Аркадьевич…

– Можно просто Гелий. А вас, простите, как зовут?

– Инна. Так вот что, Гелий. Не надо создавать Ленте неприятности.

Я чуть не сел.

– А разве я создаю?

– Вы бы видели себя, когда к нам зашли. «Где она?! Я ее сейчас съем!»

Я почувствовал, как лицо заливает краска. Но постарался вконец его не терять.

– Не выдумывайте. К тому же, откуда ваши коллеги могут знать…

– У моих коллег на это нюх, – перебила меня Инна. – Они знают все. Тем более такое интересное.

– Ах да, вы же юристы! И тем не менее, ничего предосудительного я не сделал и делать не собирался.

– Вы собираетесь это сделать. У вас это на лбу написано. Имейте, кстати, в виду на будущее – лицо вас выдает. Оно у вас как зеркало. Отражение внутреннего образа. – Инна усмехнулась, но тут уже ее лицо исказилось странной гримасой, и она вцепилась мне коготочками в свитер. – Не смейте! Слышите? Не смейте лезть к Ленте!

– Простите, Инна, – аккуратно разжал я ее пальцы. – А вам-то какое дело? И по-моему, это вы сейчас ко мне лезете.

Инна зашипела, как свирепая кошка. Но длилось это недолго, из нее словно выпустили пар. Она провела по своим чудесным волосам и улыбнулась игриво:

– А давайте и впрямь… Ну ее, эту Ленту! У нее ребенок, муж, а я свободна, сын в Питере учится…

– Муж?.. – переспросил я одеревеневшими губами.

– Да, муж, – снова изменилась в лице Инна. – И уже не первый. А вы думаете, она сидела, вас дожидалась?

– Вика… Это его дочь? – спросил вдруг я.

– Ого! Какие глубокие познания. Вика!..

– У вас учусь. Тоже ведь, как меня зовут, знали.

– Мы же юристы, – скривила она губы. – Мы знаем все.

– Вы не ответили. Викин отец – это нынешний муж Елены? Или… первый? – Я вдруг подумал, что на самом деле этих мужей могло быть и больше двух. Какая, в принципе, разница, но…

– Первый, – устало отмахнулась Инна. – Он же единственный.

– Но вы же сказали!.. – остолбенел я.

– Слушай, а давай на «ты»? Что мы как дипломаты? «Я объявляю вам войну…» Мы же не станем воевать, правда? – Она опять игриво пригладила волосы.

– Не станем. Давай на «ты». Так что там с мужем?

– Ну, Дирижабль, ты и приставучий!

– Кто я?..

– Ди-ри-жо-пель. И знаешь что? Иди в жопу. – Инна повернулась, чтобы уйти.

– Нет уж, постой! – схватил я ее за плечо.

– Руки! – резко обернулась она.

Я спрятал ладонь за спину.

– Прости. Но ты же сама сказала, что воевать мы не будем.

– Я и не воюю с тобой. Вот еще! Тоже мне, Наполеон Буонапарте, великий завоеватель сердец. Лети, Дирижопель, лети! – она помахала мне ручкой. – Гелий не расплескай.

– Инна! – насупился я. – Будь человеком! Тебе что, трудно сказать?

– А я тебе уже сказала: не трогай Ленту. У нее дочка и муж. Отсутствие в паспорте штампа еще ни о чем не говорит. Это я как юрист утверждаю. Понял теперь?

– Теперь понял, – стиснул я зубы.

– А мое предложение остается в силе, – томно повела она бровью. И свалила.

Я тоже побрел к себе.

Ольга на меня сразу наехала.

– Тебе что, делать нечего? Работы мало? Не успел устроиться, а уже гуляет в рабочее время!

– Я не гуляю. Я долг ходил отдавать.

– Так ты бабло у меня на это оттяпал? Чтобы долг отдать? Ну, наглец!.. – Тут она что-то по мне увидела – неужто и впрямь у меня все на лице отражается? – и немного сбавила тон: – Что? Глаза цвета хаки?..

Я кивнул.

– И что с ними не так? Слишком длинная, не дотянуться?

