# Сатурния Луна

Luna Bell

Сатурния Луна – вид уникальной бабочки, которая может «почувствовать» партнера для пары за десятки километров. И отправиться навстречу.

Эвелина Белова – прекрасная «бабочка», вылупившаяся из кокона. Подброшенная в Дом малютки, она прошла все круги подросткового «ада»: издевательства в детдоме, болезненное удочерение, абьюз и насилие. Но смогла «сбежать», чтобы попытаться начать «настоящую» жизнь. Однако слишком многое тянуло ее назад, в бездну.

И каждое новое событие в судьбе Эвелины стало отголоском ненормальности окружающего ее мира. Падение в пропасть оказалось возможным только замедлить, но не остановить. Почему она стала убийцей? Из-за вывернутых наизнанку моральных принципов, из-за прогрессирующего безумия или из-за совершенно невероятных испытаний, выпавших на ее долю?

Сатурния Луна – роман-вызов. Роман-провокация.

## ПРОЛОГ

Лезвие мелькнуло короткой блескучей полосой. Что поразило Эвелину – она расслышала некий холодный звук. Будто бы стальная струна рассекла плотный воздух, и он на мгновение зазвенел: зззззхххх.

А может – и даже скорее всего, – никакого звука не было вовсе: ей просто показалось.

Зато не показалось другое – рука, держащая вульгарно развёрнутые «ноги» опасной бритвы.

Рука прошла перед зеркалом слева направо. Довольно уверенно прошла, что уж говорить.

Когда Эва окончательно осознала, что ничего не изменить – а случилось это парой минут ранее, – её охватило чувство нереальности происходящего. Такое не могло случиться с ней. Что за глупая и идиотская усмешка судьбы? Она ощутила всем телом, до кончиков пальцев, вселенский холод, будто её выкинули как ненужную вещь в космос – и она через мгновенье заледенеет, превратится в безликую льдинку. Так со мной поступать нельзя, решила она.

И пошла вслед за ним в ванную. А он зашёл туда, чтобы привести себя в окончательный порядок перед дорогой.

Эвелина бесшумно подкралась сзади – он действительно придирчиво рассматривал себя в зеркале – встала на цыпочки, вытянулась вверх: какой же он всё же высокий! Обняла за шею, тепло прижалась сзади.

Он улыбнулся.

И эта улыбка будто спустила внутри Эвы спусковой механизм. Он уедет и больше не вернётся, окончательно поняла она.

И вот тогда-то рука с бритвой прошла в отражении слева направо.

После этого время как бы спрессовалось, и стало продвигаться кусками, сгустками.

Эвелина инстинктивно отпрянула назад и одновременно оттолкнула стоявшего перед ней.

Потом по кафелю пола оглушительно ударила упавшая бритва.

А он ещё какое-то время стоял на ногах, обхватив себя за шею. Сквозь его пальцы брызгал вперед красный фонтан. Густая струя ударила в зеркало, оставляя тошнотворно сползающую по стеклу алую кляксу; другая – попала в стену, растекшись причудливым неправильным узором; и багровые крапинки-капли вокруг: везде-везде.

Далее – абсолютно беззвучно – его тело сложилось вперёд и неуклюже распласталось у ванны некрасивой горой плоти.

Кажется, перед этим падением Эвелина успела заметить в смазанном вниз – чистом от крови – отражении отблеск его изумлённого и в тоже время панического взгляда – этакий короткий инфернальный блеск необратимости.

Она тоже опустилась вниз, присела, подхватила окровавленную бритву. Помедлила пару секунд, встала над телом перед раковиной, открыла кран – пошла вода – и стала судорожными движениями смывать красное с лезвия и ручки.

Она тёрла и тёрла, глядя обезумившими глазами теперь уже на своё отражение в овальном зеркале. Её розовые волосы разметались по сторонам от лица, придавая облику девушки ведьмачий, потусторонний лик. Пухлые губы предательски дрожали, а в бездонных серых зрачках застыла привычная потаённая грусть.

Уложив чистую бритву на фаянсовый уступ, Эвелина подхватила тряпочку и принялась оттирать пятно в месте падения «оружия». Почему-то она не обращала внимания на остальной беспорядок – россыпь мелких-мелких алых крапинок на парапете и огромную растекающуюся из-под недвижимого тела лужу.

Оттерев только то, самое маленькое пятно, Эвелина бросила тряпку в мусорное ведро и вышла, наконец, из ванной комнаты.

И тут её накрыло по-настоящему. В голову ударил раскалённый шар, пытаясь разорвать её изнутри, а ноги внезапно ослабли, да так, что ей пришлось ухватиться за косяк, чтобы не упасть.

Девушка задохнулась, казалось, в пространстве не хватает воздуха. Какое-то время она открывала и закрывала рот, как рыба, выкинутая на берег.

Когда она хоть немного совладала с дыханием, её поразила обжигающая мысль: надо пойти туда и… окончательно «прибраться». Эвелина ужаснулась и стала отрицательно качать головой, не соглашаясь ни с какими разумными доводами.

– Нет! – сказала она вслух, замирая. – Нет, нет, нет!

* * *

Сборы прошли быстро: не так уж много на этой съёмной квартире было у Эвы вещей. Они вполне поместились в большую дамскую сумочку. Только сейчас до неё дошло, какая дичь только что произошла. Ведь эту квартиру снимал Мирон. Миро-о-о-н, влюблённый в неё давно и почти безнадежно. Организовавший это любовное гнёздышко для романтических вечеров вдвоём. Какой чёрт её дёрнул вести сюда другого? Вот тебе и перестраховка! Вот тебе и «на всякий случай». Просто прекрасный сюрприз для Мирона – вместо очередного ужина при свечах – труп неизвестного (для хозяина жилплощади) мужчины в луже крови в ванной. Полнейший сюр!

Как она теперь сможет выпутаться из этой ситуации? Сделанного не воротишь. Надо думать о будущем. Вернуться к себе домой и делать вид, что ничего не произошло? Не вариант. Совсем не вариант. Стоп!

Лев? Лев?!

Лев!!!

Эвелину снова бросило в жар. Потом она принялась действовать: прибрала разбросанные вещи на свои места, протёрла влажной салфеткой все дверные ручки, фужеры, чайные чашки.

Потом осмотрелась в опустевшей комнате: вокруг царил порядок. Скосила глаз в сторону ванной – дверь в неё осталась приоткрытой. Но заставить себя туда вернуться и глянуть ещё раз Эвелина так и не смогла.

Она коротко выдохнула, закинула сумочку на плечо и вышла на лестничную площадку.

Смачно клацнула защёлка замка.

Всё, подумала Эва.

С этого момента жизнь её, без всякого сомнения, разделилась на «до» «и после».

* * *

Ей, можно сказать, «повезло»: удалось взять билет на ближайший рейс. Почему-то её стало сковывать окружающее пространство. Создавалось впечатление, что столица начинает душить, сгущать воздух, который неприятным компрессом липнет к коже, стягивает её. Требовалось вырваться из этих липких объятий. А самый действенный способ вырваться – улететь.

Эвелина никак не могла привести свои мысли хоть в какой-нибудь относительный строй. В сознании кипел и клокотал вселенский хаос. Её словно засасывал в воронку исполинский водоворот. И она, бесполезно размахивая в воде руками, выискивала поблизости бревно, за которое можно ухватиться. Но бревна не было.

Она отстучала на айфоне сообщение Льву. Некоторое время смотрела на проявившиеся галочки – безжизненно серые – значит, получил, но не прочитал. Но пути назад всё равно не было.

Эва, продолжая находиться в гулкой прострации, сдала багаж, прошла регистрацию и поднялась на борт. Засунула ручную кладь в верхний отсек и бухнулась в кресло. Расслабленно вытянула ноги. Будто всю ночь вагоны разгружала – появилась идиотская мысль. Следовало, наверное, позвонить или написать Мирону. Например так: «Милый, ты только не ругайся, но в нашей с тобой квартирке в ванной лежит с перерезанным горлом незнакомый тебе парень. Неаккуратно брился и… так получилось. Приберись там по-тихому, а я тебя отблагодарю, как вернусь».

Эва едва истерически не хохотнула. Не надо ничего пока писать – позже. Время ещё есть.

Гул двигателей поменял тональность – лайнер стронулся с места, в иллюминаторах дрогнули огни аэропорта – уже успело стемнеть. Эвелина полуприкрыла глаза, её пальцы на подлокотниках отчётливо подрагивали, в такт вибрации.

«Сжала руки под темной вуалью… – мысленно продекламировала она. – Отчего ты сегодня бледна?»[1]

Самолёт после короткого разбега задрал нос, а Эвелина, напротив, рухнула куда-то вниз, в бесконечную бездну. В её будущем теперь осталась только неизвестность. До отвращения неопределённая.


Годом ранее

## Глава 1

ДИВА

Эвелина открыла галерею в айфоне и стала придирчиво рассматривать снимки самой себя, резко передвигая их иногда пальцем. Но придраться-то было не к чему. Потому как выглядела Эва, без преувеличения, как дива из глянцевого журнала.

«Картинки» смотрелись «что надо». Не требовалось иметь семь пядей во лбу, чтобы понимать: для мужчин это – самый сок. Образ в айфоне отсвечивал такой сексуальной привлекательностью, что… Короче, многофункциональные фотки.

Эвелина хмыкнула, а потом нахмурилась: показалось, что на одном изображении у неё выражение лица слишком уж простодушное. Она присмотрелась: да нет, скорее одухотворённое.

Эва отложила телефон.

Она терпеть не могла красивых дур и всячески старалась себя из этой категории исключить. Ну, кроме тех случаев, когда прикинуться пустышкой требовалось для дела. Некоторых богатых мальчиков настолько возбуждал такой тип, что они готовы были беспрерывно работать в режиме банкомата на выдачу. Но таких «спонсоров», к счастью, в «списке Эвы» наличествовало не так уж и много.

Но лучше, конечно, когда с мужчиной можно поговорить. О поэзии серебряного века, например. Или о курсе валют. Да хотя бы обсудить тенденции современной моды. Хотя, по большому счёту – и это пустая болтовня. Всё – пустое, ненужное, мелкое.

Да и привлекательность её что? Всего лишь инструмент, обращаться с которым следует с осторожностью. И всегда – контролировать ситуацию. Эти ваши ахи и вздохи под луной, дурацкие влюблённости, бабочки в животе и прочая романтическая чушь – как раз для дурёх. А она это уже проходила, ещё в юном возрасте. И с годами – с годами! Ей всего-то двадцать пять! – сформировала твёрдое убеждение: влюблённость только ослабляет, делает беззащитной. А она на такое не подписывалась. Мир слишком суров и жесток, чтобы доверять ему. Есть чёткое правило осуществления товарно-денежных отношений, давно известная и беспроигрышная схема: вечером деньги – утром «стулья». Такая система никогда не подводит.

А с такими фотками, что болтаются сейчас в айфоне, не оскудеет рука дающего, к гадалке не ходи.

Эва не удержалась, снова свайпнула по экрану.

Что бросалось в глаза – у неё фигура, как у песочных часов. Осиная талия; высокая большая грудь, полноценная «трёшка»; очень крутые бёдра; упругий, выделяющийся зад. Это то, на что большинство адептов обращают внимание сразу. А потом уже – на смазливую мордашку, на пухлые губы, на розовые вьющиеся волосы ниже плеч, на стильные татуировки на открытых предплечьях. И – на серые, печальные глаза.

И неожиданно, вроде бы совершенно безосновательно, ей вдруг расхотелось радоваться. Как случалось в её жизни в последнее время всё чаще и чаще. Пожалуй, такой период по настроению она переживала лишь в школе, когда попала под прессинг одноклассников, кстати, непонятно за что. Именно тогда она впервые подумала о самоубийстве. И вот эта липкая паутина полнейшего разочарования во всех и вся снова проступала на коже свежими холодными татуировками.

Тогда, в нежной юности, депрессия потихоньку прошла. Потому как Эва, скромная и застенчивая девочка, неприметная троечница, внезапно вылупилась из куколки, превратившись из гусеницы в яркую бабочку. И завертелось.

Как так вышло? Да пёс его знает! Как-то само-собой. Ну, немножечко помог Арутюн Тамразович, хирург Первой областной, который в свободное от работы время подхалтуривал феей, той самой, что превращает некрасивых женщин в привлекательных, а красивых – в очень красивых. Но и природные данные сбрасывать со счетов нельзя – некоторые девушки «раскрываются бутоном» на полную вовсе не в шешнадцать, а попозже.

Как бы там ни было, Эвелина стала сильно выделяться среди «толпы». К вящей радости «спонсоров», сразу же ставших роиться вокруг неё стаей.

Казалось бы: живи, да радуйся! В достатке, который обеспечивает такая эффектная внешность. И ещё будет обеспечивать много лет.

Но, как ни странно, при всём её довольно активном образе жизни, Эвелина всё сильнее начинала любить одиночество. Не такое тотальное, как у аскетов-отшельников, а перманентное, недолгое. Она любила оставаться одна в квартире, выключать телек и телефон, и сидеть-«медитировать» в приятном раздумье. Прокручивать события прошедшего дня, прикидывать будущее, вспоминать какие-то ласковые и греющие душу (и повышающие самооценку) моменты. Именно в такие минуты рождались стихи: всякие, иногда написанные кургузыми корявыми строчками, а иногда – словно созданные под диктовку демонов, невидимых существ, что присаживались Эве на плечо и нашёптывали слова. В таких случаях, как ей кажется, получалось что-то достойное и значимое. Например, вот:

“ На небе только и разговоров, что о море да о закате,
А я коматозный старик, угасающий в больничной палате.
В сердце взведен курок спусковой, мир на спуске, на скользком и мерзком,
Нет смысла, а сколько? Нет смысла, а больно?
Оно вынимает меня из сна, и скручивает в жгут, стаскивая с кровати,
Проявляя инициативу сытости, и благодати. “

Неплохо, правда?

Поэзия являлась для Эвелины собственной, отдельной стихией. Обособленной от всяческой пошлости и неприятности окружающего мира и живущей по особым законам, только ею установленным.

