Олег Дмитриев
Записки нечаянного богача – 4

Название: Записки нечаянного богача – 4

Автор(-ы): Олег Дмитриев

Глава 1. Городские легенды

Глядя на пейзаж перед нами, я в который раз подумал, что Горами эту местность назвали, изрядно маханув, конечно. Ни с Забайкальем, ни с Якутией не сравнить. Но это и к лучшему, с другой стороны. Зачем на границе Московской и Тверской областей горы, скалы, сопки и прочие крупноформатные каменные нагромождения? Незачем, ясное дело. Тут из доброго тёплого дерева строиться привыкли, а не лепить булыжники один на другой не пойми на что. И деревьев, хвала Богам, хватало пока. Даже в такой, как оказалось, опасной близости от столицы – полтораста километров всего до МКАД, и до Кремля сто семьдесят.

– О чём задумался, Дим? – заставил меня вынырнуть из своих мыслей голос Лорда.

– Да опять окаянство какое-нибудь затевает, помяни моё слово, Серёг! Не может он, буржуйская морда, по-людски, – со своим обычным, ожидаемым и очень много раз оправданным скепсисом влез Тёма. И отвечать стало поздно: теперь что ни скажешь – он всё воспримет, как оправдания.

Мы стояли на вершине холма, с которого просматривалась вся территория Города, от высоких стен с башенками до внутренней застройки. От стометрового пустого пояса вокруг крепости, который Головин привычно называл «КСП», контрольно-следовой полосой, до детских площадок и стадиона внутри периметра, где сегодня было тихо, только ребятишки тренировались в разных концах, не мешая друг другу. От одной лесной стены до другой. Хотя на самом деле она была единственной – Город стоял в сплошном кольце леса. С одной стороны – небольшого, всего метров на сто с небольшим глубиной, зато с другой – настоящего бора, с чащами и дебрями, с топями, ручьями и озерцами, скрытыми за холмами, покрытыми смешанным лесом. Тут, с северо-запада, в нём было площади – под две сотни квадратных километров. И сводить его, осушая болотца, ручейки и речушки, я не давал. О чём Серёга Ланевский регулярно горестно вздыхал, не оставляя надежды прельстить меня всё более нарядными перспективами по расширению застройки на «подконтрольных территориях». Они с Тёмой, да, впрочем, все мы втроём за эти два года настолько сроднились, что незаметно и не специально использовали шутки, жесты и фразы друг друга. Как очень близкие люди, что провели вместе кучу времени и прошли сквозь многое. Потому что так оно и было. Но и ярких индивидуальностей никто, кажется, не терял. Поэтому Головин нудел, брюзжал и жаловался. А Лорд постоянно был в поиске новых источников дохода. И меня подбивал. Хотя и помнил прекрасно, что лично обещал пристрелить, когда я начну деньги выше живых людей ставить.

Солнце освещало Город розовато-фиолетовым, заходя за нашими спинами. Вытянувшиеся тени из-под ног будто скользили с холма, стремясь вниз, к домам. Мы с друзьями больше любили сюда по утрам забираться, когда первые лучи только начинали золотить верхушки елей на востоке, где кольцо леса было тоньше всего. Там, за деревьями, стояло село, давшее своё имя нашему поселению, что за какие-то два года развернулось в настоящий город-сад. А ещё – город-завод, город-кластер, город-чудо, центр притяжения, место, где неожиданно и порой причудливо сочетались традиции и самые современные веяния науки и техники, по словам самых ушлых и ядовитых журналистов, как наших, так и импортных. Место, которого никогда и нигде раньше не было и быть не могло в принципе. Если бы не один нечаянный богач, упрямый, как сто чертей. И его друзья: Волки, Барсы и Во́роны. И Медведи. И Ку́ду.

– Поехали вниз, Дим. Мамки там, наверное, под корень языки уже стесали себе. Как и умудряются только столько тем для разговоров находить каждый раз, – предложил стальной приключенец, краса и гордость, сверхсекретный Артём Михайлович Головин, отвечавший в Городе за порядок и безопасность. Поэтому в мире не было места порядочнее и безопаснее.