– Оля! – завопил я. – Не надо так! Я же люблю! По-настоящему, понимаешь?!

– А вот орать так тоже не надо, – тихо сказала она, показывая пальцем на дверь. А потом приставила к ушам ладони и покрутила головой, изображая локатор.

Намек я понял. И уже очень тихо сказал:

– Я ее люблю. Вот. А у нее муж. Или не муж, но все равно есть.

– Да, мужья любят есть, – вздохнула Ольга. – Они такие.

– Оля!..

– А че Оля? Работай давай! Отелло, блин, незагорелое.

Я заржал. Она подхватила. Чем мне нравится моя наставница – с ней не соскучишься. А еще она умная. Но эксцентричная. Зато красивая. Но у нее тоже муж. И дочка. Тьфу, идиот! Как там?.. Отелло незагорелое.

Возвращаясь с работы, я впервые увидел Жанну. С виду – обычная девушка. Коричневые мягкие штаны, желтая футболка с изображением небоскребов. Короткие русые волосы слегка растрепаны, но вроде и так сейчас носят. Вот только глаза… Она бросила взгляд мельком, но и этого хватило, чтобы меня обдало космическим холодом. В этих глазах и впрямь зияла пустота космоса. Черная и бесконечная.

Я застал ее в странной позе на лестничном пролете, ведущем с нашей площадки на третий этаж. Натужно постанывая, сумасшедшая уперлась руками в стену, словно хотела вдвинуть ее в собственную квартиру – за стеной, насколько я понимал планировку, должна была находиться кухня.

– По-мо-ги!.. – простонала вдруг Жанна.

Я едва не сломал в замке ключ, торопясь открыть дверь. Очутившись дома, едва перевел дух, будто за мной три квартала гнались бандиты. Впрочем, бандиты – это ничего, это хотя бы понятно. А вот когда просят помочь двигать стены…

Ужинал я без аппетита. В голове по-кошачьи шипело: «У нее муж-шш! У нее муж-шш!..» А еще передо мной стоял взгляд пустых глаз. И слышался стон сумасшедшей: «По-мо-ги!..» Стон повторился, уже наяву. Нет, это уже была не Жанка. Да и не стонали вовсе, а вопили:

– Помогите! А-аа!!! Убивают!.. Вова, Вова, не надо! А-аа!!!

За стеной забу́хало, словно кто-то швырял гири. Послышался бессвязный мужской ор, где отчетливо различался лишь мат. Собственно, ор и состоял из мата. И не переставала визжать Наташка:

– Убивают! А-аа!!! Помогите! Спасите!!!

Вот тебе, Гелий Аркадьевич, и обещанный концерт. И что теперь делать? То что за стеной и впрямь совершалось убийство, я почти не сомневался. Вызвать полицию?.. Рука уже потянулась к телефону, но я вспомнил слова Ирины о том, что ей сказал полицейский. «Когда убьет, тогда и вызывайте». Но не мог же я стоять столбом, когда там такое! Кстати, Ирка ведь говорила еще что-то о ребенке… Я прислушался. Среди криков, воя, визгов и воплей я смог выделить только мужской и женский голоса. Или вот это визжал сейчас мальчик?.. Меня словно ошпарило. Занемели губы и дернулось веко. Я выдвинул кухонный ящик и выбрал самый большой нож. А потом решительно двинулся к двери.

За порогом стояла Ирина. Увидела нож, нахмурилась, толкнула меня в грудь. Я, едва не упав, спиной вперед влетел в прихожую. Хозяйка квартиры шагнула следом и захлопнула дверь.

– Я тебе что говорила? Не лезь к ним! Не обращай внимания!

– Не обращать?.. Ты что, не слышишь? Он ее убивает! И ребенка тоже… Вроде бы.

– Нет там никакого ребенка! Он давно у бабки живет. А убивает он ее через день да каждый… Нет ты погляди, – вновь посмотрев на мой нож, всплеснула руками хозяйка. – Какие мы храбрые! С ножичком! Пошли спасать от зла Вселенную.

