Оливия Кросс
Жена. Между собой и чужими ожиданиями

Книга 3

Глава 1. Первые иллюзии

Я помню то лето, когда мне казалось, что всё только начинается. Мы гуляли в парке, вокруг пахло липами и горячим асфальтом, и я верила, что впереди ждёт что-то большое, важное, светлое. Я смотрела на него и думала: вот же оно, настоящее счастье. Тогда ещё не знала, что это больше похоже на игру, где у одного всегда будет больше карт, чем у другого.

Он улыбался, говорил быстро, уверенно, а я слушала и кивала. Казалось, каждое его слово – как спасательный круг: если ухвачусь, меня вынесет из своей тишины, из детских сомнений, из вечного чувства, что я вторая. Я думала: теперь я буду первой. Для него. И это было моей главной иллюзией.

Я помню, как он однажды сказал: ты у меня самая особенная. Я улыбнулась и повторяла эти слова про себя целыми днями. В них было всё, чего я так ждала: признание, внимание, тепло. Я ловила себя на том, что даже простое «самая особенная» звучало громче, чем любые похвалы из прошлого. Внутри я шептала: вот видишь, теперь ты нужна, теперь ты не лишняя.

Но рядом с этими словами жили и другие. Они звучали реже, но ранили сильнее. Когда он говорил: ну что ты всё усложняешь, будь проще. Я слышала в этом: ты не такая, какой я тебя хотел бы видеть. Или когда он добавлял: смотри, как у других всё легко. И тогда мой старый внутренний голос оживал: видишь, ты опять хуже.

Я пыталась не обращать внимания. Уговаривала себя: всё это мелочи, главное – он рядом. Я смотрела на него и думала: пусть даже так, пусть даже с болью, лишь бы не исчез. Мне казалось, что любовь – это и есть способность терпеть.

Мы много разговаривали. Точнее, он говорил, а я слушала. Я вставляла короткие фразы, иногда задавала вопросы, но чаще молчала, чтобы не спугнуть этот поток. Он рассказывал о своих планах, о друзьях, о том, чего хочет достичь. А я сидела и думала: а обо мне? Но не произносила этого. Внутри только звучало: если спрошу, покажусь навязчивой. Лучше молчи.

Я вспоминаю один вечер особенно ясно. Мы сидели на лавке, он смотрел на телефон, переписывался с кем-то. Я ждала, что он поднимет глаза, улыбнётся, скажет что-то мне. Но время шло, а он всё печатал и печатал. Я вглядывалась в его лицо и думала: кому ты улыбаешься? Я рядом, я здесь. Но вслух сказала только: холодно стало. Он кивнул, не отрываясь от экрана.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Я повторяла себе: может, я просто слишком чувствительная, может, ничего страшного. Но глубоко внутри знала: это и есть предвестник будущего. Моя роль снова – быть рядом, молчать и ждать, пока на меня посмотрят.

И всё же, несмотря на эти ранние трещины, я верила. Я строила в голове картины: мы вместе, у нас дом, у нас общие радости, у нас дети. Я так ярко представляла всё это, что иллюзия становилась реальнее самого дня. Я думала: если я достаточно сильно захочу, оно сбудется.

Сейчас я понимаю: это были не мечты, а иллюзии. Они держали меня, как тонкие нити, и я не могла их разорвать. Я цеплялась за каждое слово, за каждый взгляд, за каждую мелочь. Я называла это любовью. Но на самом деле это было желание наконец-то почувствовать себя первой.

И именно поэтому я так крепко держалась, даже когда руки болели.

Глава 2. Между «я» и «мы»

Я помню, как сначала казалось естественным растворяться в его словах, планах, привычках. Он говорил: мы будем делать так, и я соглашалась. Он добавлял: мы поедем туда, и я уже представляла чемоданы, дорогу, новые места. Это «мы» звучало так уверенно, что я верила – теперь у меня есть дом, теперь я часть чего-то большего. Но внутри всё чаще появлялся тихий вопрос: а где в этом «мы» моё «я»?

Он любил повторять: ты у меня такая добрая, такая понимающая. И я улыбалась, хотя внутри шепталось: я добрая, потому что боюсь потерять тебя. Я понимаю, потому что иначе ты уйдёшь. Я старалась соответствовать этой роли, хотя иногда хотелось сказать: а если я не буду доброй? Если однажды захочу спорить, кричать, требовать? Но я глотала эти мысли, выбирала молчание.

