Parvana Saba
Рождённая пророчеством

Пролог

В самом сердце Европы, где карта теряет точность, а компасы начинают вести себя странно, среди изумрудных холмов, окутанных туманом, и лесов, чьи деревья помнят шаги древних королей, раскинулось королевство, о котором не рассказывают в учебниках истории. Его имя – Элария. Страна, где сама реальность казалась чуть более гибкой, чем принято считать, где магия не была выдумкой, а частью дыхания мира. Здесь ветер шептал на забытых языках, а реки несли в себе не только воду, но и память. Земля Эларии пульсировала жизненной силой, древней, чем само время, и каждый камень, каждая тропа, казалось, знала больше, чем любой мудрец.

Элария была не просто государством – она была живым организмом, сплетением природы, духа и человеческой воли. Её жители веками жили в гармонии с окружающим миром, не разделяя магию и науку, интуицию и разум. Под правлением короля Аларика и королевы Серафины, страна процветала, словно цветущий сад, где каждый лепесток знал своё место. Их правление было не только справедливым, но и почти мистическим: они не просто управляли – они слышали землю, чувствовали её настроение, и умели говорить с ней на языке, который давно забыт в других уголках мира.

Но двадцать лет назад всё изменилось. В одну роковую ночь, когда звёзды будто отвернулись от земли, королевская семья исчезла. Не было ни крика, ни следа, ни единой улики. Дворец опустел, как будто выдохнул последнюю тайну. Люди проснулись в мире, где привычный порядок рухнул, а свет, казавшийся вечным, начал тускнеть. Слухи распространились мгновенно – говорили о предательстве, о древнем проклятии, о тёмной магии, пробудившейся из глубин. Одни утверждали, что король был обманут ближайшими советниками, другие – что сама земля отвергла своих правителей.

Королевство, некогда единое, распалось на фрагменты, как зеркало, разбитое чьей-то дрожащей рукой. Города стали жить по своим законам, леса – по своим. Трон, некогда символ единства, остался пустым, покрытым пылью и молчанием. Надежда, которая ещё теплилась в сердцах, постепенно превратилась в легенду. Люди начали рассказывать истории о потерянном наследнике – ребёнке, который, возможно, выжил, скрытый от глаз мира, и однажды вернётся, чтобы восстановить порядок. Эти сказки стали частью детства, их шептали у кроватей, вплетали в колыбельные, рисовали в книгах с потёртыми страницами.

Но никто не знал наверняка, что было правдой, а что – утешением. Элария осталась в тени, забытая картографами, но не забытая сердцами. И в этой тени, среди руин и шепота, начиналась новая история – история того, кто осмелится переступить порог и узнать, что осталось от королевства, где магия когда-то была воздухом, а надежда – светом.

Глава 1: Письмо с малиновой печатью

Амелия Картер стояла за дубовым столом в Бостонской публичной библиотеке и позволяла пальцам скользить по тиснёным названиям книг, как музыкант проводит рукой над клавишами, ещё не касаясь их. Шрифт золотился на потемневших корешках, лампы с зелёными абажурами рассеянно мерцали, а пыльные частицы, взвившиеся от её движения, плавали в жёлтом, как чай, свете. Запах старой бумаги и чернил утешал – густой, терпкий, чуть сладковатый. Он был неотъемлемой частью её тихой, размеренной жизни, как приглушенный стук каблуков в читальном зале и ровный щелчок штамповочной машинки внизу.

В двадцать пять Амелия уже знала, какая это роскошь – не торопиться. Она выбирала истории не по громкости рекомендаций, а по едва уловимому внутреннему согласию: как иногда выбирают чашку – в ладонь легла, и значит, твоя. Её собственная жизнь была ничем не примечательной, но наполненной малозаметными радостями. По утрам она занималась каталогизацией новых поступлений: проверяла накладные, присваивала шифры, аккуратно клеила штрих‑коды, а в карточный ящик, который в этой библиотеке по капризу традиции всё ещё вёлся, вписывала аккуратные строки тушью. Днём помогала посетителям найти идеальное чтиво – от учебников по статистике, выматывающих даже в аннотациях, до романов, которые сами распахивали двери в миры, далёкие от её собственного. К вечеру возвращалась в свою скромную квартиру в трёх остановках от Копли, ставила чайник, доставала с полки плед, так мягкий, что казался облаком, и открывала классический роман, тот, где конец она знала наизусть и всё равно каждый раз волновалась.