– Женщину, – хмуро поправил я. – От убийцы.

– Какая она женщина, ты чего? – покрутила у виска Ирина. – Пьянь перекатная, б…дина обоссанная! И ее ты будешь спасать?

– Она тоже человек! – вскинул я голову.

– А ты готов ради такого человека… – Ирка аж задохнулась. – Пойдешь спасать эту шваль и проткнешь ненароком ушлепка, у которого из человеческого только наколки остались… Ты готов из-за таких человеков зону лет десять топтать?! – Она схватила меня за грудки и затрясла, роняя слезы. – Готов, придурок ты этакий?!.. Я у тебя все ножи, все вилки отберу, если ты такой… такой добренький! Спасатель хренов! Я тебя сейчас так спасу!..

Ирина затолкала меня в комнату и рванула кверху мой джемпер.

– Нет! Ира, нет!!! – завопил я похлеще несчастной Наташки.

Я стал бешено вырываться, но под рукой вдруг оказалась теплая, тугая грудь, почему-то уже обнаженная. Ослепила белизна простыни. Кто расстелил постель?.. С моим сознанием творилось что-то неладное. Оно будто стало озаряться стробоскопическими вспышками. Иркины груди… плоский смуглый живот… бисеринки пота… курчавая поросль… гладкость бедра… И вот уже – влажное горячее тепло… раскрытые жадные губы: «Еще… еще… еще!!!» И – толчки, толчки, толчки!.. Блаженство, сплошное блаженство – сладкой пульсацией по каждому нерву.

Я пришел в себя лежащим навзничь. Абсолютно голый, мокрый от пота, с вынутым мозгом, с выдранным сердцем. Вместо них – вонючие испражнения.

Ирина уже заканчивала одеваться.

– Так что, оставить ножи или забрать? – усмехнулась она.

– Оставить… – прошептал я.

Разумеется, оставить. Нужно же мне будет чем-то себя убить!

Потом я осознал вдруг, что стою на пронизывающем ветру, прислонившись к стене какого-то здания. Я был одет, но почему-то без шапки… «Так же как все, как все, как все…» – застучали в мозгу слова старой песни. В каком еще мозгу? У меня же нет мозга…

А надо мной вовсю измывался ночной город. Он щерился черными окнами спящих квартир, скабрезно подмигивал желтыми бельмами светофоров, тряс в пароксизме хохота ветками замерзших деревьев, гудел проводами, свистел и шипел изредка проносящимися автомобилями.

– Заткнись, сволочь! – процедил я сквозь мертвые от холода губы. Или они уже были мертвыми от смерти? Может мне все-таки хватило решимости?.. Нет, сердце ухало мерзкими упругими толчками. Толчки, толчки, толчки!.. – А-аа! – хрипло завопил я, силясь перекричать саму жизнь, но обращаясь по-прежнему к городу: – Я бы уничтожил тебя! Я так желаю тебя ненавидеть! Но ты сумел себя защитить! Ты прикрылся моей любимой! Я не могу ненавидеть то, что дало мне эту любовь!.. Слышишь, ты, каменный прыщ на жопе Земли! Ты жалкий трус и ублюдок! Я хочу тебя ненавидеть, но я благодарен тебе!

А потом я почувствовал, как за мной задрожала стена. Она мелко тряслась, будто заходясь в тупой злобе. Стало так жутко, что я прыгнул вперед. Поскользнулся, упал вниз лицом, быстро перевернулся на спину, отчетливо представляя, как рушится на меня расколотое гневом города здание.

Но на меня ничего не рухнуло. И враз прекратился ветер. Уши забило такой тишиной, что я вновь понадеялся было, что умер.

Оказалось, я бродил совсем рядом от дома. Уже возле дверей квартиры невольно глянул туда, где сегодня корячилась Жанна, и поднялся. В том самом месте, где я застал в странной позе больную девчонку, стена была оклеена скотчем. Широкие бежевые полосы в несколько слоев украшали ее и крест-накрест, и просто поперек лишь на одном участке, размером, что в высоту, что в ширину примерно с дверь.