Были вечера, когда он рассказывал о работе, о друзьях, о том, кто что сказал, кто как поступил. Его голос был живой, уверенный, и мне нравилось слушать. Но стоило мне заговорить о своём, он быстро переводил разговор: да ладно, это всё ерунда, расскажи лучше, что у нас будет на выходных. Я замолкала, а внутри звучало: значит, мои слова не важны. Значит, всё, что у меня есть, – это быть фоном для твоего голоса.

Я помню, как однажды сказала ему: мне кажется, ты меня не слышишь. Он рассмеялся: да что ты, я всё слышу. И снова заговорил о своём. Я сидела напротив и думала: может, слышать и слушать – не одно и то же. Но объяснить это я не смогла.

Внутренний монолог тех лет был бесконечным. Я спрашивала себя: может, так и должно быть? Может, настоящая любовь – это умение отдавать всё без остатка? Может, «мы» важнее, чем моё собственное «я»? Я убеждала себя: потерпи, это пройдёт, скоро он сам заметит, что тебе тоже есть что сказать. Но дни шли, и ничего не менялось.

Иногда сестра звонила и спрашивала: как вы? Я отвечала: мы хорошо. И только потом, кладя трубку, ловила себя на том, что сказала «мы», а не «я». Я больше не существовала отдельно. Я была только частью пары, частью его.

Однажды, когда мы возвращались домой поздним вечером, он сказал: ты знаешь, я горжусь тем, что ты такая спокойная, с тобой легко. И я снова улыбнулась, хотя внутри поднималась волна протеста: а если я не спокойная? А если я устала быть лёгкой? Я хотела сказать: мне тоже бывает тяжело, я тоже хочу, чтобы обо мне заботились. Но слова застряли. Я только кивнула: спасибо.

Я помню ночь, когда не могла уснуть. Он спал рядом, дышал ровно и спокойно. Я смотрела на потолок и думала: где же я? Куда делась та девочка, которая писала в тетрадке истории, которая умела мечтать, которая хотела быть первой хоть для кого-то? Я чувствовала, что растворилась, что меня больше нет. Но тут же оправдывала: это и есть любовь, это и есть взрослая жизнь. И снова выбирала молчание.

Теперь, оглядываясь, я понимаю: именно тогда началось моё исчезновение. Я называла это «мы», а на самом деле это было «он». Я думала, что нашла дом, а оказалось – потеряла себя. Но в тот момент я ещё не умела различать эти тонкие линии. Мне казалось, что любовь всегда должна стоить дороже, чем собственное «я». И я платила эту цену каждый день.

Глава 3. Дом с чужими правилами

Я помню первые дни в его доме так ясно, словно запахи и звуки до сих пор живут на кончиках пальцев. Стук каблуков по лестнице, тяжелая дверь, которая закрывалась слишком громко, голоса за стенами, к которым я никак не могла привыкнуть. Всё было будто не моё, будто я оказалась внутри чужой книги, где героиня похожа на меня, но совсем другая.

Он говорил уверенно: здесь будет наш дом. Я смотрела на мебель, на фотографии, расставленные не мной, на порядок, установленный другими руками, и думала: как же здесь будет «наш», если всё уже решено до меня? Я соглашалась, улыбалась, переставляла чашки по его привычке, складывала полотенца так, как он любил. Но внутри звучало: а если я захочу иначе? Могу ли я поменять хоть что-то?

Я помню, как однажды поставила на стол скатерть с цветами, которую принесла из своего дома. Она была яркая, простая, немного крестьянская. Он посмотрел, покачал головой: лучше убери, здесь это не подходит. Я молча сложила скатерть и спрятала её в шкаф. Но внутри сказала себе: ты только что спрятала кусочек себя.

Были вечера, когда я готовила ужин и старалась, чтобы всё было идеально. Он приходил, ел молча, иногда говорил: вкусно. Иногда – слишком солёно. Я кивала и думала: значит, завтра будет лучше. Я пыталась заслужить похвалу, но похвала звучала реже, чем замечания. И в тишине кухни я спрашивала себя: а где же моя жизнь? Почему я чувствую себя как гостья в доме, который называют нашим?

Иногда он приносил свои правила, как свод законов. Не оставляй обувь здесь. Не клади книги на стол. Не трать слишком много времени у зеркала. Я слушала и соглашалась, потому что знала: если спорить, будет хуже. Но внутренний голос шептал: а если однажды ты забудешь, кто ты? А если однажды эти правила станут твоими, и ты даже не заметишь, как потеряешь себя?