Той осенью Бостон был особенно красив. Листья клена, собранные ветром в щедрые вихри, кружились за высокими окнами, а в парке перед библиотекой прохожие зябко прятали руки в карманы. С утра шёл прозрачный дождь, оставив на гранитных ступенях тонкую слюду влаги, которая к полудню превратилась в мелкие зеркальца. В такие дни Амелия любила разбирать почту – занятие простое, спокойное, с осязаемым результатом. Журналы для расписки, каталожные уведомления, счета за обслуживание, рекламные буклеты курсов из соседнего колледжа – всё раскладывалось в аккуратные стопки. И вдруг среди привычной бумаги обнаружился конверт, который сразу изменил воздух вокруг себя, как меняется дом от букета на столе.

Конверт был кремовым, плотным, будто тканым; когда Амелия провела по нему ногтем, бумага отозвалась сухим, уверенным шёпотом. Адрес был выведен тонким, чётким почерком, в котором угадывались строгие школы с каллиграфическими прописями. Углы не были машинально ровными – их будто прижали к столу ладонью, – и это ещё больше выделяло послание на фоне безликих конвертов с оконцами. На клапане сияла капля застывшего малинового воска, отпечатанная печатью: лев, обвитый розой. Лепестки, тонкие, как лезвие, впивались в гриву, а зверь смотрел в сторону, не агрессивно – задумчиво.

Сердце Амелии стукнуло чаще – вовсе не от страха, от неожиданного, детского возбуждения. Любопытство, отточенное годами чтения, всегда брало в ней верх: стоит попасть в руки книге с редким экслибрисом – и она уже мысленно в архиве, уже ищет и находит. Теперь книга была конвертом.

Она поддела край ножом для бумаги – тонким, как язык ящерицы. Воск дал трещину, как замёрзшая лужа под каблуком, но печать осталась целой. Внутри лежал сложенный вдвое лист тяжёлого пергамента, из тех, что приятно шуршат и держат форму. Бумага отливала слоновой костью, по краю шёл тонкий водяной знак – незнакомый, словно вязь из другого алфавита. Чернила были тёмные, почти чёрные; буквы – ровные, уверенные. Амелия прочла:

«Уважаемая мисс Амелия Картер,

Настоящим письмом уведомляю вас о включении вашего имени в завещание покойного сэра Реджинальда Хартли. Оглашение документа состоится в его родовом поместье, расположенном в Эларии, в установленный срок.

Ваше личное присутствие необходимо, как признанного наследника, для вступления в права и участия в дальнейших процедурах, предусмотренных законом и волей покойного.

Прошу вас считать это приглашение официальным и обязательным. Все расходы, связанные с прибытием, будут покрыты согласно распоряжению сэра Хартли.

С уважением,

Эдвин Кларк

Адвокат, управляющий наследственным делом»

Она перечитала письмо ещё два раза, стараясь уловить в бумаге подвох, и каждый раз строки складывались в ту же недоумевающую мелодию. Имя «сэр Реджинальд Хартли» звучало так, будто его произносили в тяжёлом кабинете с камином, под стук дождя по витражам. «Элария» – и вовсе как топоним, выпавший из страницы викторианского романа: то ли страна, то ли провинция, то ли вымысел. А «ваше присутствие… обязательно» – сухая, юридическая формула, от которой невольно выпрямляешь спину.