«А может, ей правда чудилась дверь? – подумал я. – Может, она не толкала стену, а не давала открыться той двери?» Тут я вспомнил, как только что дрожала за моей спиной, словно трясясь от гнева, другая стена и, перепрыгивая через ступеньки, бросился домой. Повключал везде свет и рухнул как подкошенный на смятую, до сих пор пахнущую влажным грехом постель.

Утром я пошел на «единицу». Я не смог бы глядеть на Ленту, не выдержал бы ее взгляда, улыбки. Мне было плохо не видеть ее, но увидеть ее было бы страшно. Я внушил себе, что она сразу бы все поняла. Ну конечно! У меня же не лицо, а зеркало, как сказала Инна. Вот она-то бы точно все по нему углядела. Я словно наяву представил ее ухмыляющееся в откровенной издевке лицо, будто услышал ехидное: «Вот и молодец, так и надо. Давай теперь со мной. Ну ее, эту Ленту! У нее муж и трое детей». По-моему я начал сходить с ума. Какие еще трое детей?.. Трое мужей. То есть, тьфу, двое. Бывший и тот, который не муж.

Я зарычал в бессильной злобе на себя. Все было так хорошо! Почему я все испортил? Все опоганил и опошлил!..

«А ну-ка тихо! – рявкнул вдруг внутренний голос. Долго же он пропадал… – Я не пропадал, я угорал над твоими ужимками. Знаешь, ты очень похож на макаку. Может, я и впрямь чего-то не знаю? Хотя макаки столько не живут. Или ты долгожитель?.. Чего мне надо? А все того же. Чтобы ты перестал питаться собой. От тебя скоро уши останутся, потому что до них не достать. Прекращай себя грызть! Слышишь, ты, идиот? Что ты там опять испортил? Ах, все! Ну надо же, какой ты мастер. И мужа Ленте тоже ты сосватал? Не ты?.. А чего же так оплошал? И дочку ей не ты родил, и мужа ей не ты нашел. Непорядок. Конечно, ты во всем виноват. Ошибся я, прости. Давай вернемся. Где там у нас ножичек? По горлышку – чик, и порядочек. И наш Дирижаблик уносится ввысь. Иже еси на небеси. Лепота!»

Мне очень хотелось придушить свой внутренний голос. Но он, зараза, выбрал удобное место для проживания. А излагал сейчас сущую правду. За что же его душить?

Я уже говорил, что беда не приходит одна? Не говорил? Так вот, не приходит. Только я вошел в кабинет, как Ольга, не здороваясь, бросилась ко мне:

– Гелиос! Ты что натворил?

Я впал в ступор, лихорадочно соображая, что из того, что я действительно натворил, годится в качестве ответа Ольге. Ничего не придумав, я спросил:

– А что? Компьютер вчера забыл выключить?

– Скорее, голову забыл включить. Еще при рождении.

– При рождении я не умел.

– И до сих пор не научился.

– Да что случилось-то, скажи! У меня уже подмышки мокрые.

– Хорошо, не трусы. Но скоро, думаю, будут. Ю-ю сейчас прилетал. В страшном гневе. Пыхал огнем.

– А я-то при чем?

– Так в гневе-то он на тебя. Сказал: придет – уволю. Может, уже уволил. Обидно будет. Ты потешный.

– Чего это я потешный? – разозлился вдруг я. – Ты на себя посмотри!

– А ты, блин, скачи галопом к Ю-ю! Что, не въехал еще, что это не шутки?

И я поскакал. Правда, мне было совсем не страшно. Потому что я был страшно зол. Не хватало проблем, так на́ тебе еще ПМС у Юрия, чтоб его, Юрьевича! Как, кстати, его фамилия? Так ведь и не вспомнил.

– Посидел на моей шее?! – завопил тот, едва я к нему вошел. – Хорош, насиделся! В бездну!

Точно. Фамилия Ю-ю – Сошеев. Типа, нах со моей шеи! Настроение у меня сразу улучшилось. Я сел на один из стульев возле начальственного стола и тихо-мирно произнес:

– Здравствуй, Юрий Юрьевич. Ты чего же так орешь? Как там у Филатова?.. «Али каша подгорела, али студень не хорош?»

