# Братья Микуличи

София Устинова

– Иди за ней, богатырь. Докажи, что любовь Микуличей сильнее самой смерти.

Борослав и Мстислав – два брата, две судьбы. Один ищет покоя, другой – славы. Но их путь предопределён древним пророчеством, о котором они не знают. Ведомые лживым певцом, они сразятся со Змеем, усмирят духов и пересекут Море Скорби, не догадываясь, что каждый их шаг приближает гибель мира. Им предстоит потерять всё: честь, надежду и друг друга, чтобы понять – они лишь ключи в руках бессмертного некроманта Мертвяка, стремящегося осквернить Источник Жизни. Когда обман раскроется и придётся заплатить кровью за каждую ошибку, смогут ли они найти смерть бессмертного и вернуть тех, кого уже оплакали?

## ПРОЛОГ

Издревле славились земли за рекой Властницей своей щедростью: полями тучными, лесами дремучими, где зверья и ягоды вдосталь, да реками полноводными, что рыбой кишели. Летом – глазу раздолье, душе лепота, а вот зимой – стужа лютая, такая, что и волк в своей берлоге не раз нос отморозит.

Народ тут обитал мирный, от урожая до урожая в трудах праведных дни свои коротал. Молодцы – кто охотник удалой, кто пахарь ретивый. Девки – одна другой краше, хозяюшки искусные, рукодельницы знатные.

Всё бы ладно, да только повадились на те земли степняки. Набеги творили злые, селения жгли, добро грабили, а людей в полон уводили. И неведомо, какая бы участь ждала тот край, кабы не затерялась средь полей золотистых деревушка Оглебычи, про которую и слухом бы никто не слыхивал, если б не братья Микуличи.

Борослав, старший. Силищи в нём было нечеловеческой, медвежьей. Сам кряжистый, в плечах сажень косая, словно из цельного камня вытесан. Лицо суровое, ветрами обветренное, через левую щеку тянулся старый шрам, придавая ему ещё большей грозности. Тяжёлый подбородок тонул в густой, с рыжинкой бороде, а карие, что лесной орех, глаза глядели из-под насупленных бровей так тяжело, что иные мужики в деревне робели.

С малых лет он в кузне отцу, Микуле, подсоблял, а как того не стало, так и вовсе один ремесло отцово тянул. Мог и подкову выковать, и лемех для сохи справить, и топор наточить до звона. А для души, когда на сердце тоска наваливалась, ваял мечи булатные да кольчуги плёл, такие, что ни стрела, ни копьё не брали. Не раз и не два Оглебычи от набегов спасал. Выйдет один против десятка, взмахнёт мечом, что для другого – неподъёмное бревно, и летят вражьи головы с плеч.

Отважный, прямой, как стрела, да только угрюмый и неразговорчивый. Всем был хорош жених, да только не спешил под венец. Охали по нему девки, пирогами норовили угостить, взглядами томными одаривали, а он лишь хмурился. Казались они ему хрупкими слишком, что птенцы желторотые. Чуть что – в слёзы, в визг. А уж этого он на дух не переносил. Да и ответственность пугала. Ещё свежа была в памяти смерть матушки, Еврасии, что в родах изошла. Остался он тогда, десятилетний, с Мстиславом-младенцем на руках. Кто не знал, нипочём бы не поверил, что мальчишка, а не мужик взрослый и корову доит, и дров на зиму рубит, и братца меньшого пеленает да кашей из рожка кормит. Крепко тогда на ноги встал, рано повзрослел.

А вот Мстислав, младший, рос ему под стать – высоким да ладным. Только нравом в другую породу пошёл. Проказник и балагур, хитрый, как лис, и до азарта жадный смертельно. Красоты был притягательной, даже хищной: тёмные кудри вились непокорно, зелёные глаза метали искры, а улыбка была такой обезоруживающей, что даже самые прожжённые торговцы теряли бдительность. Девицы по нему сохли, стаями за ним увивались, да только ни одна удержать не смогла. Он ими любовался, как диковинными птахами, да под каблук лезть не спешил. Куда торопиться в девятнадцать-то вёсен?

В деревне его, в отличие от брата, не уважали – побаивались. Свяжешься с Мстиславом в игре какой – жди беды. Кости игральные к его рукам будто прирастали, что ни бросок – выигрыш. Вечно он то там приврёт, то схитрит, то в спор рисковый ввяжется, а расхлёбывать потом частенько приходилось обоим братьям.

Борослав, хоть и знал цену братниным россказням, а всё одно – поддавался. Кровь-то родная. Хотелось верить. И раз за разом наступал на те же грабли: вытаскивал Мстислава из очередной передряги, хмурил брови, отчитывал, а тот лишь виновато улыбался, клялся-божился, что в последний раз, и стоило старшему брату по-отечески вздохнуть да потрепать его по вихрастой голове, как всё начиналось сначала.

– Ты бы лучше силу свою да ум на дело путное направил, – не раз говаривал Борослав, отдуваясь у горна. – Придумал бы, как деревню нашу от недругов навек уберечь. Иль как прославить её. Вон, слухи какие по землям ходят. У полян – урожаи невиданные, у древлян – терема до небес. А в степях, сказывают, кони есть, что быстрее ветра скачут. Пошёл бы, Мстислав, в поход. Добыл бы славы. Нашёл бы себе невесту под стать. Смеются ведь за спиной, мол, не родилась ещё та, что Микулича младшего обуздает. А ты докажи, что родилась. Да не простая…

Младший брат лишь усмехался в ответ, кивал, да всё на свой лад переиначивал.

До поры до времени.

## ГЛАВА 1

МСТИСЛАВ

Корчма «Подкова» в соседних Жмуричах гудела, что растревоженный улей. Густой дух пареной репы, жареного лука и кислого пива смешивался с запахом пота, сырой древесины и едкого дыма, что лениво стлался под низким потолком. В полумраке, едва разгоняемом коптящими сальными свечами, колыхались тени, плясали на бревенчатых стенах и длинных, заляпанных столах.

Мстислав Микулич, осушив очередную кружку хмельной медовухи, с грохотом опустил её на доски и, дабы привлечь к себе внимание, ляпнул на всю корчму:

– А мы вот с братом в путь-дорогу собрались! Дальний свет повидать, себя показать!

Густой гомон тотчас стих. Смолкли и пересуды баб у жарко пышущей печи, и хвастливые речи мужиков за дальним столом. Лишь поленья в очаге трещали, выстреливая снопами искр. Все взгляды, любопытные и насмешливые, устремились на младшего Микулича.

– Ладно ты, лис шельмоватый, – первым нарушил тишину Святич, смотритель Жмуричей. Мужик грузный, с брюхом, что добрый котёл, и кулаками, тяжкими, как кузнечные молоты. Слово его было едким, а самомнение – столь великим, что порой хотелось его тумаками поумерить. Да кто ж посмеет? – Катись, куды глаза глядят. Авось по пути и сыщется простофиля, коего ты облапошишь.

Корчма взорвалась дружным мужским гоготом. Святич отхлебнул из своей кружки, утирая пену с бороды, тронутой ранней сединой.

– А вот Борослава отпускать несподручно, – протянул он с деланым сожалением, оглядывая притихших мужиков. – Кто ж нас тогда защищать будет, коли ворог нагрянет аль нечисть лесная из чащи полезет?

– Истинно! – многоголосо поддакнули ему завсегдатаи. – Борослава не пущать! Он нам самим нужон!

Гул пошёл от стола к столу, и Мстислав понял – настал его час. Нужно было выкручиваться, да так, чтобы и лицо не потерять, и выгоду поиметь. Он обиженно засопел, на ходу сплетая слова в искусную ложь.

– Так в том-то и дело, – вздохнул он горестно, картинно понурив голову. – Его то было желание… «Хочу, – говорит, – жену себе сыскать. Да такую, чтоб всем на зависть, да ворогам назло!» А я что?.. – Мстислав удручённо развёл руками, всем своим видом изображая смирение и братскую преданность. – Брат ведь. Куды я без него? Придётся следом тянуться. Приглядывать, дабы не обидели, из бед выручать…

– Ха! – Святич так грохнул ладонью по столу, что кружки подпрыгнули. Он подался вперёд, буравя Мстислава насмешливым взглядом. – Ты? Его выручать?

Корчма вновь залилась хохотом. Смотритель по-хозяйски поднялся во весь свой немалый рост.

– Жена – дело доброе! – зычно провозгласил он, и мужики согласно закивали. – Сдаётся мне, Борослав из тебя мужика выковать хочет, а не просто девку в дом привести. Хвала ему за то и почёт! – Смотритель выдержал паузу, наслаждаясь вниманием. – Вот только давай поспорим, – в голосе его зазвучали знакомые лисьи нотки, – что ты в первом же селе засядешь, покуда всех дурней в кости не обчистишь да всех девок сочных не перепробуешь? Воротишься с пустыми карманами и подбитым глазом, а вот Борослав… он вернётся с невестой-княжной да с такой молвой о подвигах, что до самого моря Лихвом долетит!

Отшутиться бы, да не тут-то было. Обида горячей волной ударила в голову. Негоже так о нём думать! Трусом отродясь не был и за чужие спины не прятался. Почто так глумиться? Но и дракой делу не поможешь. А вот спор… Споры Мстислав любил до дрожи в коленях, до сладкого азарта, что туманил разум. И этот вызов нужно было принять. Давняя мечта – утереть нос этому напыщенному индюку – вспыхнула с новой силой.

Пыл унялся, уступая место холодному расчёту. Мстислав решительно плюнул на ладонь и протянул её через стол смотрителю.

– Спорим! К следующему сбору пшеницы мы с братом воротимся с невестами-красавицами, да не простыми, а знатными! Ежели я проиграю – слово за тобой. Но коли ты, – голос Мстислава обрёл стальную твёрдость, – то от следующего посева до нового урожая смотрителем Жмуричей буду я!

Холодные глаза Святича на миг блеснули сомнением, но тут же наполнились жадностью.

– Добре, – осторожно протянул он, не спеша бить по рукам. – Но ежели верх будет за мной, – расчётливость взяла своё, – то ты мне свой нож заговорённый да лук со стрелами отдашь!

Мстислав замер. Эка, куда замахнулся! Отдать своё оружие? С этим ножом он не расставался, даже спать с ним ложился. Стрелы мастерил сам, тщательно подбирая перья, а нож свой не доверял точить даже Борославу. Каждый вечер, правя лезвие о камень, он шептал старый заговор:

«Точись, лезвие, острее, чтобы резать больнее.

Точись, нож, о точило, чтобы лезвие метче било.

Точись, металл, о камень, искру пуская,

Хозяину жизнь в час лихой спасая».

О том, что оружие его заговорено, всяк в округе ведал. Укололо. Эх, была не была! Азарт оказался сильнее разума. Два громких шлепка ладоней скрепили спор.


Обчистив ещё пару гуляк в кости и осушив с десяток кружек хмеля на радостях, Мстислав вышел из корчмы в ночную прохладу. Шёл по широкой, укатанной дороге, а в голове роились думы. Тьма сгустилась, и лишь далёкое уханье совы да шуршание летучих мышей нарушали тишину. Скверно было на душе. Опять язык подвёл, болтун бескостный. Ладно бы только себя впутал, так ведь и Борослава приплёл.

Уговорить брата сорваться с места – почти немыслимо. Добыть жён знатных – ещё труднее. А не загулять в ближайшем селении… Вот это было и вовсе непосильной задачей! Но что-то делать надобно. Не хватало ещё нож свой бесценный Святичу отдать! Нет уж, дудки!

И чем бес не шутит? Недаром же про них с братом слухи ходили, будто они и не от мира сего вовсе. Мол, матка их, Еврасия, пошла как-то по ягоды в лес, да и сгинула. Муж её, Микула, уже и поминать начал, а она возьми да и вернись. Да не одна, а с дитём под сердцем – сыном-богатырём. Тот рос не по дням, а по часам, и силу имел нечеловеческую. Оттого и звали Борослава за спиной медведем. А про самого Мстислава слушок ходил и того краше. Родился он через девять месяцев после смерти отца. Поговаривали, что к Еврасии в ту ночь бес в мужнином обличье заявился. Вот и вышел из того союза хитрец да везунчик…

Мстислав горько усмехнулся. Слухи слухами, а сейчас он в переделку попал по своей же дурости. Оставалось одно – придумать, как сдвинуть Борослава с места.


Домой Мстислав вернулся под самое утро. Нарочно топал громче обычного, тяжко пыхтел и горестно сопел. Лишь удостоверившись, что брат точно проснулся, с самым удручённым видом вошёл в светлицу.

– Ты чего ни свет ни заря по избе шастаешь? – сонно протянул Борослав, приподнимаясь на локте. Огромная его фигура едва умещалась на широкой лавке. – Встал уже али только приплёлся?

– Приплёлся, – выдохнул Мстислав и тяжело опустился на скамью напротив. – Был нонче в Жмуричах…

Борослав нахмурился, его тёмные брови сошлись на переносице.

– Опять по кабакам шлялся?

– Твоему совету последовал, – с тихим упрёком произнёс Мстислав. – Сказал при всех: «Пойду по свету, себя показать, на других посмотреть. Ворочусь с подвигами да с невестой!»

Лицо Борослава смягчилось. Он зевнул, едва скрывая усмешку.

– И что?

– Засмеяли, – убито прошептал Мстислав и, изо всех сил изображая горькую обиду, понурил голову. – А потом… потом тебя оскорбили.

– Меня? – коротко хохотнул старший брат, но, увидев страдальческое выражение на лице младшего, посерьёзнел. – Чем же?

– Мне-то что, с меня как с гуся вода! – Мстислав вскинул голову, в зелёных глазах его плескалась праведная ярость. – А вот когда над тобой потешаться начинают – тут уж моё сердце кровью обливается!

– Да как так? – искренне подивился Борослав, неспешно садясь. – Врёшь, поди, лисья твоя морда?

Внутри у Мстислава всё запело от радости. Клюнул!

– Брат для меня – святое! Нет ничего обиднее, чем слушать насмешки в сторону единственной кровинушки, что мне и мать, и отца заменила!

– И чего ж болтали, змеи подколодные? – допытывался Борослав, уже начиная хмуриться.

Мстислав перевёл дух, чтобы не переиграть.

– Говорят, я, хоть и прохвост, а всё же набрался смелости мир поглядеть. А вот ты, брат, так и просидишь свой век в Оглебычах. В кузнице своей в железе погряз, на девок и не глядишь. Скорее, мол, себе железную бабу выкуешь, чем за живой на край света отправишься.

Борослав вскочил с лавки с такой лёгкостью, что половицы под ним жалобно скрипнули.

– Кто рёк?! Веди, покажу! – грозно взревел он, и в избе, казалось, задребезжали окна.

– Брат! – Мстислав испуганно вскочил, заступая ему дорогу. – Да ты что? На своих же?! Ты же медведь супротив муравьёв, – задыхаясь от поддельного волнения, пристыдил он его. – Но ты прав… проучить их надобно.

– Как? – тяжело дыша, спросил Борослав. Он опустился на лавку и мощной пятернёй принялся скрести волосатую грудь.

– Проучить не кулаками, а делом! Как ты и говаривал… отправиться в путь. Ты и я. Вместе. Сила и хитрость. Меч и лук. Всех врагов одолеем, всех девиц покорим!

– Я? С тобой? – Борослав недоверчиво скривился. – Мне и дома хорошо.

– Значит, – с горечью выдохнул Мстислав, – правду про тебя болтают…

Понурив голову, он вышел из избы. Оказавшись на улице, торопливо нырнул за угол дома, прижался спиной к тёплым от утреннего солнца брёвнам и затаил дыхание. Брата он знал как облупленного.

Не прошло и минуты, как дверь снова скрипнула. На крыльцо вышел Борослав.

– Мстислав! – зычно прорычал он. – А ну, поди в дом, хитрый лис! Знаю, что ты здесь прячешься!

Младший неспешно выглянул из-за угла.

– Чего глотку дерёшь, будто медведь после спячки?

– Ты чего удумал? – сощурился брат. – Опять дел натворил, а мне расхлёбывать?

– Ты о чём это? – искренне изумился Мстислав. – Я в путь собираться пошёл. Раз ты отказался, так я один. Вот, харчей набрать надобно. – Он с важным видом взмахнул пучком хилой моркови, выдернутой с грядки.

Борослав смерил его задумчивым взглядом, почесал затылок.

– Так она ж ещё не поспела.

– Да? – Мстислав поднёс морковь к лицу. – И впрямь, мелка, что щепка.

– Если б по хозяйству чаще помогал, – незлобиво проворчал старший, – то помнил бы, что до урожая ещё далеко.

– Всё тебе не так, – с деланой горечью пробубнил Мстислав. – В пути и гнилая репа за лакомство сойдёт.

Он отряхнул морковку от земли и с самым независимым видом прошествовал мимо брата в избу, нарочито громко хлопнув дверью.

Дело было сделано. Рыбка уже трепыхалась в сетях.

## ГЛАВА 2

БОРОСЛАВ

Борослав долго провожал взглядом удаляющуюся спину младшего. Стоял, не шелохнувшись, на крыльце своей избы, прислонившись могучим плечом к тёплому от солнца бревенчатому срубу. Смотрел на приземистые хаты односельчан, на свою кузницу, что притаилась поодаль ото всех, будто дикий зверь в засаде, и тяжело опустился на скрипнувшую ступеньку. Широкие, в мозолях и старых шрамах ладони легли на колени, а грудь вздыбилась от шумного, рваного вдоха.

Тяжко было на сердце. Сомнения, острые, словно осколки битого стекла, впивались в душу, и каждый удар в груди отдавался тупой, ноющей болью. Неужто Мстислав и впрямь в дорогу собрался? Шутки шутками, да только поди разбери этого хитреца: где у него вымысел, а где правда горькая. А ну как взаправду навострил лыжи? Пропадёт ведь без пригляда, без совета дельного. Сгинет в чужих землях нехоженых, и косточек его никто не соберёт. Сгинет, и род Микуличей на том прервётся. Родная кровь – она ведь не водица.

На душе скреблись кошки, а в груди, будто волки выли от тоски и немого укора. Словно предавал он сейчас всё, что было дорого: и землю родную, что потом и кровью прадеды поливали, и память предков, и саму жизнь свою, ладную да привычную. Всю жизнь плечом к плечу, а тут!..

Мстислав ведь о пустяке просил, коли вдуматься. Пойти за славой для Оглебычей, для села родного, дабы утереть нос спесивым соседям. А он, Борослав, богатырь силы невиданной, дома отсидеться возжелал? В тепле да сытости, на лежанке бока греть? Мечи ковать, покуда Мстислав, может, последнюю краюху без соли доедал и глотка воды студёной давно не пивал?