Амелия нахмурилась, как делает человек, внезапно обнаруживший знакомое слово в незнакомом алфавите. Она не знала никакого сэра Реджинальда Хартли. В списке редких дарителей библиотеки такой фамилии не значилось, в её адресной книге – тоже. Она провела большим пальцем по строке «наследника его имущества» и отдёрнула руку, как будто прикоснулась к горячему чайнику. Наследство? Её?

Первым было желание отложить письмо – туда, к рекламным буклетам, где цифры скидок обещают изменить жизнь, но не меняют ничего. Она положила его на край стола, как кладут рядом с собой приглашение, в котором заранее отказали. Потом взяла снова. Села. Встала. Снова села. На обороте, мелким курсивом, были проставлены дата и час – достаточная чёткость, чтобы исключить розыгрыш, и достаточная неопределённость, чтобы не облегчить поиски тем, кто стоит «не в списке». Возвращённого адреса не было, только то самое слово: Элария.

В течение следующих дней Амелия пыталась вести себя так, будто ничего не произошло. Утром – шифры и накладные, днём – рекомендация почитать «Нортенгерское аббатство» той студентке, что просила «что‑нибудь не слишком длинное, но умное», вечером – чай с бергамотом и знакомая книга, на которую ложится тёплый свет настольной лампы. Но привычная ритмика дала сбой, как часы, в которые попала пылинка. Мысли возвращались к кремовому конверту, к малиновому воску, к льву с розой. Письмо лежало в верхнем ящике стола, и всякий раз, открывая его за бумажными скрепками или корректурной лентой, она видела этот ровный край и отводила глаза, будто встречалась взглядом со знакомым, которого не может назвать по имени.

Ночи стали длиннее. То ли из‑за дождей, то ли из‑за письма. Во сне она видела туманные леса – не кроны Бостон‑Коммон, а иные, старше, гуще, где мох ложится на камни, как покрывало, а стволы уходят вверх, в серую безысходную высоту. Она видела далёкие, кромешно‑тёмные башни, их окна горели ровными точками, как нотный стан; казалось, если прислушаться, можно различить музыку, которую эти окна выстукивают в ночь. Иногда снился сам герб – лев и роза, переплетённые не как на печати, а живые: зверь осторожно трогает лепестки своим тёплым носом, роза не ранит, а хранит. Просыпаясь, Амелия какое‑то время не могла понять, где находится: в её крошечной спальне, где стены окрашены в светло‑серый, или на узкой тропе, ведущей к древней арке.

Днём она поймала себя на том, что, не думая, потянулась к шкафу со справочниками по географии. Старый «Географический указатель» тяжёлой глыбой лег на стол, страницы пахли канифолью и пылью читальных залов. «Элария», – вывела она карандашом на черновике, чтобы не забыть, как звучит. Перелистала страницы. «Эль‑Ариа» – марокканская коммуна, «Эль‑Ария» – орфографическая вариация арабского названия, несколько похожих слов в названиях рек и гор, но ничего, что резонировало бы с её «Эларией». Она проверила современные базы, погуглила – страницы выдали путаницу из блогов, фантазий, настольных игр и пары академических статей, где слово всплывало как историческая загадка. Не то, не уверенно, не достаточно. И всё же чувство, что «Элария» – это не пустой звук, крепло, как крепнет чай, если его забыть за разговором.

Рассказать кому‑то? Мысль обожгла неожиданным смущением. Сказать миссис Уиттекер, коллегe с веснушками и бесконечным запасом шерстяных кофт, что её приглашают на оглашение завещания? Мистер Далтон, невозмутимый хранитель редкого фонда, улыбнётся уголком губ и скажет: «Старые фамилии любят красивые жесты», – а потом добавит, что в наши дни без юриста никуда. Она почти пошла к нему, потом остановилась. Письмо было слишком личным, чтобы сделать из него тему для стойки регистрации.