– Я тебе сейчас покажу студень! Я тебе сейчас дам кашу! – подскочил красный – страшно даже, далеко ли до инсульта в его возрасте – Сошеев.

– Спасибо, я сыт. Так в чем все-таки дело?

– А в том, – подбежал и завис надо мной гневным укором Ю-ю, – что крутить на рабочем столе шашни я не позволю!

– Не понял… – искренне удивился я. Допустим, Сошееву доложили о моем походе в юротдел. Кто? Ольга вряд ли, она сама в непонятках, да и чего бы вдруг? Значит, Инка. Или через нее кто-то. Но, пардон, при чем тут рабочий стол? Я эту мысль дословно и повторил: – При чем тут рабочий стол?

– Ага! – обрадовался Ю-ю. – Значит, остальное правда?

– Подожди, – выставил я руку, чувствуя, что вновь начинаю закипать. – Давай сначала четко сформулируем вопрос. Кто крутил шашни? Когда? С кем? Где?.. Я думаю, все же не на́ рабочем столе. Может быть, на рабочем месте? Или хотя бы за́ рабочим столом?

– Слушай, умник, у меня таких как ты за забором очередь. Выпну, и даже не поморщусь.

– То-то я протиснуться не мог! Думал, что за толпа? А это к тебе очередь. Ну давай, пни. Жопу подставлять?

– Так, Левий, давай по-мужски, – скрипнул зубами Ю-ю и вернулся на место.

– Давай, – серьезно сказал я. – С этого и надо было начинать, а не визжать как баба.

– Но-но!

– Тпру! Приехали. Давай, вываливай. И, кстати, я Гелий.

– Ну и хорошо, – удивился Сошеев. – Я знаю. – Потом он помялся, снова встал, походил взад-вперед по кабинету, опять сел. – Ты к Ольге не лезь, а? Ну чего тебе, баб не хватает?

Теперь вскочил я.

– Ты что, с дуба рухнул? Какая еще Ольга?

– А-александровна, – начал вдруг заикаться Ю-ю. – Т-тетакова.

– Вы все тут, на Севере вашем, мозги себе поотмораживали! Я только и слышу: не лезь к этой, не лезь к той! Они у вас что, под напряжением?

– Как это?

– Ну как… Не влезай – убьет. Юрий Юрьевич, если у тебя все, я пойду, ладно? Работы много.

– Постой-постой, – вскочил и подбежал он ко мне. – Так у тебя с Ольгой – что, ничего?

– Мы дружим. Книжки обсуждаем, песни поем. Бывает, программируем.

– А это?.. – сделал он неприличный жест.

– Юрий Юрьевич! И не стыдно? Взрослый мужчина, лысина вон, пузо…

– А почему тогда Тубурина и Бри… – Он вдруг замолчал, пришлепнув рот ладонью.

– Это за стеночкой которые? Плохо у тебя разведка работает, гражданин начальник. Старое ухо к рассудку глухо. Мой афоризм, дарю.

– Ну я им!.. – затряс Сошеев кулаком. – Ну они и полетят у меня, старые перечницы!

– Так я пойду?

– Иди, Левий, иди. Спасибо за работу, премию выпишу.

Я шел от него и чуть не ржал вслух. Ю-ю влюбился в Ольгу! И приревновал ее ко мне! Это же надо, какие тут страсти!.. Впрочем, Юрия Юрьевича все-таки жаль. Ольга замужем, у нее дочь… Настроение у меня опять скатилось в ноль. Почему нам с Ю-ю так не везет? Кругом эти мужья. И Сошеева не спасает даже его положение. Будь ты хоть начальник Управления, хоть даже сам государь император. Как в той песне: «Но что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король!»

– Ну! – с порога налетела на меня Ольга. – Уволил?

– Премию выписал.

– Я серьезно! – вдарила она меня в грудь кулаком. – Я ведь переживаю!

– Я серьезно и говорю: обещал выписать премию.

– За что?

– За работу.