Я помню утро, когда проснулась раньше него. Солнце падало на подоконник, и я тихо встала, чтобы попить воды. Взяла чашку, которую выбрала сама – единственную, что оставила из своего дома. Я держала её в руках и чувствовала, как сильно хочется хотя бы в этой чашке сохранить себя. Но потом он вошёл, сказал: лучше используй вот эту, она удобнее. И я подчинилась. Чашка с моим прошлым осталась на полке, покрытая пылью.Я разговаривала с собой всё чаще. Я шептала: это нормально, так и должно быть, ты просто привыкаешь. Но другой голос отвечал: нет, это не привычка, это исчезновение. Каждый день по чуть-чуть ты теряешь то, что делало тебя тобой. И если так будет дальше, однажды тебя не останется совсем.

Однажды я решилась сказать ему: мне не хватает здесь моего. Он удивился: твоего? Но это же наш дом. Я хотела объяснить: наш – это когда есть и ты, и я. А сейчас здесь только ты. Но слова застряли, и я только сказала: ничего, я привыкну.Теперь я понимаю: именно тогда началась моя жизнь в доме с чужими правилами. Я думала, что это любовь, что так и должно быть – подстраиваться, уступать, молчать. Но внутри всё чаще звучало: где же я? Где моё место, если даже моя чашка чужая?

И это был только первый шаг к долгой дороге, на которой я училась исчезать.

Глава 4. Там, где заканчивается смех

Я помню, как вначале он смеялся часто и легко. Его смех был звонким, заразительным, я ловила каждую искру, будто грелась в этом свете. Он шутил, и я смеялась вместе с ним, даже когда не понимала до конца. Мне казалось: вот оно, настоящее счастье – быть рядом и дышать одним воздухом.

Но со временем этот смех стал меняться. Он уже не всегда был со мной. Всё чаще звучал в компании друзей, где я оставалась в стороне. Я сидела рядом, улыбалась, а внутри звучал тихий шёпот: смейся громче, покажи, что тебе тоже весело, иначе подумают, что ты чужая. Я смеялась, но смех рождался не в сердце, а в горле, как маска, которую надеваешь, чтобы не выдать усталости.

Я помню, как однажды он пошутил обо мне при других. Все засмеялись, а я застыла. Я улыбнулась, чтобы никто не заметил, но внутри было больно. Вечером я попыталась сказать: мне неприятно. Он ответил: ну что ты, я же просто пошутил. И снова рассмеялся. А я подумала: а если за каждой шуткой прячется правда? А если именно так он и видит меня?

Иногда смех становился оружием. Когда я говорила о своих переживаниях, он смеялся: да брось, не выдумывай, всё у тебя хорошо. Его смех звучал легко, но для меня это было, как если бы мою правду перечеркнули в одно движение. Я замолкала и чувствовала, как внутри снова оживает старый голос: видишь, тебя не слышат, твои слова никому не нужны.Были дни, когда я пыталась вернуть тот первый смех, который грел. Я рассказывала истории, старалась быть смешной, но он смотрел равнодушно: не интересно. Тогда я снова молчала, снова выбирала быть тенью.

Я помню вечер, когда мы шли домой. Он смеялся над чем-то в телефоне, а я рядом чувствовала себя пустым местом. Я хотела спросить: а почему ты не смеёшься со мной? Но слова не вышли. Внутри звучало: не спрашивай, иначе услышишь ответ, который убьёт.Я разговаривала с собой в те ночи. Я шептала: ты должна быть легче, веселее, ярче. Тогда он снова будет смеяться с тобой. Но другой голос отвечал: если нужно становиться другой, чтобы он улыбался рядом, значит, он смеётся не с тобой, а с маской.

Иногда мне казалось, что смех и есть граница. Там, где он заканчивался, начиналась правда. Правда о том, что мы слишком разные, что мой мир строится на глубине, а его – на лёгкости. Я пыталась натянуть на себя эту лёгкость, но она сидела чужой одеждой, слишком тесной и неудобной.Теперь я понимаю: смех был не просто звуком. Он был мерилом близости. Пока мы смеялись вместе – мы были единым целым. Когда смех исчезал, оставалась только тишина. И в этой тишине я впервые почувствовала, как сильно можно быть одинокой рядом с тем, кого называешь своим.