Хотя, справедливости ради, её пробуждение к творчеству имело под собой совершенно конкретное основание: событие, которое произошло в жизни Эвы ещё на заре молодости. То самое событие, которое она по понятным причинам не желала вспоминать. Да что там не желала – ненавидела! Но колода тасуется причудливо – не случись того дикого, гадкого и мерзкого происшествия, кто знает, может и не прилетели бы к её уху шептуны-демоны, и не заставили бы её писать стихи и всякие истории. А так у Эвелины родился ещё один мир – пусть, возможно, и вымышленный, но зато по-настоящему родной, – где герои жили своими отдельными жизнями, которыми их наделяла молодая поэтесса. И этот внутренний мир был нисколько не хуже обычного, что там – намного лучше, интереснее, заманчивее, справедливее. В нём Эвелина не боялась разговаривать об откровенном. Было бы с кем разговаривать…

Несмотря ни на что, вымышленный мир существовал до сих пор. Эва никогда не «вешала ручку на гвоздь», не прекращала писать. Да, у неё случались периоды, когда в голову ничего не лезло и вдохновение капризно уходило в отпуск. Но всегда – возвращалось. Пусть через неделю, месяц, но приходило, щёлкало пальцем, и на плечо Эве мягко опускался крылатый уродец и начинал неразборчиво бубнить – только успевай записывать. Так Эва пыталась чуть-чуть «размочить» чёрствый комочек своей души, который всё отчётливее ощущался в груди. Она уже давненько загрубела нутром, отбросила всякие сантименты и вовсе не питала иллюзий. Какие иллюзии, если всё вокруг продаётся и покупается? Когда каждый первый стремится тебя нае… обмануть? И выбор очень прост – или ты вписываешься в этот безумный-безумный мир и отбрасываешь все предубеждения, заметаешь ошмётки совести в дальний угол и смотришь вперёд холодным взглядом; или телепаешься как неприметная букашка в общей массе, как козявка, которую толкают со всех сторон, заминают, шпыняют и третируют.

Да, так было ещё до недавнего времени. До тех пор, пока Эвелина ощущала внутри какой-то, пусть иррациональный, но смысл происходящего. Но однажды во внутреннем мирке Эвы кто-то щёлкнул выключателем и погасил лампочку. Всё пространство окутала тьма. Такая, что нельзя рассмотреть даже теней. Ориентиры пропали, какое-то время Эва пыталась нащупать впотьмах дорогу, но вскоре бросила это бесполезное занятие. Осталась только вязкая инерция, благодаря которой она продолжала существовать и двигаться вперёд как сомнамбула. Выполнять на автомате привычный набор действий, наблюдать, словно бы со стороны, за одинаковыми сценариями её встреч с мужчинами – будто бы попала в беспрерывный «день сурка». Ничего не бодрило, напротив, вгоняло в ещё большее уныние. И что самое печальное – Эвелина не видела света в конце тоннеля. Она крутила колесо жизни, как белка, которая, возможно, представляет себе, что бежит вперёд, но на самом деле, на потеху публики, является лишь частью развлекательного аттракциона.

Эва, наконец, осознала краеугольную вещь: она не любит людей. Всех, без исключения. А некоторых – ненавидит. И страдает от этого. У неё не случается праздников. Любых, тех, в которых самое сладкое – это ожидание. Потому что она ничего хорошего от жизни больше не ждёт. А те физические удовольствия, которые нет-нет, да и выпадают на её долю, не приносят никакого отклика в плане удовлетворения. Они как побочный продукт бессмысленного процесса, картонная ненастоящая декорация, размалёванная театральным художником «под гжель».

Ощущение своей никчёмности накрывало Эву иногда так крепко, что она стала вспоминать себя ту – зашуганную сверстниками, доведённую до отчаяния девчонку, которая косилась взглядом на чердак пятиэтажки, от которого до ажурного парапета на краю крыши – рукой подать.

Впрочем, порой чуть-чуть приотпускало.

Как сейчас, например. Инерция, мать её!

Но поселившаяся с недавнего времени в серые глаза Эвы тихая грусть не исчезала уже никогда.

Мелодично пиликнул айфон.

Эвелина очнулась от невеселых дум и поднесла аппарат к уху.

– Дрыхнешь, ведьма ты бессовестная?! – сразу же обрушилось на неё вместо приветствия.

Василиса! Ну, а кто же ещё?

– По себе людей не судят, Вася, – недовольно отозвалась Эва.

– А я не по себе сужу, а по нам, – немедленно парировали в трубке. – Мы ж с тобой это, два сапога…

– …От Гуччи, – сострила Эвелина.

– Ха-ха. Дико смешно, – серьёзным голосом прокомментировала Василиса. – Теперь к делу. Ты одна?

– Одна. Одна как перст, как…

– Стоп-стоп! Я поняла. Про нашу поездку не забыла?

– Как я могу забыть, если ты каждый день напоминаешь?

– Оки-токи. Поезд в субботу, в семнадцать нуль-нуль. Форма одежды – свободная.

– Тогда я приду в пижаме.

– Тебя стендапер покусал что ли? Остроумие зашкаливает.

– Не покусал, полизал.

– Фу!

– От «фу» слышу.

– Ладно, привет, не болей, увидимся.

Вася отключилась, и Эва тоже отложила айфон.

Лучшая подруга, туда её в качель. Немного шебутная, взбалмошная, но в караоке всегда поёт лучше, чем Эвелина, чем очень бесит.

– Да, я прямо вся бесюся, – сказала Эва вслух, припомнив их совместную крайнюю «ходку» в музыкальный бар.

Назавтра подруги собрались на малую родину Василисы. Ей требовалось решить там некие бюрократически-нотариальные вопросы, а одной ехать было скучно. Вот она Эву и ангажировала.

Развеешься, так аргументировала Вася необходимость вояжа для подруги, а то засиделась со своими папиками в ресторациях, света белого, настоящего, исконного не видишь. А в С. – простор, шумят берёзы, и редкие машины на дороге – да и те «Жигули».

Эвелина подумала-подумала и… согласилась.

* * *

Эва пребывала в полной уверенности, что направление её судьбы предопределено первым же значимым поступком в её же жизни. Если не считать рождения, конечно. Она не очень-то доверяла всяким нумерологам и прочим алхимикам, обещающим разложить будущее по полочкам, лишь глянув в страницу паспорта клиента. Но зато была убеждена в собственной отправной точке. В тот момент, когда плачущего младенца оставили бесхозным в каком-то пропахшем тиной притоне, направления времени соединились в плотно осязаемый вектор, предсказывая нелёгкую предстоящую дорогу хныкающему «кульку». Мамаша, что «сбросила его с возу», уже не чувствовала угрызений совести, они давно растворились на дне бутылки и кончике иглы. Вопящий свёрток никак не вписывался в эту гармоничную в своём роде модель мира. В самом деле – одним свёртком больше, одним меньше. Диалектика.

Младенцу «повезло». Обитатели притона не выкинули его в помойный бак. Мало того, какой-то добрый пропойца передал его в компетентные органы. Откуда его переслали в ещё более компетентные – в Дом малютки.

– А-а-а-а! – сказал кулёк, когда его положили на пеленальный столик.

– Девочка, – сказала принимающая, ловкими и сильными руками разворачивая и снова сворачивая свёрток. – Как же тебя назвать-то… – и её взгляд упал на кучу игрушек, наваленных в углу. Вместе с новым постояльцем заведения милиционеры привезли очередную б/у-шную благотворительную помощь. Игрушки ещё не распаковали, они лежали неопрятным курганом в перевязанных верёвками коробках. Среди них выделялся продолговатый футляр с куклой внутри. На этикетке было написано: «Кукла Эвелина № 8».

– Ну так тому и быть, – кивнула тётенька, отложила оприходованный кулёк и села заполнять формуляр.

Мать, насколько Эва потом узнала, скололась до смерти всего через месяц после «сброса балласта», а вот папеньку она так и не нашла. Впрочем, особо и не искала.

* * *

В детском доме, куда клиентура (кроме счастливчиков, обретших новую семью ещё в невменяемом возрасте) неминуемо попадала из «яслей», царили свои правила и законы.

Пожалуй, эти законы можно сравнить с укладом в стае волков, впрочем, нет, зачем обижать животных? В детдоме с постояльцами обращались намного жёстче, будто разыгрывали бесконечное реалити-шоу на выживание. Без камер, но с настоящими синяками, ссадинами и моральным уничтожением.

Эвелина росла слабым ребёнком. Её худые ручки хотелось назвать веточками, а острые коленки так торчали вперёд, что, казалось, вот-вот проткнут убогие трикошки. И доставалось ей крепко. В дневном распорядке такого вида общежития всё просто – кто сильнее, тот и прав. Тот и пьёт компот на третье. Эвелина росла как в вакуумной упаковке, сжатая со всех сторон более энергичными сверстниками, но, к собственному удивлению, как-то выживала.

И только где-то годам к двенадцати от роду случилось в биографии Эвы некоторое прозрение. Вместе с ранним физиологическим превращением в девушку, она как-то раз задержалась у зеркала чуть дольше обычного. И поймала себя на странной мысли. Это, если не считать того, что руки из веточек к тому времени у неё трансформировались в изящные длани, а ножки вытянулись двумя стройными кипарисами. Так вот – на Эву из зеркала смотрела очень симпатичная мордочка. Да что там симпатичная – красивая. Как с плаката или из глянцевого журнала. Ну это, конечно, если мордочку ещё и накрасить.

Нахлынувшее откровение было неожиданным и необычным. Маленькая Эвелина ещё не понимала, как на него реагировать. Но, по какой-то врождённой женской интуиции она уже сообразила, что игнорировать такую неординарную внешность дальше не получится. И что-то в её жизни, несомненно, изменится.

Но если бы она только могла тогда предполагать – как именно изменится! Если бы могла, то наверняка бы – разбила зеркало.

* * *

Розовый абажур под потолком раскачивался. Эва вроде бы и хотела закрыть глаза, чтобы этого не видеть, но почему-то не могла. Дешёвенькая ткань с аляпистыми разводами прикрывала электрическую лампочку, подвешенную к потолку «общественной комнаты». Свет от яркой лампочки, просвечивая, расплывался по розовому боку абажура неприятным и болезненным жёлтым пятном. И это пятно раскачивалось – туда-сюда, туда-сюда. В такт вынужденным движениям самой Эвы.

Все – кроме Эвы – были пьяны. На столе валялось несколько смятых, уже пользованных пакетов от дешёвого вина; кое-что было разлито по гранёным стаканам и багрово отсвечивало мутным осадком в неприятном свете жёлтой электрической лампы. На большом блюде-тарелке, украденном когда-то из столовой, лежали порванные горбушки серого хлеба и обкусанные зелёные огурцы – закуска.

* * *

Эва, конечно, сегодня сглупила, как никогда. И, можно сказать сама шагнула в пропасть.

Вечером, уже под ночь, она в коридоре внезапно натолкнулась на Пронину, одноклассницу, которая вроде бы как Эвелину зачем-то поджидала. Проня была некрасивой, но очень крупной девочкой и скорее походила на тётеньку лет тридцати, чем на ученицу детдомовской школы.

– Эй, – она окликнула Эву по фамилии. – Айда со мной, дело есть.

– Какое ещё дело? – удивилась Эвелина, пытаясь просочиться мимо стены и мясистым боком одноклассницы. Они с Проней никогда не были подругами, можно сказать, вообще не общались вне занятий.

– Видеть тебя хотят, – пояснила Пронина. – На пару секунд.

– Да чё надо-то? – разозлилась Эва.

Однако Проня ловко ухватила её за предплечье, не давая пройти:

– Чё ты такая-то? На пять минут зайди, ну ради меня, по-дружески. Я пообещала ж!

Слабо представляя, что Проне от неё надо, Эвелина зачем-то всё же уступила – свои всё же люди, детдомовские, ещё и одноклассницы, пусть и не подруги. И только когда они уже подходили к Красному уголку, который недавно переименовали в «Общественную комнату», заподозрила неладное. Во-первых, унюхала от Прони запах спиртного, а во-вторых, из-за двери раздавались звуки, характерные для разгульного веселья: кто-то ржал, тренькала струной гитара и так далее. Становилось понятно, что в «Общественной комнате» шалманят.

Эва испуганно притормозила, но было поздно. Проня распахнула дверь и втолкнула в проём тоненькую «подругу». Гвалт сразу же стих. Все стали смотреть на вошедшую, а Эвелина, чувствуя в груди нехорошую тяжесть, в свою очередь обозревала находившихся внутри. За столом сидело четыре «старшака», все из компании отъявленных хулиганов. Их осоловелые, развязные взгляды свидетельствовали о приличном количестве выпитого.

– Ну вот, привела, – сказала Проня, вставая часовым у двери и отрезая Эве путь назад.

Арамчик, предводитель компании, отложил гитару, проворно вскочил со стула и с плотоядной улыбкой просеменил к Эве.

– Посидишь с нами, чё, – сказал он, хватая «гостью» за руку и подводя к столу. – Это ты, типа, самая красивая на посёлке, а?

– Да не хочу я! – воспротивилась Эва, пытаясь высвободить руку.

– Чё как маленькая-то? – пожурил её Арам. – Посиди с нормальными мужиками. Выпьем. А?.. Паша, налей, а?

Один из приятелей Арама, белобрысый бугай, учившийся исключительно на «кол» и «два», наклонился куда-то под стол, достал очередной вскрытый пакет копеечного пойла и услужливо наполнил вязкой жидкостью на четверть захватанный пальцами гранёный стакан.

– Да не буду я! – продолжала отнекиваться. Эва, беспомощно озираясь. Двое остальных «мужиков» насмешливо наблюдали за мизансценой.

Арам подхватил налитый стакан и поднёс Эве, та инстинктивно отстранилась. Кавалер на это движение недовольно поцокал языком и осуждающе покачал головой.

– Чё такая высокомерная, а? Блядь малолетняя… Пей, сказал, а? – зло приказал он. Дружелюбие из его тона мигом испарилось.

Эва ударила его снизу по руке со стаканом и винный напиток вылился брызгами Арамчику на щёку. И унизительно стал стекать с подбородка каплями.

Лицо «главаря» сразу же пошло красными пятнами, а чёрные зрачки бешено сверкнули.

* * *

И вот теперь Эва смотрела на качающийся абажур и превозмогала пульсирующую боль. До тех пор, пока на пороге «Общественной комнаты» мистическим образом не возникла Бакля (Баранова Кристина Леонидовна – БКЛ сокращённо, а значит – Бакля) – учительница истории и обществознания. От увиденной картины она остолбенела. У неё даже очки запотели.