– Известно – женщины, – философски заметил один из величайших финансовых умов современности, бывший банкир Сергей Павлович Ланевский. Так и не взявший двойную фамилию. Отвечавший в Городе за экономику и материальные блага, включая инвестиции, промышленность, добычу, переработку, информационные технологии, сельское хозяйство и ещё чёрт знает за сколько тем и направлений. Поэтому здесь и с ними всё было «схвачено».

– Поехали. Завтра день долгий предстоит. А погода хорошая будет, – согласился нечаянный богач Дмитрий Михайлович Волков, талант по части создавать проблемы и находить врагов. А ещё в части реализации уникальных проектов и возможностей и обрастания друзьями и хорошими людьми. Для которых ни сил, ни денег не жалел и не считал. Я, то есть. Тот, кого за глаза звали Волком, Буржуем, Князем и Ходячим Инкубатором Головняков, но последним – только Тёма. Ну, и Лорд иногда.

– Колдун прокля́тый, – с улыбками привычно протянули они хором, услышав, как я напророчил про погоду. Да, забыл, так тоже звали, и частенько.

–Три-четыре! – скомандовал Головин, и мы синхронными тренированными движениями одновременно развернули на месте транспорт, каждый – свой.

По левую руку от меня, в своей привычной чёрной «горке», на которую постоянно бурчала Бадька, стоял Тёма, наш эксперт – «бес-опасник», как удачно окрестила его как-то баба Дага.

По правую, в клетчатом твидовом костюме и двубортном тренче – Лорд, которого старая ведьма иначе как «Серёжка-светлая голова» никогда не звала. Напрочь сломав мне устоявшийся образ внучатой тёщи. То есть бабушки жены, конечно же, что это я опять?

Между ними двумя – я. Джинсы, серые шестидюймовые ботинки и вечная куртка с овчинным воротником нараспашку. Надя отчаялась привить мне иные вкусы и давно махнула рукой на форму моей одежды. Заметно радуясь, глядя на мою кислую морду над воротниками голландских белых рубашек и беспощадно дорогими галстуками на мероприятиях, посещать которые «в штатском» было «не принято». Я сперва бесился: на кой пёс мне столько денег, чтобы не иметь возможности ходить в удобном, и только там и с теми, с кем хочу? Но смирился. В конце концов, я и так обязывал положение значительно, несопоставимо сильнее, чем оно меня.

Наш транспорт, у каждого свой, отличался только цветами. Модели были одинаковые, и делали их тут же, неподалёку, за Ледовыми выселками и Хутором головастиков – наша «промзона» была именно там. Выпускать детские коляски надоумил, конечно, Серёга. Оказалось, при грамотном подходе – золотое дно, даже при том, что ценами они и рядом не стояли с итальянскими, шведскими, немецкими и английскими моделями. Мы поломали рынок, как неискренне сетовал Лорд, нескольким признанным мировым лидерам, снова выдав то, чего тоже не могло быть в принципе – высочайшее качество при приличных потоковых мощностях производства, да по вполне сходной цене. Ну, она-то как раз тиражами и объяснялась: клепай мы по три коляски в месяц – они бы стоили других денег, конечно. И в устойчивый и вполне приличный плюс, так ценимый Ланевским, не вышли бы ни за что.

Цвета изделий были традиционными. Ну, у нас, по крайней мере – первые три экземпляра как раз мы и тестировали. Второй год. И хоть бы что сломалось, отвалилось, треснуло или перетёрлось. Сейчас в линейке было полтора десятка расцветок, плюс возможность такой модной нынче «кастомизации», которую Головин называл выпендрёжем при дамах, или, на производстве, ещё хуже. Но мы по рекомендации, крайне настойчивой, Лорда не стали вставать на пути самоопределения одних и обогащения других. Ведь теми другими мы сами и были. Поэтому желающие, в большинстве своём будущие или вот только что, с пылу, с жару родители, целевая аудитория, по определению Серёги, «сложная, но перспективная», могли заказать коляску любых цветов и из почти любых пригодных материалов. С гравировкой хоть на каждой из металлических деталей, принтами, тиснением и вышивкой на ткани. Отказали на моей памяти лишь единожды, одной начинающей мадам, что требовала обтянуть кузов кожей ската. Ланевский велел замершему парню из клиентского отдела ответить, что мы принимаем исключительно идеального качества шкуры, не позднее суток с момента снятия, и только в том случае, если есть видеоподтверждение и три свидетеля того, как заказчик лично выловил и освежевал бедную рыбу. Мадам слилась, а авторитет Лорда, обошедшегося без мата и в тот раз, скаканул на заводе запредельно. Как бы то ни было, наши три пилотных экземпляра были белым, синим и красным. И когда мы гордо катили их по улицам города, улыбки встречных становились ещё шире.