Глава 5. Уроки молчания

Я помню, как однажды наши разговоры вдруг стали короче. Раньше он мог говорить часами, смеяться, рассказывать истории, а я слушала, впитывала, ловила каждое слово. Теперь же ответы становились скупыми: «да», «потом», «не сейчас». Сначала я думала: он устал. Потом – что у него много забот. Но с каждым днём в нашем доме нарастала тишина.

Эта тишина не была лёгкой, как вечерняя у окна с сестрой в детстве. Она была тяжёлой, гулкой, словно стены вдруг научились разговаривать, и каждый их шорох говорил мне: ты лишняя. Я пыталась начать разговор – он кивал, отворачивался, листал телефон. Внутри шепталось: не приставай, не мешай, он устал. И я снова выбирала молчание.Иногда он говорил: ты слишком много думаешь. Я улыбалась, хотя хотелось ответить: а ты слишком мало слышишь. Но слова не выходили наружу. Я боялась, что любое моё признание обернётся упрёком. И я снова молчала, снова позволяла его правде заглушать мою.

Я помню вечер, когда мы сидели за ужином. Я рассказывала о книге, которую прочитала, делилась мыслями, мне казалось, что это важно. Он отложил вилку, посмотрел на меня и сказал: зачем ты всё время говоришь о сложном, не можешь быть проще? Я замерла. Слова оборвались. Я улыбнулась натянуто и закончила фразу коротким: да, наверное. Но внутри звучало: а зачем мне быть проще, если я такая, какая есть?В ту ночь я разговаривала сама с собой. Я шептала: может, он прав, может, если я стану легче, он снова будет смотреть на меня, снова будет смеяться рядом. Но другой голос говорил: а если, пытаясь быть удобной, ты потеряешь себя окончательно? Я лежала в темноте и слушала этот спор внутри, не находя ответа.

С каждым днём я училась молчать лучше. Я знала, когда он в плохом настроении, и заранее выбирала тишину. Я умела угадывать по его шагам, стоит ли сегодня говорить или лучше спрятать все слова внутри. Я становилась мастером молчания. И от этого мне становилось страшно.

Иногда я пыталась вспомнить себя прежнюю – ту, что писала истории в тетрадях, что придумывала целые миры, что могла часами делиться мыслями. Эта девочка жила во мне, но её голос становился всё тише. Я чувствовала, как он глохнет в шуме его слов и в тишине, которую он оставлял после себя.Я помню день, когда мы снова поссорились. Он сказал: ты вечно недовольна. Я хотела крикнуть: я недовольна не тобой, я недовольна тем, что меня больше нет. Но вместо этого я только молчала. Молчание было привычнее, безопаснее. Я знала: если промолчу, буря утихнет быстрее.

Теперь я понимаю: уроки молчания были самой жёсткой школой моей жизни. Они научили меня терпеть, прятать, сжимать в себе целые океаны слов. Но они же сделали меня чужой самой себе. Я называла это любовью, называла мудростью, называла терпением. Но на самом деле это было исчезновение.

И всё же где-то глубоко внутри я слышала слабый голос: когда-нибудь ты снова заговоришь. Когда-нибудь твои слова будут услышаны. И ради этого «когда-нибудь» я продолжала жить.

Глава 6. Чужие ожидания

Я помню, как всё чаще слышала не его голос, а голоса вокруг. Они будто создавали фон, который не замолкал даже ночью. Родители, соседи, друзья семьи – все знали, как правильно. Они говорили: хорошая жена должна встречать мужа с улыбкой. Хорошая жена должна уметь хранить молчание, когда он злится. Хорошая жена должна быть мягкой, не спорить, уметь ждать.

Эти слова были как камни, которые постепенно клали на мою грудь. Сначала один, потом другой, и я уже не могла вздохнуть. Я старалась соответствовать, думала: может, если буду такой, как они хотят, всё получится. Я улыбалась, даже когда хотелось плакать. Я молчала, даже когда внутри кричало. Я соглашалась, даже когда сердце отказывалось принимать.Я помню один разговор. Мы сидели за столом у его родителей, и мать сказала: ты должна быть терпеливее, мужчины – они такие. Я кивнула и почувствовала, как будто кто-то зашил мне рот ниткой. Внутри звучало: а кто сказал, что я должна? Кто решил, что моё терпение бесконечно? Но вслух я произнесла только: конечно.