Ну уж Бакля молчать, естественно, не стала. А заорала так, что пробудила половину детдомовского жилого крыла.

## Глава 2

ГАДКИЙ ЛЕБЕДЬ

Эва задвинула щеколду и уселась на закрытый стульчак. Уединиться в детдоме особенно негде, если только тут – в туалете.

Достала из карманчика набор лезвий – маленькую плотную коробочку на которой было написано «Sputnik». Хмыкнула. Такой у неё напоследок получился спутник. Наткнулась Эвелина на эту коробочку случайно, в своей же тумбочке, когда искала закатившийся к стенке карандаш. Как допотопные лезвия туда попали – неведомо, видимо остались от прежней владелицы койко-места.

Эва достала стальное лезвие, сжала его двумя пальцами – большим и указательным. По верхнему и нижнему краю бритвочки шла тоненькая заострённая полоска, как символ некоего края жизни. Не то, чтобы Эвелина верила в знаки судьбы, но после всего, что произошло – наткнуться на набор лезвий…

Она вспомнила, как Маргачёва рассказывала в компании, как резала себе вены. Неудачно резала, естественно. Так вот, в дурке, куда её забрали на время после неудачной попытки, соседки по палате ей объяснили, что резать надо вдоль вены, а не поперёк. Если, конечно, хочешь получить максимальный результат.

Эва примерила лезвие к руке – в принципе, ничего сложного. И подумала, что будет, наверное, много крови. Может, лучше пойти в душ? А то картина, где она, окровавленная и мёртвая, будет лежать рядом с унитазом выглядит как-то не очень эстетично. А Эвелина решила поддерживать своё нынешнее реноме «самой красивой на посёлке» до самого конца.

* * *

«Дело об…» в итоге решили спустить на тормозах. Следующим утром Бакля первым делом вызвала Эву к себе. Очки у неё к тому времени, судя по всему, отпотели.


– Послушай, деточка, – елейным голосом обратилась к ней педагог. – Конечно, случился чудовищный инцидент! Ужасный! Весь наш педколлектив продолжает находиться в шоке! Мы возмущены не меньше твоего…

Эвелина уже поняла, что сейчас прозвучит сакраментальное «но».

– … Но! – продолжила Бакля.

Оказывается, на экстренном заседании педсовета было решено поговорить с «потерпевшей» в плане «попридержать заявление». Уголовное дело могло бы лечь тёмным пятном как на репутацию отдельных педагогов, не уследившим за развитием событий, так и на весь пресловутый «педколлектив» в целом. А, как известно, такие тёмные пятна не способствуют улучшению репутации учреждения, и как следствие, порождают санкции вышестоящих органов, штрафы, взыскания и прочие бухгалтерские разборки вплоть до кадровых изменений. Поэтому члены педсовета, конечно, понимая весь трагизм ситуации – ужасно, ужасно, бедная девочка! – тем не менее, хотели бы наказать виновных своими силами, не вынося, как говорится, сор из избы.

– Пойми, – говорила Бакля. – Твою… эммм… уже не вернёшь, а вот пустить под откос судьбу многих людей можно запросто. Да, мерзавцев, да, без пяти минут преступников, но ведь каждый человек имеет право на ошибку! И если бы мы могли дать им ещё один, последний шанс. То, что они будут сурово наказаны в стенах нашего учреждения – несомненно! Директор лично проследит за этим. Мало того, для тебя, девочка, мы создадим наиболее благоприятный фон в учебном процессе, если ты понимаешь, о чём я говорю. Но… Надо ликвидировать заявление.

Эва слушала это и молчала, уставясь в пол. Она максимально сдвинула коленки, кажется, у нее снова открылось кровотечение.

– Посиди тут, – сказала Ксения Леонидовна и, порывисто вскочив, исчезла из кабинета словно ведьма. Минуты через полторы она втолкнула в дверной проём Арамчика. Тот, вошёл, остановился в середине помещения и, набычась, стал смотреть в угол, отчётливо избегая встречаться взглядом с «потерпевшей».

– Вот, – сказала Бакля. – Он сейчас извинится.

Однако Арам продолжал лишь сопеть в две дырки, нахмурив свою монобровь.

– Извиняйся, сказала! – прошипела Бакля и зло бултыхнула переростка за руку.

– Прости-я-больше-не-буду, – на одном выдохе безэмоционально сказал Арам углу.

– Вот видишь! – завизировала извинения Бакля. – Он больше не будет!

В конце концов Эвелина отдала ей заявление – стало настолько противно, что Эве показалось, что её сейчас вырвет, прямо здесь – на лакированные штиблеты участливого педагога.

* * *

То самое секундное, задумчивое сомнение Эвы в общественном туалете с занесённым над предплечьем лезвием, стало отправной точкой дальнейшей череды нетривиальных событий. Не было бы сомнений, чиркнула бы она тогда себя по руке – кто знает, как бы оно всё повернулось…

Эва услышала, что кто-то снаружи её зовёт:

– Эй, Белова, ты здесь? – по голосу Эвелина узнала свою соседку по «казарме» Люсю Паршину, но пока решила не отзываться.

Люська тем временем приблизилась к закрытой кабинке.

– Тебя там ищут все, бля, как ненормальные, – сообщила она через дверь. – К тебе родоки приехали.

– Гонишь, что ли? – глухо отозвалась Эва изнутри.

– По чесноку! – возмутилась Паршина. – Ну не родоки, а приёмные. Доки на тебя уже оформили. Поедешь скоро в хату к папику и мамику!

* * *

Обобщенный образ «Папика и мамика» оказался в наличие пока в одном экземпляре.

Невзрачная женщина неопределённого возраста – то ли тридцать, то ли пятьдесят, – в мешковатой несовременной одежде, в очках с большой роговой оправой, поджидала «удочеряемую» в приёмной директора. Факт усыновления или удочерения в таком возрасте в их детдоме был таким редким событием, что посмотреть на кандидатку в приёмные мамы собрался весь «бомонд» во главе с СамСамом – Самуилом Самуиловичем, руководителем образовательного учреждения.

Эву ввела в приёмную улыбающаяся Бакля. Улыбка так растянула лицо педагога, что казалось оно – лицо – вот-вот лопнет.

– А вот и наша красотка! – провозгласила Ксения Леонидовна, подводя девочку ближе к «маме».

Та посмотрела почти равнодушно, как-то небрежно скользнула взглядом, прикрытым оправой.

– Да, – сказала она. – Я видела фотографии. Все документы нам подтвердили. И разрешения тоже, – женщина глянула на директора – тот подобострастно кивнул головой.

– И отлично! – просияла Бакля.

Эва тем временем безразлично рассматривала кандидатку в новые родители. Никакой радости в груди почему-то не просыпалось, воодушевления – тоже. Рукой, засунутой в карман, Эвелина незаметно перекатывала пальцами коробочку с лезвиями.

– Меня зовут Ирада Михайловна, – сказала женщина девочке ровным голосом. – Запомни, пожалуйста. Теперь я буду твоей мамой.

…И я украл её к себе…
И каждый новый день бессчётно
Летел с ней в вечность мимолётно
Но я украл любовь расчётно
И отобрал свободу ей
Неблагодарно.

* * *

Для Эвелины, как это ни странно звучит, жизнь через какое-то время стала упрощаться. Не в плане каких-то бытовых и философских вопросов, а в качестве наглядного пособия. И виноват в том оказался Вагин. Гражданский муж Ирады. Как-то повелось, что Эва стала называть его именно по фамилии. Коротко и ёмко. Потому как по паспорту он был Геннадий Степанович. Ну не станешь же окликать его «дядей Геной»! Или, не дай бог, «папочкой». Какой он к чертям папочка?

Вагин выглядел как профессор, которого отстранили от занятий в университете. Длинный, худой, тонкий и сутулый. На его переносице, когда он сидел за компьютером или читал, поблёскивали круглые очёчки. Одевался он с претензией, но выглядело это не очень впечатляюще: постоянно какие-то поношенные и не до конца отглаженные костюмы-двойки, а дома – рубашки с обязательно закатанными по локоть рукавами и потёртые джинсы. Работал он, конечно, не в университете, а халтурил в каком-то полулегальном ИП. Впрочем, иногда приносил неплохо денег, врал, что дали премию. Тогда на семейной кухне по вечерам устраивались небольшие празднества: на столе появлялась икра, заморские деликатесы и пузырёк армянского коньячка. Вагин разливал себе и Ираде, подхватывал рюмку рукой и делал задумчивое выражение лица, будто бы собирался провозглашать витиеватый тост. Хотя всё заканчивалось лаконичным и тривиальным «Будем здоровы!» или «За удачу!». Эве, естественно, не наливали, но она не страдала: хотя бы похавать можно было от пуза; в детдоме такого, что называется, не подавали.

Эвелина надеялась, что, несмотря на гражданский брак, Ирада взяла фамилию мужа и стала Вагиной (прикольно было бы обзывать «мачеху» за глаза с ударением на второй слог). Но мечты остались мечтами. Фамилия у Ирады Михайловны оставалась прежняя и «неинтересная» – Молчанова. Тогда в моменты особенно плохого настроения. Эва отыгрывалась на «профессоре» и называла уже его: «вагИн».

Поначалу Эвелина никак не могла взять в толк – на кой она сдалась этой семейке? Ну понятно, как бывает: своих детей нет, а годы идут и часики тикают. Но брать на содержание здоровенную шестнадцатилетнюю кобылицу с грудью полного второго размера – такое себе специфическое удовольствие. Мало того, после того как Эву поселили на даче (а у четы Вагин-Молчановых кроме полнометражки в центре имелась ещё и жилая летняя дача в пригороде), к ней не особо-то и относились, как к дочери, пусть и приёмной. Ирада особых знаков внимания Эве не оказывала, не обнимала ласково, не целовала на ночь. Вела себя с «дочуркой» подчёркнуто вежливо, порой заставляла выполнять несложные хозяйственные поручения. Такое взаимодействие мало походило на отношения любящих близких родственников. Вагин же вообще поначалу встретил Эву холодно. Кивнул при знакомстве и отправился заниматься своими делами в «кабинет», будто бы Ирада привела в дом не номинальную дочь, а зашла с подружкой, которая вечером свалит.

«Да и ладно, – подумала тогда Эва, – чё мне с ним, детей что ли крестить?»

Текущая ситуация стала проясняться и упрощаться, как и было замечено выше, где-то на третий месяц официально оформленного дачного пансиона бывшей детдомовки.

Первым проявил себя Вагин. Правда, предшествовала этому некая неловкая сцена. Эва как-то, слоняясь по даче без дела – хотя подразумевалась, что она занимается с книжками, готовится к поступлению в колледж, – оказалась подле кабинета «папули». Обычно Вагин дверь плотно прикрывал, заявляя, что домашний шум мешает ему сосредоточиться при работе за компьютером. А тут у косяка зияла отчётливая щёлочка. Эвелина не то, чтобы собиралась специально подсматривать, так, мазнула рассеянным взглядом и… женское любопытство взяло верх. А картина её взору представилась следующая: Вагин, сидя во вращающемся кресле и сильно откинувшись на спинку, пялился в монитор, на котором сменялись друг за другом – Эва видела это отчётливо – некие фотографии. Локоть Геннадия Степановича ритмично подёргивался, а ладонь его хоть и не была видна, прикрытая хилым торсом, но чем она – ладонь – занимается представлялось совершенно однозначным. Кроме того, Вагин тихонько подвывал-постанывал, выговаривая что-то вроде – как поначалу показалось Эвелине – «ва-ва-ва». Но уже через секунду она сообразила, что это никакое не «ва», а «Э-ва» – её имя. Ну и на экране, как не сложно догадаться, сменялись в слайд-шоу именно фотографии новой «дочурки», обычные, старые, еще «детдомовские»: приватных Эвелина пока себе не заимела.

Когда паззл в сознании Эвелины сложился окончательно, она ошеломлённо скрипнула приоткрытой дверцей.

Вагин, расслышав звук, вздрогнул-передёрнулся всем телом, судорожно заправляя руками что-то невидимое во что-то невидимое, и принялся разворачиваться на кресле.

Эва немедленной развязки дожидаться не стала.

Дёрнула в свою крохотную комнату, которую ей выделили во флигеле дачи. В голове царил сумбур. Она абсолютно не понимала, как на такое реагировать: нахлынувшая растерянность перемешивалась с испанским стыдом за «папулю». Случившаяся мизансцена представлялась на первый взгляд гадкой и отвратительной.

«Может, вообще от них сбежать? – подумала Эва в смятении. – А то как дальше-то быть?» Но, оказалось, что «Марлезонский балет» вовсе не закончился, а только начинается. Минут через пять к ней, после деликатного стука в дверь, заявился сам Вагин. Выглядел он слегка бледным от волнения, но во взгляде проскальзывали некие безумные решительные огоньки.

Эва отодвинулась на кровати максимально далеко от «папы», опершись спиной на подушку.

Вагин начал с коронной фразы из убогих телесериалов для недалёких домохозяек:

– Это не то, что ты подумала, – сказал он и облизнул губы.

Эва только помотала головой, то ли не соглашаясь с доводом «папы», то ли отрицая целесообразность диалога на эту тему.

– Ты не понимаешь, – продолжил Вагин, – Ты ещё очень многого не понимаешь… – и вздохнул.

Эвелина снова не знала, как реагировать; она с тоской посмотрела на дверь.

– У меня только одна просьба к тебе, – сказал «папа». – Не говори ничего Ираде. Во-первых, я тебя за это отблагодарю. А во-вторых, мы уедем скоро. У меня есть накопления, на первое время хватит. Ничто не мешает нам… Узнать друг друга получше. Я хоть и не подавал вида, но ты – мой смысл. Поверь, я смогу сделать твою жизнь очень хорошей. Прекрасной. Надо только немного потерпеть и… Ну…

До Эвелины из-за вновь нахлынувшего стресса смысл слов «папы» доходил с некоторым опозданием, но кое-что всё же откладывалось в сознании. И это кое-что никак не отзывалось в её душе, поэтому она во время монолога Геннадия Степановича продолжала отрицательно покачивать головой.