Старший брат досадливо тряхнул тяжёлой головой, отгоняя дурные мысли. Если Мстислав уйдёт один, то неважно станет, правду ли о нём судачат языки злые в тех Жмуричах. Совесть доконает, загрызёт без остатка. И дурню последнему понятно: останется брат один-одинёшенек в стане вражьем, и помощи просить будет не у кого.

Нет! Негоже Мстислава на произвол судьбы бросать. Единственная ведь кровинушка родная, что осталась на всём белом свете.

Из избы доносились звуки: половицы поскрипывали, посуда на полках побрякивала, металл в оружейном углу тихо позвякивал. Мстислав собирался. Борослав ещё раз метнул тоскливый взгляд на деревню, на знакомый до каждого брёвнышка частокол, и, крякнув, неторопливо поднялся. Вошёл в дом, пригнув голову в низком дверном проёме.

– Не горячись, Мстислав! Голос его пророкотал под закопчённым потолком, будто камни с горы покатились. Борослав опустился на широкую лавку подле стола, хлопнул себя по коленям. – Обмозговать всё надобно. Куда идти, что с собой брать. Варжичу кузнецу доверить, а дом и огород на Лаптя оставить. Кто знает, когда вернёмся… и вернёмся ли.

– Так я это… Мстислав, до сего мига притихший и сосредоточенно копавшийся в своей походной суме, тут же расплылся в довольной улыбке, и в зелёных глазах его заплясали бесенята. – Побёг, поговорю. А ты тут пока собирайся. Гляди, я вмиг всё улажу! Он суетливо отбросил суму на лавку, сбросил старую, пропахшую потом и дымом рубаху, закинув её на печь, и натянул свежую, холщовую, что пахла рекой и солнцем.

– А чего думать-то, куда идти? Мстислав ловко подвязал новые портки кожаной верёвкой, не переставая тараторить. – Туда, где опаснее всего! Сам же говаривал: тайны древние – в Черниг-лесу колдовском да дремучем. Чудища невиданные – в Верхич-горе, что до небес достаёт. Твари ползучие да опасные – в Бытие, песках забвения. А сокровища неземные – в Лихвом море, что вовек не бывает спокойным. Туда и дорогу держать! За меньшим и в соседнее село сбегать можно. Он хмыкнул, обуваясь в крепкие сапоги. – Мы же хлопцы видные, всем женихам на загляденье, а врагам – на зависть!

– Всё-то тебе веселье, – устало вздохнул Борослав, но в уголках глаз его собрались едва заметные смешинки. Отмахнулся: – Иди уж, говорун. За дом да за кузню с соседями сладить надобно. Негоже хозяйство на ветер бросать.

Мстислав, довольный, что брат сдался так легко, стрелой выскочил из избы и лихо помчался к соседям. Борослав, глядя ему вслед через оконце, невольно усмехнулся. Ну и лис! Как проворно по избе метался, будто и не сомневался ни на миг, что старший согласится. Нет, точно дело нечисто. Натворил чего? Как пить дать… Да только выведывать сейчас – лишь время терять. Не со зла ведь Мстислав дурачился, не со злобы в драки лез. Тесно ему в деревне. Душа простора просит, воли, даже если сам он того не понимает.

Что ж, видно, и впрямь время пришло. Удержать Мстислава – беды не миновать. А отпустить одного – сердце изноется. Значит, идти надобно. Вместе.

Да и что его здесь держало? Работа? Хороша, спору нет. Дом? Добротный. Хозяйство? Всяк завидовал. А только сам он давно уже ночами маялся да с боку на бок ворочался. Нечто смутное, необъяснимое тянуло его прочь из Оглебычей. Туда, в путь-дорогу дальнюю, к неведомым землям, где ждало его что-то важное, предначертанное.

Решено!

Борослав принялся за сборы. Без суеты, основательно. Собрал краюху хлеба, добрый шмат вяленого мяса, солёной рыбы. Взял даже связку моркови. Хмыкнул про себя, но в суму убрал. Наконец подошёл к стене над своим лежаком, где на кованых крюках висел его меч. Исполинский, пугающий.

Аккуратно снял его с креплений. Любовно сжал рукоять, обтянутую грубой кожей. Поднял, и лезвие тускло блеснуло в солнечном луче, что пробивался сквозь слюдяное оконце. С трепетом провёл пальцами по холодной стали – и в жилах тотчас будто жар разлился, кровь забурлила, словно от самого оружия передалась ему мощь неведомых богов.

Чудной металл, загадочный. Вёсен десять тому назад судьба подкинула. Возвращался он тогда из леса, дров на зиму заготовив. Припозднился. Уже и деревня виднелась вдали, огоньки в окнах светили приветливо, да не успел до укрытия добраться. Ветер поднялся, небо мигом заволокло тучами чернее сажи. Засверкало, загремело. И вдруг огненная стрела прорезала грозное покрывало и ударила в землю у самой кромки леса, рядом с его телегой, в которую была запряжена старенькая кобыла.

Земля вздрогнула. Полыхнуло так, что мир ослеп.

Он и подумать ничего не успел – будто тысячи ледяных игл разом вонзились в тело, пригвоздив к месту. Сознание отключалось медленно, мучительно. Хруст ломающегося дерева, грохот рассыпающихся брёвен, треск камня – всё слилось в один оглушительный рёв. Борослав рухнул, проваливаясь в невесомую, гудящую пустоту.

Очнулся от глухого перестука. Капли, сперва редкие, забарабанили чаще, мощнее, и вскоре ливень хлынул стеной, усмиряя начавшийся было пожар. Такого дождя отродясь не видывали в их краях. Превозмогая боль, Борослав выбрался из-под завала. Почерневшее тело кобылы лежало рядом. Жаль животину, да уж не помочь… Схоронился под телегой. Перед глазами плясали кровавые мушки, рёбра ныли, дышалось с хрипом.

А как ливень закончился, он выбрался наружу и увидел – молния угодила в тот самый камень-валун, что местные стороной обходили. Нечистым его считали, мол, по ночам от него сумрак расползался, а днём тени странные двигались. Борослав подошёл ближе. Валун был расколот надвое, а в самой его сердцевине поблёскивало нечто. Металл. Неведомый, тёмный, тяжёлый. Долго он его выбивал, руки в кровь изранил. Дотащил до кузни, спрятал от любопытных глаз.

А ночью ему привиделся сон. Будто сражался он за деву прекрасную. Сильную, храбрую, с волосами цвета воронова крыла и очами чёрными, как безлунная ночь. И одета она была диковинно: короткая кожаная юбка, ладный нагрудник, что не скрывал пышной груди, и высокие сапоги. Двигалась она в бою как вихрь – гибкая, яростная, бесстрашная. И он был там, рядом, плечом к плечу, и в руке его был меч, выкованный из того самого небесного камня. И разил тот меч каменных чудищ, словно гнилую капусту.

Проснувшись, он тут же принялся за работу. Ковал без отдыха и сна, никого к себе не пуская. А когда закончил, вынес меч на свет. Из остатков металла отлил младшему брату нож да наконечники для стрел. Чудо-оружие вышло, прочности невиданной, доспехи лучшие пробивало, будто лист берёзовый. Грозное оружие. Не для повседневных дел. Повесил он меч на стену и снимал лишь, когда враги на порог приходили.

Видать, для этого похода судьба его и наградила. Так что, как ни крути, а идти надобно.

Мстислав себя долго ждать не заставил – воротился быстро, даже не запыхавшись. Борослав как раз сборы завершил. Присели на дорожку, помолчали с минуту, глядя друг на друга, и вышли из избы.

Путь их лежал через всю деревню. Эх, уйти бы по-тихому, да где там – слухи здесь быстрее ветра бегают. Так и вышло. Односельчане, стар и млад, высыпали на улицу Микуличей провожать. Кричали, подбадривали, советы давали, куда идти да как себя вести. Сами-то за всю жизнь дальше соседних Жмуричей не бывали, а туда же.

Детвора гурьбой неслась по обочине, заливаясь весёлым смехом. Девицы, кто постарше, всхлипывали, утирая слёзы концами платков, а бабы причитали на всю улицу. Микуличи шли, глядя прямо перед собой, с лицами непроницаемыми. Ежели с каждым заговаривать – до ночи не уйдёшь.

Лишь раз братья остановились, когда миновали последние избы и ступили на поле, поросшее клевером. Обернулись. Поклонились в пояс родной деревне и людям, что махали им вслед. Борослав, присев, зачерпнул горсть земли, высыпал в тряпицу, туго завязал узел.

– Это ещё за чем? – хмуро буркнул Мстислав, не понимая.

– Своя землица в чужом краю душу греть будет, – просто ответил Борослав и спрятал узелок за пазуху.

Мстислав поглядел на брата, на удаляющуюся деревню, криво усмехнулся и тоже нагнулся. Зачерпнул земли, ссыпал в ладонь и сунул в карман порток.

– Пусть и моему сердцу теплее будет.

Вскоре гомон толпы затих, и братья остались одни посреди бескрайнего поля, овеваемого тёплым ветром. Они шли бодрым шагом, с показным молодечеством, вот только на сердце у обоих скреблись кошки. Как-никак, столько лет дома сидели, а тут вмиг собрались и отправились на край света. Туда, откуда, по слухам, ещё никто живым не возвращался.

## ГЛАВА 3

МСТИСЛАВ

– Язык мой – враг мой, – в сотый раз за день прошипел Мстислав, утирая со лба пот рукавом рубахи. – Чтоб ему отсохнуть…

Ярило-батюшка в зените не пекло – жарило. Воздух дрожал и плавился над пыльной дорогой, а раскинувшиеся по обе стороны поля, ещё недавно радовавшие глаз сочной зеленью, пожухли и понуро клонили к земле головки полевых цветов. Каждый шаг давался с натугой, будто ноги не в сапоги были обуты, а в пудовые гири.

– Брат, а брат, давай передохнём, а? – жалобно протянул Мстислав, вконец изнемогая. – Душа горит, в горле суше, чем в полынской степи. Ну хоть глоток бы студёной водицы…

Борослав, шагавший впереди, даже не обернулся. Его широкая спина была прямой и несгибаемой, словно он не знойный путь мерил, а по прохладным палатам княжьим прогуливался.

– Рано, – глухо, как из бочки, донеслось в ответ.

– Да какое ж рано! – взвился младший брат. – Ноги в сапогах горят, будто на угольях пляшут! Мы ж не железные! Силы-то ещё пригодятся, сам ведаешь.

– Потерпи, – и снова этот короткий, тяжёлый, как удар молота, ответ.

Мстислав зло сплюнул в пыль. Потерпи. Легко ему говорить! Исполин. Скала. Вепрь лесной. С него этот зной – что с гуся вода. А он, Мстислав, не из того теста слеплен. Он для другого рождён: для песен под гусли, для плясок до упаду, для сладких речей да девичьих объятий. А не для того, чтобы ноги по стёртой в пыль земле бить, преследуя невнятную братнину мечту.

А ведь и впрямь – мечту. Мстислав нет-нет да и косился на громадный меч за спиной Борослава. Диковинный, из небесного камня кованый, с лезвием, что в сумерках светилось холодным, нездешним светом. Брат говорил, что меч этот ему во сне явился, сам велел себя из найденного в лесу камня выковать. И звал в дорогу. Вот и пошли…

Тьфу ты, пропасть!

Коли б не его хвастовство в Жмуричах да не проклятый спор со Святичем, сидел бы он сейчас в тени под липой, квас холодный цедил да заигрывал с какой-нибудь румяной молодухой. Так нет же, дёрнул бес за язык! Посулил поход за славой, какой ещё свет не видывал. А теперь вот тащись по солнцепёку, проклиная и себя, и свою удаль молодецкую. И ведь не схитришь, не сбежишь – на кону заговорённый лук дедовский да нож, что дороже золота. Отдавать их спесивому смотрителю – хуже горькой редьки. Позор на всю жизнь, смех на всю округу.

Они миновали последние островки знакомых земель. Жмуричи и Родиничи остались далеко за спиной, скрывшись в дрожащей от зноя дымке. Родные леса и перелески уступили место бескрайней, враждебной равнине. Братья вошли в Дикое Поле, в края чужие, по которым лишь ветер гулял да слухи страшные ходили. Здесь начинались земли кочевников – лютого народа, что вечными набегами донимал приграничные деревни. То скот угонят, то избу подпалят, а то и девку-красавицу в полон уволокут. Давали им отпор, конечно, но уж больно юркими и быстрыми были низкорослые воины на своих косматых лошадках – не угнаться за ними деревенским тяжеловозам.

Воздух стал сухим и колким, запахло пылью и горькой полынью. Земля под ногами потрескалась от зноя. Мстислав поёжился. Нехорошее место. Тревожное. Душа не на месте.

– Гляди, дымок, – он прищурился, вглядываясь в едва заметную струйку, что лениво тянулась к раскалённому небу. – Их стойбище. Надо мимо прошмыгнуть, брат. В обход возьмём.

– Зачем? – Борослав, наоборот, приосанился, поправил перевязь своего исполинского меча и, не сбавляя шага, направился прямиком к дыму.

Мстислав аж споткнулся.

– Как это – зачем? Ты умом тронулся? Это ж степняки!

– Вот именно, – не оборачиваясь, бросил Борослав. – Мы из дому ушли. Родную деревню без присмотра оставили. Ежели вороги нагрянут, кто их встретит? Староста Твердич, что ли? Ему сто лет в обед, он из рук ложку роняет.

Мстислав нагнал брата, заглядывая ему в лицо с откровенным ужасом.

– И что ты удумал, скажи на милость?

– А то, – Борослав впервые за долгий час обернулся, и в глазах его сверкнул недобрый огонёк. – Заглянем в гости. Совет дадим. Дельный.

– Эт-то какой такой совет? – с замиранием сердца переспросил Мстислав, уже догадываясь, что ничего хорошего братнина головушка не породила.

– Чтоб к нашим не совались, покуда мы по свету ходим, славу добываем, – совершенно спокойно пояснил тот. – Мы ж своих в обиду не даём. Вот по пути всех недругов и навестим. Предупредим по-хорошему.

Мстислав замер столбом, не веря своим ушам. Сердце в груди заколотилось, как пойманная птаха. Точно спятил! Спятил его братец-богатырь! Идти в самое логово врага, чтобы объявить, что деревня без защиты осталась? Это не храбрость, это дурость несусветная! Любой бы схоронился, обошёл десятой дорогой, а этот прёт напролом, как лесной вепрь. Упёртый, сил нет!

Опомнившись, Мстислав торопливо бросился догонять брата, с опаской поглядывая по сторонам. И как в воду глядел. Едва они приблизились к стойбищу на расстояние полёта стрелы, как с обеих сторон от них заклубилась пыль. Из степного марева, словно из-под земли, выросли два десятка всадников.

– А вот и нас первыми навестили, – прошипел Мстислав, срывая с плеча свой верный лук. – Дюжина справа, и столько же слева. Ладно встречают.

– Гостеприимные, – крякнул Борослав и с обманчивой неспешностью снял из-за спины свой огромный, подрагивающий от нетерпения меч. Лезвие тускло блеснуло, вбирая в себя солнечный свет.

Мстислав стиснул зубами древко стрелы, накладывая её на тетиву. Пальцы привычно и крепко легли на оперение. Можно было бы уложить добрую половину из них, пока скачут, но тогда со всего стойбища примчится подмога, и бойни не миновать. А вдвоём против целой орды… Он выжидательно покосился на брата, ища в его лице хоть тень сомнения.

Но Борослав стоял как вкопанный, монолитная скала. Ноги чуть согнуты, плечи расправлены. Взгляд тяжёлый, свирепый, а меч в его ручищах, казалось, жил своей жизнью, жадно вдыхая запах близкой битвы. Мстиславу на миг стало не по себе. И впрямь, велик и грозен его брат, точно медведь-шатун, поднятый из берлоги. А с этим мечом из небесного камня – так и вовсе жуть берёт.

Лихие наездники налетели, как саранча. Не нападая, они с гиканьем и свистом закружили вокруг братьев, поднимая тучи едкой пыли. Поигрывали оружием: кто кривой саблей поблёскивал, кто целился из короткого тугого лука. Все как на подбор – низкорослые, коренастые, в цветастых халатах, подпоясанных истёртыми кушаками. На головах – малахаи, отороченные мехом. Длинные смоляные волосы заплетены в косы, лица скуластые, глаза узкие, внимательные и злые.

Микуличи встали спина к спине, готовые к бою.

Круг разомкнулся, и вперёд выехал всадник на вороном жеребце. Халат его был богаче, а малахай украшен цветными каменьями и пером какой-то диковинной птицы.

– Я – Тургэн-хан, – проговорил он, с трудом выговаривая чужие слова. Голос его был скрипучим, как несмазанная телега. – Вожак народа степного. Кто такие будете? И зачем в мои земли пожаловали с недобрым железом в руках?

– Мы из Оглебычей, братья Микуличи! – зычно, на всю степь, прогудел Борослав и криво усмехнулся, глядя на хана сверху вниз. – Нешто не слыхали?

При имени братьев по рядам степняков прошёл удивлённый, даже испуганный шёпот. Они загомонили на своём гортанном наречии, с опаской поглядывая то на исполинскую фигуру Борослава, то на его жутковатый меч.

– Отчего ж не слыхали, – после паузы медленно кивнул хан, и глаза его недобро сощурились. – Слыхали. Только мы на ваши сёла давно не хаживали. Мирно живём. Так зачем пришли? С войной?

Мстислав понял – это его выход. Если сейчас Борослав ляпнет про свой «дельный совет», им обоим крышка. Драки не избежать, а на каждого из них придётся по дюжине степняков. Шансов никаких.

Он сделал шаг вперёд, картинно опуская лук и демонстрируя пустые ладони.

– С миром пришли, о великий хан! С миром и с просьбой.

– Просьбой? – недоверчиво хмыкнул Тургэн.

Мстислав окинул взглядом его отряд, коней, оружие и тяжело, сокрушённо вздохнул, будто заранее зная ответ.

– Вот потому и пришли, что мирно живёте, – заговорил он быстро, складно, вплетая в слова лесть и хитрость. – Слыхали мы по всей округе, что Тургэн-хан не только могучий воин, но и мудрый правитель. Что кони у него – быстрее ветра, а воины – вернее стали. Мы, братья Микуличи, в дальний путь собрались. За славой да подвигами. А какой же поход без добрых коней? Вот и решили зайти, поклониться тебе да попросить помощи.

Хан молчал, сверля его тёмными буравчиками глаз. Его воины тоже притихли, с любопытством слушая речи чужака.

– Просить коней? – наконец, выдавил из себя Тургэн, и в голосе его прозвучало откровенное изумление такой наглости.