Он сам тоже приносил ожидания. Говорил: мне нужна жена, которая умеет поддерживать. Я отвечала: я всегда рядом. Но внутри шепталось: а мне нужна опора. Мне нужен кто-то, кто увидит мою усталость. Но я не говорила, потому что знала: его ожидания важнее.Иногда я пыталась быть собой. Я начинала разговор о том, что меня тревожит. Он слушал недолго и говорил: зачем ты всё усложняешь. И тогда я снова возвращалась в ту же роль – послушной, тихой, удобной. Я думала: значит, я должна быть такой, чтобы ему было легко.

Вечерами я разговаривала с собой. Я шептала: ещё немного, ты справишься. Но другой голос отвечал: а сколько ещё ты выдержишь? Сколько раз можно отдавать, не получая взамен? Я не знала ответа, я только снова зашивала себе рот и продолжала играть роль.Были дни, когда я смотрела в зеркало и не узнавала себя. На лице была улыбка, но в глазах – пустота. Я думала: это не я. Это чужая женщина, созданная из чужих ожиданий. Я пыталась вспомнить, какая я была раньше, но образы ускользали, как вода сквозь пальцы.

Однажды я решилась сказать сестре: мне кажется, я теряю себя. Она спросила: а почему ты молчишь? Я не смогла объяснить. Я только ответила: так проще. Но внутри знала: это не проще. Это страшнее. Потому что, когда молчишь слишком долго, однажды можешь совсем исчезнуть.

Теперь я понимаю: чужие ожидания были клеткой, которую я сама заперла. Я называла её любовью, называла долгом, называла правильностью. Но в глубине души я знала: это не моя жизнь. Это спектакль, где роль написана кем-то другим.И всё же я играла, потому что верила: так будет правильно. Так меня полюбят. Так меня не оставят. Но каждый день, играя чужую роль, я всё больше забывала свой собственный голос. И это было самое страшное.

Глава 7. Цена тишины

Я помню вечер, когда мы сидели на кухне напротив друг друга. Чайник давно остыл, чашки стояли нетронутыми. Он что-то рассказывал о работе, о том, как всё непросто, как все требуют от него слишком многого. Я слушала и кивала, но внутри звучал другой голос: а кто услышит меня? Кто узнает, что я тоже устала? Но я молчала.Он поднял глаза и сказал: ты же у меня понимающая, я могу на тебя положиться. Я улыбнулась. Внутри хотелось закричать: а я на кого могу положиться? Но слова так и не вышли. Я выбрала молчание, как всегда.

Я замечала, что тишина стала моей валютой. Каждый раз, когда мне хотелось высказаться, я думала: если промолчу, он будет доволен. Если промолчу, не будет ссоры. Если промолчу, меня не назовут неблагодарной. И я платила этим молчанием снова и снова.Я помню, как однажды сказала подруге: мне кажется, что я исчезаю. Она посмотрела внимательно и спросила: а ты пробовала говорить? Я усмехнулась: да, и знаешь, чем это кончилось? Молчанием в ответ. Она ничего не ответила, только вздохнула. А я подумала: может, она права, может, проблема во мне. Может, я действительно не умею говорить так, чтобы меня услышали.

Были дни, когда я пыталась нарушить этот круг. Я начинала фразу: мне тяжело. Он поднимал бровь: да что тебе может быть тяжело, у тебя всё есть. Я кивала и чувствовала, как слова умирают на губах. После этого я перестала пробовать.Я разговаривала сама с собой чаще, чем с ним. Я шептала в темноте: ты имеешь право на голос. Но другой голос отвечал: а толку, если его никто не услышит? И я снова выбирала тишину.

Однажды ночью я не выдержала и заплакала. Тихо, чтобы он не услышал. Слёзы падали на подушку, и я шептала: я устала быть тихой. Но даже тогда внутри звучало: молчи, не разбуди его, иначе всё станет только хуже.

Я начала замечать, что моё молчание стало не просто привычкой, а стеной. Оно защищало, но и заключало меня в клетку. Я смотрела в зеркало и видела женщину с улыбкой, но без голоса. Я знала: эта улыбка – моя маска, мой способ спрятать пустоту.Иногда я вспоминала детство, сестру, наши игры в тишину. Тогда молчание было игрой, проверкой, кто выдержит дольше. Теперь оно стало наказанием. Я проигрывала каждый день, потому что внутри кричала, а снаружи – молчала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.