Вечером, вернувшись домой, она достала из шкафа маленький чемодан на колёсиках – тот самый, который возила на два‑два дня к морю прошлым летом. Чемодан был как знак, сделанный огрызком карандаша на полях: слабый, но заметный. Она положила его рядом с креслом, не открывая. Рядом на столике легла записная книжка с плотными страницами. На первой строке она написала: «Что взять?» – и перечень получился странно приземлённым: паспорт, свитер, удобные ботинки, зарядки, книга для дороги. На следующей странице – «Если это ошибка?» – и ничего больше. Страница оставалась пустой, как поле перед домом, к которому ещё не проложили тропинку.

Письмо лежало теперь не в библиотечном ящике, а у неё дома, в коробке для открыток и старых билетов из кино. Иногда она прикладывала конверт к свету: водяной знак проявлял тонкий узор, не герб, не буквы – чуть заметные волнистые линии, как рябь на озере. Иногда улавливала почти невесомый запах – не парфюм, нет, что‑то смолистое, лесное, как у новой деревянной рамки. Она гладила печать подушечкой большого пальца и снова читала формулу «ваше присутствие… обязательно» – и не знала, почему именно эта сухая фраза согревала её больше всего. В ней было нечто от адресности: не «если пожелаете», не «при случае», а «нужно». Нужна.

На третий день после получения письма ей приснилось, что она идёт по длинному коридору. Пол покрывала старинная плитка с потерянным рисунком, стены украшали овальные портреты, и каждый взгляд с полотен был незрим, но ощутим. В конце коридора – высокая дверь с тем самым гербом. Амелия протянула руку к ручке, но дверь сама распахнулась ей навстречу, и из темноты шагнул человек в тёмном сюртуке. Он что‑то сказал – и она не разобрала ни слова, как не разбирают, как звучит море, пока не подойдёшь к воде. Проснувшись до будильника, Амелия больше не смогла заснуть. Она сидела в полумраке кухни, слушала шипение чайника и думала о том, что сны – это тоже род записок. Иногда – от нас самих.

«Ошибка?» – она пробовала мысленно разные сценарии. Может, где‑то в нотариальной конторе перепутали адреса? Возможно, существовала другая Амелия Картер, которой и предназначалось всё это? И всё же, если это ошибка, почему сердце стучит так, будто она услышала своё имя, названное вслух в толпе? Если розыгрыш – то почему никто не спросил денег, паролей, ничего, кроме её времени и присутствия? Иногда самое недорогое и оказывается самым дорогим.

На четвёртый день она постучала в кабинет заведующей и попросила несколько дней отпуска. «Решила ненадолго уехать. К родственникам», – сказала она и впервые услышала, как это звучит на языке, не привыкшем к подобным формулировкам. Заведующая подняла глаза, задержала взгляд на Амелии чуть дольше, чем обычно, будто пыталась прочесть между строк. Но ничего не сказала – только кивнула, поставила подпись и вернулась к бумагам. Амелия вышла из кабинета с лёгкостью, которую не чувствовала давно. Как будто сама себе разрешила – не просто уехать, а выйти за пределы привычного.

Вечером она упаковала чемодан. Без суеты, почти машинально, но с внутренним трепетом, как перед экзаменом, к которому невозможно подготовиться. Вещи складывались не по погоде, а по ощущениям: любимый шарф, старый блокнот, фотография, которую она не брала с собой уже много лет. Всё это казалось не багажом, а ключами – к чему-то, что ещё не имело названия.

На рассвете, когда город только начинал просыпаться, она села в такси и, не оглядываясь, направилась в аэропорт. Впереди было не просто путешествие – а нечто, что требовало внутреннего согласия. Не объяснений, не гарантий, а готовности быть в моменте, где всё может измениться.

Она не знала, что ждёт её в Эларии. Но знала, что не может не поехать.