Слева направо в колясках сопели наши спавшие «три медведя», хотя на самом деле – Барс, Волк и Ворон: Михаил Артёмович Головин, Михаил Дмитриевич Волков и Михаил Сергеевич Ланевский. С нами вопросов не было, мы назвали сыновей в честь отцов, хотя мощный старик, Михаил Иванович Второв, ставший крёстным всей троице, явно не поверил, растрогавшись так, что едва не прослезился, шокировав нас совершенно. Удивительно, но третье имя выбрала Мила. Когда все одинаковые свёртки одинаково орали дурниной в большой просторной и светлой палате, она задумчиво посмотрела на свой и выдала Лорду, обнимавшему её:

– Нет, Серёж. Он нас сам не поймёт, когда вырастет. Два Мишутки – и нате вам, Витольд. Или Павел. Ну нет. Какой он Паша? Смотри, как рычит? Мишка, точно!

А на чуть растерянный взгляд мужа, который с ней и до этого никогда не спорил, сообщила:

– А эти два хороших имени прибережём для следующих!

Гроза фондовых рынков, волк, бык, медведь и чёрт с рогами в части финансов только кивнул и поцеловал её в шею.

Фуникулёр спускал нас в Город привычно и плавно, как и всегда. И гарантированно безопасно – Головин ручался. Кроме нашей троицы со сверхважным и бесценным грузом в колясках в кабине можно было при желании слона катать – конструкция и крепления выдержали бы в любом случае и в любых условиях, включая шквалистый ветер, ливни и метели. Мы проверяли. Ну, без слона, конечно, но со вполне сопоставимой массой. И три резервных контура, или как они там правильно назывались, делали практически невозможным шанс застрять в небесах. На какие-то там третьи и четвёртые знаки после запятой в вероятностях махнул рукой даже Артём. Я даже не смотрел – мне, как гуманитарию, и целые-то числа давались с трудом, а уж в такие дроби я принципиально не совался.

На площадке внизу почти никого не было. Дети по вечернему времени были или дома, или на кружках и секциях, которых у нас тут хватало. И то, что школ в Городе было всего две, а детишек школьного возраста – несколько сотен, на качестве образования и внеклассной работы не отражалось никак. Наоборот, скорее. По крайней мере ребята-старшеклассники, что в этом году выпустились, поступили каждый туда, куда хотел.

– По мороженке, разве? – гроза и ужас «примерно тех краёв», Артём Головин, в этих краях, ставших настоящим домом для него и его семьи, делался иногда неожиданно умильным и ласковым. Как сытый и довольный кот. Хотя, всё-таки Барс – на кота наш стальной приключенец массо-габаритными характеристиками никак не тянул.

– Возьмём. И для девчат – нести недалеко, не растает, – согласился Лорд и шагнул к тележке мороженицы, что выстаивала тут, на площадке-парковке фуникулёра последние дни. Ещё две-три недели – и баба Валя сменится на Таню, её внучку. Колени и поясница на холоде давали о себе знать, поэтому «зимовать» милейшая пенсионерка предпочитала в тепле. Вот и менялись – летом на воздухе она, а зимой Танечка, пока трудившаяся в буфете Дома Культуры.

– Как обычно, Сергей Павлович? – негромко уточнила баба Валя, хотя коляски и стояли поодаль. А нам приветственно помахала рукой. Мы с Тёмой улыбнулись и кивнули в ответ. Мировая она бабка, конечно. С таким опытом – и так сохраниться.

– Да, баб Валь, – наверное, такое простонародное панибратство он себе с ней одной и позволял, – только нам с собой ещё, жёнам возьмём.