– А что ж нам ещё просить у владыки степей? – обезоруживающе улыбнулся Мстислав. – Не золота же, не шёлка. Только то, в чём ты лучший. Мы ведь к тебе не как к врагу пришли, а как к соседу доброму. С открытым сердцем. Ну так что, уважишь добрых путников, о мудрейший из ханов? Приветишь гостей незваных или прикажешь своим джигитам испытать на прочность наши головы и твои сабли?

Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь фырканьем лошадей да стрекотом кузнечиков. Мстислав замер, чувствуя, как по спине катится холодная капля пота. Сейчас решится всё. Либо его наглость и лесть сработают, либо их разорвут на куски прямо здесь, посреди выжженной степи.

Тургэн-хан долго, очень долго смотрел на него, потом на невозмутимого Борослава, потом снова на Мстислава. На его лице не дрогнул ни один мускул. Наконец, он чуть заметно дёрнул подбородком.

– Будь по-вашему, – скрипнул он. – Гостей в степи встречать умеют. Посмотрим, какое у вас сердце – открытое или лживое. Следуйте за мной.

## ГЛАВА 4

МСТИСЛАВ

Стойбище кочевников выросло посреди выжженной добела степи, будто россыпь крепких, приземистых грибов-боровиков после тёплого дождя. Ни деревца рядом, ни овражка, чтобы укрыться от злого степного ветра, что без устали гнал по равнине колючую пыль. Народ, видать, и впрямь ничего не боялся, выставляя своё жилище на всеобщее обозрение.

Мстислав, не слезая с коня, окинул взглядом пёстрый, шумный табор. Дюжина шатров из грубой, просмолённой кожи была разбросана без всякого порядка и умысла. В самом сердце этого хаоса, будто старый гриб-отец, возвышался шатёр побогаче и пошире прочих. У его полога, точно два каменных истукана, застыли воины с длинными, хищно поблёскивающими на солнце копьями. Неподалёку от них жарко полыхал костёр, вокруг которого, жужжа, как пчёлы у улья, суетились бабы в цветастых халатах. Там и была их стряпня, под открытым небом.

Воздух был густ и тяжёл, пах горьким дымом кизяка, конским потом, пылью и чем-то ещё, диким и незнакомым, – запахом чужой жизни. Завидев троих верховых, кочевники сбивались в кучки, с нескрываемым любопытством разглядывая братьев – огромных, бородатых, похожих на лесных медведей-шатунов. Все степняки были на одно лицо: круглолицые, смуглые, с узкими, точно щёлочки, глазами и прямыми, как смоль, волосами.

– Славные у тебя соседи, братец, – прошептал Мстислав, склонившись к Борославову уху. – Гостеприимные. Гляди, как смотрят – будто уже прикидывают, с какой стороны нас сподручнее на кол посадить.

– Не зубоскаль, – глухо отозвался Борослав, не сводя тяжёлого взгляда с ханского шатра. – Ты эту кашу заварил, тебе и расхлёбывать.

Тургэн-хан соскочил с коня с ловкостью, что никак не вязалась с его грузной, дородной статью. К нему тут же подбежал мальчишка-служка, низко кланяясь, подхватил скакуна под уздцы и увёл в сторону табуна. Предводитель же широким, царственным жестом указал братьям на свой шатёр, приглашая войти. Однако у самого входа их путь преградили стражи, скрестив древки копий.

– Оружие сложить, – просипел один из них, силясь, чтобы голос его звучал твёрдо и грозно, но выходило не очень. Он кивнул на перевёрнутый медный щит, что сиротливо лежал у входа на утоптанной земле.

– Нет, – коротко и глухо, как удар молота о наковальню, отрезал Борослав. Его широкая ладонь сама легла на рукоять диковинного меча за спиной. В воздухе тут же запахло грозой.

– Не пойдёт, – с ленивой усмешкой протянул Мстислав, небрежно оглаживая рукоять своего заговорённого ножа на поясе. – Без оружия мы что девки красные без порток – неуютно нам и стыдливо.

Вид у братьев был до того грозен, а слова до того дерзки, что стражники невольно попятились, а степняки, что толпились поодаль, испуганно ахнули и зашептались ещё пуще.

Хан, уже ступивший за полог, обернулся. Его глаза-щёлочки сузились до едва заметных нитей, но Мстислав нутром почуял – разглядывают их сейчас пристальнее, чем ястреб мышь в пожухлой траве.

– Вы в мой дом пришли, русичи, – прогудел он с нажимом, и в голосе его зазвенел холодный металл. – С оружием в чужой дом не ходят. Таков наш обычай.

– Без него мы как голые, – повторил Мстислав, чуть склонив голову набок. – А голыми ходить – обычай плохой. Вдруг замёрзнем?

– А вдруг вы убить меня вздумали? – не повёлся на шутку хан, и лицо его окаменело.

Тут вперёд шагнул Борослав. Он был на голову выше хана и вдвое шире в плечах, и тень от него, казалось, могла накрыть всё стойбище.

– Ежели бы хотели, хан, – пророкотал он, и от низкого, спокойного звука его голоса по спине Мстислава пробежали мурашки, – ты бы уже с предками своими беседовал.

Наступила тягучая тишина. Слышно было лишь, как трещит в костре огонь да попискивает где-то в степи суслик. Мстислав мысленно скривился. Ну вот, договорились. Сейчас потечёт кровушка. Но тут лицо степняка медленно расплылось в хитрющей, лисьей улыбке, обнажив крепкие жёлтые зубы.

– Ай, хорошо сказал! – хлопнул он себя по бёдрам. – Вижу, не пустословы. Ладно. Но покуда вы в моём шатре, оружие ваше будет лежать рядом, а не в руках или за спиной. Уговор?

Братья переглянулись. Борослав едва заметно кивнул.

– Уговор, – согласился Мстислав, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

В шатре было на удивление прохладно и пахло всё тем же конским потом, но к нему примешивались ароматы выделанной кожи, сушёных степных трав и чего-то пряного, неведомого. Пол устилали толстые войлочные ковры, расшитые яркими узорами. Посредине, на низком столике, их уже ждало угощение. Едва они уселись, скрестив ноги, как из-за полога бесшумно выступили двое новых стражников, сменив тех, что у входа. Эти были и выше, и шире в плечах, а лица их испещряли старые, глубокие шрамы – видать, личная охрана хана.

Угощение было щедрым: целая баранья нога, запечённая на углях до хрусткой корочки, какие-то мелкие птицы, тоже жареные, гора пресных лепёшек и большая деревянная чаша с кумысом – кислым, терпким, бьющим в нос.

Ели молча. Хан не торопил, лишь исподтишка наблюдал за гостями, прихлёбывая из своей чаши. Борослав ел основательно, с чувством, а Мстислав больше поглядывал по сторонам, подмечая каждую мелочь: и богато украшенный сундук в углу, и связку волчьих хвостов у входа, и то, как напряжены стражники за спиной.

– Благодарствуем за сытный обед, хан, – первым нарушил молчание насытившийся Борослав. Он вытер жирные губы и бороду тыльной стороной ладони. – От чистого сердца.

– Сытый гость – отрада для хозяина, – важно кивнул Тургэн-хан. – А теперь поведайте, куда путь держите?

– Решили мы с братом по миру погулять: аглянуть в Черниг-Лес и земли за Лихвом морем, – криво ухмыльнулся Мстислав. – Люд другой поглядеть, себя показать, доблестью помериться.

Хан вновь задумался, и его узкие глаза, казалось, пытались заглянуть братьям прямо в душу.

– А что ищете на самом деле? – вдруг спросил он вкрадчиво, подавшись вперёд. – Не верю я, что два таких воина без цели из дома вышли. Не за славой одной вы идёте.

– Славу и невест, – осторожно повторил Мстислав, чувствуя, как воздух в шатре снова сгущается. Этот лис что-то задумал. – Потому и коней спросили… на них сподручней.

– Кони наши – лучшие в мире, – после долгой паузы проговорил степняк, хитро поглядывая на братьев. – Ветер в гриве, огонь в сердце. Есть у меня для вас три скакуна – птица не догонит. Но отдать их просто так я не могу.

Мстислав мысленно усмехнулся. Вот оно. Началось.

– Мы будем славить твою щедрость во всех землях, хан! – поспешно заверил его Мстислав, изображая на лице неподдельный восторг. – Привезём тебе диковин заморских, мехов соболиных, камней самоцветных… ежели раздобудем.

– Слава – это дым, – отмахнулся хан, но глаза-угольки его хитро сверкнули. – А диковины мне и купцы привозят. Конь для степняка – брат. Отдать коня – что часть души своей отдать. Какую услугу вы окажете мне взамен на двух братьев?

Ну, точно! Хитрющий лис. Он уже всё для себя решил, а теперь лишь цену набивает, торгуется, будто на ярмарке.

– Говори, чего желаешь, – прямо спросил Мстислав, решив не тянуть кота за хвост.

Хан хлопнул в ладоши. Полог шатра откинулся, и вбежал тот самый мальчишка-слуга. Предводитель что-то коротко и гортанно ему бросил, и тот, поклонившись, тут же исчез. Через мгновение полог снова несмело приоткрылся, и в шатёр, опустив голову, вошёл невысокий, щуплый юноша. Тонкий, словно тростинка на ветру, он буквально утопал в просторном шёлковом халате, а в его огромных, как у испуганной лани, тёмных глазах, обрамлённых густыми ресницами, застыл вечный страх.

– Это мой сын, Тархан, – кивнул в его сторону хан, и в его голосе прозвучали нотки плохо скрываемого разочарования. – Возьмёте его с собой. И сделаете из него мужчину. Воина.

Ужас на лице юноши было не описать словами. Он побледнел, губы его задрожали. Несмело подойдя ближе, он низко поклонился гостям, не смея поднять глаз от узорчатого ковра.

– Ему предстоит пройти долгий путь, – продолжал Тургэн-хан, не обращая ни малейшего внимания на дрожащего сына. – Он должен стать воином, а не трусом, каким я вижу его сейчас!

Сколько братья ни пытались отговорить хана, тот был твёрд, как скала.

– Да он же от первого ветра в степи свалится, – пробурчал Мстислав, понимая, что эта обуза им совсем ни к чему.

– Лишний рот, – коротко и веско буркнул Борослав.

Даже сам Тархан тихо пролепетал, опустив голову ещё ниже:

– Отец, я… я лучше буду свитки переписывать. Я не воин, ты же знаешь…

– Молчать! – рявкнул хан так, что юноша вздрогнул всем телом. – По нашим меркам, ему уже семнадцать – давно пора мужем стать, свой род иметь! Здесь ему места нет. А коли сгинет в дальних краях – что ж, такова судьба. По крайней мере, буду знать, что сгинул, пытаясь стать героем, а не прожил жизнь затворником в шатре!

Когда же вдобавок к поклаже в виде хилого сына хан велел привести обещанных жеребцов, Микуличи умолкли. Таких коней они не видели отродясь. Не деревенские клячи-работяги, а настоящие степные владыки – поджарые, жилистые, с тонкими ногами и горящими, как уголья, глазами.

Они нетерпеливо били копытами, раздували ноздри и так и рвались вскачь. В них чувствовалась неземная, первозданная сила. Дети ветра и безграничной воли.

Мстислав глянул на Борослава. В глазах брата, обычно спокойных и суровых, плескался тот же восторг.

Делать нечего. Прорываться с боем из стана – затея глупая. А кони… ох, кони! Они стоили того, чтобы взять с собой в придачу этого мальчишку. В конце концов, невелика беда. Потаскается с ними, окрепнет. А не окрепнет – что ж, как сказал хан, такова судьба.

– Договорились, – вздохнув, произнёс Мстислав. – Берём твоего… воина. И коней.

Хан удовлетворённо кивнул, и в его глазах-щёлочках мелькнуло торжество. Сделка состоялась.

## ГЛАВА 5

МСТИСЛАВ

Утро подкралось к степному стану на мягких кошачьих лапах, неслышно и прохладно. Оно принесло с собой запах пыли, горькой полыни и стынущего костра. Сизая предрассветная дымка ещё цеплялась за дальние холмы, но лагерь уже не спал – он походил на растревоженный муравейник, живущий по своим, неведомым законам тишины. Степняки, смуглые и молчаливые, двигались сноровисто и слаженно. Ни крика, ни бранного слова, ни суеты. Лишь глухое позвякивание сбруи, скрип ладно подогнанной кожи да редкое фырканье коней.

Мстислав, прислонившись к опорному столбу гостевого шатра, с ленивым, но цепким любопытством наблюдал за этой стройной суетой. Всё у них было по-умному, споро. Не то что в родных Жмуричах, где любые сборы, будь то в поход аль на ярмарку, непременно сопровождались гвалтом, шутками-прибаутками да спорами до хрипоты.

Борослав стоял рядом, огромный и недвижный, точно изваяние древнего бога, позабытое в степи. Он молча почёсывал густую, как смоль, бороду, и только по тому, как ходили желваки на скулах, Мстислав догадывался: брату это долгое прощание уже поперёк горла. Ещё бы, второй час на ногах, а хан и не думает своего отпрыска провожать.

Наконец тяжёлый полог ханского шатра, расшитый диковинными зверями, откинулся. Первым вышел сам Тургэн-хан – прямой, как натянутая тетива, с лицом, высеченным из камня и выдубленным ветрами. За ним, мелко семеня и понурив голову, выскользнул Тархан. В новом дорожном халате из плотной верблюжьей шерсти и высокой бараньей шапке он казался ещё более щуплым, нелепым и до смешного потерянным.

Весь стан замер. Сотни глаз устремились на вождя и его единственного наследника.

Тургэн-хан остановился в нескольких шагах от сына. На миг его непроницаемое лицо дрогнуло, в глубине тёмных, как степная ночь, глаз мелькнула тень отцовской скорби, но тут же погасла, уступив место привычной властной жёсткости. Он что-то коротко и отрывисто рявкнул на гортанном наречии, и двое воинов тотчас поднесли ему добротный роговой лук и новый колчан, туго набитый стрелами с гранёными костяными наконечниками.

Не говоря ни слова, хан сам вложил оружие в руки сына.

Тархан принял дар, растерянно переступая с ноги на ногу. Его взгляд блуждал по утоптанной земле, будто он искал там ответы, что делать с этим богатством. Повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь посвистом ветра в траве. Не выдержав, Тургэн-хан шагнул к сыну, сам перекинул ремень колчана через его плечо, а следом опоясал его тонким кожаным ремнём с изогнутым клинком в ножнах, украшенных тусклым чернёным серебром.

– И опозоришься ведь, – беззлобно проворчал себе под нос Мстислав, качая головой. – Уронит ещё, дитятко неразумное.

Борослав наградил его таким тяжёлым взглядом, что слова застряли в горле. Мстислав тут же умолк, изобразив на лице самое невинное и благочестивое из выражений.

Юноша вспыхнул до самых корней тёмных волос, смущённый отцовским прикосновением и всеобщим вниманием. Он хотел что-то сказать, открыл было рот, но лишь судорожно глотнул воздух. Тургэн-хан задержал тяжёлые ладони на его плечах, и Мстиславу показалось, что сейчас-то он и скажет сыну те самые слова, что говорят отцы, провожая кровь свою в дальний и опасный путь. Слова поддержки, напутствия, любви.

Но хан лишь крепче стиснул худые плечи и, не проронив ни звука, отступил. А потом, в том же безмолвии, снял с шеи туго стянутый кожаный мешочек на верёвочке и вложил дар в руку сына. Хан заговорил на своём языке, но явно что-то важное, потому что мальчишка сначала принял мешочек с хмурой задумчивостью, а только Тургэн-хан закончил свою речь, кивнул и вновь поглядел на мешочек, но теперь уже с любопытством и благодарностью.

Тем временем, Тургэн-хан, покопавшись за пазухой широкого халата, выудил пожелтевший, туго скрученный свиток выделанной кожи, перевязанный тонкой, но крепкой золотистой нитью. Рука его, державшая свиток, едва заметно дрогнула.

– Вот, возьми, – проговорил он уже на их общем языке, чтобы слышали и братья, голос его был глух и ровен. – В дороге, может, и пригодится.

Тархан принял свиток с благоговением, прижимая к груди так, словно это было величайшее сокровище мира. Взгляд его, полный робкой надежды, впился в лицо отца.

– Ежели выживешь, – уронил хан, и в голосе его прорезался скрежет металла, – может, в странствиях поможет. А ежели погибнешь… – он сделал паузу, обведя свой стан тяжёлым взглядом. – Всё одно другого наследника у меня нет. Ты – последний из нашего рода! Тебе и хранить!

Отец и сын обменялись долгим взглядом. В глазах хана снова мелькнула тоска, сомнение, а может, и любовь, задавленная бременем власти. Но он тут же отвернулся, будто устыдившись этой минутной слабости, не удостоив сына даже скупым прощальным объятием. Словно не родного наследника провожал, а чужого, навязавшегося в попутчики должника.

Тархан же, позабыв обо всём на свете, с дрожащими от волнения пальцами развязал золотую нить. Развернул свиток. На пожелтевшем куске тонкой кожи с неровными, будто оборванными краями, чёрной тушью был нанесён рисунок. Ужом вилась жирная линия с тонкими усиками-притоками – река-змея. Рядом темнела широкая полоса с мелкими, частыми закорючками, изображавшими лес-щетину. Юноша перевернул свиток. Обратная сторона была испещрена вязью непонятных, извивающихся знаков, похожих не то на буквы, не то на застывших в пляске червей.

Он вскинул голову, и лицо его на миг озарилось такой чистой, восторженной улыбкой, что Мстислав невольно залюбовался. Вот он, мальчишка. Не битый жизнью, не знающий горечи предательств.

– Это же… – выдохнул Тархан, глядя на отца с обожанием и немым вопросом.

Но, встретив холодный, непроницаемый взгляд Тургэн-хана, он тут же осёкся. Улыбка сползла с его губ, как солнце, скрывшееся за тучей. Он виновато опустил голову, бережно свернул свиток и спрятал за пазуху.

– Благодарю, великий хан, – голос его прозвучал глухо и отчуждённо.

На коня своего Тархан забирался до смешного осторожно. Конь, умница и гордец, словно чувствуя неопытность неуверенность, издевательски переступал с ноги на ногу, то отступая на шаг, то дёргая крупом. Юноша несколько раз соскальзывал, нелепо шлёпаясь в пыль под сдержанные смешки своих соплеменников. Он молча отряхивался, нахлобучивал на голову шапку и упрямо повторял попытку, краснея всё гуще.

– Ну и вояка, – вздохнул Мстислав, обращаясь к брату. – Мать честная, с этим мы намучаемся.

Борослав лишь хмыкнул в бороду, но в его тёмных глазах промелькнула тень сочувствия.