– Я отдаю себе отчёт, – сказал Вагин, – что сложно всё это сразу как бы… поэтому и не тороплю. Давай успокоимся, только… не говори Ираде, ладно?

Эва молчала, переведя взгляд в пол.

– Я отблагодарю! – заверил «папа», прикладывая ладонь к сердцу. – Дам денег. Завтра же. Обещаю! Договорились?

Эва приподняла голову: вся нескладная фигура Вагина выражала сейчас собой заискивающее подобострастие. «Чего он так боится Ирады? – неожиданно подумалось Эве. – Мало ли чего может наговорить-наврать на него падчерица?..» И вдруг она поняла, что сейчас получает над этим длинным, согнутым человечком власть. Самую настоящую. Пусть пока вовсе небольшую, мелкую, но – власть! И это откровение ошеломило её даже больше, чем недавняя сцена в кабинете.

– Да, – отозвалась она почти твёрдым голосом, – если выполните обещание, – её взор упал на ладонь, которую Вагин продолжал – ещё сильнее – прижимать к сердцу; хотя минутами ранее эта ладонь выполняла совсем другую функцию.

– Вот и хорошо, – облегчённо выдохнул «папаша». – Поверь, ты не пожалеешь…

Но по иронии судьбы уже на следующий день (после того, как Эва получила от Вагина обещанный денежный гонорар – папик не обманул) на «сцену» под свет софитов со своим неожиданным выступлением выперлась и сама Ирада Михайловна.

* * *

Она вошла как-то к Эве с целлофановым пакетом, из которого достала аккуратно свёрнутые вещи.

– Деточка моя, – сказала Ирада. – Мы относимся к тебе с максимальным участием. Хотим, чтобы твоя жизнь расцветала яркими красками. Но наши возможности ограничены. Мы, конечно, не бедствуем, но и похвастаться высоким достатком тоже не можем. Пособие, что на тебя выплачивают – слёзы, ты сама знаешь.

Эвелина, слушая одним ухом Молчанову, настороженно приняла протянутые ей «мамой» вещи.

– Думаю, ты согласишься, что должна по возможности как-то участвовать в наполнении нашего скромного семейного бюджета. Я не заставляю идти тебя работать кондукторшей на трамвае. Но тебя щедро одарила природа! Почему бы этим не воспользоваться? Тем более, от тебя, в сущности, ничего такого и не требуется.

Эвелина развернула наконец свёрток: там был комплект школьной формы из 80-х годов прошлого века: полушерстяное коричневое платье выше колен и белый ажурный фартук, надеваемый поверх. Кроме этого, Ирада достала из пакета ещё и большой белый бант.

Пока ещё Эва мало что понимала из монолога «мамы», растеряно рассматривая оригинальный наряд.

– До сих пор не «въезжаешь», деточка? – спросила Ирада и вздохнула. – Тебе придётся это примерить. Вроде бы всё по твоему росту… Короче говоря – вечером придёт человек и сделает фотосессию. Ты должна ему попозировать. Можешь не волноваться, снимки попадут только в проверенные руки (в этот момент, помимо воли, у Эвелины перед взором возникла прижатая к сердцу ладонь Вагина). У меня есть свои, знакомые люди, которые за них хорошо заплатят. Очень хорошо! Что будет справедливым дополнением от тебя к нашему общему бюджету.

Эва потрясённо молчала, машинально перебирая пальцами материал платьица. Она снова не знала, как реагировать. Да и что она могла сделать? Отказаться? Послать «мачеху» на хер?

– Ничего такого, – сказала Ирада. – Просто обычные фотографии. Мы же не звери какие. Девочка в школьной форме. Никакого криминала, чего ты так напряглась?

Позже, перед сеансом, всё ещё находясь в растрёпанных чувствах, Эва приняла для себя странноватое и парадоксальное решение – она решила до поры до времени согласиться на игру, предложенную ей Молчановой. Почему? Да очень просто. Мир вокруг, по разумению Эвелины, продолжил упрощаться. Словно бы невидимые игроки в покер стали раскрывать свои карты. Все, кроме самой Эвы. И она чувствовала, что с таким раскладом, может быть, сможет навязать «соперникам» свою контригру. Конечно, такие мысли оформились в молоденьком сознании Эвелины ещё по-девичьи незрело, она воспринимала их больше интуитивно. Но ведь девочки, что провели детство в детдоме, как правило, взрослеют рано. Вагин вон уже примерил на себя некий поводок, почему бы не попробовать накинуть другой и на невзрачную шейку Ирады? Что я теряю, в конце концов? – спросила себя Эва и добавила мысленно: Кто бы мог подумать, что из такого гадкого утенка как я, вырастет… лебедь? Ну да, хоть и красиво-прекрасный, но такой же гадкий! Гадкий лебедь! Ну и пусть!

И она принялась наряжаться.

Школьная форма села как влитая. Эвелина рассматривала себя в зеркале и, если честно, сама любовалась. Почему-то в этот момент ей очень захотелось сняться в кино, эта мечта, кстати, будет постоянно преследовать её по жизни. Эва приладила бант, ещё раз крутнулась перед зеркалом, и стала ждать, когда Ирада её позовёт.

На самом «сеансе», несмотря на опасения девочки, ничего страшного не произошло. Фотограф – хмурый усатый субъект с всклокоченным неопрятным ёжиком на голове даже не стал заставлять принимать её какие-нибудь двусмысленные позы. В качестве декорации была выбрана дачная веранда, и Эва позировала на, так сказать, естественном фоне. Вместо коронной фразы всех фотографов «скажите с-ы-ыы-ыр», субъект в момент «вылета птички» употреблял отрывистое «мотор!» и с «моделью» почти не общался. Ирада же, прислонившись плечом к дверному косяку, расслабленно наблюдала за сессией со стороны. И тоже почти не раскрывала рта.

По завершению проекта «ёжик» показал Эве через маленький жк-экранчик отснятый материал. Некоторые фотки получились просто классными, словно по заказу на обложку какого-нибудь образовательного журнала. Но Эвелина понимала, конечно, что ни в какой журнал эти снимки не отошлют. И старалась не думать, в качестве чего они будут использоваться покупателями, теми самыми «своими людьми», о которых говорила Ирада.

## Глава 3

ПТИЦА ВЫСОКОГО ПОЛЕТА

Место оказалось необыкновенно роскошным. Эва подумала, что не видела такое раньше не только воочию, но и на картинках. Мраморные колонны в зале, посеребрённые предметы интерьера в едином стиле. Массивные стулья с резными высокими спинками. Крахмальные скатерти, салфеточки в хрустальных вазах. Язык не поворачивался назвать сие рестораном, скорее – музейный зал, действующая экспозиция выставки эпохи ренессанса.

Борис Иванович галантно отодвинул стул, чтобы Эвелина могла устроиться за столиком. Никакой, конечно, он был не Борис Иванович, а Барух Иосифович. Так его называла Ирада и так указывалось на визитке (Эва тайком успела прочитать, когда «кавалер» раскрыл при ней портмоне, чтобы рассчитаться с таксистом). И он, Борис-Барух внешне никаких приятных эмоций у Эвы не вызывал, скорее наоборот. Возраст под полтинник, сам – невысокий, рыхлый, полноватый и какой-то неприятно-смуглый, словно прокопчённый. На лице – чёрные, «пороховые» точки, а главное нос: огромный, крючковатый, очень типичный для «Борисов Ивановичей». И ещё противный голос, причём характерная картавость почему-то только добавляла этой противности. Зато: прекрасный парфюм, безупречная, брендовая одежда, дорогущие очки, «роллекс» на руке, стоимостью с городскую квартиру Вагина, и светские манеры довольного жизнью человека.

В ресторане дорогого посетителя явно знали, вышколенные официанты раскланивались подобострастно, а показывать им столик бодро выскочил сам распорядитель зала. На Эву косились, но в основном другие гости, сидящие за столиками. Трудно было не коситься: Ирада вырядила её в алое платье с высоким разрезом и глубоким декольте. А грудь у Эвы к тому времени уже перескочила в категорию «твёрдая три». Плюс – яркий макияж, плюс – укладка причёски.

Они с Борисом (это он просил называть его так) уже встречались. Гуляли по городу, катались на его роскошном мерседесе. Но ничего такого. Как и обещала Ирада – мол, просто посопровождай его, побудь с ним рядом, ему приятно хвастаться такой… внучкой.

Ага, внучкой.

Эва настроена была скептически, и отправилась на первую встречу с твёрдым намерением, если вдруг что, устроить скандал, потасовку и пустить в ход когти. Но… Они действительно просто погуляли по набережной. Мало того, в конце свидания, Борис Иванович, сунул в сумочку Эве конверт, в котором она «дома» обнаружила четыре хрустящих зелёных бумажки с портретом Бенджамина Франклина. И пусть половину «по понятиям» ей пришлось отдать Ираде, но даже так! Ни хера себе, сходила за хлебушком! Если «поговорить о погоде» со старым евреем стоит таких денег, то почему бы не поговорить?! – подумала Эва.

А потом нашла у себя в комнатке старую жестяную коробочку от монпансье и засунула туда две ассигнации, первые в будущей плотной стопке себе подобных. И спрятала коробочку под нижней полкой допотопного секретера.

– Знаете, Эвелина, – задумчиво сказал Борис Иванович, когда они сделали заказ и официант волшебным образом аннигилировался на месте, – вы оставляете впечатление очень умной девушки…

«Ну-ну, – подумала про себя Эва. – Я оставляю впечатление очень красивой малолетней тёлки, отсюда и «ум». Сидел бы с тобой сейчас рядом крокодил, ни о каком «уме» речи бы не шло…»

– … Вы, можно сказать, меня оча’овали. И я бы не хотел, чтобы наши лл‘андеву п’оходили так… однообразно.

– Не совсем понимаю, – призналась Эва, но внутри проскочил какой-то подозрительный, скользкий холодок.

– Знаете, милая моя, жизнь так ко’отка! К сожалению, понимаешь это уже поздно. В молодости задумываться о подобном недосуг. М-да… Всё очень ско’отечно!

Эвелина знала, что у Баруха Иосифовича полная семья, он сам рассказывал об этом и хвастался детьми: один, мол, учится в Англии, другая – поступила в аспирантуру. И жена на месте, в добром здравии, занимается хозяйством и бытом. Создаёт уют для муженька, который… сидит сейчас в ресторане с малолетней девочкой.

Эва не знала, что ответить на философскую тираду кавалера, поэтому глупо хлопала ресницами.

– Я к чему… – продолжил Борис Иванович. – Я заб’онировал номе’лл в отеле. На ночь. Л’азумеется, после того как мы с удовольствием поужинаем, п’огуляемся по вече’нему голл’оду… Может, вы хотите побывать где-нибудь конк’етно?

– Да нет, – потеряно отозвалась Эва. Она уже всё, разумеется, поняла. Она же умная. Хоть сложить два и два было несложно.

А ты думала, всё ограничится прогулками под луной? – саркастически спросила она себя. И вдруг представила себя с этим пятидесятилетним мужчиной вместе. Рядом. Совсем рядом.

– Мне, – проговорила она, сдерживая спазм. – Надо… простите…

– Секунду! – попридержал её за руку Борис. – Вот! – Он достал из кармана пиджака конверт и положил его на ослепительно белую скатерть столика. – Здесь – полто’ы тысячи, так как я понимаю, что вам придётся… ммм… п’еодолеть некото’ые т’удности…

– Хорошо! – Эва попыталась мягко высвободиться. – Мне правда, надо…

Борис Иванович другой рукой вложил конверт ей в сумочку, и только тогда отпустил.

Эвелина в каком-то полуобморочном состоянии – почему-то её неожиданно накрыло, – доковыляла до туалета, который из-за внутренней роскоши по незнанию можно было принять за будуар, пустила воду в раковину и уставилась на себя в зеркало.

– Ну что, – сказала она своему отражению. – Допрыгалась? Раз-два, ножки врозь. Проститутка гребанная.

Она достала из сумочки конверт, пересчитала «полторашку» и, хлопнув по крану, перекрыла воду.

Потом выбежала из туалета, разыскала на подходах к залу какого-то ресторанного сотрудника и попросила показать ей «запасной выход».

* * *

«Дома» она устроила Ираде истерику. Эва совершенно вышла из себя, она орала как полоумная, едва не кидалась на «мамулю» с кулаками, обзывала сутенершей и всё такое прочее. Ирада восприняла катаклизм относительно спокойно, и улучив момент залепила «дочурке» звонкую пощёчину. Эвелина остолбенела от изумления, а потом бухнулась на кровать лицом в подушку и принялась рыдать.

– Не надо выдавливать из себя какую-то вселенскую скорбь, – сказала ей в затылок Ирада. – Пора взрослеть понемногу. Денежки-то они не сами по себе в карман приходят. Их зарабатывать надо. А ты как хотела? Игры в мягкие плюшевые игрушки закончились. Вот чего ты рыдаешь? Как будто тебя обидели чем? Ну надо же, фифа какая! Можно подумать, ты развалишься, если дашь интеллигентному человеку? Что ты тут из себя жертву-то строишь? И где, кстати, Барух Иосифович? Что там приключилось?

– Я сбежала, – глухо в подушку промычала Эва и дёрнула плечами в очередном всхлипе.

– Сбежала? – грозно переспросила Ирада и тут же добавила, тоном ниже и как-то вроде даже с облегчением. – Ну тогда сама виновата…

* * *

Эва пересчитала бумажки, закрыла жестяную коробочку и снова прибрала в «тайник». Ещё пара «свиданий», подумала она, и можно рвать когти. На первое время хватит. В крайнем случае, сниму комнату где-нибудь на окраине, а дальше… Дальше – добрых и щедрых дяденек в любом городе достаточно.