– Прекрати издеваться! – замолотила по мне кулаками наставница. – Скотина бездушная!

– Больно же, – отстранился я, выставив руки. – И я даже не знаю, чем тебе помочь. Потому что говорю правду. Я вообще врать не люблю. Да и не умею.

– А чего он тогда разорался? – успокоилась разом Ольга. Я заметил в ней эту особенность – скачкообразно переходить из одного состояния в другое. Такая дискретная девушка. Истинный программист.

– Так ему, видать, захотелось. Ему можно, он начальник. Император всея Ай-Ти.

Кстати, да. Это же карта Таро; нужно глянуть, что за очередной знак мне подан. Я помнил, что «Император» как-то связан с властью, но это было и так очевидно. Остальное из моей обескураженной головы вылетело.

Я открыл программу и выбрал карту «Император». Благообразный белобородый мужчина. Коричневая, в узорах, мантия. Корона – не корона, но что-то похожее на петушиный гребень на голове. Тоже коричневый. В левой руке держава, в правой скипетр. Все честь по чести. Но на Ю-ю не похож. Вон, и волосы длинные, светлые, слегка желтоватые, а не короткие рыжие. Хотя, если убрать бороду, то возраст у него, пожалуй, тот же, что и у Сошеева. Но не Сошеев, нет. Лицо не такое. Не то чтобы умнее, обижать начальника не хочется, но более умудренное, что ли. Сидит, размышляет, как страной править. Это тебе не Управление!

А что со значениями? Ну да, власть и контроль. О! И управление, кстати. Но не в том, разумеется, смысле.

И что же мне Таро посоветует?.. «Наведите порядок. Вы полны энергии и сил, чтобы исправить любые ошибки». Ого! Вот и не верь после этого картам. Правда, что порядок наводить пора, я и без них знал. И ошибки исправлять – ох, как бы надо!

Вот только насчет энергии и сил я совсем не был уверен. Меня будто выжали, а повесить сушиться забыли.

Глава 5. Иерофант

Возвращаться домой восемнадцатой маршруткой я не опасался. Мой рабочий день заканчивался в шесть вечера, женщины работали до пяти, так что пересечься с Лентой мы были не должны. Но не пересекся я и с самим автобусом – то ли он опять сломался, то ли сменил расписание.

«Или же его не пустил город, – подумал я. – Продолжает надо мной изгаляться. А то и возненавидел всерьез за мой вчерашний наезд». Но я надеялся, что всех он из-за меня не лишил транспорта. Конечно, нет – к проходной уже подъезжала «Газель» с единичкой.

Я направился к ней, как услышал вдруг:

– Левий!

Поискал глазами, увидел синюю «Мазду», из открытой двери которой махал мне Ю-ю. Скромно для начальника Управления. Но все равно тепло и мягко. И я пошел на зов.

– Тебе куда? – спросил Сошеев.

– Домой, – пожал я плечами.

– Да хоть к любовнице, – широко улыбнулся тот, – в нерабочее время можно. Ты адрес скажи.

– Крайняя, семь, квартира восемнадцать, – на автомате ответил я, мысленно чертыхнувшись: бородатая вышла шутка.

Но Ю-ю на квартиру не отреагировал, ему не понравился адрес в принципе.

– Мне как раз в другую сторону, – проворчал он. – Ладно, садись уж.

Ни фига себе! Делает одолжение! Можно подумать, это я его окликнул.

– Зачем же, – сказал я. – Вон, автобусы ходят.

И повернулся было уйти, но Ю-ю позвал:

– Да садись, садись, поговорить надо.

Так бы сразу и сказал, что это ему надо. А то делает из меня… Тьфу ты, и чего я разворчался? Меня начальник покатать собрался, а я недоволен.

Я сел в машину, и мы поехали. Минуты три Сошеев молчал, лишь угрюмо посапывал, крутя баранку. Потом неохотно, выжимая слова, процедил:

– Ты это… Выбрось из головы, что я сегодня тебе… Ну, про Ольгу там, то-се.

– А чего там? Все нормально.