Тургэн-хан, казалось, был рад поскорее избавиться от непутёвого отпрыска. Он не удостоил его ни добрым словом, ни благословением. Лишь когда Тархан, красный от натуги и стыда, наконец, вскарабкался в седло, хан величественно вскинул руки, призывая толпу к молчанию.

– Сильных и могущественных врагов вам на пути! – пророкотал он, глядя не на сына, а на братьев. – Победив которых, вы обретёте славу и величие! Вперёд! И да сбудется задуманное!

Он резко отвернулся и, не оглядываясь, широким шагом скрылся в своём шатре, оставив за спиной гомон подбадривающих криков. Тархан в последний раз тоскливо окинул взглядом родной стан, шатёр отца, и, дёрнув поводья, направил скакуна прочь.

Микуличи молча тронулись следом.


БОРОСЛАВ

Ехали молча. Пыльная дорога вилась по бескрайней степи. Позади остался гомонливый лагерь, впереди лежала неизвестность. Борослав не любил неизвестность, но ещё больше не любил сидеть на одном месте. Дорога – это жизнь. Она смывала тоску, лечила старые раны и не давала времени думать о том, что хотелось бы забыть.

Он чувствовал спиной тяжёлый взгляд Мстислава и знал, о чём тот думает. О мальчишке. О том, зачем хан так настойчиво всучил им своего сына, который и в седле-то сидит, как мешок с требухой. Борослав и сам не знал ответа. Но слово было дано. А слово Микуличи держали крепче, чем меч в руке.

Мальчишка ехал поодаль, ссутулившись. Его белый конь, Мел, шёл ровным, спокойным шагом, в отличие от вороного Мрака под Борославом и рыжего Огня под Мстиславом. Эти двое, дети самого ветра, рвались вперёд, и братьям приходилось сдерживать их нетерпеливый пыл.

К исходу второго дня они выехали к широкому полю, посреди которого высился огромный, в три человеческих роста, рослый валун, испещрённый неведомыми письменами. Гладкий, будто отполированный ветрами и веками, он притягивал взгляд.

Борослав равнодушно скользнул по нему взглядом – непонятные закорючки. А вот мальчишка спешился и с нескрываемым любопытством принялся изучать надписи, водя пальцем по древним знакам.

– Ты что, и это разумеешь? – подивился Мстислав, подъезжая ближе.

Тархан испуганно отпрянул от камня, затравленно глядя то на одного брата, то на другого.

– Понимаю, – несмело проговорил он, словно извиняясь за свой ум. – Меня учитель обучал грамоте разных народов.

Микуличи переглянулись. Борослав хмыкнул. Умный, значит. Это хорошо. С дураками в пути одни беды.

– Не трясись ты, – усмехнулся Мстислав, заметив, как напрягся юноша. – Бить не станем. Говори, что там накарябано.

Тархан заметно оживился, глаза его снова заблестели.

– Тут сказано о путях, – он снова провёл пальцем по камню. – Направо пойдёшь – богатство найдёшь. Налево – счастье обретёшь. Назад воротишься – с чем пришёл, с тем и останешься. А вот ежели прямо… – он набрал в грудь воздуха, и голос его дрогнул, – горя черпнёшь, смерть найдёшь, себя потеряешь.

– Экий выбор, – криво усмехнулся Мстислав, глядя направо, где вдали виднелись тёмные крыши высокого града. – Даже и не знаю, что выбрать. Вроде и богатства хочется, и от счастья бы не отказался…

Борослав, не проронив ни слова, молча направил своего вороного коня прямо, мимо камня-ведуна – туда, где над горизонтом уже алела недружелюбная полоса кровавого заката. Туда, где обещали горе и смерть. Он не знал почему, но чувствовал, что дорога к его цели лежит именно там. Через беду, через потерю. Иначе и быть не может.

– Ну вот, всегда так, – разочарованно цыкнул языком Мстислав, но понурил своего рыжего скакуна и припустил за братом. – Эй, старшой! Может, хоть на ночлег встанем? Кони утомились, да и мы не железные.

– Рано ещё, – не оборачиваясь, отрезал Борослав.

Он должен был идти вперёд. Всегда только вперёд.


МСТИСЛАВ

Мстислав догнал брата, поравнялся с ним. Борослав, как всегда, был непроницаем. Его широкая спина и упрямо сведённые лопатки говорили больше всяких слов. Он принял решение. И, как всегда, самое гиблое.

– Ну конечно, – пробурчал Мстислав так, чтобы слышал только его конь. – Зачем нам богатство? Нам и так хорошо. Зачем нам счастье? Мы и без него обойдёмся. А вот горя черпнуть – это всегда пожалуйста! Это по-нашему, по-микуличьи!

Он обернулся. Тархан ехал следом, и на его лице Мстислав увидел нечто странное. Не страх, не отчаяние от выбранного пути. А облегчение. Явное, неприкрытое облегчение. Юноша, до этого сидевший напряжённо, как натянутая тетива, шумно выдохнул и даже как будто расправил плечи.


И тут Мстислава осенило.

Он придержал Огня, пропуская мальчишку вперёд, и пристроился сбоку, внимательно разглядывая его в профиль.

– А скажи-ка мне, Тархан, – начал он вкрадчиво, с самой обезоруживающей улыбкой, на какую был способен. – Ты ведь не просто так с нами увязался?

Тархан вздрогнул и втянул голову в плечи.

– Великий хан приказал…

– Да брось ты про хана, – отмахнулся Мстислав. – Я про тебя спрашиваю. Чего ты так вздохнул, будто гора с плеч свалилась, когда мы прямо поехали? Боишься чего-то? Или кого-то? Может, в том граде, что справа остался, тебя ждут не дождутся?

Лицо юноши стало белее выделанной кожи, на которой был начертан их путь. Он молчал, лишь судорожно сжимал поводья.

– Понимаю-понимаю, молчание – знак согласия, – не унимался Мстислав. – Бежишь ты от чего-то, парень. И отец твой не просто так тебя с нами отправил. С глаз долой – из сердца вон. Верно я смекаю?

Тархан резко дёрнул поводьями, и его Мел шарахнулся в сторону.

– Я… я не понимаю, о чём ты, – пролепетал он, не глядя на Мстислава.

– Да всё ты понимаешь, – хмыкнул Мстислав. – Ладно, не хочешь – не говори. Время придёт, сам всё выложишь. Вот только одно мне любопытно: беда, от которой ты бежишь, она страшнее той, что ждёт нас впереди? Судя по твоему радостному виду – страшнее.

Он усмехнулся своим мыслям. Да, парень определённо был не так-то прост. И чуяло сердце Мстислава, что неприятности, которые он принёс с собой, будут куда серьёзнее, чем просто неумение держаться в седле.

А впереди, в багровых лучах заката, их ждала дорога, обещавшая горе и смерть. Что ж, по крайней мере, скучно не будет.

## ГЛАВА 6

МСТИСЛАВ

Дорога, поначалу обычная, вскоре начала меняться. Трава пожухла, поредела, а потом и вовсе уступила место странным, мёртвым проплешинам. Чёрные оспины на теле земли, где почва растрескалась до самого нутра, словно от немыслимого жара, и была густо усыпана серым, как печаль, пеплом. Воздух здесь застыл, стал неподвижен и тяжёл, пахло давней гарью и чем-то неживым.

– Диковинное зрелище, – хмуро заметил Мстислав, спешившись и ковырнув носком сапога чёрную корку. – Будто огненный дождь здесь прошёл.

– Ежели бы молния, – задумчиво отозвался Борослав, не сводя тяжёлого взгляда с мёртвой земли, – то пожар бы на многие вёрсты пошёл, а не такими вот плевками. Словно кто-то огромный ступал, и под его шагами сама земля горела.

Он указал на следы, отпечатавшиеся в золе. Они и впрямь походили на оттиски исполинских, неподкованных копыт.

Оба брата, как по команде, покосились на Тархана. Юноша съёжился в седле, вжал голову в плечи и затравленно озирался по сторонам. Его белый конь Мел нервно переступал с ноги на ногу, отказываясь двигаться дальше. Напряжение витало в воздухе, густое, удушливое. Сама тишина здесь кричала о незримой опасности.

Под копытами коня Мстислава что-то сухо хрустнуло. Он нагнулся, отбросил слой пепла и поднял обломок пожелтевшей бедренной кости.

Человеческой.

Повисла тишина, липкая и страшная.

А потом Тархан, до того молчавший, вдруг тихо всхлипнул.

Взгляды братьев впились в него. Один – тяжёлый и вопрошающий, другой – острый, как наконечник стрелы.

– Поведать нам чего не хочешь, юноша? – негромко, но властно спросил Борослав. Его рука сама легла на рукоять исполинского меча, что висел за спиной.

– А я что? Я ничего… – пролепетал тот, прижимаясь к шее своего белого скакуна, словно ища у него защиты.

– Как что? – вскипел Мстислав, чувствуя, как в нём закипает злость. Он в два шага оказался рядом и схватил поводья коня Тархана. – Земли-то ваши! Мы из-за твоих тайн головы сложить можем! Ну-ка, выкладывай, что за чертовщина тут творится!

Тархану казалось, что зелёные глаза Мстислава сверлят его насквозь, выжигая все его детские страхи и тайны. А рядом молчаливой скалой возвышался Борослав, и его молчание было страшнее любой крикливой угрозы. Он был пойман.

– Я полагал… я полагал, это лишь сказки, – убито прошептал он, и голос его дрогнул. – Отец меня ими пугал, а я думал – нарочно. Чтобы я из стана далеко и шагу не ступал. Я ведь воин никудышный…

– Воином стать хотел, дело доброе, – неожиданно мягко, почти по-отцовски, проговорил Борослав, и от этой мягкости Тархану стало ещё хуже. – В походе всякое бывает…

– Ежели бы в походе, – стыдливо вспыхнул юноша, пряча глаза. – Мы только из стана вышли… В общем, ястреб с неба черепаху уронил. Угодила мне прям в макушку. Очнулся я уже в шатре. Повезло, шапка спасла…

Мстислав окинул парня жалостливым взглядом и не сдержал усмешки.

– А я всё думаю, на кой вы эти малахаи носите? Оказывается, вещь в хозяйстве полезная. От небесных черепах уберегает.

Шутку никто не оценил. Борослав укоризненно покачал головой, а Тархан приуныл ещё больше.

– Так что за сказки-то? – сменил тон Мстислав, решив, что пора переходить к делу.

– Про Огненную орду, – с благоговейным трепетом произнёс юноша, и его взгляд заметался по выжженным пятнам на земле. – Легенда у нас есть. Давным-давно нашими землями правил великий каган Отхан, а его лучший друг, которого он считал братом, Чингиз – племенем поменьше. Отхану не было равных в бою. Сильный, грозный, он покорял земли с невиданной скоростью. А за любовь к огню и мечу его прозвали Огненным. И конь у него, сказывают, был под стать – рыжий, огнедышащий, с гривой и хвостом, словно живое пламя. И воев его тоже нарекли огненными. Они несли за собой смерть и разорение, никто не мог устоять перед их натиском…

– Ближе к делу, сказитель, – нетерпеливо рыкнул Мстислав.

Тархан вздрогнул и затараторил быстрее, боясь новой вспышки гнева.

– Чингиз завидовал славе брата. Он плёл козни, но Отхан прощал его, ибо кровь – не вода…

Мстислав чуть озадаченно покосился на Борослава, словно искал в реакции брата хоть намёк, что старший не услышал схожести ситуации. Борослав же и бровью не повёл… Мстиславу даже неудобно стало, на душе тягостно.

– Но однажды младший, – продолжал Тархан, – сговорившись с другими родами, напал на становище брата, вырезал его семью и провозгласил себя новым ханом. Тогда терпение Отхана лопнуло. Он вызвал брата на честный поединок, один на один. Но трус Чингиз не посмел выйти. Он обратился к злым духам пустыни и заключил с ними сделку. Он предал брата. Вои Отхана были отравлены на пиру, а его самого и его верных соратников заманили в ловушку и забили стрелами, как бешеных псов. Злые духи даровали Чингизу власть и удачу на сто поколений, но взамен потребовали страшную плату…

Юноша замолчал, нервно сглотнув и переводя дух.

– Ежели ещё раз замолкнешь на самом интересном, – проскрежетал зубами Мстислав, – клянусь, этой самой костью тебя и огрею.

– Дети не должны отвечать за грехи отцов, – пробурчал Тархан. – Но духи пожелали, чтобы каждый первенец из рода Чингиза в день своего семнадцатилетия был принесён им в жертву. И так было из поколения в поколение. Но души убиенных воев Отхана не нашли покоя. Они тоже заключили сделку с духами. «Огненные» стали их призрачной ратью, стражами проклятия. Взамен они получили обещание, что смогут обрести покой, лишь когда свершится их месть. Когда они сами убьют первенца из рода Чингиза в день его семнадцатилетия.

Воцарилось мёртвое молчание. Ветер пронёсся по степи, и в его свисте братьям послышался далёкий, тоскливый вой, похожий на плач сотен неупокоенных душ.

– А ты, выходит, и есть тот самый первенец, – медленно, складывая одно с другим, догадался Борослав. Его голос звучал глухо, как удар молота о наковальню.

Тархан убито кивнул.

– Вот оно что… – протянул Мстислав и вдруг расхохотался, да так громко и беззаботно, что его Огонь шарахнулся в сторону. – Так вот оно что, степняк! Твой отец не от позора тебя сплавить хотел, а жизнь твою спасти! Знал, что сам не убережёт, вот и отправил с нами, двумя дурнями, подальше от этих земель! Ну и лис твой батюшка, хитрее меня будет!

Тархан недоумённо смотрел на него, не понимая, чему можно радоваться. Но Мстислав, отсмеявшись, разом посерьёзнел, и лицо его стало жёстким, как дублёная кожа.

– И что самое поганое… – добавил мальчишка, не сводя с него испуганных глаз, и его шёпот потонул в наступившей зловещей тишине. – Сегодня мне как раз и исполнилось семнадцать.

Мстислав осёкся на полуслове. Краски мигом схлынули с его веснушчатого лица. Холодный пот прошиб спину. Далёкий вой стал ближе, отчётливее, и теперь в нём ясно слышался грохот множества копыт.

Земля под ногами едва заметно дрогнула.

– Тогда чего мы тут прохлаждаемся?! – хрипло выдохнул Мстислав, вскакивая в седло. С силой ударив коня пятками, он сорвался в бешеный галоп. – Сказы сказами, да нам живыми до лесу добраться и до рассвета эти земли проскочить!

Борослав и Тархан, не мешкая ни мгновения, рванули следом. Три всадника неслись прочь в кровавых отблесках заката, и за спинами их уже поднималась пыль, вздыбленная призрачными копытами погони, что мчалась за ними по пятам из самой преисподней.

## ГЛАВА 7

МСТИСЛАВ

Выжженное поле оборвалось так же внезапно, как и началось, уступив место земле, вздыбленной и иссечённой, будто исполинский зверь драл её когтями. Ночь уже опустила на мир своё тяжёлое, чернильное покрывало. Давая измученным коням передышку, путники выехали на это новое, тревожное пространство, от которого веяло могильным холодом.

– Чуешь, брат? – негромко проронил Мстислав, беспокойно оглядываясь. – Тишина-то какая… мёртвая.

И впрямь. Ни стрекота сверчков, ни уханья филина, ни даже шороха мышиного в жухлой траве по обочинам. Воздух застыл, плотный и недвижный. Земля под копытами коней была на диво мягкой и податливой, будто совсем недавно здесь стояло стойбище, да только снялось оно в такой спешке, что и следы убрать не потрудилось. Взгляд то и дело цеплялся за причудливые тени, что плясали на границе света и тьмы, отбрасываемые одиноким серпом месяца.

Тут тонкая полоска на самом краю неба полыхнула нездоровым зелёным светом, тут же сменившимся на тревожный янтарный, и погасшим, вновь утонув в густой черноте.

– Не к добру, – глухо, будто из бочки, донёсся голос Борослава. Он тоже замер, вслушиваясь в мёртвую тишь.

И тогда они услышали.

Сперва едва различимый, но с каждой секундой всё нарастающий гул. Монотонный, тяжёлый топот, будто сотни кованых копыт разом били в землю, заставляя её подрагивать и стонать. Звук шёл отовсюду и ниоткуда, обволакивал, лез под кожу, заставляя сердце бухать в груди набатом.

Как в руках оказался верный лук, а пальцы сами легли на тетиву, Мстислав и не понял. Он впился взглядом во тьму, пытаясь выцепить хоть какое-то движение.

– Тархан! – рявкнул он, не оборачиваясь. – Как от этих… огненных… уходят? Ну-ка, вспоминай свои сказки!


ТАРХАН

Голос младшего Микулича вырвал Тархана из ледяного оцепенения. Он так и врос в седло, дико озираясь и дрожа всем телом, как осиновый лист на ветру. Ужас, липкий и холодный, сдавил ему горло.

– Я… я не знаю! – выдавил он, заикаясь.

Скакуны под богатырями нервно прядали ушами, били копытами, чуя приближение неведомой жути. Его же собственный конь и вовсе зашёлся мелкой дрожью, жалобно заржав.

– Думай, парень! – настойчиво пророкотал Мстислав. – В преданиях завсегда ключ схоронен!

Тархан судорожно сглотнул, лихорадочно перебирая в памяти обрывки сказаний, что шёпотом рассказывали у костра старики.

– Их время… оно коротко, – неуверенно пролепетал он. – Они исчезают… с первым лучом солнца…

– Насмехаешься, что ли? – хмыкнул Мстислав так, что у Тархана мороз по коже пробежал. – До восхода ещё вечность целая!

– Кони наши на последнем издыхании, – здраво рассудил Борослав, и в его голосе не было ни страха, ни сомнений, лишь суровая оценка положения. – Уходим.

Он обменялся с братом коротким, понятным лишь им двоим взглядом. Мстислав дёрнул плечом, мол, была не была, и ловко убрал лук за спину.

– Чего встали? Смерти дожидаемся? – вдруг с отчаянным задором выкрикнул он и, пришпорив коня, первым сорвался в галоп. – Шевели копытами, степняк!

Тархану ничего не оставалось, как последовать за ними, вжимаясь в конскую гриву и моля всех известных и неизвестных богов о спасении. Он гнал своего скакуна, не жалея, чувствуя, как позади земля гудит всё яростней, а тьму прорезает огненное зарево. Оно неотвратимо приближалось, ширилось, и в его клубящемся мареве уже угадывались зловещие силуэты всадников на конях из дыма и тлеющих углей.

Вот оно. Конец. Отец знал, на что его обрёк. Знал, что призрачные воины придут за ним, куда бы он ни бежал. Наверное, не хотел, чтобы имя великого Тургэн-хана покрылось ещё большим позором, когда его сын, пойманный духами павших, начнёт скулить и молить о пощаде. Понять отца можно. Вот только… жить хотелось до одури, до боли в стиснутых зубах.

Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, но он упрямо держался за широкими спинами братьев. Они были его единственной, пусть и призрачной, надеждой.

Внезапно конь под ним захрипел, дёрнулся раз, другой, его движения утратили плавность и стали судорожными. Тархан не успел даже осознать, что происходит, как передние ноги скакуна подломились. Мир перевернулся. Вес собственного тела исчез, сменившись ослепительной вспышкой звёзд перед глазами, а потом он с глухим стуком рухнул лицом в мягкую, влажную землю.

Острая, разрывающая боль в ноге оглушила его. Он коротко взвыл, зачерпнув полный рот грязи. Зашёлся в приступе кашля, выплёвывая комья земли и чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Руки и ноги не слушались. Веки, казалось, налились свинцом.

– Что, разлёгся? Пузо греешь? – раздался над ухом ненавистный, насмешливый голос Мстислава.

«Умереть, – шептал стыд. – Лишь бы не видеть их презрения».

«Жить!» – вопила каждая жилка в его теле.

Он с усилием разлепил веки. Расплывчатые силуэты Микуличей кружили рядом, не останавливая бега.

– Не прикидывается, – донёсся рокот Борослава. – Худо ему.

Богатыри, наконец, придержали коней. Головокружение медленно отступало, уступая место ноющей боли во всём теле. Тархан видел, как на лицах братьев застыла злая решимость.

– Нагоняют, – коротко бросил старший.

– К реке надобно! – рыкнул Мстислав. – Сколько сказок помню, всякая нечисть воды боится! А эти и вовсе огненные… должно сработать!

Терпя боль, что молниями простреливала ногу, Тархан попытался приподняться на локтях. Но руки подломились, и он снова рухнул на спину.

– Не могу, – прохрипел он, чувствуя, как по щекам текут горячие, позорные слёзы. – Уходите… Им нужен только я!

– Ишь ты, какой благородный! – сплюнул Мстислав и с невиданной лёгкостью соскочил с коня. Он с силой хлопнул своего жеребца по крупу, и тот, обезумев от страха, умчался прочь. Младший Микулич сдёрнул с плеча лук и, встав над лежащим Тарханом, хищно оскалился в сторону приближающегося пламени. – А вот дудки! Разбежались они у меня!

– Поглядим, что за воины, – ухмыльнулся Борослав, и его громадная фигура тоже оказалась на земле. Он прогнал своего скакуна и, поигрывая мечом, встал плечом к плечу с братом.

В этот миг Тархан почувствовал нечто странное. По телу разлилось необычайное тепло. Оно не обжигало, а согревало, притупляя боль и изгоняя липкий страх. Это была не магия, не колдовство. Это была сила, которой он никогда не знал. Словно две могучие горы, два несокрушимых утёса встали за его спиной, и их решимость перетекала в него, выжигая стыд.

Огненные всадники были уже близко. Красно-рыжее, полыхающее облако, готовое поглотить их.

Стиснув зубы, Тархан перевернулся на живот. Увидел своего мёртвого коня – вытаращенные, остекленевшие глаза, разинутая пасть. С трудом, превозмогая боль, он вытащил из ножен свой клинок и, пошатываясь, поднялся в полный рост. Встал чуть позади братьев, между ними, опираясь на здоровую ногу.

– Хоть миг продержаться, – прошептал он, чувствуя, как поджилки всё ещё трясутся, но стыд отступил.

– Ха! – фыркнул Мстислав. – А мы на большее рассчитываем.


БОРОСЛАВ

Борослав краем глаза заметил, как поднялся степняк. Мальчишка пошатывался, но стоял, и в руках его подрагивал отцовский клинок. А ещё от него исходило слабое, едва заметное серебристое свечение, будто лунный свет впитался в его кожу. Странно. Но времени на раздумья не было.

Огненная лава обрушилась на них.

Первой запела тетива Мстислава. Стрелы срывались с неё с едва слышным вжиканьем, одна за другой, и каждая была объята холодным небесно-голубым пламенем. Они летели, будто живые, и безошибочно находили цель. Пронзённый призрачный воин вспыхивал ярче и с шипением рассыпался дождём золотых искр.

Но на место одного павшего тут же из тьмы выныривал другой. Бесконечная вереница.

Борослав шагнул вперёд, принимая на себя главный удар. Его меч, тоже объятый голубым сиянием, казался лёгким, как прутик. Он рубил наотмашь, снося огненные головы, распарывая призрачные тела. Удары их клинков не издавали звона, лишь глухой, вязкий звук, будто рубишь мокрую глину. Жара от них почти не чувствовалось – их пламя было призрачным, морочным, питающимся страхом.

Мстислав отбросил лук, когда враги подобрались вплотную. В одной руке у него плясал короткий меч, в другой – нож. Он не стоял на месте, как Борослав, а крутился юлой, настоящая пляска смерти. Уворачивался, подныривал под занесённые клинки и полосовал сухожилия на ногах огненных скакунов. Те с воем рушились на землю, увлекая за собой седоков, которых тут же добивал Борослав.

Мальчишка-степняк, к его удивлению, не прятался. Нет-нет, да и выскакивал из-за их спин, тыча своим клинком в бок какому-нибудь зазевавшемуся призраку. Удары его были неумелыми, но в них чувствовалась отчаянная ярость. И серебристое сияние вокруг него становилось всё плотнее.

Они отступали. Шаг за шагом, спина к спине, отходили под неумолимым напором. Борослав чувствовал, как усталость тяжёлыми путами сковывает мышцы. Дыхание стало хриплым, рваным. Рубаха на спине взмокла. Мстислав тоже двигался уже не так быстро, его ухмылка превратилась в звериный оскал.

Сколько они так бились? Час? Два? Небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в жемчужно-серые тона.

И тут призрачная орда расступилась. Вперёд выехали двое, отличавшиеся от остальных ростом и статью. Легендарные воеводы, чьи имена Тархан выкрикнул в отчаянии. А за ними, самый величественный, на иссиня-чёрном коне, остановился поодаль, скрестив на груди руки. Отхан. Сам каган павших.

Один из воевод с рёвом бросился на Борослава, другой – на Мстислава. Бой перешёл в иную плоскость. Это были не безликие духи, а мастера клинка. Сталь взвыла, ударившись о сталь. Борослав с трудом отвёл мощнейший удар, что едва не выбил меч из его рук. Он сосредоточился, вкладывая в каждое движение всю свою исполинскую силу, всю ярость. Мир сузился до лица врага, до блеска его огненных глаз и свиста его клинка.

И в этот самый миг, на краю его зрения, что-то изменилось.

Величавый Отхан, не обращая внимания на поединок, легко соскользнул с коня и медленным, неотвратимым шагом направился к Тархану. Серебристое свечение вокруг юноши угасло, и он стал неотличим от простого смертного.

Тархан, увидев его, вскинул свой клинок, но руки, налитые свинцовой усталостью, предали его. Оружие выпало, звякнув о землю, и сам мальчишка рухнул на колени.

– Мстислав! – взревел Борослав, пытаясь отбросить своего противника, но тот держал его мёртвой хваткой, не давая сделать и шага.

Он видел, как Отхан подошёл к Тархану. Видел, как его нога в тяжёлом сапоге опустилась на горло мальчишке. Видел, как губы кагана скривились в торжествующей усмешке.

– Ты мой, – прошипел Отхан, и его голос, тихий и змеиный, утонул в яростном рёве Борослава, который никак не мог прорваться к беззащитному юноше.

## ГЛАВА 8

БОРОСЛАВ

Последние отсветы зари, что так робко тронули восток, захлебнулись и утонули в неестественной тьме. Над вытоптанным полем вновь сгустился сумрак, в котором крошечные серебряные искорки плясали, словно обезумевшие светляки. Тархан, распластанный на стылой земле, судорожно шарил рукой, пытаясь нащупать выпавший клинок, но пальцы его лишь бессильно скребли влажную грязь. Наконец он вцепился в тяжёлый сапог, что давил ему на горло, и попробовал оттолкнуть его. Отхан, призрачный каган, лишь усмехнулся и нажал сильнее.

– Не-е-ет! – донёсся до Борослава яростный, но какой-то далёкий, словно из-под воды, рык Мстислава.

Каган огненной рати откинул голову и расхохотался, и смех его прокатился по полю тяжёлым, громовым раскатом. Оборвав хохот так же внезапно, как и начал, он бросил через плечо братьям, не глядя на них:

– Опустите клинки, и мы вас пощадим. Хоть духи нижнего мира уже шепчут о вас, то их забота. Нам нужна лишь кровь потомка Чингиза.

Борослав тяжело дышал, мотнул головой, отгоняя красную пелену усталости с очей. Взгляд его, быстрый и цепкий, оценивал расстановку сил. Огненный отряд сжимал кольцо. Его противник, могучий воин, которого он уже дважды рубил мечом, стоял совсем рядом, не сводя с него горящих глаз, готовый в любой миг ринуться в бой. Да и остальные замерли, как волки перед прыжком. Бесполезно. Ярость в груди богатыря боролась с ледяным пониманием: это конец.

– Погоди, призрачный хан! – раздался вдруг голос Мстислава.

Борослав покосился на брата. Тот медленно развёл руки в стороны, показывая, что не собирается нападать, но меч и нож сжимал так, что побелели костяшки. Голос, поначалу дрожавший от сбитого дыхания, обрёл былую твёрдость и даже некоторую напевность. Брат начинал свою игру.

– Не торопись. Выслушай. Дело есть.

– Зачем? – ухмыльнулся Отхан, не убирая ноги с Тархана. Юноша под его сапогом побагровел, словно перезрелая слива, и обмяк.

– А затем, что мы не сдадимся, – спокойно ответил Мстислав, и Борослав замер, всем телом подавшись вперёд, готовый к последней, отчаянной схватке. Нет, лучше не мешать. Мстислав – знатный баламут и заговорщик, уболтает и мёртвого. Уж коли затеял, значит, есть какая-то думка. – Поляжем тут все, – мирно продолжил брат, – но мальчишку не отдадим.

В тяжком взгляде Отхана мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Герои, – не спросил, а утвердил он. – Это и есть причина, по которой мои вои до сих пор не разорвали вас, а я всё ещё слушаю твой лепет. Но скажи мне, с чего вам такая забота о щенке предателя?

– С того, – Мстислав чуть растянул слово, подбирая нужные нити для своей словесной паутины, – что мы слово дали его отцу, Тургэн-хану, сделать из сына воина. А слово Микуличи держат.

При имени Тургэна чело Отхана исказила такая лютая ненависть, что даже воздух вокруг него, казалось, затрещал. Он грозно зарычал и с новой силой вдавил сапог в горло Тархана. Послышался тихий, тошнотворный хруст, и юноша судорожно дёрнулся. Борослав взревел и перехватил меч обеими руками, готовый прыгнуть, но властный взгляд брата пригвоздил его к месту: «Стой!»

– Вы жаждете мести, – удивительно гладко и вкрадчиво продолжал Мстислав, будто не замечая происходящего. – И мы с братом вас понимаем. Наказать виновных – дело чести. Но… ведомо ли тебе, воевода, что те самые духи, что помогли твоему врагу, обманули и вас?

Тяжкое молчание повисло над полем. Призрачные воины не шевелились, но пламя, окутывавшее их, затрепетало беспокойно.

– О чём ты? – недобро прищурился Отхан, но давление чуть ослабил, переместив ногу с горла на грудь юноши. Тархан шумно, с хрипом втянул воздух.

– О том, – Мстислав чеканил каждое слово, – что те тёмные духи забирали у каждого хана из рода Чингиза его первенца. Ещё во младенчестве! Они пускали вас по ложному следу, зная, что вы никогда не найдёте того, кого ищете, потому что его уже нет в живых! А вы, раз за разом возвращаясь ни с чем, продолжали служить им, в надежде однажды свершить свою месть.

Огненные воины не шевелились, но пламя, окутывающее их, взметнулось выше, яростней.

– Ты лжёшь! – прошипел Отхан, и в голосе его зашипели искры.

– Нет, – мягко ответил Мстислав. – А первым, кто посмел разорвать этот кровавый круг, стал Тургэн-хан. Он не отдал им сына. И уже поплатился за это. Потерял любимую жену, его род угасает, теснимый врагами…

– Так он ещё хуже своего предка! – выплюнул Отхан. – Смалодушничал, пёс трусливый!

У Борослава перехватило дыхание. Напряжение натянулось до звона. Ещё слово – и всё рухнет.

– Нет! – отрезал Мстислав и горько усмехнулся. – Он не хотел, чтобы жертва его жены стала напрасной. Он всего лишь выполнил её последнюю просьбу.

– Тогда почему он не рядом с сыном? Почему вы, а не он?

– Потому что он с пелёнок внушал мальчишке, что тот никчёмен и слаб, – в голосе Мстислава зазвучала сталь. – Явись он с нами, сын бы всё понял. А так… он уехал, уверенный, что не нужен отцу, но с отчаянным желанием доказать, что достоин жить! Тургэн-хан не хотел отдавать его и вам на растерзание, потому и послал нас. Знал, что мы не отступим. Хитёр твой враг, Отхан, и умён…

В руке кагана из воздуха соткался огненный клинок. Взмах – и он замер над грудью Тархана.

– Тем лучше. Его род слаб, и кара наша будет легка.

Борослав уловил едва заметный кивок брата. Это был знак. Взревев, он обрушил свой меч из небесного камня на призрачного воина. Тот, не ожидавший такой ярости, рассыпался снопом искр. Не теряя ни мига, Борослав развернулся и встретил клинок второго врага. Звон стали о призрачное пламя – и второй противник рассеялся золотым дождём.

Краем глаза Борослав видел, как Мстислав, будто молния, метнулся к Отхану. Короткий, злой удар кулаком в челюсть, и каган, пошатнувшись, выронил свой огненный меч. Мстислав, выбив у него из-под ног опору, повалил на землю, одним движением оказавшись сверху. Он дёрнул Отхана за волосы, приставив к его горлу нож.

– Стоять! – рык младшего Микулича эхом прокатился по полю.

Огненный отряд, уже рванувшийся вперёд, замер в нерешительности. Из тьмы соткались новые два воина, точные копии павших, и застыли рядом с Борославом, ожидая приказа. Всё. Приехали.

– И что теперь? – с явной издёвкой прохрипел Отхан, глядя на Мстислава снизу вверх. – Режь. Я всё равно вернусь. А вот вам уже не жить.

Холод отчаяния скользнул по спине Борослава. План брата, каким бы он ни был, провалился.

– Да послушай же ты, дурья твоя голова! – встряхнул его Мстислав. – Тургэн послал сына сюда не просто так! Он хотел, чтобы ты увидел – он склоняется перед твоей волей! Он принимает твою месть! Но он хочет, чтобы проклятие пало и с твоего рода, и с его! Только если ты отпустишь мальчишку, разорвётся клятва, что держит его семью, а вместе с ней – и ваша!

– Не бывать этому! – гневно зашипел Отхан. – Мы убьём отродье, и наша месть свершится!

– Да, свершится! – в голосе Мстислава зазвучало отчаяние. – Но как сказал один человек, удивив меня глубиной мысли: «Дети не должны платить за грехи отцов». Вина Чингиза велика, но этот мальчишка ни в чём не виноват!

– Это будет позором для нас… – начал было Отхан, но запнулся.

Все взгляды невольно обратились к Тархану.

Юноша, скорчившийся на земле, вдруг засветился. Неярко, робко, будто внутри него зажгли лучину. Серебристый свет просочился сквозь кожу, заструился из-под прикрытых век. Тархан распахнул глаза, полные невыразимого ужаса, хотел что-то сказать, но изо рта вырвался лишь тихий стон.

И тогда сияние, что окутывало его, отделилось, выплыло из его тела, обретая зыбкие очертания женской фигуры.

Борослав огляделся. Все огненные воины, как один, соскочили со своих скакунов и преклонили колени, опустив головы до самой земли.

– Алтантуяа… – прошептал Отхан, и в голосе его прозвучали неверие и благоговейный трепет.

Пламя, окутывавшее его воинов, разом усмирилось, потускнело. Мстислав медленно убрал нож от горла кагана, не сводя с него изумлённого взгляда. Отхан, не замечая ничего вокруг, медленно поднялся и, пошатываясь, шагнул к призрачному видению.

Губы женщины-призрака чуть дрогнули в подобии улыбки, и по полю разлилось неописуемое тепло, согревающее и успокаивающее. Она подплыла к Отхану и невесомо, бережно коснулась ладонью его щеки.

Грозный каган закрыл глаза, на его суровом лице отразилось страдание и безмерное, забытое счастье. Казалось, он впитывал эту призрачную ласку, которой был лишён целую вечность.

## ГЛАВА 9

МСТИСЛАВ

Воздух, ещё миг назад гудевший от ненависти, звенел оглушительной тишиной. Мстислав медленно, словно боясь спугнуть наваждение, опустил нож. Дыхание застряло в горле, а по затылку побежали холодные мурашки. Он, привыкший ко всяким диковинам, сейчас просто стоял истуканом и во все глаза глядел на то, чего не описать было ни в одной сказке, слышанной у деревенского очага.

Грозный каган Отхан, от которого за версту несло могильным холодом и неупокоенной яростью, пал на колени. Сломился. Словно вековой утёс, подточенный слезами. Его закованные в призрачный металл руки тянулись к полупрозрачному видению, что соткалось из воздуха там, где только что трясся от страха мальчишка-степняк.

Мстислав искоса глянул на брата. Борослав застыл несокрушимой скалой, но в его обычно спокойных, как лесное озеро, глазах плескалось такое же ошарашенное недоумение. Меч он, однако ж, не опустил, лишь хватку чуть ослабил. И то верно. Доверять нечисти, пусть даже и по уши влюблённой, – последнее дело.

Призрачная дева, которую каган назвал Алтантуей, невесомо, не касаясь, провела прозрачными перстами по его лицу. А Отхан, великий и ужасный предводитель огненной рати, плакал. Беззвучно, без всхлипов. По его суровым, выдубленным ветрами щекам просто текли огненные капли, которые, не долетая до земли, испарялись с тихим шипением.

– Доколе? – глухо, с надрывной тоской выдохнул он. – Доколе нам ждать, любовь моя?

Голос девы не звучал, а рождался где-то в самой голове, отзываясь звоном серебряных колокольчиков в утреннем тумане.

– Ходить нам по кругу, покуда кто-то не нарушит проклятие, – прошелестела она, и в словах её слышалась вековая печаль. – Я не могла позволить тебе забыть о чести, мой Отхан. Лишь хотела напомнить, кем ты был, и указать на то, кем можешь стать.