Черту, про которую Эва постоянно думала после неловкого случая с Борисом Ивановичем (Ираде стоило огромных трудов «урегулировать вопрос», впрочем, в итоге даже не пришлось возвращать аванс), переступить оказалось на удивление нетрудно. Главное, поняла тогда Эвелина, дать себе правильную установку. И рассматривать происходящее не с точки зрения каких-то там моральных принципов и общепринятых устоев. А глядеть со своей колокольни. Воспринимать желания «клиентов» как издержки работы. Работы, за которую вообще-то платят неплохие бабки. Так кто кого использует? Если, конечно, смотреть со своей колокольни. Кроме того, Ирада «подгоняла» мужчин солидных, для которых сам факт перепихона не являлся самоцелью. Эва же не уличная или бордельная шлюха какая-нибудь! Эскорт – это не только постель. А элитный эскорт – это на 90 процентов приятное сопровождение. Приятное для клиента, понятно. Для взрослого папика, которому показаться с юной красоткой в обществе – уже само по себе кайф. Так что интимная концовка не всегда и нужна. К тому же многие из-за возраста или иных причин не очень-то и могут. Короче, если не заморачиваться и не страдать самоедством – работа как работа. Не хуже и не лучше других. Тем более, когда у тебя кукиш без масла за душой и ни одного дееспособного родственника (не считать же такими Вагина с Ирадой).

Ну, понятно, что иногда Эву накрывало. Всех накрывает.

Например, после какого-нибудь не очень лицеприятного похода в номер отеля с перебравшим папиком. Но презрение к себе поутру, как правило, проходило. Стоило глянуть на себя в зеркало – на молодость, на красоту, на «всю жизнь впереди». Только вот немного потерпеть. Хотя, «немного» – это сколько?

Ещё Эву отчётливо тяготили взаимоотношения с Вагиным. После того памятного разговора, номинальный «папа» не раз проявлял недвусмысленные поползновения к объекту своей страсти. Но, так как Эвелина сразу и категорично вычеркнула «дядю Гену» из своих дальнейших перспективных планов, никакого прогресса в их отношения она допускать не собиралась. Что не мешало ей, впрочем, порой, сшибать с него на «конфетки и помады», шантажируя их общей тайной. Но такой шантаж становился всё менее эффективным: Эва прекрасно контекст осознавала. Вагин уже не бледнел при напоминаниях о «тайном знании» и видно было, что он «перегорел» и внутренне почти смирился с тем, что правда рано или поздно откроется. И из-за этого становился опасен. Эва до сих пор не позволяла ему ничего «такого», но если палку гнуть и гнуть, то рано или поздно она сломается. А раззадоренный до белого каления взрослый мужчина, оставшийся в доме наедине с объектом своей страсти, девочкой, не способной дать какого-то отпора, может наделать много глупостей.

От Эвы требовалось не доводить возрастного ловеласа до крайности и каким-то образом выпустить его пар.

В итоге получилось это сделать весьма экзотическим образом: окатив Вагина ушатом холодной воды. В метафорическом понимании данного выражения.

– Давай сходим уже куда-нибудь, – с нотками раздражения заявил как-то «дядя Гена», бесцеремонно хватая Эву за рукав. Ирада до вечера уехала в город, и они были с «папулей» на даче одни. – Сколько можно динамить-то? С другими же ходишь!

– С другими это с другими, – тоном Снежной Королевы отозвалась Эвелина. – Не смей меня трогать без моего разрешения! – и она резко высвободила из захвата руку.

– Надо же, как ты заговорила! – даже удивился Вагин, впрочем, пальчики свои длинные разжал. – Соплячка! Забыла, кому ты всем обязана?

– Ещё скажи, что исключительно тебе, – огрызнулась Эва.

– Слушай, ты… – почти прошипел Вагин. – Я не посмотрю, что ты женский пол! Счас как залеплю оплеуху, скручу и трахну прямо на диване.

– Попробуй только! – Эвелина тоже сузила зрачки. – Тогда зрители ближайшего отделения тут же получат доступ к очень любопытному кину!

– К кину? – машинально пробормотал Вагин, явно сбитый с толка. – Какому кину и что ещё за отделение?

– Документальному, – раздельно, почти по слогам проговорила Эва. – А отделение – полиции, конечно, какое же ещё!

– Ты… о чём? – в зрачках Вагина отчётливо промелькнула растерянность.

– Не надо видеокамеру свою бесхозной оставлять. Ты думаешь, я не подстраховалась? Ещё как. Засняла твои приставания на скрытую камеру. А видеокассетка с нелицеприятным монтажом – в надёжном месте. И стоит мне щёлкнуть пальцем, ну или неожиданно пропасть, к примеру, как тут же с почтовым голубем она прибудет в отделение. Там и заявление есть, ага. По твою душу!

Стало заметно, как Вагин побагровел от гнева.

– Ах ты, сволочь, – выдавил он сквозь зубы. – У нас же ничего не было!

– Это как посмотреть. С какого ракурса. Намерения-то на видео чётко засняты. Плюс заявление. Семь лет строгача. У меня и биологические материалы имеются… – про «материалы» Эва, конечно, соврала, но, учитывая нервность обстановки, блеф прокатил.

Вагин вдруг как-то весь обмяк, нетвёрдой походкой добрёл до дивана, на котором ещё минуту назад собирался дочурку «трахать» и рухнул-опустился-сел. А потом обхватил голову руками.

– Я же тебя любил, – тихо сказал он, не поднимая головы. – Думал, уедем. Жить будем…

Эвелине на какой-то момент даже стало его жалко. Но – только на момент.

– Я тебе не по карману, папа! – сказала она. – Да не убивайся ты так. Зря я тебя сдавать не буду. Живи себе. С Ирадой своей.

– А ты? – ещё тише спросил Вагин, продолжая оставаться в той же позе.

– Я? – переспросила Эва, помолчала, подумав, и сказала: – Я птица высокого полёта. Клетка, даже золотая – не моё…

* * *

Вместе с внезапно пробудившейся в натуре Эвы решительностью и даже, отчасти, стервозностью, другая сторона её тонкой натуры никуда не делась. Часто, наедине с собой, она продолжала оставаться неуверенной, ранимой и рефлексирующей особой. Откуда бы тогда появлялись в её голове стихи? Из чего бы рождались строки, если не из внутренней хрупкости и вороха путанных, боязливых мыслей. Как там будет дальше? – вопрос возникал в сознании Эвы всё чаще и чаще. И ответить на него, при всём желании, девушка не могла. Да, у неё стали получаться отношения с мужчинами, но – особого рода. Чаще они были не обоюдными, а манипулятивными. Прежде всего, с её стороны. Но ведь она не специально стремилась к этому. Такой «модус вивенди» навязывал ей окружающий мир. Если сказать проще – это был способ выживания. Рассчитывать-то Эвелина могла только на себя.


Но вместе с тем – ей хотелось любви. Какая девочка в 18 лет не мечтает о принце и дворце? Пусть и окунувшись в циничность товарно-денежных отношений, где товар – это и есть ты сама. Но. Одновременно с актом купли-продажи ты ведь получаешь ещё и локальную власть над отдельным, конкретно взятым, мужчиной. Власть, которой можно пользоваться на своё благо. Пусть пока у Эвелины это ещё получалось со скрипом, но ведь получалось. И упрощало её жизнь. А принц… Ну что принц? Возможно, пока ходит где-то по соседним улицам. Придёт время – их траектории с Эвой пересекутся в точке на плоскости. Правда, не факт, что это пересечение свяжет их навеки. К тому времени принц может сильно измениться. И может сильно измениться сама Эвелина.

…И отобрал свободу ей.
Неблагодарно.
Она была мне неподвластна,
И надо мною слишком властна.
И я решил, чтоб – не напрасно,
Упечь её в сундук.
Обречь на вечность тяжких мук,
Облегчить тем и мой недуг…
Такой вот я навеки «дрянь»!

* * *

Эва на прощание прошла по «дому». На улице воцарилась осень, и дача внутри казалась какой-то уставшей, использованной. На кухонке в раковине – курган немытой посуды, в гостиной – задёрнутые, тяжёлые, пыльные шторы, в кабинете Вагина – сиротливо развёрнутое вращающееся кресло с выдранным поролоном на спинке.


Эвелина зашла в свою комнатку. Зачем-то надавила несколько раз ладонью на матрас – почувствовала упругость панцирной металлической сетки. Глянула в засиженное снаружи мухами окно: через стекло кособоко просматривалась часть «сада»: тоже неухоженного, «расхристанного», с чёрными шрамами взрытых грядок.


Эва открыла отделение секретера, просунула руку к стенке, нащупала «монпансье» и вытащила коробочку на свет. Вскрыла, переложила купюры в свой дешёвый кошелёк, который носила в дешёвой же дамской сумочке. Кошель некрасиво, но приятно, по-жабьи раздулся от ассигнаций.

Эвелина подхватила собранный накануне рюкзачок, прошла по коридору и вышла на веранду.


Чёрная ворона, сидящая на ветке ближайшего голого дерева, посмотрела на неё подозрительно.

– Привет, – сказала ей Эва негромко.

Но ворона, услышав голос, тут же тяжко и испуганно вспорхнула и, громко хлопая крыльями, улетела вбок.


Эвелина грустно вздохнула.

Потом обернулась, глядя в развратно распахнутую входную дверь домика.

– Спасибо, Ирада – сказала она двери. – Спасибо, Вагин… Но дальше я как-нибудь сама…


Эва замкнула замок, а ключ спрятала под вторую ступеньку крыльца – так было принято.

И пошла прочь, в неизвестность, растворяясь в зыбком осеннем мареве.

## Глава 4

АУКЦИОН

Особняк поражал воображение. Такое Эва видела только в кино – на полном серьёзе. Огромное, мрачное здание в готическом стиле. Со рвом, бойницами в окнах и острозубыми башенками по краям. И располагался замок где-то у чёрта на куличках, в болотистой долине, куда в мокрую погоду возможно проехать разве что на тракторе.

Впрочем, сейчас Эвелину привезли на Аукцион в обычной стандартной иномарке, напялив на голову мешок (чтобы не запомнила дорогу).

А когда разрешили его снять и вывели к входным воротам, тогда-то Эва и прониклась величием представшей перед ней архитектуры. От стен особняка даже пахло по-особому: смесью влажного камня и почему-то свежеструганных досок.

Нельзя сказать, что Эвелине было очень страшно. Она, конечно, опасалась, полагая, что ввязалась в какую-то дикую хрень. Но юношеский задор сглаживал беспокойство: где наша не пропадала! И потом – за такие деньги можно и потерпеть.

Лишь однажды в голове Эвы чётко возник сакраментальный вопрос «Что я тут делаю?!» – когда два хмурых охранника обыскивали её на входе.

А действительно, как она сюда попала?

* * *

После дерзкого побега от парочки извращенцев Эвелина перебралась в столицу. Доехала на попутках без особых приключений – повезло. А столица есть столица. Каким-то удивительным образом в ней приживаются даже те понаехавшие провинциалы, у кого в карманах свищет ветер. Эве же с её заначкой и вовсе судьба благоволила. Она без проблем и без особых вопросов сняла крохотную квартирку у какого-то забулдыги. Сходила в ресторан: к ней клеились все кому не лень, но она кавалеров безжалостно отшивала. Гуляла ежедневно по набережной, рассматривая прохожих: все, без исключения, куда-то спешили.

Где-то через неделю ничегонеделания Эвелина стала задумываться о своей дальнейшей жизни. «Светиться» после побега ей было противопоказано, но ведь и устраивать свою дальнейшую жизнь как-то надо. Заначка-то не резиновая – деньги таяли, как снег под весенним солнцем.

Она приобрела себе по объявлению хиленький, сильно подержанный ноутбук и зарегистрировалась на сайте знакомств. Сходила на пару свиданий ни о чём, пока не познакомилась по сети с Инком. Она подозревала, конечно, что фото на аватаре не настоящее, но «стелил» Инк гладко. Болтать с ним по сети было весело и прикольно. В итоге договорились встретиться в людном месте. В людном, потому как кое-что в Инке Эву реально настораживало. Она, как собака верхним чутьём, обоняла какой-то подвох, поэтому и решила перестраховаться.

Предчувствия её не обманули: в торговом молле к ней подошла худая нескладная девушка, одетая неформально: проклёпанная косуха, боевой раскрас, металлические цепочки вместо карманов, лысая башка.

– Ты к Инку? – спросила она, щурясь.

– Ага, – подтвердила Эва.

– Я его сестра. Пошли.

– Куда?

– Тут недалеко.

В итоге выяснилось, что никакого Инка не существует. Во всяком случае в том виде, в котором его представляла Эва. Инк – это и была та самая лысая девушка.

Они засели за столиком магазинного кафе и Инна – так её на самом деле звали – «раскололась».

– Ты подходишь под запрос, – доверительно сообщила она, отхлёбывая отвратительный кофе. – Вот я и вытащила тебя, чтобы посмотреть. Многие же гонят, ставят на аватар фотки знаменитостей.

– Не, я – это я.

– Я вижу, – снова сощурилась новая знакомая.

– А что за запрос?

Инна некоторое время помолчала.

– Тебе нужны бабки? – спросила она. – Даже не так. Тебе нужны охрененные бабки?

– Развод что ли какой-то? – принуждённо засмеялась Эва. – Чё за дурацкие вопросы?

– Никакого развода, – серьёзно сказала Инна. – Контракт. Всё чётко, как в аптеке. А ты подходишь по всем параметрам… Будешь суперлотом!

Именно так в жизнь Эвы вошёл Аукцион.

* * *

Создали эту систему явно люди с возможностями. Эвелина не собиралась вдаваться в подробные детали, да и кто бы ей что стал растолковывать? Её дело, по объяснениям Инны, было маленьким: делай что говорят и не отсвечивай.

Суть Аукциона заключалась в том, чтобы предоставлять особенный «товар» под конкретного и очень придирчивого покупателя. Понятно, что менее искушённым любителям клубнички не представляло сложности отыскать желаемое на многочисленных сайтах подобной тематики. Но тут реализовывались проекты совсем иного, эксклюзивного уровня. Во-первых, «заказчиками» являлись очень богатые клиенты. Во-вторых, богатые и шизанутые. Зацикленные на каком-нибудь эксклюзивном фетише. Они формулировали свои «хотелки», а исполнители (рекруты вроде Инны) подыскивали тех, с кем данный фетиш может быть реализован. Потом устраивался собственно Аукцион. Лоты представлялись заказчикам, и те на торгах выбирали себе игрушку на ночь. Эвелина попадала под очередной набор «хотелок» публики почти идеально. А узнав сумму гонорара за одну встречу – если её купят на Аукционе, – решила рискнуть. Таких денег она никогда ещё в своей жизни не видела воочию. Есть за что «бороться». Ну не расчленят же её, в самом деле!