– Вот и пусть. Только ты ей тоже… А ты ей что, кстати, сказал?

– Что ты мне премию выписал, – усмехнулся я.

– Какую премию? – вытаращился на меня Сошеев.

– На дорогу смотри, – сказал я. – А то нам обоим выпишут. Матпомощь на погребение.

– Нет, но с премией я, конечно… это… Ну, как будет там что…

– Слушай, – разозлился вдруг я. – Я тебя за язык не тянул. Сказал, что выпишешь – делай. А то Ольге все расскажу.

Ю-ю крякнул. И пробубнил:

– Вот ведь взял на свою шею! Шантажист…

– Юрий Юрьевич, давай и правда по-мужски дела решать. Ты меня и так уже один раз… обманул.

– Когда это?!

– Я же просил: по-мужски. Тот вопрос мы уже порешали, ладно. Давай теперь этот решим. Что ты мнешься-то? Прямо не можешь сказать?

– Да нет ничего там – ни прямо, ни криво! – с жаром воскликнул он. Ага, значит, что-то есть. – Но ты пойми, раз уж мы по-мужски… Пойми, Левий, она замужем, я женат. Зачем проблемы ей и мне?

– Незачем, – согласился я. – Только я-то тут при чем? Я ведь тебе уже сказал: нет у меня ничего с Ольгой.

– Да я верю, верю! Тут другое. Там же рядом с вами, сам знаешь, восемь ушей.

– Шестнадцать, – поправил я.

– Тем более. И среди них такие… Да все, чего уж там, до которых не надо бы, чтобы это вот… Ну, сам понимаешь. Да и вообще.

– И ради этого ты делаешь крюк?

– Да мне ж не трудно, машина везет, не я. А мне это важно. И ей тоже.

– Можешь спать спокойно, я – могила.

– С кем спать? Да мы еще даже… Ты чего несешь?! Вот так и рождаются сплетни… – Сошеев опять засопел.

– Во-первых, насчет спать – это я в прямом смысле. В афористичном. Так говорят, если ты не знал, когда кого-то успокаивают. А во-вторых, если у вас ничего нет, к чему весь этот пустой треп?

– А вдруг будет? – как-то жалобно, побито глянул на меня Ю-ю. – Я ее люблю.

– А она тебя? – ляпнул я и поморщился: «Куда лезу?»

– Не твое дело, – буркнул он. Значит, нет. И сказал правильно: не мое. А он продолжил, опять просяще: – Но если шум пойдет, это капец. И мне, и ей житья не дадут. И тогда ничего уже точно не будет.

– Понял, – сказал я. – Насчет меня больше голову не забивай. Но премию выпиши. Мужик сказал – мужик сделал.

– Шантажист.

– Да нет. Я в любом случае трепаться не стал бы. Не приучен. – Мы помолчали. – Вопрос можно? Из чистого любопытства, не хочешь – не отвечай.

– Давай.

– Ты чего так орал на Ольгу? В коридоре было слышно.

– Иди в бездну.

– Ладно. А вот, кстати, и моя бездна. Спасибо, приехали.

А потом я впервые увидел своих соседей воочию. Голосистых алконавтов Наташку и Вову. Я только дошел до квартиры и стоял, доставая ключи. И тут раскрылась соседняя дверь. На меня пахну́ло непередаваемым амбре мерзкой тухлятины, застоявшегося, тоже будто протухшего табачного дыма и жутчайшего перегара. Посмотреть туда я не решился, и без того испугался, что меня сейчас вырвет. Я дернул ключи, но те, как назло, зацепились за ткань. И тут я услышал сипяще-клокочущее, словно шум неисправного сливного бачка:

– А-аа! Вот и са-аасед! Весь та-аакой, а-аа! А пызнакомьться?.. А налить зы зныкомьств? Сесть выпть как лю-ууди…

– Как кто? – не удержался я. И глянул-таки на источник сипения.

Ирина говорила, что соседям не больше тридцатника. Но на меня глядело нечто… заскорузло-иссохшее, лилово-сизое, беззубое, с грязной сальной шваброй вместо волос. Существо и так-то было невысоким, но, держась за дверной косяк, скособочилось и казалось вставшей на задние лапы шелудивой дворнягой. Впрочем, не стоит обижать собак.