– Но месть… – голос кагана дрогнул, стал почти мальчишеским. – Кровь за кровь… Таков закон степи.

– Кому мстить? – ласково возразила Алтантуя. – Гнев – дурной советчик, он застилает очи. Позволь ему утихнуть, и ты увидишь то, что вижу я.

Она отстранилась и медленно обернулась. Её взгляд, полный мудрости и скорби, остановился на Тархане. Юноша, бледный как полотно и выжатый до последней капли, съёжился, желая провалиться сквозь землю.

Отхан тоже посмотрел на него. И Мстислав увидел, как лютая ненависть в глазах призрака сменилась недоумением, а затем и вовсе безмерным, потрясённым удивлением. Он вглядывался в черты лица Тархана так, словно видел его впервые, пытаясь отыскать что-то давно утерянное.

– Как… как это возможно? – прохрипел он, поворачиваясь к своей возлюбленной.

Алтантуя скорбно, но светло улыбнулась.

– Так распорядилась судьба. Когда враг твой напал на наши земли, он думал, что истребил всех детей твоего рода. Но Цэлмэг, кормилица нашей дочери, успела спрятать нашу Сувдаа и вырастила её как свою. И вот, спустя столько лет, кровь нашей дочери и кровь потомка твоего врага смешались в жилах этого мальчика.

Отхан вновь уставился на Тархана, и его призрачные черты исказила гримаса понимания.

– Он… наш?

– Он – путь к свободе для всех нас, – подтвердила Алтантуя, её голос обрёл твёрдость. – Не смертью рвутся такие узы, а жизнью. Простить – не значит забыть. Отпустить его – значит дать надежду нам. Отпусти его, мой Отхан… В его силах это сделать…

Грозный каган медленно поднял голову. В его горящих очах плескалась вселенская тоска, смешанная с обретённой надеждой. Он снова посмотрел на своего внезапного потомка, и что-то в нём окончательно надломилось. Тяжкий вздох, похожий на стон земли, вырвался из его груди.

– Я ждал так долго, – пророкотал он, и в голосе его слышались и боль, и смирение. – Я могу ждать ещё.

Алтантуя подарила ему свою последнюю печальную улыбку, от которой у Мстислава тоскливо защемило сердце. Её образ начал покачиваться, становясь всё прозрачнее. Сквозь него уже виднелась тонкая полоса зари, что неумолимо разгоралась на горизонте.

– Мне пора, милый, – её силуэт таял, растворяясь в свете наступающего утра. – Отпусти его… и я буду тебя ждать…

Отхан протянул руки вслед тающему образу, но пальцы его сжали лишь пустоту. Он на миг замер, а потом медленно повернул голову к Тархану. Взгляд его был тяжёл, как надгробный камень.

– Твоя кровь разорвала круг, потомок, – проскрежетал он, и слова эти, казалось, высекали искры из воздуха. – Но путь твой лишь начался… Будь достойным сыном степей. И карту не потеряй. Она укажет… – и прежде чем он успел договорить, тело призрачного воина вспыхнуло яростным янтарным пламенем.


БОРОСЛАВ

Борослав ощутил, как земля под ногами содрогнулась. Огненная орда, до этого стоявшая на коленях в молчаливом почтении, вытянулась в столпы пламени. Они взметнулись в посветлевшее небо, сливаясь в единый огненный вихрь. Раздался оглушительный, затяжной раскат грома, от которого заложило уши, и небо прочертила кривая, слепящая молния. Мощный толчок ударил снизу, и все трое – и братья, и мальчишка – рухнули на землю.

В нос ударил едкий запах гари и озона. Борослав с усилием разлепил веки. Тишина. Глубокая, плотная тишина, которую лишь подчёркивало робкое, неуверенное пение первой утренней птахи. На месте, где только что стояла призрачная орда, чернели глубокие, дымящиеся выбоины.

– Это что за скоморошество сейчас было? – кряхтя, поднялся Мстислав. Он потёр ушибленный затылок и поморщился, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто его обманули на ярмарке.

Борослав, не отвечая, подошёл к Тархану и рывком поставил его на ноги.

– Ты как, воин? Жив?

Мальчишка ощупывал себя с изумлённым видом, крутил головой, приседал, словно проверяя, всё ли на месте.

– Странно… Совсем ничего не болит. Будто и не было ничего…

– Как это не было? – не унимался Мстислав, явно заводясь. – А кто тут чуть в штаны не наложил? А кто тут с прабабкой своей беседы вёл?

Тархан, запинаясь и краснея, пересказал им то, что поведал дух его прародительницы.

– Я же говорил, ты – везунчик! – недовольно пробурчал Мстислав, подбирая с земли свой лук. – В тебе, значит, и кровь хана, и кровь его врага. Вот так замес! Потому и выжил. А мы тут за тебя жилы рвали!

Борослав коротко хохотнул, и смех его прозвучал в утренней тишине, как рокот далёкого камнепада.

– Что есть, то есть.

Он подобрал клинок Тархана и протянул ему рукоятью вперёд. Мальчишка, с благодарностью приняв оружие, повернулся к Мстиславу.

– А то, что ты плёл Отхану… про любовь отца… про то, как он…

– Ещё слово, и я тебе эти речи в глотку обратно вобью, – рыкнул младший Микулич, сверкнув на юнца своими зелёными глазищами. – Благодетель нашёлся!

Борослав снова не сдержал смеха, громкого, раскатистого.

– Уж поверь, степняк, он тебе не родня. Пришибёт и не заметит. Напоминать ему про добрые дела – худшая из благодарностей. Забудь, как страшный сон, и будешь цел. По крайней мере, до следующей переделки.

– Даже поговорить нельзя? – с обидой в голосе протянул Тархан.

– Не след, – отрезал Борослав, становясь серьёзным. – Лучше пожитки свои отыщи, покуда не затерялись в этой гари.

Мальчишка с грустным вздохом отряхнул свой помятый халат, выбил пыль из шапки и с трудом вытащил из-под туши павшего коня свою суму. Бережно перекинул её через плечо, окинув взглядом поле битвы.

Мстислав тем временем прохаживался по изрытой земле и вдруг расцвёл в довольной улыбке, подняв с земли свой колчан. Все до единой стрелы с диковинными костяными наконечниками, что он пускал в призраков, были на месте, целы и невредимы, словно и не покидали его.

– Ну, чего стоим? Кого ждём? – бодро крикнул он, поправляя на себе рваную рубаху и перевязывая за спиной оружие. – Вперёд, к ручью и девам! Пора и честь свою спасать!

– А передохнуть? – жалобно простонал Тархан, нахлобучивая шапку. Ноги его подкашивались.

– Ага, у ручья и передохнём, – подозрительно мягко отмахнулся Мстислав. – Он тут недалече!

– Правда? – воодушевился мальчишка, ковыляя следом.

– Истинная правда, – хищно усмехнулся младший Микулич, не оборачиваясь. – Ежели идти, как ворона летит. Дней пять.

Борослав лишь хмыкнул про себя. Значит, топать ещё долго. Но что-то неуловимо изменилось и в брате, и в мальчишке. Этот проклятый степняк больше не казался таким уж бесполезным.

Эх, не зря всё же поход затеяли…

Он ещё раз оглядел поле битвы, потом опустился на одно колено. Зачерпнул горсть тёплой, пахнущей грозой земли и ссыпал её в маленький кожаный мешочек, что всегда висел на поясе. Родная земля. И чужая. Пропитанная болью и обретённым покоем. Авось, и впрямь в ней теперь сила хранится.

– Вставай, брат, – поторопил его Мстислав, уже отойдя на порядочное расстояние. – Дорога сама себя не пройдёт.

Борослав поднялся. Они стояли посреди бескрайней степи, залитой золотом восходящего солнца. Трое, измотанные до предела, а впереди – неизвестность.

– Дойдём-то дойдём, – протянул Мстислав, оглядываясь на него с лукавой ухмылкой. – Вот только чует моё сердце, брат, что от большой беды мы лишь к ещё большей шагнули. Да и девы, поди, где-то заждались. Негоже заставлять их томиться.

## ГЛАВА 10

ТАРХАН

Жалобный скулёж вырвался из груди сам собой, тонкий, постыдный, как у побитого щенка. Тархан тут же прикусил губу до крови, но звук уже утонул в липкой духоте леса. Мстислав, шагавший впереди, поморщился, будто у него разом заболели все зубы, но, на диво, промолчал. Степной царевич, сын грозного Тургэн-хана, а ныл так, что самому тошно становилось. Хотя, положа руку на сердце, ноги его больше не слушались, превратившись в две набитые мокрой соломой колоды.

Ночка после встречи с огненными призраками выдалась – лютому ворогу не пожелаешь. Бежали без оглядки, не разбирая дороги, ломая грудью молодой подлесок, спотыкаясь о скользкие корни-вывертни и по колено проваливаясь в гнилую, чавкающую топь. Гнал их не враг из плоти и крови – гнал первобытный, леденящий нутро страх.

Пот заливал глаза, едкими ручьями струился по спине, пропитывая рубаху до последней нитки. Дыхание вырывалось из лёгких рваными, жгучими хрипами. А мелкий, назойливый гнус, что чёрной тучей вился перед лицом, лез в рот, в нос, в уши, доводя до тихого исступления.

И только старший брат, Борослав, казалось, был вытесан из камня. Шагал себе и шагал – широкий, несокрушимый, как древняя скала. Лишь изредка поводил могучими плечами да чесал густую, смоляную бороду. Даже не вспотел, идол! Тархану порой чудилось, что этому человеку неведомы ни усталость, ни страх.

– Далеко ещё? – прохрипел наконец степняк, в очередной раз споткнувшись о корягу и едва не ткнувшись носом в прелую листву.

– Покуда не свалимся, – весело донеслось от Мстислава, хотя веселья в его голосе было не больше, чем воды в пересохшем степном колодце. Просто дразнить этого изнеженного юнца, каким он сам себя сейчас чувствовал, доставляло ему какое-то злое, горькое удовольствие.

– По нужде бы… – снова проныл Тархан, чувствуя, как от стыда горят уши.

Борослав, не оборачиваясь, махнул своей огромной ручищей в сторону колючих кустов.

– На ходу управишься. Не девица красная, не растаешь.

Тархан обиженно засопел, но спорить не посмел. И так опозорился перед ними вконец.

Спасение пришло внезапно, когда надежды уже не осталось. Сквозь плотный частокол деревьев донёсся звонкий плеск воды, и вскоре они вышли к быстрой речушке, что весело петляла меж замшелых валунов. Вода в ней была прозрачная до самого дна, но студёная – аж зубы ломило.

Тархан, позабыв обо всём на свете, рухнул на колени и припал к потоку, жадно, до боли в животе, глотая ледяную влагу. Пил так, словно всю свою жизнь страдал от жестокой жажды в бескрайних песках. Потом долго плескал себе в лицо, тёр шею, тихо постанывая от наслаждения, которое граничило с болью.

Мстислав, ополоснув лицо и шею, замер, вслушиваясь. Что-то было не так… Слишком тихо. Жуткая тишина, нарушаемая лишь плеском воды.

– Коней нет, – глухо донеслось из-за спины. Голос Борослава прозвучал как приговор.

Сердце ухнуло куда-то в пятки, обдав нутро холодом похлеще речной воды. Кони! Их скакуны, оставленные там, у проклятого места битвы с призраками…

Тархан, услышав это, побледнел как полотно. Для степняка потерять коня – хуже собственной смерти. Это была не просто утрата – это был позор, клеймо на всю жизнь. Он вскочил на ноги и, не сговариваясь, одним прыжком перемахнул через речку. Ловко, как горный козёл, запрыгал с камня на камень и скрылся за невысоким, поросшим вереском холмом.

– И куда его нелёгкая понесла? – проворчал Мстислав, выжимая мокрый подол рубахи.

– Ум есть, чай, сообразит, – спокойно отозвался Борослав. Он присел на камень и, достав из-за пояса нож, принялся задумчиво ковырять им грязь из-под ногтей. В его невозмутимости было столько уверенности, что тревога Тархана, передавшаяся было и Мстиславу, потихоньку отступила.

И ведь сообразил. Не прошло и четверти часа, как на гребне холма показалась тщедушная фигурка степняка. Он отчаянно махал руками, а за его спиной виднелись две знакомые макушки живых скакунов.

– Нашёл! – не без восхищения выдохнул Мстислав, и камень, давивший на грудь, кажется, рассыпался в мелкую пыль.

Когда Тархан, гордый и раскрасневшийся, спустился к ним, ведя в поводу их могучих скакунов, Борослав по-отечески взъерошил ему волосы.

– Молодец, степняк. Не зря тебя кашей кормим.

Тархан зарделся от удовольствия. Такая простая похвала от молчаливого богатыря стоила больше, чем все витиеватые речи придворных льстецов. Мстислав лишь хмыкнул, но в его плутовских зелёных глазах на миг промелькнуло что-то похожее на одобрение. Он подошёл к своему Огню, похлопал по горячей шее, прошептал коню что-то ласковое. Тот в ответ фыркнул, дохнув в лицо теплом и запахом луговых трав. Тюки с их скудными припасами были на месте, а значит, и жить можно.

Перекусили в молчании, наслаждаясь тишиной и обретённым покоем. Вяленое мясо, твёрдое, как кора дерева, и чёрствые лепёшки казались сейчас яствами с княжеского стола. Отдохнув немного, тронулись дальше.

Теперь путь был легче. Кони шли бодро, и к вечеру, когда тени стали длинными и зыбкими, а воздух наполнился прохладой и запахом прелой листвы, братья решили искать место для ночлега. Долго плутали вдоль берега, пока кони сами не вывели их, зачуяв большую воду.

Они остановились на берегу реки. Реки столь огромной и величественной, что другого берега не было видно. Лишь бескрайняя водная гладь, подёрнутая лёгкой вечерней дымкой, сливалась на горизонте с темнеющим небом. Вода казалась чёрной и тяжёлой, как расплавленный свинец. Вдоль кромки темнели густые заросли камыша, а у самой воды скорбно склоняли свои плакучие ветви две старые ивы, словно матери, оплакивающие утонувших в этих тёмных водах детей.

– Властница… – благоговейно выдохнул Тархан, глядя на реку со смесью суеверного ужаса и детского восторга. Он, выросший в сухих степях, где ручей почитался за великий дар небес, никогда не видел столько воды разом.

– И сюда добралась, топь её побери, – пробасил Борослав, соскочив с Мрака. Он с хрустом потянулся, разминая затёкшие кости. – Ну, мать рек, принимай гостей незваных.

Место для стоянки выбрали удачное: покатый песчаный берег, удобный для спуска к воде, и несколько крупных валунов, обкатанных временем. Борослав с Мстиславом, кряхтя, подтащили их поближе к тому месту, где собирались развести огонь, соорудив подобие очага.

Разделись. Быстро смыли с себя дорожную пыль и липкий пот. Вода во Властнице была уже не ледяная, а прохладная, ласковая. Выйдя на берег, Борослав разложил мокрую одёжу на камнях, что уже начали отдавать тепло от разгоревшегося костра.

Тархан же, смыв с себя грязь, долго мялся у воды, прикрывая худосочное тело руками. Потом, убедившись, что на него не смотрят, вытряхнул воду из ушей, потешно прыгая то на одной, то на другой ноге. Наконец, он выудил из своей сумы широкий узорчатый кушак и обмотал его вокруг бёдер. Вышло нелепо, но срам был прикрыт. Мстислав, заметив эти ухищрения, лишь хищно оскалился, но промолчал. Решил, видно, не травить мальчишку лишний раз.

Уселись у огня. Мстислав, натянув чуть влажные порты и подпоясавшись, задумчиво ворошил палкой угли. Борослав неспешно жевал кусок вяленого мяса, глядя на тёмную воду. Молчали. Каждый думал о своём.

– Как дальше-то? – нарушил тишину Тархан. Он лежал на траве, подложив руки под голову, и смотрел в бездонное, усыпанное крупными звёздами небо. Месяц светил так ярко, что, казалось, можно было шить без лучины.

– Можно брод поискать, – протянул Борослав, подбрасывая в костёр охапку хвороста. – А можно и селение какое. Лодку взять. На худой конец – плот связать.

– А кони? – приподнялся на локте Тархан. В его голосе прозвучало неподдельное изумление. – Как же кони? Их-то как? Для степняка конь… это жизнь!

– Для вас, может, и жизнь, – лениво отозвался Мстислав, облизывая жирные пальцы. – А для нас сейчас – обуза. На плот их не втащишь, а сами не поплывут. Зря мы тебя в придачу к ним взяли. Без тебя бы и коней не было, и забот этих.

Тархан тут же сник, вжал голову в плечи. Краска стыда залила его щёки и шею. Борослав неодобрительно качнул головой. Вот ведь змеёныш этот Мстислав, всё норовит ужалить побольнее.

– И то верно… – тихо пробормотал юноша и умолк.

– А чего нам на тот берег-то? – вдруг спросил Мстислав, кивнув в сторону непроглядной тьмы над рекой. – Может, по этому пойдём, не спеша?

– Можно и так, – пожал плечами Борослав. – Нам без разницы, где нечисть гонять да славы искать.

– Как же без разницы? – снова оживился Тархан. – Вы же говорили, в Черниг-Лес вам надобно!

– А кто сказал, что он прям за рекой? – проворчал Мстислав. – Мало ли лесов на свете.

– Ну как же… – совсем растерялся степняк. – Люди сказывают, что в нём дивный народ обитает – племя состоящее только из женщин!

– А как же они выживают… без мужчин-то? – хмыкнул Мстислав.

– Не ведаю, но слыхивал, что они воительницы, каких поискать. Что отваги им не занимать.

– Языком молоть – не мешки ворочать, – пророкотал задумчиво Борослав. – Наговорят с три короба.

– А я бы заглянул, – ухмыльнулся явно своим похабным мыслям Мстислав. – Чем чёрт не шутит. Ежели бабы одни в лесу, им ведь трудно там… Скучно… И тут мы… всем мужикам на зависть. С такими не грех…

– Да ну тебя, – покачал головой Борослав. – Кто о чём, а кот и сливках!

– Ну люблю я сливки снимать, – насмешливо развёл руками Мстислав. – А тут целое племя красавиц, ну как не уважить?! А может они в жизни красавцев не видали, вот одни и помирают. Нельзя дать завянуть дивному племени…

– Скоморох, – беззлобно отмахнулся от брата Борослав. – Да и не ведаем мы, как в Черниг-лес идти.

– Отчего же не знаем? – глаза Тархана заблестели. Он торопливо подскочил, полез в свою суму и извлёк оттуда потрёпанный кусок дублёной кожи. Бережно развернул его при свете костра. – Вот, глядите!