Все приготовления к Аукциону проходили в особо засекреченном режиме. Эва общалась только с Инной. Болтать об этом на стороне категорически воспрещалось. Инна пригрозила, что, если информация утечёт, конец Эву ждёт незавидный: есть примеры. С «отступниками» аукционисты расправляются безжалостно.

Эвелина и верила, и не верила, но язык решила держать за зубами. Мало ли.

Подготовка к мероприятию заняла недели две.

– Ты должна будешь исполнить всё, что тебе прикажет клиент, – предупредила Инна перед самым Аукционом. – Когда твой лот сыграет, ты прекращаешь принадлежать себе.

– Ну а что исполнять-то? – с некоторой тревогой спрашивала Эвелина. При всём своём внутреннем бахвальстве на неё накатывали иногда приступы паники.

– Я же сказала – всё, что потребует клиент.

– А если я этого просто-напросто не умею?

– Научишься по ходу пьесы.

* * *

Внутри особняка впечатление древности строения размывалось. Интерьеры выглядели вполне себе современно, отдалённо напоминая внутренние помещения некоторых ночных клубов: узкие, освещённые технологичными светильниками коридоры, «модные» материалы отделки на стенах и потолке, «богатые» элементы декора.

Эву вели двое дюжих молодцов, конвоируя как заключённую. «Вертухаи» выглядели на одно лицо: на их широких мордах люминесцентно светились маски, наподобие врачебных.

Ещё на посту охраны Эве надели на запястье пластиковый браслет с выбитым на плашке числом «13». Идя по коридорам, она машинально потирала эту руку, словно браслет ей давил. По пути Эвелина краем глаза замечала открытые двери некоторых номеров – свет внутри них был погашен, но в полумраке угадывались некие странные массивные конструкции. Ей почему-то подумалось, что это – орудия пыток, и она словила ещё один короткий спазм паники.

Эву завели в маленькую комнатёнку без окон – словно бы камеру-одиночку. Из всех предметов меблировки в ней стоял только стул. Обычный, старый, обшарпанный – такой часто «обитает» в жилищах каких-нибудь пенсионеров.

Один из сопровождающих указал на него пальцем и проговорил:

– Сиди, жди. Если тебя выберут, за тобой придут.

– А если нет? – с неподдельным интересом спросила Эва.

– Жди, – повторил мордоворот и кивнул напарнику.

И бугаи вышли, замкнув дверь «камеры» на ключ.

Эва ещё раз осмотрелась: хотя на что тут смотреть? Пупырчатые голые стены и пресловутый стул.

Эвелина подошла к нему, потрогала спинку. Затем вернулась к стене и приложила к ней ухо. Казалось, она слышит какие-то шумы, как в морской раковине. Отдалённый шум ветра, неразборчивый гул наслаивающихся друг на друга голосов, мощные басы музыки. Замок не был мёртвым, он, несомненно, жил изнутри. Где-то сейчас вершились неведомые Эвелине дела, быть может, странные и зловещие. И самое страшное: в этих делах каким-то образом фигурировала и она сама!

За время ожидания Эва на стул так и не присела.

Минут через тридцать послышался щелчок и дверь отворилась: в комнату вдвинулся один из недавних охранников.

– Лот номер тринадцать выиграл, – сообщил он официальным тоном. Губы под его маской забавно шевелились.

– И что мне? – спросила Эва.

– Пошли, – сопровождающий кивнул на выход.

* * *

Он довёл Эвелину до некоего конференц-зала. Тут, впервые с тех пор, как она попала внутрь замка, Эва увидела «коллег». Вначале одну, а потом и другую девушку с подобными браслетами на руках. Обе шли в паре с некими мужчинами в костюмах, на лицах которых красовались маскарадные маски. Один вёл свою пассию под руку, а другой приобняв за плечо. Обе «пассии» выглядели молодо, одна девушка была очень худа, на её бледном лице выделялись большие круглые глаза.

Эти две пары попались Эве навстречу перед входом в тот самый конференц-зал. Когда же Эвелина вошла, то увидела, что это и есть сам Аукцион. С одной стороны возвышалась кафедра с трибуной, а с другой стояли ряды кресел, в которых ещё продолжали сидеть участники – в основном мужчины в однотипных костюмах и с обязательными масками, самыми разнообразными.

Эву подвели к подиуму, и ведущий-аукционист (тоже в маске), сверившись с номером на руке, провозгласил:

– Лот номер тринадцать! Прошу-с!

Он обвёл взглядом зал, в котором с кресла поднялся один из мужчин: на его лице висела жуткая маска чумного доктора с длинным крючковатым носом.

Мужчина выбрался из ряда и пошёл к подиуму: Эва сразу же определила по походке, что человек явно в годах.

«Чумной доктор» подошёл к «лоту» и взял Эвелину за руку. Кожа у него была шершавая и холодная.

В это время в зал ввели новых, надо полагать, выигранных на Аукционе, и Эва обомлела: одним из «лотов» оказался совсем молоденький парень. Пока охранник вёл его к подиуму, худощавый парень (который был на голову ниже Эвы) испуганно таращился в «зрительный зал».


Эвелина гулко сглотнула, когда он проходил мимо.

«Доктор» тем временем увлёк её к выходу; в дверях они столкнулись с ещё одним «экспонатом» – женщиной лет тридцати пяти со сплошь зататуированной шеей. В глазах этого лота Эве почудилась пустота и покорная обречённость.

Эвелина передёрнула плечами – это движение не укрылось от её спутника, но он никак не прореагировал, а только сильнее сжал её ладонь.

* * *

«Доктор» привёл Эву в большой, роскошно обставленный номер, состоящий, судя по всему, из нескольких комнат.

Из небольшой «гостиной» в них вели отдельные двери.

Здесь же располагался столик, бар и небольшой диванчик.

– Присаживайся, – предложил «доктор». Это были первые слова, сказанные им, после того как он оказался наедине с выбранным «лотом». Эвелина не ошиблась: мужчина, судя по голосу, давно разменял «полтинник»; она послушно присела на краешек.

– Выпьешь? – «доктор» подошёл к бару, открыл створку.

– Н-нет, – тихо отказалась Эва. Хотя в горле, если честно, пересохло: она бы глотнула какой-нибудь колы, но просить заново уже постеснялась.

«Уразумей себе чётко, – говорила ей Инна на «инструктаже». – Ты обязана делать всё, что тебе скажут. Ты не имеешь права своевольничать и вести себя неподобающе. Ты не можешь, например, уйти, хлопнув дверью, если тебе что-то не понравится. Любое неповиновение приравнивается к нарушению контракта. Итог – твоё вознаграждение аннулируется. Поэтому, будь добра, не зли клиента и будь паинькой…»

Мужчина налил себе из пузатой бутылки и взял бокал за ножку.

Эва подумала: а как он пить-то будет в маске?

Словно отвечая на её незаданный вслух вопрос, мужчина поднял свободную руку и стянул с себя лицо «чумного доктора». Под маской оказалось морщинистое немолодое лицо с кустистыми седым бровями и невзрачными, глубоко посаженными глазками. Впрочем, довольно холёное лицо: несмотря на возраст, чувствовался во всём облике незнакомца некий аристократизм, присущий очень богатым людям.

«Потому как другие, – подумала Эвелина, – в таких Аукционах вряд ли учувствуют».

– Как изволишь себя называть? – спросил «дедушка», улыбнувшись самыми краешками губ.

– Как захотите, – тихо отозвалась Эва.

– Вот молодец, – похвалил мужчина. – Тогда ты будешь Кира. А меня можешь называть просто «папочка». Особенно в более волнительные моменты. Это понятно?

– Да, папочка.

– Умница, – «Папочка» снова улыбнулся. – Что ж. Надеюсь нас ждёт незабываемое приключение.

* * *

Кончено, Эва волновалась, иногда мандраж переходил в дрожь, с которой становилось всё труднее справляться.

«Что её заставит делать этот старикан? – главный вопрос, который периодически возникал у неё в мозгу. – А вдруг он какой-нибудь маньяк?!»

Пока «папочка» принимал душ, Эвелина принялась обследовать другие комнаты номера, заглядывая в них по очереди, и в какой-то момент чуть не упала в обморок. Если первое помещение являлось обыкновенной большой спальней с огромной кроватью, украшенной балдахином и оформленной в «розовых» тонах, то вторая…

В ней, прямо посередине, стояла непонятная массивная конструкция, напоминающая то ли хитроумный фитнесс-тренажёр, то ли действительно пыточную машину инквизиции. Громоздкий агрегат был оснащён разнообразными петлями, цепями, раскрытыми хомутами и всякими подобными штуками. На стенах, окрашенных в угрюмый бродовый цвет, висели плётки, веера и другие предметы неведомого назначения. От такого «великолепия» у Эвы закружилась голова и подогнулись ноги; в груди перехватило дыхание. А когда кто-то тронул её за плечо, она едва не подпрыгнула на месте.

Оказывается, это был «папочка», который уже вышел из душа и незаметно «подкрался» к ней сзади.

Эва инстинктивно отпрянула, но «папочка», уловив смятение девушки, только тихонько, по-старчески, рассмеялся.

– Не бойся, – сказал он. – Эти фокусы не про нас. Нам эта комната не понадобится.

* * *

Вскоре ситуация, наконец-то, немного прояснилась.

«Папочка», закутанный теперь в «домашний» шёлковый халат, восседал в кресле и придирчиво осматривал внешний вид «Киры». Пять мину назад он передал Эвелине некий свёрток, который оказался комплектом одежды. Школьная девчачья форма. Точно подогнанная под размер Эвы. Коричневое коротенькое платьице с ажурным фартуком, гольфы, тряпочные туфельки и два белых бантика.

Эвелина немедленно вспомнила одну из первых своих фотосессий, когда облачалась во что-то подобное.

«Не очень-то разнообразны у них фантазии» – философски подумала она, подразумевая мужчин.

Нарядившись в форму, Эвелина вышла под светлы очи «папочки».

– Ты играла когда-нибудь в театральном кружке? – поинтересовался он, закончив осмотр и одобрительно причмокнув.

– Н-нет, – покачала головой Эва.

– Ничего страшного, – сказала «папочка». – Мне кажется, ты способная девочка. Справишься.

* * *

Чувствовала ли она отвращение этой ночью? Пожалуй, нет. Скорее, некую брезгливость, пик которой пришёлся на собственно акт удовлетворения уже в самом конце мизансцены, которую они разыгрывали с «папочкой» большую часть «сеанса», этакая бытовая сценка. Папочка принялся подробно расспрашивать Эвелину о проведённом дне, заставлял придумывать вымышленных персонажей, рассказывать, что они говорили и так далее. По-видимому, его возбуждали такие разговоры, папочка время от времени распахивал халат, демонстрируя своё, мягко говоря, совсем невеликое оснащение. Закончилось всё довольно банально: «папочка» наказал непослушную «Киру». Вот именно в этот момент Эва и почувствовала максимально неприятные ощущения. Но ей хватило ума сдержаться и не подать виду: мир относителен, неизвестно как бы там повернулось, если бы «папочка» оказался поклонником «агрегата», что стоял в соседней комнате.

Но самый большой шок Эвелина испытала, когда всё уже почти закончилось.

С «папочкой» они вполне мило распрощались, можно было констатировать, что Эвелина миссию свою на Аукционе выполнила, с «заданием» справилась, а значит денежки – и какие! – у неё практически в кармане.

Её вели по тем же самым коридорам «на выход», когда произошло то, что повергло Эву в оторопь.

Вначале она услышала вой. Это был именно вой, не крик: так могло выть только животное, попавшее в смертельную ловушку. Звук доносился из-за двери одного из номеров, мимо которых её проводили.

У Эвы от этого воя встали дыбом волосы. Везде.

Она в ужасе глянула на сопровождающего охранника, но лицо того оставалось непроницаемым и невозмутимым, впрочем, большую его часть прикрывала медицинская маска.

Эвелина не решилась спросить – что это? Хотя, догадаться было не сложно. Особенно зная, какие «секс-машины» скрыты за стенами этих номеров.

И уже на выходе состоялась ещё одна «встреча»: в попутном направлении двое дюжих молодцев пронесли носилки. На них лежало прикрытое простынёй тело. В некоторых местах ткань была заляпана кровью. И что самое дикое – тело под простынёй, как показалось Эве, было очень маленьким.

* * *

В день, когда Эва получила свой гонорар, она «свалилась в штопор». Нажралась до полной отключки, до растворения памяти и сознания. Она даже не помнила толком своих собутыльников. Какие-то случайные лица, мужские и женские – целая вереница. Грохочущая музыка, потом – ватная тишина. Дальше – лужи на мостовой. А ещё позже гнусавый голос с колхозным акцентом, вещавший с повторением, как на заевшей граммофонной пластинке:

– Дэушка, а вам есть восемнадцать? Предъявите, пожалуйста, паспорт! Дэушка, а вам есть восемнадцать? Предъявите, пожалуйста, паспорт! Дэушка…

Ей отказывались продавать алкоголь. Она попыталась поднять мутный взгляд, но различила вместо лица продавца только огромный блин-пятно. В пятне, как в мыльном пузыре переливались все цвета радуги. Но смотреть на него оказалось невыносимо. Эвелина опустила голову: на прилавке стояла бутылка. Она взяла её, намереваясь размахнуться и грохнуть по этому лицу-блину, чтобы мыльный пузырь лопнул, но кто-то другой перехватил её руку.

– Дэушка… – снова загнусавила «пластинка».

В итоге алкоголь ей купил «кто-то другой». Возможно, именно тот, кто схватил её за руку. Да плевать!

«Догонялась» она уже дома и в одиночестве. Лицо у неё почему-то было мокрое: то ли от слёз, то ли от дождя, под которым она ещё недавно брела. Между порциями Эвелина пялилась в стены, которые наклонялись под разными углами; глупо хихикала, рассматривая своё отражение в зеркале; хотела позвонить Инне, но не смогла набрать на телефоне номер.

Потом сама собой открылась балконная дверь, и в комнату вошёл низенький человек в пальто. Голову незнакомца скрывал серый капюшон, но лица у визитёра не было. Под капюшоном находилось пустое чёрное пространство, из которого на Эву глядели два красных глаза.

Эвелина не очень-то удивилась, хотя её квартира находилась на четвёртом этаже.