– Ка… а-аак!.. лю-ууди, – повторило, икнув, нечто.

Я даже не понял, кто это – Наташка или Вова, подробно разглядывать существо не было ни малейшего желания. Да и тошнило уже на полном серьезе.

Я рванул ключи. Ткань треснула, порвалась, но мне было все равно – скорей бы отгородиться дверью от чудовищного бага природы. Или все-таки социума? Неважно, скорее домой!

Но, как уже говорилось, беда не приходит одна. Сзади стеклянно звякнуло, и раздался хриплый басок. Он выдал пригоршню мата с обрывочными вкраплениями слов. Из сей грязной каши я понял, что обладатель баска угрожает мне за… приставание к его… девушке. Он так и сказал: «…ма-аей, б…дь, де-эшке…» Мне стало так интересно, что даже перестало тошнить. Я обернулся. Передо мной с пакетом в руке стоял клон существа из дверного проема. Такое же нечто мелкое, скособоченное, беззубое, лилово-сизое и бесполое. Только вместо швабры на голове морщилась уродливыми коростами плешь.

И вот к этим… к этим… нужное слово не находилось… я недавно рвался вершить справедливость, кого-то собирался спасать?!.. Мне стало жутко. Как же права была Ирина! Какой там нож! Ткни я чуть сильнее вот это вот пальцем, и оно же в самом деле умрет. А мне потом за это сидеть?.. Нет-нет, так нечестно! Так нельзя! Извините…

Наконец-то я провернул в замке ключ и влетел в квартиру, словно выныривая на свет из смрадной клоаки. Захлопнул дверь и услышал:

– Видала, а-аа? Зассал меня-аа!.. Па-аавезло, б…дь, успел с…ть, нах…

Я сполз на пол, сотрясаясь от истеричного хохота. Пиликнул мобильник. Это меня чуть отрезвило. Продолжая всхлипывать, глянул – пришло сообщение: банк открыл мне счет. Какой еще счет? Ах, да, зарплатный же… Я бросил смартфон на тумбу в прихожей. Потом, не снимая куртки, прошлепал на кухню и долго пил холодную воду прямо из-под крана – все казалось, что вдыхая один с этими «лю-уудьми» воздух, я испачкался чем-то вонючим и липким изнутри. Помогло мало. И тогда, вновь натянув шапку, я выбежал из дома, чтобы прочистить легкие вкусным морозным воздухом.

На улице мне полегчало. А вскоре и вовсе стало хорошо, даже улучшилось настроение. Не хватало еще, чтобы оно портилось из-за каких-то спившихся ушлепков. Мне его больше портить нечем?

Если бы не начавший урчать желудок – поужинать-то не успел, – я бы вообще был доволен прогулкой. Легкий морозец и полное безветрие доставляли удовольствие, бодрили и успокаивали. И я решил погулять еще. Час-другой без еды потерплю. А вот так, в удовольствие, побродить по вечернему городу – когда еще соберусь? Да и будет ли он столь благосклонен ко мне, как сегодня? Я поймал себя на том, что начинаю так теперь думать о нем на полном серьезе – пусть не как о реальном живом существе, но как о некой всамделишной, а не афористичной сознательной магической сущности – точно. Ведь все предыдущие события, в случайность которых я больше не верил, очевидно давали понять: город знает обо мне, знает, кто я такой на самом деле… Правда, я и сам еще до конца не осознал, кто же я такой. Неужто я и в самом деле маг – и магический город это почуял? Потому и пытался изгнать меня поначалу. Но теперь… Может, он наконец смирился со мной, принял меня, успокоился? Я мысленно сплюнул три раза. Не знаю, почему это делают трижды, но вообще число три символизирует треугольник, представляющий прошлое, настоящее и будущее. А еще это число роста и развития. Но также неустойчивости и приспосабливаемости. Последние два символа как раз про меня. Очень я сейчас был неустойчив и пытался кое-как приспособиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.