На коже были начертаны какие-то знаки, линии и каракули. Мстислав недовольно скривился, а Борослав с интересом наклонился поближе.

– Вот эта кривая черта – река Властница, – с гордостью пояснил Тархан, водя чумазым пальцем по карте. – Вот тут степь, тут леса… Мы с вами Камень-ведун проходили. А вот здесь – Поле Огненной Орды. Значит, мы сейчас… примерно вот тут. – Его палец замер у излучины реки. – А Черниг-Лес – по другую сторону. Совсем рядом…

– Ежели этому клочку верить, – деловито кивнул Мстислав на кусок карты.

– Пока всё верно было, – скуксился Тархан.

– Ну, раз рядом, – почесал Борослав затылок, – значит, нам туда.

Мстислав прищурился, его взгляд стал острым и колючим, как осока.

– А где остальная карта? Видать же, что рваная.

Тархан понурился и виновато развёл руками.

– Нету. Но я и куску рад…

Братья переглянулись. Мстислав криво усмехнулся, но в глазах его плясали недобрые огоньки.

– Ладно, – Борослав широко зевнул, прикрыв рот огромной ладонью. – Спать пора. Утро вечера мудренее. Поутру решим, как через реку-матушку добираться.

## ГЛАВА 11

ТАРХАН

Ночь пала на берег Властницы тихо, но неспокойно. Густой, промозглый туман, пахнущий тиной и прелой листвой, полз от воды, цепляясь за корявые ветви ив и ольхи, норовя погасить тлеющие угли костра. Лягушачий хор в прибрежных камышах заводил свою нескончаемую, тоскливую песнь, от которой по коже бежали мурашки.

Первым на страже сидел Борослав. Огромный, точно высеченный из камня истукан, он недвижно застыл у огня, положив тяжёлые ладони на колени. Сама тьма, казалось, обтекала его могучую фигуру, не смея подобраться ближе. Когда же его черёд забыться сном истёк, он лишь молча ткнул кулаком в бок младшего брата. Мстислав, не открывая глаз, что-то недовольно проворчал, но перекатился поближе к теплу, заняв его место.

Под самое утро, когда небо на востоке едва начало седеть, отливая перламутром, Мстислав, в свою очередь, беззлобно пнул Тархана. Юноша-степняк вздрогнул, рывком сел, мутными со сна глазами обводя поляну.

– Твой черёд, звездочёт, – лениво протянул Мстислав, потягиваясь с хрустом так, что ладно скроенная рубаха натянулась на широких плечах. – Смотри в оба, да не проспи лихо.

Тархан неопределённо кивнул, показывая, что всё понял. Зевнул так широко, что челюсть свело, и, пошатываясь, поплёлся в ближайшие заросли орешника. Мгла ещё цепко держала землю в своих объятиях. Справив нужду в полудрёме, он вернулся к костру, сам толком не помня, как отошёл.

Подбросил в огонь охапку сухого хвороста. Пламя недовольно зашипело, но тут же принялось жадно облизывать новые ветки. Юноша плотнее закутался в свой стёганый халат, перекинул через плечо видавшую виды кожаную суму, где хранил самое ценное: уголёк для письма, гладкий кусок телячьей кожи да заветный отцовский свиток. Уселся на стылую землю, обхватив руками худые колени, и уставился на пляшущие языки огня.

Эх, судьба-судьбинушка, какие кренделя выписывает… Может, и впрямь Мстислав не шутковал тогда? Про отца… Не выдумывал, а правду сказывал? А он-то, глупец, обиду держал, думал, тот его на верную погибель отправил. Отец, выходит, спасения желал. И ведь вышло! Проклятие, тяготевшее над их родом веками, теперь разрушено. Вернись он домой, может, всё и впрямь переменится? Тургэн-хан, быть может, впервые взглянет на него с гордостью. Свояки перестанут скалиться за спиной. Почёт и уважение… Ведь он не просто так по степи бродил, а с самими огненными воинами повстречался и жив остался!

Да что там! Он ведь даже весть о прощении и родстве с самим Отханом Великим принёс! Эта мысль грела душу куда жарче костра. Чувствовать себя не просто Тарханом, а частицей великой истории. Можно будет рассказать, как его исцеляла сама праматерь Алтантуя, конечно, умолчав о позорном падении с загнанной лошади. Не всем же рождены для сечи. Ему куда сподручнее тайны мироздания вызнавать, свитки древние читать. Жаль, старый Велемудр, его наставник, помер. Вот бы он порадовался, узнав, что Скрижали Судеб и впрямь существуют! Вот она, истинная цель! Найти оставшиеся части карты! Домой пока рано. Нужен не просто почёт – нужно, чтобы отец понял: не в мышцах одних сила. Сила слова и знания порой куда острее меча.

Да и братья эти, Микуличи… За несколько дней стали как-то роднее, чем все свояки вместе взятые. Да, подтрунивают, да, зовут «звездочётом», но ведь слушают! Внимательно слушают, когда он говорит о картах. И за умничанье не бьют. А главное – не бросили, когда жарко стало. Спинами своими огромными заслонили.


Костёр давно прогорел, остались лишь тлеющие угли. Мстислав, устроившись поодаль, кажется, спал, укрывшись плащом. Борослав и вовсе богатырски похрапывал. А Тархана всё не отпускало беспокойство. Он сел, обхватив колени руками. Река дышала. От неё тянуло сыростью, тиной и какой-то древней, могучей силой. Эта сила манила, звала, шептала без слов.

Тягучие мысли прервал тихий, едва различимый всплеск у самой воды. Ему тут же вторили беспокойным фырканьем кони, тревожно переступающие с ноги на ногу и прядая ушами.

Тархан вздрогнул, всем телом подавшись к огню. Испуганно вгляделся в сторону реки. Тёмная гладь Властницы казалась недвижной и гладкой, как обсидиан. Страшновато… Но нет, не почудился ему звук. И уж тем более не зря волнуются скакуны – чужого они за версту чуют.

Юноша опасливо покосился на костёр. Сучья почти истлели. Он поспешно подкинул ещё веток. Огонь занялся с новой силой, радостно затрещал, взметнув сноп искр. Поляна осветилась ярче, и Тархан едва не охнул, отшатнувшись.

Он заметил движение на воде. Не рыбу, нет. Что-то иное. Под поверхностью, в мерцающем лунном свете, скользнуло нечто длинное, светлое, похожее на прядь волос…

Тархан замер, боясь дыхнуть.

Из воды, плавно и бесшумно, показалась голова. А затем и плечи. Девушка. Несказанной, неземной красоты. Её длинные, до пояса, волосы цвета мокрого речного песка струились по обнажённым плечам, и в них, словно крохотные звёзды, запутались жемчужины. Кожа её светилась изнутри бледным, перламутровым светом, а глаза… О, таких глаз Тархан не видел никогда. Огромные, зелёные, как самые глубокие омуты, они смотрели на него без страха, с тихим, любопытством.

Сын степей, видевший лишь выжженную солнцем траву да суровые лица воинов, замер, сражённый наповал. Он забыл, как дышать. Перед ним была не просто дева – перед ним была сама река, её душа, её суть. В её взгляде плескались вековая мудрость и девичье лукавство, сила бурного потока и спокойствие тихой заводи.

Она чуть склонила голову набок, и с её волос на воду упала капля, оставив расходящиеся серебряные круги.

Тархан открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный вздох. Он, потомок ханов, наследник великого рода, сейчас чувствовал себя малым дитём, впервые увидевшим чудо. И это чудо смотрело на него из тёмных вод Властницы, и в его зелёных глазах-омутах он тонул безвозвратно.

Невиданная, немыслимая красавица словно водица тякучая, вышла из воды и встала аккурат под плакучей ивой. Светлые, будто сотканные из лунного света волосы волнами ниспадали на обнажённые плечи и высокую, упругую грудь. Тонкий стан, крутые бёдра, стройные длинные ноги… Нагая, и оттого ещё более прекрасная и беззащитная. О таких девах он читал лишь в редких свитках, урывками, прячась, ведь для народа степи книжная мудрость – баловство пустое.

– Добрый молодец, – прозвенел её голос, нежный и переливчатый, словно журчание ручья. Он вырвал Тархана из оцепенения. – Подойди ко мне, я тебе диво дивное покажу.

– Н-нет, – испуганно мотнул головой Тархан, вжимаясь в землю. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Как бы ни манила её красота, поддаваться нельзя. Водница это, нечисть речная. Очарует, заманит и в омут утащит.

– Что ты, путник, – тихо хихикнула дева, и смех её прозвучал, как звон серебряных колокольчиков. – Не бойся. Но к огню твоему подойти не могу. Иссушит он меня, влага вся из тела уйдёт, кожа сморщится, и я умру.

Поджилки тряслись, в голове гудело. Красота её была неземной, нечеловеческой, и глаз отвести было невозможно. Вот бы зарисовать, на память сохранить… Сила же водницы велика, тянет к себе, туманит разум.

– Так ты… ты там стой, не подходи, – прокашлявшись, выдавил из себя Тархан. Рука сама потянулась к суме на боку. Выудила кусок гладкой кожи и уголёк.

Дрожащее пламя бросало золотистые отблески на её мраморно-белое лицо, на огромные, светлые, как летнее небо, глаза, обрамлённые густыми ресницами. Пухлые, чуть бледные губы были удивлённо приоткрыты. Тархан, позабыв о страхе, быстрыми, точными штрихами начал наносить её черты на кожу.

Водница изумлённо моргнула, склонив голову набок.

– Что ты творишь, смертный? – в её нежном голосе прозвучало неподдельное любопытство.

– Замри, – пробормотал юноша, не отрывая взгляда от своего творения.

Он дорисовывал тонкие линии, добавлял тени – где-то растирал уголь пальцем, делая переход плавнее, где-то нажимал сильнее, подчёркивая изгиб шеи. Набросок был почти готов, но чего-то не хватало.

– А можешь… выйти из-за ивы? Совсем чуть-чуть? – задумчиво спросил он.

На лице девы сомнение сменилось живым интересом. Она несмело шагнула вперёд, выйдя из тени ветвей в неверный свет костра. Прижала ладони к обнажённой груди, и этот жест был полон такой трогательной стыдливости, что у Тархана перехватило дыхание. Хрупкие плечи, тонкая талия, манящий бархат кожи на бёдрах…

Он на миг забыл о рисунке, и уголёк выскользнул из ослабевших пальцев. Никогда… никогда он не видел подобной красоты. Девки в его кочевье сторонились его, считали скучным книжником.

– Ты… – выдохнул Тархан, задыхаясь от нахлынувших чувств. – Ты самый дивный цветок, что я видел в своей жизни…

Слово ласковое сорвалось с губ само собой, но тут же потонуло в хрусте веток и испуганном взвизге водницы.


МСТИСЛАВ

Мстислав не спал. Он лишь делал вид, прикрыв глаза и мерно посапывая. Не доверял он мальчишке-степняку. Не потому что считал его предателем, нет. Просто слаб тот был и пуглив, как заяц. А в их походе сонливость и страх – худшие спутники.

Он услышал всплеск. Услышал, как встревожились кони. И тут же, приоткрыв один глаз, увидел её. Нечисть. Прекрасная, манящая, но оттого лишь более смертоносная. И увидел, как поплыл этот юный книжник, как уставился на неё, разинув рот. Ждал. Выжидал нужного мгновения, позволяя рыбке подплыть поближе к наживке.

Ай да звездочёт! Усмехнулся Мстислав. И впрямь на него клюнула. Или он на неё?

И мгновение настало. Когда девка вышла на свет, а Тархан, позабыв обо всём, начал шептать ей свои нежности, Мстислав двинулся. Не как человек – как рысь, беззвучно и стремительно. Один прыжок – и он уже за спиной у водницы. Он не стал ломать ей руки, как сделал бы с врагом-воином. Действовал иначе. Мягко, но властно обхватил её поперёк тела, одной рукой зажав ей рот, другой – не давая вырваться.

Водница взвизгнула, но звук получился глухим и коротким. Она обмякла в его руках, холодная и скользкая, как речная рыба.

– Попалась, рыбка, – прорычал он ей на ухо, сноровисто затягивая на её тонких запястьях верёвку, которую всегда держал на поясе.

– Ай да молодец, Тархан! – довольно скалясь, бросил он оцепеневшему юноше, который смотрел на него с ужасом и непониманием. – Этак любой деве голову вскружить можно. Прямо не звездочёт, а бес-чарун.

Тархан отмер, неуверенно шагнув к ним.

– Пусти её! – голос его дрожал. – Она не хотела зла!

– Цыц! – рявкнул Мстислав, не сводя с пленницы своих зелёных, полыхнувших яростью глаз. – Ещё слово, степняк, и будешь с её батюшкой Водничьим на дне раков считать. А ну, пошли к костру, голубки. Потолкуем.

Он грубо развернул водницу и, приставив к её спине охотничий нож, толкнул вперёд. Девка поплелась к костру, то и дело спотыкаясь и бросая на него полные ненависти взгляды. Тархан плёлся следом, бормоча то ли мольбы, то ли проклятия.

Шум разбудил Борослава. Старший брат поднялся на локте, протирая заспанные очи. Увидев сцену – Мстислава с ножом, дрожащую нагую деву и перепуганного Тархана – он вмиг прогнал остатки сна.

– Что здесь за игрища посреди ночи? – пророкотал его голос, подобно движению мельничных жерновов.

– Да вот, – Мстислав хищно усмехнулся, толкая пленницу на колени у самого огня. Языки пламени заплясали на её мокром теле. – Поймал живца. Хотела нашего степного дурня в омут утащить.

## ГЛАВА 12

БОРОСЛАВ

Борослав поднялся на ноги во весь свой исполинский рост, нависнув над ними тёмной горой. Он окинул деву тяжёлым, внимательным взглядом. Красива, не поспоришь. Такой красотой только морочить да губить. Но в её огромных, как озёра, глазах плескался не только страх, но и гордое упрямство. Она не плакала и не молила о пощаде, лишь смотрела на своих мучителей исподлобья, как пойманный зверёк.

– В ней нет зла! – выкрикнул Тархан, бросаясь вперёд и заслоняя её собой. – Я видел… чувствовал! Она говорила со мной!

Мстислав презрительно фыркнул, отталкивая юношу в сторону.

– Видел он! Покуда бы ты зенки свои протирал, уже б пузыри по дну пускал. Рассказывай, нечисть, почто к нам пришла? – Он ткнул её носком сапога в бок. – Правду говори, аль язык твой на вожжи пущу.

Девушка вздрогнула, но глаз не опустила.

– Я Волна, – голос её прозвучал тихо, но удивительно чисто, будто звенел ручей. – Дочь Водничьего. Не хотела я вам зла. Лишь любопытно стало. Смертные давно в наши края не захаживали. А этот… – она кивнула на Тархана, – он не такой, как все. Душа у него светлая, чистая.

– А ну как врёшь? – не унимался Мстислав. – Пришла, усыпила сладкими речами, а потом бы и утянула. Одного за другим.

– Он сам заговорил, – упрямо повторила Волна. – И подходить не собирался. Он… рисовал…

Борослав молча слушал их перепалку. Он видел, что брат его распаляется всё больше, а степняк вот-вот в слёзы ударится. Нужно было решать. С одной стороны, Мстислав был прав: доверять речной нечисти – гиблое дело. С другой – юнец заступался за неё так пылко, будто за родную сестру. Да и сама дева не походила на бездушную тварь.

– Довольно, Мстислав, – наконец произнёс Борослав, и его спокойный голос заставил младшего брата умолкнуть. – Отпусти её.

Мстислав недоверчиво уставился на брата.

– Ты в своём уме, Борислав? Она же нас всех…

– Я сказал, отпусти, – повторил старший брат, и в голосе его прорезалась сталь. – Но прежде она даст клятву.

Он подошёл к пленнице и присел перед ней на корточки. Их глаза встретились.

– Ты дашь нам клятву, дева, что не причинишь нам и нашим коням вреда, – его голос был ровным и твёрдым, не терпящим возражений. – Что не станешь строить козни и насылать морок. Поклянёшься, что до той поры, пока мы не покинем владения твоего отца, ты не тронешь нас.

Волна смотрела на него долго, изучающе. В глубине её глаз-омутов что-то мелькнуло – то ли удивление, то ли уважение.

– А если я откажусь? – тихо спросила она.

– Тогда мой брат сделает то, что обещал, – без тени сомнения ответил Борослав.

Мстислав довольно хмыкнул и поиграл в руке ножом. Волна тяжело вздохнула и кивнула.

– Я согласна.

– Клятва должна быть на крови, – отрезал Мстислав. – Чтоб наверняка.

Борослав молча протянул руку. Младший брат, помедлив мгновение, вложил в неё свой нож. Борослав взял тонкую, холодную руку Волны. Её кожа была гладкой, без единой морщинки. Он осторожно провёл остриём по её ладони. Девушка даже не поморщилась, лишь крепче сжала губы. На коже выступила капля крови. Густая, тёмная, почти чёрная.

– Клянись, – приказал Борослав.

Мстислав развязал верёвки на её запястьях. Волна потёрла налившиеся багрянцем следы и, подняв на них свои бездонные глаза, заговорила. Голос её окреп, наполнился силой самой реки.

– Клянусь водами вечными и дном безмолвным! Клянусь именем отца моего, Водничьего! Клянусь кровью своей, что не причиню вам вреда, покуда ноги ваши ступают по этому берегу. Слово моё крепче речного камня. Нарушившая клятву обратится в тину болотную, в пену речную, в прах придорожный. Да будет так!

Она стряхнула каплю крови с ладони в костёр. Та с шипением коснулась углей. Пламя взревело, вспыхнув пронзительно-синим светом. Синие огоньки взметнулись ввысь, переливаясь, как сапфиры, и тут же угасли. Костёр снова затрещал, играя привычными янтарными языками.

Борослав кивнул, удовлетворённый.

– Теперь ступай…

Мстислав, всё ещё недоверчиво косясь на водницу, нехотя убрал нож в ножны. Волна медленно поднялась с колен. Она бросила на Тархана долгий, печальный взгляд, от которого у того, казалось, сердце разорвалось. Прежде чем уйти, она подошла к юноше и выхватила из его ослабевших пальцев рисунок.

– Это моё, – прошептала она. – В благодарность за то, что ты увидел во мне не чудище. – и быстрый подарила поцелуй в щёку, оставив на коже ледяное прикосновение губ: – Ежели нужно что, в чём могу помочь, ты к воде подойди да шепни: «Волна». Я приду и любую твою просьбу выполню…

Затем повернулась к братьям.