Глава 2: Преодоление порогов

Путешествие в Эларию началось с долгого трансатлантического перелёта, который казался не просто дорогой, а своеобразным переходом между эпохами. Пока самолёт снижался сквозь плотные облака, Амелия прижималась к иллюминатору, словно боялась пропустить хоть одно мгновение. Внизу раскинулся пейзаж, казавшийся нетронутым современностью: лоскутные поля, словно собранные в гигантское одеяло, мерцали различными оттенками зелёного и золотого, среди них, как драгоценные камни, лежали деревушки с черепичными крышами. Древние каменные строения тянулись вдоль дорог, а на горизонте угадывались туманные очертания холмов и лесов.

Аэропорт, куда прибыл самолёт, оказался крошечным, скромным, будто застывшим во времени. Его здание было выложено серым камнем, над входом висели железные фонари, а в воздухе пахло свежестью и морем. У выхода Амелию ждал мужчина с табличкой, на которой крупно значилось: «Мисс Амелия Картер». Он был высокий, крепко сложенный, с добрыми глазами и аккуратно подстриженной бородой. Его осанка была безупречна, а улыбка – тепла.

– Добро пожаловать в Эларию, мисс Картер, – произнёс он с мелодичным акцентом, в котором угадывались отголоски старых песен. – Я Томас, и буду вашим водителем.

– Спасибо, – ответила Амелия, нервно поправив ремешок сумки и оглядываясь по сторонам. – Здесь невероятно красиво… словно другой мир.

Томас кивнул, его глаза на мгновение вспыхнули особым блеском:

– Элария – страна чудес, мисс. Вас ждёт настоящее открытие.

Дорога к Хартли-Мэнор была похожа на путешествие в сказку. Машина катилось по мощёным булыжником дорогам, извивавшимся среди густых лесов. Сквозь кроны пробивались золотые лучи солнца, создавая игру света и теней, похожую на движущиеся витражи. Иногда мимо проносились деревушки: женщины в длинных юбках вешали бельё на верёвки, дети с криками гоняли деревянные обручи, а старики, сидевшие на лавках у таверн, поднимали взгляды и крестили воздух. Люди останавливались и смотрели на машину с выражением любопытства, в котором таилось нечто ещё – осторожность, ожидание, возможно, предчувствие.

– Ты давно не был дома? – тихо спросила Амелия, желая заполнить тишину.

Томас чуть заметно усмехнулся, не сводя глаз с дороги:

– На самом деле, это вы впервые здесь. Я лишь возвращаюсь туда, куда вожу гостей. Но знаете… иногда земля зовёт нас обратно, даже если мы о ней и не знали.

Слова его прозвучали загадочно, и Амелия не стала уточнять. Сердце её билось быстрее, будто подстраиваясь под ритм дороги.

Когда машина миновала последний поворот, перед её глазами предстало поместье Хартли. Оно словно возникло из тумана – величественный страж истории, скрытый в зелени и облаках. Каменные стены уходили вверх, покрытые плющом, который цеплялся за каждый выступ, словно не хотел отпускать. Высокие арочные окна отражали бледный свет заката, а башни тянулись к небу, внушая и трепет, и восхищение. Сады вокруг, хоть и заросшие, всё ещё хранили следы былого великолепия: фонтаны, замолкшие под мхом, скульптуры, едва различимые сквозь листву, и аллеи, где листья шуршали, словно шептали старые тайны.

Внутри особняк оказался лабиринтом коридоров, где стены украшали тяжёлые гобелены с охотничьими сценами и портреты суровых предков. Их глаза, написанные с пугающей живостью, будто следили за каждым её шагом. Воздух был густым – смесь старого дерева, свечного воска и чего-то едва уловимого, похожего на магический аромат, который невозможно описать словами, но можно почувствовать кожей.

Амелию провели в огромный зал. Потолок терялся в полумраке, своды поддерживали массивные колонны, а камин, достаточно широкий, чтобы в нём могла сесть целая семья, был украшен гербом – тем самым, с львом и розой. Там собралась небольшая группа людей, каждый из которых выглядел так же растерянно, как и сама Амелия.