Человек без лица встал посредине комнаты и безапелляционно заявил:

– Это ты виновата, что его убили!

Его красные точки под капюшоном мигнули.

– К-кого? – спросила Эва, заикнувшись.

– Мальчика, конечно, – пояснил «капюшон». – Если бы не существовало таких как ты, он продолжал бы жить.

– Я не понимаю, – призналась Эва, ощущая как к её горлу изнутри подступает отвратительный склизкий комок.

– Придёт время, поймёшь, – пообещал визитёр. – Когда-нибудь мы обязательно познакомимся поближе. Места у нас хватит. Я буду ждать.

– Пошёл на хер, – сказала Эва, моргая глазами: панорама комнаты вместе с незнакомцем дрожала, как на бракованной плёнке кинопроектора.

Она, пошатываясь, встала из-за стола, сделала несколько неуверенных шагов и ничком грохнулась на кровать, прямо поверх одеяла.

Но пролежала так недолго. У неё начались такие «вертолёты», что пришлось сползти на пол, и на четвереньках, как собачка, проследовать в туалет. Там Эва из последних сил крепко обняла унитаз: её долго и мучительно рвало, вырывая внутренности наружу. Там она и уснула, уютно свернувшись калачиком возле своего фаянсового друга.

* * *

– Следующий Аукцион через две недели, – деловитым тоном сообщила ей Инна, когда они встретились в летнем кафе.

– А? – вздрогнула Эва; она задумалась и на какой-то момент отключилась от реальности.

– Не переживай, – добавила Инна. – Потом будет большой перерыв.

– Не, – Эвелина покачала головой.

– Что «не»?

– Я не буду больше. В пи. ду!

Некоторое время Инна молчала.

– А ты что, реально думаешь, что это игрушки какие-то? Блажь богатеньких папиков? – наконец спросила она, и в голосе «подруги» прорезались стальные нотки.

– Я ничего не думаю, – сказала Эва. – Просто не собираюсь этим больше заниматься.

– То есть ты полагаешь, что это так просто? Захотела – согласилась, не захотела – отказалась?

Эвелина подняла на Инну взгляд – в зрачках той плавали льдинки.

– Ты в базе Аукциона, – пояснила Инна. – И вычеркнуть тебя из этой базы можно лишь в одном случае.

– В каком?

– А ты сама не догадываешься?

– Да не надо мне втирать эти страшилки! – разозлилась Эва. – То же мне мафия доморощенная! Горстка старых отмороженных извращенцев – вот и весь ваш гребанный Аукцион. Ментам вас сдать – и привет.

– Слушай, ты правда такая дура или прикидываешься?

– Короче, что не понятного? – разозлилась Эвелина. – Я же сказала, что выхожу из игры. Хорошего помаленьку. Адьё! И не звони мне больше!

Эва порывисто встала из-за столика, бросила по-киношному ассигнацию за заказ и, не оборачиваясь, пошла к выходу с террасы кафе.

Инна её не остановила, лишь едва заметно покачала разочарованно головой.

* * *

Эва совсем не собиралась внимать дурацким предостережениям Инны и верить в какие-то ужасные козни «аукционистов» для отступников. Что за бред?

Но осмотрительность всё равно не помешает, решила она. Вызвонила по телефону забулдыгу-арендодателя, встретилась с ним, передала в дрожащие с похмелья руки квартиросдатчика аванс на два месяца вперёд.

– Я, возможно, на пару дней отлучусь, – предупредила она, – но квартиру никому не сдавай, понятно?

– Дык аванс же, – согласно кивнул головой мужичок.

– Вот и именно, – закруглила разговор Эва.

Потом засела за свой раздолбанный ноутбук и нашла в интернете ещё один вариант сдачи хаты внаём. В противоположной части столицы. Правда, там сдавалась даже не квартира, а комната, и ценник кусался, но на данный момент эти два фактора не являлись определяющими.

Договорившись о новой встрече, Эвелина собрала свои нехитрые пожитки, достала из телефона рабочую симку и смыла её в унитаз. Пусть Инна её теперь поищет – обломается!

Закрыла квартиру на ключ, который спрятала в распределительном щитке.

И поехала на другой конец города.

## Глава 5

ТРУДОВЫЕ БУДНИ

Комнатка оказалась маленькой, можно сказать крохотной. А соседкой – такая же молодая девушка, как и она – Василиса: худенькая, стройная, очень красивая на лицо. И как-то они сразу сдружились. И решили, что «выкупят» в аренду всю квартирку – третья комната стояла ещё бесхозная. Эва внесла аванс (денег после Аукциона ещё оставалось достаточно), и маломерная «хрущовка» оказалась в их полном распоряжении.

Теперь следовало определиться с работой. Вася подрабатывала в клубе – танцевала на шесте. Но официально в штат её пока что не брали. Хотя какую-то клиентскую базу она уже «наработала», и встречалась порой с клиентами вне стен заведения.

– Давай будем и тебя подключать, – сказала Эве Василиса. – Ты вон какая эффектная, мужики будут штабелями падать.

– А давай, – беспечно махнула Эвелина. – Насчёт штабелей ты, конечно, загнула, но мужики, они ведь везде одинаковые.

– А я люблю мужчин, – мечтательно протянула Вася и потянулась как кошка. – Особенно щедрых…

– Ха, – сказала Эва и весело тряхнула головой. – Тогда попробуем совместить приятное с полезным!

* * *

– Что скажешь? – поинтересовался высокий худощавый мужчина, протягивая собеседнику пузатый круглый бокал с коричневатой жидкостью «на два пальца». Слышно было как внутри постукивают друг об друга кубики льда.

– Ты про кого-то конкретного? – уточнил тот, что принял бокал. Второй мужчина выглядел помоложе и покрепче телосложением – в самом расцвете, что называется. Длинные волосы на его голове были стянуты резинкой в стильный хвостик. – Или в принципе?

– Чёртов Бахус опять перебрал со своими причудами! – посетовал высокий, не отвечая на вопрос. Он раздражённо сморщился. – Если бы ты знал, Лев, каких усилий нам стоит зачищать поляну после его художеств! И ведь не первый раз! Такими темпами нам лотов скоро будет не хватать! Да и правоохранители, знаешь ли, не дремлют.

– Не преувеличивай уж, Тахир Тимурович, – тот, кого назвали Львом, пригубил из бокала. – Глупые людишки, которые озабочены прежде всего повышением собственного благосостояния, в ущерб любым моральным принципам, вряд ли когда переведутся… Хороший виски, кстати…

– Эти – да, – не стал спорить высокий. – Но Бахус выщелкнул уже двух инкубаторских!

– Сопутствующие издержки?

– Чёрта с два! Непредвиденные потери!

– Так поясните ему, что надо действовать аккуратно! Это же в его интересах. Если мы станем эээ… «выщёлкивать» подопечных ещё на Аукционе, кто будет принимать участие в состязаниях?

– Ты думаешь, ему не объясняли? – Тахир Тимурович обошёл большой кабинетный стол и сел в вертящееся кожаное кресло. – Тысячу раз. Но он так распаляется в процессе, что не может сдерживать свои эмоции. Садист гребанный! И ведь не прижмёшь его к ногтю! Сам знаешь, кто у него кто.

– Так может, не поставлять ему инкубаторских? – предложил Лев. – Подсовывать левых?

– Он садист, но не дурак, – Тахир Тимурович зло побарабанил пальцами по столу. – И потом, левых, как ты выражаешься, тоже надо найти! Как будто их у нас легион!.. Ладно, что там у тебя по подопечной?

– А вот тут на удивление неплохо, – Лев даже улыбнулся и снова отхлебнул темноватой жидкости.

– Нашли?

– Да что там искать-то? Максимум, на что способны такие – выкинуть действующий телефон и переехать на другой конец города.

– Ладно, хоть так, – Тахир Тимурович перестал барабанить и сцепил пальцы рук в замок. – Курируете её?

– Разумеется. Выбор у неё не богат. Так что, скорее всего, всё произойдёт само собой. Та, дорожка, которую мы ей наметили – никуда не делась. С той только разницей, что пойдёт она по ней самостоятельно. Под нашим присмотром, конечно.

– Она хороша, – Тахир Тимурович причмокнул губами. – Хотя её мать вроде бы не была такой красивой.

– Она – одна из лучших, – подтвердил Лев. – Если не самая лучшая.

– Обидно будет, если не доберётся до состязания. Попадётся ей на пути какой-нибудь мудак вроде Бахуса и привет.

– Исключать такое, конечно, нельзя. Но что-то мне подсказывает, что девочка дойдёт до самого конца. Есть в ней нечто такое… Стержень…

– Стержень – это у нас с тобой, – хохотнул Тахир Тимурович.

Лев ничего не ответил, только выразительно посмотрел на человека за столом.

В этот момент настенные антикварные часы, висящие на стене кабинета, смачно пробили полдень. В предусмотренном окошечке раскрылись створки, и появившаяся из них пластмассовая кукушка несколько раз сказала: «Ку-ку!».

– Ладно, по какому варианту решил её разрабатывать? – прервал молчание Тахир Тимурович. – «Красное танго»?

– «Парадиз», – Лев поставил недопитый бокал на столешницу. – Хочу довести эту линию до финала лично.

* * *

Не сразу, но Эвелина поняла одну вещь: они с Василисой совершенно разные. И не только внешне, хотя обе по-своему красивы. Разные по своей внутренней сути.

Вася обладала почти ангельской внешностью: этакая ранимая бабочка-однодневка. Но это впечатление было обманчивым. Внутри девушка была ого-го какой цельной. Имелась у неё и соответствующая закалка.

Выросшая без отца, на заводской окраине Василиса и ощущала себя в «городских джунглях» соответствующе – девочкой «с раёна». В младые годы на улице она никогда «не терялась» и взрослела вместе с подростками-маргиналами, что чтили традиции маргиналов-отцов, ходивших в 90-х с арматурами в руке. Наследие юности не отпускало Васю до сих пор. Однажды Эва с удивлением наблюдала, как её подруга, разозлившаяся до крайней степени хамством какого-то идиота, прописала тому с ноги так, что бедолагу свернуло калачом. И да, Василиса никогда не межевалась в критических ситуациях, пацанское прошлое являлось для неё пропуском в жестокий взрослый мир. А внешность, ну что внешность? Ангельский вид хорош для приманивания самцов и сексуальных игр, внутри же Василиса оставалась твёрдой как кремень, и даже немного грубоватой. Но что-то в ней имелось безумно привлекательное. Быть может, как раз эта смесь кроткого, милого внешнего вида и бурлящего вулкана страстей внутри? Василиса обладала магией великого притяжения. Если вы попадали под чары, то хотелось быть рядом с этой девушкой вечно. Быть рядом в физическом смысле, даже не в сексуальном. Просто трогать иногда её прохладную кожу, прикасаться рукой, проверяя, не мираж ли рядом.

Даже Эва, оставаясь убеждённой гетеросексуалкой, порой попадала под чары подружки.

Но вместе с тем, Вася умела наслаждаться минутой, часом, днём. Своей «работой». Ей нравился адреналин, которого в тех отношениях с мужчинами, что практиковали подружки, было хоть отбавляй. Она кайфовала от этого состояния.

И это раздражало Эву. Потому что она была другая. Её хищная и своеобразная красота действовала на клиентов похожим образом, но вела к иной психологической развязке. Эва часто ощущала отвращение от своей работы. Иногда она буквально пересиливала себя, сжимала все нервы в кулак, чтобы вести себя с очередным «папиком» подобающе. А в самые пикантные моменты представляла себе как душит лежащего рядом с ней мужчину. Душит так, чтобы он умер. Сдох.

А наслаждение она получала только в одном случае – когда клиент рассчитывался. Цель Эвелины на ближайший год была до примитива тривиальной: заработать денег на более-менее достойную жизнь. Да, придётся потерпеть и наступить на горло собственной песне, но оно того стоит. Зато потом она пошлёт этих козлов куда подальше. А пока – раскрывайте свои кошельки, господа, чтобы обеспечить Эве безбедное будущее.

И вот эти противоречия между двумя отдельными мировоззрениями подруг частенько приводили к локальным разногласиям, и отношения начинали «искрить».

– Да расслабься ты, – втолковывала Эве Вася при очередных пьяных откровениях. – Чё ты загоняешься? Получай удовольствие пока молодая.

– Ты прикалываешься, что ли? – злилась Эвелина. – Не успеешь оглянуться, как состаришься. Наш век короток, как у мотылька.

– Какая ты нудная, ужас! – вспыхивала Василиса. – Не буду с тобой больше знаться. Отвали от меня.

Но даже если девочки ссорились, то через какой-то срок мирились.

И ещё одна вещь беспокоила Эву – Вася подсела на травку и подобную ерунду. Завела какие-то подозрительные знакомства. Постоянно что-то нюхала; расслаблялась, по её словам.

* * *

Постепенно девочки стали работать исключительно «по вызову». Накопилась какая-никакая клиентская база, цеплять «папиков» в клубах необходимость отпала. Но всё равно, работа выпадала нерегулярно: то вроде бы есть, а то вдруг непредвиденные отгулы. Да и тратили подруги, не стесняясь: во-первых, на себя, чтобы иметь «товарный» вид, а овёс нынче дорог; во-вторых, любили шикануть, слово «экономия» было для них чуждым.

В какой-то момент Эва с некоторым неприятным откровением поняла, что нисколько не приближается к своей мечте – финансовой независимости для устройства первого этапа личной жизни. Она вроде бы и пыталась откладывать, но постоянно запускала руку в заначку на непредвиденные расходы, и кубышка снова худела. За почти год работы Эвелина отложила в итоге лишь тоненькую пачку ассигнаций, прокутить которые можно было бы за пару-тройку дней, если постараться. У непрактичной Василисы же вообще в карманах гулял ветер.

Эва поняла, что надо что-то менять. Хотя бы выходить на следующий уровень, а не перебиваться случайными заработками. Ставить ремесло на поток, если можно так выразиться. Но лишь для того, чтобы находить себе «элитных» клиентов, а всякую шваль потихоньку отсеивать. Но, чтобы работать только с «элитными», надо ведь и самой для начала стать «элитной». А это по щелчку пальца не делается.

Когда она озвучила свои бизнес-планы Васе, та отнеслась к этому легкомысленно.