– Вам бы поторопиться, смертные, – проронила она уже у самой воды. – Клятва моя! Я вас не трону, Но она вас от ни сестёр, ни от отца не убережёт. Он скоро пробудится ото сна, в который мы, дочери, его погружаем, дабы нрав его буйный усмирить. Он не жалует людей, особенно которые близь его дочерей вертятся. И гнев его будет страшен. Он не связан клятвами.

Она уже готова была скользнуть в воду, но обернулась.

– Переправиться вам будет нелегко. Отец всякого, кто в его воды сунется без спроса, на дно утягивает. Ему откуп нужен. Богатый. – Она метнула быстрый взгляд на коней.

– Что?! – ужаснулся Тархан. – Коней ему отдать?

Волна лишь равнодушно пожала плечами.

– Жизнь дороже коня. Аль нет? Решайте сами.

И с этими словами она повернулась и без всплеска скользнула в тёмную, непроглядную воду. Лишь круги разошлись по поверхности и тут же исчезли.

На поляне повисла тяжёлая тишина. Мстислав зло сплюнул в костёр. Тархан стоял как вкопанный, глядя на то место, где скрылась его ночная гостья и словно зачарованный, приложив руку к щеке, куда его водяница поцеловала.

– Вот же проныра, – с нескрываемым изумлением протянул Мстислав, почёсывая затылок. – И подсобила, и озадачила.

– Да-а-а, – коротко хохотнул Борослав, поднимаясь во весь свой исполинский рост. – Чего встали? Слыхали, что девка сказала? Быстрый перекус и за работу! До следующего захода солнца нам надобно быть на том берегу. Живо!

## ГЛАВА 13

БОРОСЛАВ

Утренняя трапеза вышла скорой и безмолвной. Каждый думал о своём, хмуро глядя на свинцовую гладь воды. Вяленое мясо казалось безвкусным, а остатки лепёшки застревали в горле. Как перебраться на тот берег? Мысль эта давила на плечи потяжелее походной сумы.

– И долго мы тут киснуть будем? – не выдержал Мстислав, отшвырнув обглоданную кость. В его зелёных глазах полыхнуло нетерпение. – Кликнуть девку речную, да и все дела! Мигом переправит.

Тархан, до того витавший в сладких грёзах, где прекрасная Волна вновь дарила ему поцелуй, вздрогнул.

– Негоже её по пустякам тревожить, – тихо, но твёрдо возразил он, не сводя с воды заворожённого взгляда. – Её помощь – дар бесценный, а мы не калеки, сами управимся. Нельзя гневить её отца.

Мстислав изогнул бровь, а на губах его заиграла язвительная усмешка.

– Ох, как мы заговорили! – протянул он, подавшись вперёд. – Тогда ты, поди, готов супротив её отца выстоять, да на другой берег без потерь перебраться.

– Водничий – очень могущественное существо, у меня нет оружия против него, Тархан сник. – Но ежели правильно помню против него может помочь – дудочка волшебная! Она музыку играет, а царь засыпает…

– Ого, – насмешливо присвистнул Мстислав, – и, конечно же, она у тебя есть!

Степняк вспыхнул, как маков цвет. Опять этот зеленоглазый змей уязвил его в самое сердце. Жгучий стыд опалил щёки.

– Н-нет… – пролепетал Тархан, вжимая голову в плечи.

– Так какой нам прок от твоих россказней? – рявкнул Мстислав, вскакивая на ноги. – Водницу зови, говорю! Нечего время терять!

– Цыц, Мстислав. – Глубокий, спокойный голос Борослава опустился на плечи младшего брата тяжёлой дланью, заставляя умерить пыл. Он посмотрел на Тархана, и в его суровом взгляде мелькнуло одобрение. – Мальчишка прав. Не пристало нам за девичьи юбки прятаться. В поход ратный вышли, а не любезничать с навьями. Своими силами управимся.

Мстислав дёрнул плечом, но против воли старшего не пошёл. Смягчился, хоть и нехотя.

– На плоту можно… – буркнул он, отводя взгляд.

– Вот и ладно, – кивнул Борослав, поднимаясь во весь свой исполинский рост. – Ты, Мстислав, за деревьями. Да выбирай те, что посуше. Тархан, с тебя лыко да гибкие ветви на связку. Живо за дело.

Работа закипела. Топор в руках Мстислава казался пёрышком. С молодецкой удалью он валил вековые сосны, и от их гулкого падения вздрагивала земля. Силища в нём была необузданная, как весенний паводок.

Тархан, суетливо надирая длинные ивовые прутья, то и дело бросал на братьев восхищённые и вместе с тем испуганные взгляды. Да, степняки были иными – сухими, жилистыми, выносливыми. А Микуличи, казалось, взяли мощь от самой земли-матушки. Под их взмокшей от пота кожей мышцы перекатывались тяжёлыми валунами.

– Не глазей, а помогай, – добродушно пробасил Борослав, проходя мимо с двумя толстенными брёвнами на плечах, которые иной бы и с места не сдвинул.

Степняк вздрогнул и с удвоенным усердием принялся плести из прутьев крепкие верёвки. Дело это он знал, и вскоре у его ног выросла целая гора тугих жгутов.

К вечеру, когда солнце коснулось багряным краем верхушек деревьев, широкий, добротный плот был готов. Умывшись в реке ледяной водой, они наскоро перекусили.

– Сейчас же и отправимся, – решил Борослав. – Ночевать на этом берегу опасно. А так, глядишь, до кромешной тьмы и переправимся.


ТАРХАН

Страх, холодный и липкий, пробирался под одежду, студил кровь. Плот медленно отчалил от берега и поплыл по тихой, почти стоячей воде. Микуличи, стоя по краям, молча отталкивались от илистого дна длинными шестами. Тишина сгущалась, давила на уши. Берег таял в сумерках, а другого всё не было видно. Река казалась бездонной чёрной ямой. Луна, на которую так уповал Тархан, укрылась за плотной завесой туч.

– Словно в киселе плывём, – прошептал Мстислав, и голос его прозвучал глухо и тревожно. – Пятой точкой чую, без боя из воды не выбраться.

Словно подтверждая его слова, внезапно до слуха донёсся тихий гул. Он нарастал, шёл, казалось, из самых недр реки.

Плот дёрнуло.

Появилось течение. Оно несло их, влекло за собой, будто к брёвнам привязали невидимые верёвки. Скорость нарастала, плот начало кренить. Микуличи, как по команде, встали спина к спине в центре, готовые к бою.

Тархан дико озирался. Что это? Где?

Из мрака, точно чёрная змея, вынырнуло толстое водяное щупальце. Оно вмиг обвило его щиколотку и с нечеловеческой силой поволокло к воде. Тархан закричал, дико, пронзительно. Сверкнул в полумраке меч Борослава – и водяные путы, разрубленные пополам, безвольно шлёпнулись на плот, окатив всех ушатом ледяной воды.

Прийти в себя он не успел. С другой стороны вздыбилась огромная волна и напала на Мстислава. Десятки водяных жгутов, тонких и быстрых, как кнуты, захлестали по воздуху. Младший Микулич, рыча от ярости, отбивался ножом. Там, где лезвие касалось воды, жгуты распадались, но тут же сплетались вновь. На подмогу брату ринулся Борослав. Его широкий меч кромсал водяные плети, превращая их в мириады брызг.

Плот раскачивался всё сильнее. Водяные щупальца возникали то тут, то там. Силы были на исходе.

И вдруг всё прекратилось. Так же резко, как и началось. Тишина, страшнее грохота боя, оглушила.

Гул вернулся. Теперь он был сокрушающим.

Вокруг забурлили, запенились водовороты, швыряя плот от одного к другому. И тогда Тархан увидел его. Впереди, из мрака, вырастала исполинская волна, увенчанная подобием чудовищной головы с горящими фосфорическим светом глазами.

– Царь водный!.. – не то вскрикнул, не то прохрипел он, указывая дрожащей рукой во тьму.

Плот взмыл вверх по гребню гигантской волны, накренился. Тархан рухнул на колени, зажмурился, вцепившись в брёвна мёртвой хваткой. Ощущение падения в бездну…

И тишина.

Сквозь звон в ушах пробилась протяжная женская песня. Нежная, убаюкивающая, она дарила покой. Липкий страх отступил.

Тархан открыл глаза. Яркое солнце ослепило. Он лежал на мягкой траве, а на мелководье, смеясь, плескались обнажённые девы с дивными, распущенными по воде волосами. И среди них – она. Волна. Сердце забилось радостно и гулко.

Краем глаза он заметил Микуличей. Борослав, щурясь от удовольствия, широко улыбался. Мстислав лежал на спине, и в его зелёных глазах плясали бесстыдные огоньки.

Внезапно небо потемнело. Ударил гром. Лица дев исказились злобой. Берег под ногами зашевелился, превращаясь в зыбучий песок, который неумолимо затягивал, сдавливая грудь.

Земляной покров сомкнулся над головой. Воздух кончился.

Тархан дёрнулся в последней конвульсии и услышал до боли знакомый нежный шёпот:

– Тш-ш-ш… всё будет ладно.

Из сумрака вынырнуло лицо Волны. Она склонилась над ним, и её влажные губы коснулись его губ, возвращая к жизни.

Он судорожно распахнул глаза. Из горла вырвался ком воды, и он закашлялся, раздирая лёгкие. Волна, его спасительница, смотрела на него взволнованно. Рядом, отплёвываясь, приходили в себя Микуличи. Возле них, испуганно жались другие водницы, прикрывая наготу волосами. Неподалёку глухо рокотал водопад. Царь водный всё-таки сбросил их…

– Уходить вам надобно, – прошептала Волна. – Мы отца усыпили песнями, но скоро он проснётся. Тогда всем несдобровать. Оружие ваше на берегу, мы сберегли, но коней… коней забрали в уплату, дабы отца задобрить, когда проснётся.

Она ещё раз коснулась его щеки, и в её огромных глазах застыла печаль. Затем, быстро, почти невесомо, поцеловала его и без всплеска скользнула в тёмную воду.

Микуличи, не теряя ни секунды, бросились к оружию. Схватив своё, они помчались прочь от реки, вглубь суши. Тархан, пошатываясь, кинулся за ними. Они неслись сквозь высокую траву, взобрались на крутой холм и, наконец, вломились в спасительную темень леса. Когда силы иссякли, Борослав остановился на небольшой полянке.

– Всё, – выдохнул он, сгибаясь пополам. – Привал.

Тархан рухнул на землю, как подкошенный. В ушах гудело, лёгкие горели огнём.

– Тархан, – донёсся до него сквозь туман усталости голос старшего Микулича, – веток собери. Костёр надобно разжечь.

Он не спорил. Приказ был сродни смертному приговору, но он, качаясь, поднялся и поплёлся в чащу.

– Мстислав, – продолжил Борослав, – на тебе добыча.

Младший брат молча поправил за спиной лук и бесшумно растворился в ночном лесу.

Ночь обещала быть долгой. И впервые за много дней Тархан был благодарен этому лесу за то, что он укрыл их от гнева речного царя.

## ГЛАВА 14

БОРОСЛАВ

Ночь навалилась на них разом, без сумерек и заката. Сплошной купол из чёрных, похожих на лапы чудищ, ветвей сожрал остатки дневного света. Борослав сидел у огня, подперев подбородок могучим кулаком, и слушал тишину. Тишина эта была недоброй, звенящей. Не пели в ней сверчки, не ухали совы. Она давила, закрадывалась в уши вязкой смолой, от неё хотелось заткнуть уши и закричать.

Мстислав, едва его голова коснулась подложенной под неё сумы, тут же затих, провалившись в сон. Тархан, свернувшись у самых углей, мелко подрагивал, будто в ознобе. Его бледное лицо во сне то и дело искажалось страдальческой гримасой, губы шептали что-то неразборчивое на своём, степном наречии. Мальчишку скрутила хворь – запоздалая плата и за ледяные объятия Властницы, и за погоню призрачной орды. А может, и сам этот лес, чуя в нём слабость, впился в него незримыми клыками.

Борослав сурово сдвинул брови и подбросил в костёр охапку сухих веток. Пламя взметнулось, заплясало, отгоняя плотные, маслянистые тени. Ночь не сдавалась. Она дышала ему в затылок могильным холодом. Глаза слипались, тело, измотанное переправой и долгой дорогой, молило о покое. Стоило на миг прикрыть веки, как дрёма тут же ласково окутывала его, убаюкивала мирным треском костра.

Вдруг совсем рядом, так близко, что волоски на загривке встали дыбом, раздался протяжный, тоскливый вой. Не волчий – иной. В нём слышался плач покинутого дитя и скрежет гнилых зубов.

Богатырь вздрогнул, дико озираясь. Никого. Он яростно тряхнул головой, отгоняя наваждение. Но стоило огню чуть приутихнуть, как во тьме, обступившей их поляну, то тут, то там начали вспыхивать огоньки. Зелёные, как болотная топь. Синие, как предсмертный холод. Им вторил зловещий хруст, будто кто-то огромный, невидимый, шагал по лесу, ломая вековые деревья, как сухие прутья.

Холодный, липкий страх, которого он не знал в самой отчаянной сече, прокрался в душу. Борослав придвинул к себе свой исполинский меч. Прохладная рукоять привычно легла в ладонь, и одна лишь близость верного оружия согрела сердце, прогнала стыдную дрожь.

Лес ожил. Кособокие, узловатые подобия людей, сплетённые из гниющих корней и тьмы, тянули к нему свои кривые руки-ветви. Они не нападали в открытую, нет. Они возникали на краю света от костра, качались, корчились и беззвучно шевелили губами-щелями, суля ему покой и прохладу вечного сна. Борослав отмахивался мечом – клинок со свистом резал лишь воздух, но в ответ раздавались хриплые, полные сожаления вздохи, и нечисть отступала, растворяясь во мраке.

Проклятущий!

Тархан у огня застонал громче. Брат рядом заворочался, что-то неразборчиво мычал во сне. Видать, и до них добрались духи этого леса. Лесовик балует, не иначе. Ничего, до утра бы продержаться, а там, под солнцем, станет легче. Борослав снова и снова подбрасывал дрова в огонь, и тьма нехотя отступала, но не уходила, затаившись за деревьями и выжидая. Он держал оборону до первого серого луча, что с трудом пробился сквозь чёрную листву.


МСТИСЛАВ

Мстислав зевнул так, что челюсть свело, и нехотя сел. Ощупал шею, покрутил головой, разминая затёкшие мышцы. Состояние было такое, будто его всю ночь месили цепами, а после ещё и конями топтали.

– У-ух, – выдохнул он, с неудовольствием оглядываясь.

Куда это их бес занёс? Лес был чужой, неприветливый. Могучие, змеевидные корни выпирали из земли, похожие на жилы чудовища. Пахло гнилью и сырой землёй, и от этой вони мутило.

– Борослав, – хрипло позвал Мстислав.

Старший брат, дремавший сидя, дёрнулся и запоздало схватился за меч. Глаза его были красными, лицо – серым от усталости.

– Тише ты, – укоризненно осадил его Мстислав, кивнув на Тархана.

Степняк лежал у догорающего костра, скрючившись. Бледное лицо покрылось синюшной испариной, тело сотрясала лихорадка. Мстислав приложил ладонь к его лбу – огонь.

– Захворал, – заключил он, отдёрнув руку. – Коли знахаря не сыщем, помрёт малец.

Борослав яростно помотал головой, окончательно прогоняя остатки сна. Он торопливо поднялся, на ходу поправляя рубаху, и натянул просушенные у огня сапоги.

– Нельзя здесь мешкать, – глухо произнёс он, и впервые в его голосе Мстислав услышал неприкрытую тревогу. – Лесовик всю ночь вокруг кружил, сжить со свету норовил. Похоже, до самого Черниг-Леса добрались. Назад дороги нет. Только вглубь. Ведьма тут жить должна.

– С ума сошёл? – опешил Мстислав. – Какая ещё ведьма? Ты что удумал?!

– Ты над мальцом потешался, а я слушал, – вкрадчиво пояснил старший, и Мстислав почувствовал, как щёки заливает краска. – Много он чего дельного сказывал. А ты всё шутки шутил.

Мстислав проглотил обиду. Укор был справедлив, но что поделать с натурой своей?

– Так вот, в его сказах, – невозмутимо продолжал Борослав, – главное было то, что все россказни о ведьме – домыслы да страхи бабьи. А на деле – ведунья она, травами лечит, людям помогает.

– И ты решил на наших шкурах проверить, так ли оно? – не удержался от едкого замечания Мстислав.

– А есть у нас иной выбор? – отрезал Борослав, и его взгляд стал твёрд, как кремень.

Выбора не было.

Собрались наспех, о завтраке и не помышляя. На Тархана, что в беспамятстве прижимал к груди свою суму с картой, натянули штаны, рубаху, халат. Чертыхаясь, Мстислав взвалил почти бесчувственное тело степняка себе на спину.

– Ух, костлявый, а тяжёл, зараза, – пробурчал он, продираясь сквозь заросли.

Шли долго. Конца и края этому лесу не было видно. Могучие корни, будто назло, раскинулись по земле огромными волнами – приходилось либо обходить их, делая крюк, либо переползать, тратя последние силы. Мстислав всё чаще опускался на колено, но, поймав на себе тяжёлый взгляд брата, упрямо поднимался и шёл дальше.

Во время очередной передышки он опёрся о ствол дерева, жадно хватая ртом воздух. Ноша казалась неподъёмной.

– Давай я, – раздался за спиной голос Борослава.

Мстислав обернулся. Брат был бледен, глаза ввалились, под ними залегли тёмные тени. Сам на грани истощения.

– Сам, – выдохнул Мстислав, через силу поднимаясь на ноги. – Ты всю ночь не спал.

Он упрямо побрёл дальше, стирая с лица едкий пот. Скинуть бы обузу… и делов-то. Пусть валяется…

Чёрт! Совесть колола больно, не позволяя бросить мальца. Вроде и не свой, а всё ж… Привык.

Впереди раздался треск. Листва неестественно зашелестела, в стороны полетела щепа, будто стадо свирепых туров ломилось сквозь чащу. Стволы деревьев оживали. Они покачивались, поскрипывали, а их ветви-руки со свистом рассекали воздух, норовя хлестнуть, схватить, утащить.

Борослав отмахивался мечом от загребущих сучьев, что стегали его, точно розги. Лезвие исполинского меча отсекало вражьи «руки», и те с хлюпаньем падали на землю. Дерево с гулом сотрясалось, а потом замирало, но тут же оживало соседнее.

Надо помочь! Мстислав уже было порывался сбросить Тархана, как вдруг Борослав, проскользнув под очередной нападающей веткой, с размаху рубанул мечом по толстому стволу. Глухой удар – и в коре осталась глубокая рваная рана, из которой засочилась тёмная, густая жижа. Дерево затихло. И разом всё вокруг вымерло. Наступила зловещая, напряжённая тишина.