– Элеонора Синклер – высокая женщина в строгом костюме, излучающая уверенность и проницательность, её глаза были внимательны, как у человека, привыкшего оценивать и просчитывать. – Профессор Гарольд Уитмен – седовласый учёный с потертым портфелем, который он сжимал, словно в нём находился целый мир. – Сэмюэл и Лидия Хоторн – супружеская пара средних лет, крепко державшиеся за руки, будто поддержка друг друга была для них главным якорем. – Лукас Монтгомери – небрежно одетый мужчина с лёгкой улыбкой и аурой спокойной уверенности, словно он меньше всех удивлён происходящему.

Амелия открыла было рот, чтобы представиться, но её опередил высокий мужчина с измождённым лицом и пронзительными серыми глазами за узкими очками в металлической оправе. Он шагнул вперёд и прочистил горло, привлекая всеобщее внимание.

– Добро пожаловать, – произнёс он голосом, в котором слышалась и власть, и скрытая усталость. – Я Эдвин Кларк, адвокат покойного сэра Реджинальда Хартли. Благодарю вас за то, что вы прибыли так скоро.

Его взгляд скользнул по собравшимся и на мгновение задержался на Амелии. Она почувствовала, как холодок пробежал по её спине, словно чьё-то невидимое прикосновение отметило её среди всех остальных.

Глава 3: Эхо в зале

«Сэр Реджинальд был человеком значительного богатства и влияния, – продолжил Кларк ровным, чуть отстранённым тоном. – В своём завещании он назвал каждого из вас наследниками своего состояния.»

Слова, прозвучавшие в огромном зале, отскочили от каменных сводов и вернулись к собравшимся эхом – растянутым, словно струны лютни. В этот момент Амелия отчётливо почувствовала, как песчинки времени под ногами сместились: то, что ещё мгновение назад казалось обыденным, приобрело новое, почти священное значение. По группе пронёсся шёпот, сначала отдельные вздохи, затем мягкая волна удивления. Кто‑то невольно отстранил руку, кто‑то прикрыл рот, а на лицах читалось сочетание недоумения, сомнения и какого‑то слишком человечного любопытства.

Амелия обменялась взглядом с Лукасом. Он едва заметно пожал плечами – тонкое движение, в котором не было ни торопливости, ни страха, лишь лёгкая, почти игривая непринуждённость. Казалось, он воспринимал происходящее как новую сцену, где можно сыграть несколько ролей.

Кларк медленно прошёл вдоль ряда кресел и, не спеша, раздал каждому запечатанный конверт. Их было ровно столько, сколько присутствующих – плотные конверты, выписанные тем же торжественным почерком, что и то, что получили некоторые из них в Бостоне. Тонкая корочка воска на клапане местами блестела, местами была матовой. В воздухе повисло чувство обряда: не раздача, а призыв.

– Внутри вы найдёте ключ и личное послание от самого сэра Реджинальда, – произнёс он. – Прошу открыть конверты теперь, если желаете.

Рука Амелии слегка дрогнула, когда она проводила пальцем по краю бумаги. Её пальцы были привычно бережны с вещами, которые имели историю. Получив письмо, она развернула пергамент с таким же ритуалом, с каким когда‑то рассматривала старинные экслибрисы: сначала взгляд, затем запах, затем ощущение под пальцами. На ладонь ей упал маленький ключ – не грубый, не промышленный, а тонкий и выточенный с вниманием: медь, покрытая патиной, с замысловатым орнаментом на голівке в виде крошечного витого льна. Он был тяжеловат для своего размера, холодился на коже с лёгким металлическим привкусом.

Рядом с ключиком лежала записка – бумага была та же, слегка зернистая, чернила – тёмные, написанные рукой, которая будто спешила, но всё же контролировала каждый изгиб. "Ищите, и вы найдете истину о том, кто вы есть" – фраза была короткой, как указатель на дороге. Но для Амелии она прозвучала немногим больше, чем просто словосочетание: в ней сразу же отозвался тот же тон, который был в письме с малиновой печатью. Сердце ёкнуло, и где‑то в животе зашевелилась неудобная, тёплая тревога.