– Никогда не знаешь, где папика найдёшь. Может, тебя завтра миллионер замуж позовёт. Вот тебе и весь план.

В то время – о чём Эва узнала позже – Вася, оказывается, уже вовсю переписывалась с Марком, речь о котором пойдёт чуть позже, и который сыграет в судьбе Василисы (да и Эвелины) довольно существенную роль.

Стоит сказать, что «сознательная» судьба Васи началась всё там же, на родном «раёне». В четырнадцать лет от роду дочурку выгнала на улицу шизоидная мамаша, оставив буквально без средств к существованию. Но «раён» своих не бросает. Васю приютили в каком-то притоне, для дополнительного кайфа научили нюхать клей и стали ею иногда расплачиваться с «поставщиками». Несмотря на всю дикость и кошмарность ситуации Василиса не унывала и рассказывала Эве о тех годах со смешками и иронией. Одним из таких «поставщиков» оказался как раз Марк, смазливый мажорик богатых родителей. Вася ему определённо приглянулась. Они наладили какой-никакой контакт, но вскоре Марк пропал, по слухам – двинул в столицу, и о своей провинциальной малолетке, естественно, забыл. До тех пор, пока не встретил её случайно в стриптиз-клубе – и они обменялись номерами телефонов снова. Василиса к этому времени уже полгода ошивалась в столице, скитаясь по съёмных хатам. Районный сутенёр остался в прошлом, она дёрнула оттуда когти, после того как расцарапала ему лицо: надоели постоянные издевательства.

Такова была предыстория Васи до того момента, как в соседнюю комнату не вселилась Эва. И тогда они пошли по жизни вместе. До определённого момента.

Но пока он не наступил, жизнь у девочек била ключом.

Бизнес-план Эвелины, несмотря на прохладное отношение к нему компаньонки, частично всё-таки сработал.

Чтобы заиметь побольше платёжеспособных клиентов, а значит и заработка, Эва с Васей «прибились» к одной так называемой «мамочке»-сутенерше. Нельзя сказать, что они прямо устроились «в штат», но отстёгивали определений процент, взамен получая всё новые «заказы». Мама Бэлла, так звали «бандершу», даже выделила им водителя (он же охранник), который сопровождал их к более-менее «жирным» заказчикам.

Но количество мудаков среди обслуживаемых девочками от наличия или отсутствия охраны, конечно, не зависело. Считай, каждый второй вёл себя с «эскортом» как хозяин жизни, хамил, унижал, относился как к женщинам второго сорта, как к обслуге. Эву это задевало намного сильнее, чем Васю, которая списывала такую моральную грязь на «издержки производства». Но иногда и её «зацепляло». Как-то она пришла вся в синяках, совершенно подавленная, а от расспросов уклонилась. Неделю отлёживалась. Но потом потихоньку ожила.

Эвелина и сама пару раз встревала. Один придурок приковал её к батарее и куда-то ушёл. Кричать было бесполезно – частный дом на отшибе, никто не услышит. А приехала Эва сюда сама, без сопровождения. Появился «сладострастец» только через сутки, наполненных для Эвелины дикой паникой и отчаянием. Пьяный в мат, еле держащийся на ногах. Оказалось, он просто забыл, что у него дома находится девушка, прикованная к батарее.

Другой раз её изнасиловали. После оговорённых и оплаченных оральных ласк силой принудили к бесплатному (групповому, со своими дружками) продолжению, которое длилось полночи. Понятно, ни о каких заявах в органы речи не шло. Но ненависть к мужчинам дала в груди Эвы ощутимые ростки.

Самые же вопиющие случаи стали происходить с девчонками уже на втором году их нелёгкой «службы», когда они немного «поднялись» по уровню до «среднего сегмента». И почти всегда отправлялись на заказы с сопровождением в лице Бомбилы Толика, здорового, но рыхлого мужичка, который довозил их до места на видавшей виды «шохе» и ждал на улице, «сидя на телефоне». Постоянно вступаться за девок ему было влом, поэтому поднимался он на разборки в самых экстренных случаях, да и то старался обойти в конфликтных ситуациях острые углы, чаще всего просто «забирая» девчонок к себе в машину. А уж, чтобы отстоять «честь» подопечных на кулаках – такого не было ни разу.

В этот раз Эвелина с Васей отправились на «дуплет», двойной заказ, в гостиницу, в формате два на два.

Хмурый и неразговорчивый Толик припарковался на стоянке и кивнул в сторону здания, мол, дальше давайте сами. Девчонки, привыкшие к такому обращению, выпорхнули из машины и со служебного входа (вахтёр получал «на лапу») поднялись «в номера».

Клиенты выглядели солидно. Взрослые уже дядечки, один с сединой на висках, оба в приличных костюмах.

Девочки выпили с ними в баре, потом разошлись по парам.

Эвин «папик», сделав дело секунд за сорок, отрубился и крепко уснул.

Сама же Эвелина вышла на балкончик покурить. На город давным-давно опустилась ночная мгла и забавно было глазеть на мигающие в просветах неба звёзды.

Завибрировал телефон в кармашке. Эва глянула – Вася.

– Управилась уже? – поинтересовалась Эвелина у подруги, но та… С той что-то было не так.

– Ты… – дрожащим, непривычным голосом пробормотала Вася. – Ты можешь зайти?

– Чего случилось? – сразу же насторожилась Эва.

– Он… он…

– Что «он»?! – невнятные причитания Василисы начали раздражать.

– Кажется, он кони двинул!

– Чего-о-о?

– Он не дышит!

Эвелина, недолго думая, метнулась к выходу из номера, по пути бросив быстрый взгляд на «своего», который в беспробудном сне беззаботно похрапывал на диване.

Ворвалась в соседний номер.

Васин клиент, тот самый, с седыми висками, лежал на полу, рядом с «траходромом», безвольно раскинув руки и ноги. Голый. Его сморщенный маленький отросток уныло опал вбок, на ляжку. Губы у мужчины, как показалось Эве, уже слегка посинели.

Вася стояла над ним, закутанная в простыню, дрожащая, с расширенными от ужаса глазами.

– Блядь, – вырвалось у Эвелины. Она присела на корточки, зачем-то пощупала щёку лежащего, потом присмотрелась к груди – она не вздымалась.

– Он на мне умер, – замогильным шёпотом сообщила Василиса. – Замер и всё. Я его толкнула чуть-чуть, он упал на пол. Перевернула на спину – а он не дышит.

Эва пока стащила с постели вторую простынь и прикрыла у лежащего срам. Любые мысли в голове отчаянно путались.

– Слушай, – продолжила горячо шептать Вася, схватив подругу за руку. – Они какие-то чиновники крутые. Со связями. Что теперь будет? А вдруг менты скажут, что это я убила?!

– Не говори ерунды, – Эва старалась не смотреть на лежащее тело, её тоже начинало слегка потрясывать.

– Подожди, – Вася сжала руку подруги сильнее. – Это же не всё ещё! Пошли… – и она потащила Эвелину в ванную.

А там на раковине был разложен целый «набор». Жгут, заряженный шприц, какие-то порошки в маленьких целлофановых пакетиках.

– Это, наверное, выкинуть надо, – перехваченным голосом предложила Вася.

– Куда? – у Эвы от притока крови из-за стресса покраснели уши.

– Ну смыть, – Вася указала на унитаз.

– А шприц с жгутом?

– …Он говорит, сейчас лекарство ещё приму, дальше кувыркаться будем. Принял…

– Лекарство? – тупо переспросила Эва, взгляд её затуманился, и она взяла шприц в руку.

– Ты чего? – испугалась Василиса.

Эвелина направилась в комнату со шприцем наперевес, а Василиса принялась лихорадочно тыкать в телефон, набирая номер Бомбилы Толика.

Когда Эва встала над распростёртым телом, «охранник» наконец отозвался.

– Толя, – сказала ему Вася в трубку, – ты не можешь подняться в пятнадцатый?

– На х. я? – недовольно отозвался Толик на всю комнату. В нервяке Василиса случайно нажала на громкую связь.

– У нас тут… Чэ-пэ пиздец!

– Чё такое?

– А ты чего собралась делать? – испуганно спросила Вася у Эвы, видя, как у той хищно раздуваются ноздри.

Толик тем временем вызов сбросил.

Эвелина присела над телом и качнула шприцем.

– Ты чего?! – задушено выдохнула Вася

– Фильм, что ли, не смотрела? – сказала ей снизу вверх Эвелина и с силой вонзила иглу шприца в район сердца лежащего. Седой мелко дёрнулся всеми четырьмя конечностями.

Вася в ужасе зажала рот руками. Её расширившиеся глаза превратились в круглые блюдца.

Эва встала на ноги и сделал шаг назад. Шприц с так и не выдавленным поршнем продолжал торчать из груди седого.

Раскрылась дверь и в номер ввалился Толик.

Чтобы оценить обстановку, ему хватило несколько секунд.

– Охерели что ли? – поинтересовался он в пустоту и склонился над лежащим. Прикоснулся двумя пальцами к шее под подбородком, потом оттянул веко. – Это чего такое? – добавил он и выдернул шприц. – Звоните в скорую…

– В к-какую ск-корую? – заикаясь, еле слышно пробормотала Вася.

– В государственную. Не знаете, где пульс щупать? В отключке парень, но живой.

Выяснилось, что Толик работал раньше медбратом на подстанции скорой, поэтому он так быстро и разобрался с «диагнозом». С клиентом случился какой-то хитрый аллергический приступ, но, слава небесам, несмертельный. А вот если бы Эвелина не «промахнулась» и попала иглой ему в сердце, скорее всего, «парень» действительно бы «двинул кони».

* * *

Не менее эпичный случай произошёл чуть позже, когда кеды в угол чуть не поставила сама Вася. Опоздай тогда Эва хотя бы минут на пятнадцать…

Что ей подсказало, что Василисе понадобится помощь – неизвестно. Девичья интуиция, шестое чувство, верхнее чутьё. Называйте, как хотите. Но факт остаётся фактом; Вася тогда «свалилась» на криминальную хату, где конченные торчки фасовали «товар». Ну, и как водится, подкалывались сами – не работать же на сухую, в самом деле? Василиса, как известно, была к таким делам тоже предрасположена, не зря же порой баловалась с запрещенкой. И в этот раз, хоть и не сразу, но повелась на уговоры.

Хорошо, Эвелина знала, куда отправилась подруга.

Когда она нагрянула на хату, Вася находилась ещё в сознании, но цеплялась за реальность чисто символически. Её дружки валялись в сладком отрубе, лишь один попытался оказать Эве сопротивление, но был утихомирен табуреткой по голове (и откуда только силы у спасательницы взялись?).

Увидев плачевное состояние подруги, Эва стала бить её по щекам, но зрачки Васи уже закатывались под веки. Тогда Эвелина взвалила подругу на горб и вынесла из хаты на своих хрупких плечах. Потом – больничка, куда Васю приняли «по блату»: Эва воспользовалась контактом одного клиента-врача, что оставил ей визитку. Потом – реанимация. Трое суток Василиса балансировала на краю от передоза. Но выкарабкалась. Тогда-то врач и сказал про пятнадцать минут. Получалось, Эвелина спасла подруге жизнь. Без дураков.

Этого не отрицала и сама Василиса, с улыбкой чокаясь в торжественные моменты с возгласом:

– За моего ангела-хранителя во плоти!

* * *

А однажды девчонки нарвались на взаправдашного маньяка. Хотя по виду и не скажешь. Маленький, интеллигентного вида, в очечках, судя по всему – довольно обеспеченный. Он вызвал их «дуэтом», потом под благовидным предлогом перевёз в свой двухэтажный коттедж в пригороде (чтобы сбросить наблюдение «охранника»). Девочки подвох не раскусили – деньги на кону стояли очень хорошие, внешность и манеры клиента подозрений не вызывали, а то, что «парень» не хочет лишний раз светиться, выглядело вполне правдоподобным. Да и потом, они же вдвоём, даже не поодиночке!

Первой прозрела Эвелина. Она случайно спустилась на подвальный этаж коттеджа, заблудившись в поисках санузла, и увидела целую хирургическую лабораторию, дверь в которую маньяк почему-то забыл запереть. Видимо, не сомневался, что девочки наружу уже не выйдут. Вид поблёскивающих под светильниками хромированных ножей, топориков и ножовок настолько поразил Эву, что она, не мешкая, бросилась наверх, ухватила в охапку Васю и потянула её на выход.

Но не тут-то было. «Интеллигент», удивлённый и возмущённый таким неучтивым поведением гостий, своим тщедушным телом преградил им путь.

Пришлось заниматься членовредительством. Эвелина схватила первое, что попалось под руку – нож для резки бумаги и полоснула им по загородившему проход «маньяку». Тот в последний момент успел прикрыться, но лезвие глубоко прочертило предплечье. А потом Эвелина по инерции добавила хозяину коттеджа ещё и в бок, воткнув короткое «лезвие» по рукоятку.

Деморализованный такой атакой «маньяк» замешкался и девицы, сшибив его с ног, благополучно дёрнули на улицу. По которой, задыхаясь, бежали ещё километра два, пока их не подобрал на дороге сердобольный дачник на своём москвиче.

Эвелина так и не узнала доподлинно, что это была за странная лаборатория, и действительно ли она предназначалась для расчленения красивых девушек, но где-то через два месяца по телевизору в передаче «Дежурная часть» сообщили, что доблестные органы обезвредили очередного маньяка, орудующего приблизительно в том районе, и нападавшего исключительно на девушек лёгкого поведения. Фото изувера не показали, но совпадение косвенных фактов впечатляло.

Неизвестно, чем бы закончились приключения авантюрной парочки дальше – скорее всего, ничто хорошее девушек не ждало, если бы судьба не выкинула очередной фортель.

## Глава 6

ФАВОРИТ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА

К тому времени Вася сблизилась с Марком уже «по серьёзному» и на время завязала с «весёлой жизнью». А Эвелина встретила Мирона Резникова: Резака, как его величали в соответствующих кругах.

Их встреча произошла спонтанно и нестандартно. Резак вовсе не был Эвиным клиентом, и первый раз она увидела его в зале шумного ресторанчика, этакой забегаловки для плебса. Эва гуляла с одной компанией, а Мирон – с другой.

# Примечания

1

Стих А. Ахматовой