Поблагодарив старушку, Серёга забрал бумажный пакет из крафт-бумаги, где лежали, можно было даже не сомневаться, земляничное для Нади, малиновое для Милы и фисташковое для Бадмы. Память у бабы Вали сбоев не давала. В руках у Лорда было эскимо «Ленинградское» в бумажной обёртке, «Лакомка» для Головина, которую тот традиционно съедал в три укуса, с выражением полнейшего счастья на лице, и брикет «Пломбир с изюмом» для меня. Приложив к терминалу браслет, он привычно проследил за движением микрофинансовых потоков – порядок должен быть и в мелочах. И хотя мороженое делал наш, в прямом смысле этого слова, хладокомбинат, возили наши машины и даже электричество в розетках и лёд в тележке бабы Вали были нашими – угощаться бесплатно мы себе никогда не позволяли.

Дамы сидели на удобных диванчиках под навесом возле кафе. Сильных заморозков пока не предвиделось, поэтому летняя веранда функционировала в полный рост, не снижая прибыли и клиентопотока. В тёплые вечера, особенно в выходные, тут яблоку негде было упасть. Внутрь, в завораживающий полумрак, где горели светильники, стилизованные под факелы или керосиновые лампы, и стояли вдоль стен чучела различных животных, а на стенах висели шкуры и головы, включая рыбьи, умопомрачительных для местных размеров, народ набивался только по большим поводам, ну и зимой, конечно. Всего кабаков, ну, то есть кафе, разумеется, в Городе было три. Этот, названный, как по мне, так вовсе без фантазии – «Арарат-2», где царил Самвел Врунгелян, теперь не просто крайний северный ресторатор, а владелец сети заведений. И по-прежнему очень непростой. Чуть ближе к центру, где располагались офисные постройки, работал «Тэмпл Паб», названный так в честь одного из самых, наверное, известных ирландских заведений, и оформленный практически так же, как его дублинский оригинал. Там руководил Гарик, оставивший свой пост в центре Москвы и плотно обосновавшийся у нас. Ближе к лесу, в противоположной стороне от въезда на закрытую территорию, стояла «Мала́ Корчма». Теремок из необхватных брёвен, жилые и хозяйственные постройки на просторном дворе, который при необходимости мог стать настоящим фортом – частокол высокого забора из вбитых в землю еловых стволов, заострённых сверху, напоминал и о том, что случаи разные бывают, и о бронепоезде на запасном пути. Здесь хозяйничала Лиза, племянница Василя из Могилёва, и, внезапно, юрист Валентин, открывшийся с неожиданной для нас стороны. Но именно в таком порядке. Конечно, были ещё столовые, фудтраки, пельменные, беляшные и шаурмичные, но атмосферно-антуражную тройку заведений культурного питания мы пополнять пока не планировали. Мы – в смысле жители Города, а не конкретно мы втроём.

Любимому мороженому жёны обрадовались, как и всегда. Пустячок, вроде бы, а на самом деле – знак внимания. Что даже за громадьём планов и горой задач бестолковые иногда мужья про них не забыли, вспомнили. Одна из тех самых мелочей, что не имеют цены. Как и возможность поболтать с подружками, пока «Три медведя» проедают плешь отцам вдали от матерей. Интересно, кстати: в одиночку отпускать сына с мужем не боялась только опытная Надя. Бадма и Мила своих богатырей предпочитали держать в поле зрения. И если уж и давали волю, то только под присмотром. Моим. Вроде как если одну дочку не сломал, то и сына не должен, и этим двоим начинающим отцам подскажет при необходимости, на какую сторону надо надевать подгузник. Тяжела ты, женская логика. Значительно тяжелее амплуа Князя, Волка и Колдуна.

Встречать нас вышел сам хозяин, как и всегда. Обнялись и пожали руки, привычно подняв сначала указательные пальцы к губам – один раз всего Самвел своим трубным приветствием поднял еле заснувших Мишуток, но с тех пор ритуал встречи не менялся: сперва издалека напоминали звонкому армянину, что эти три рупора не обмануть и не отвлечь потом ни хашем, ни коньяком, ни пером полярной совы. Вопить будут, пока не надоест. А потом всё равно продолжат. Упрямые и настырные. И в кого бы это только?

Хитрый Врунгелян ещё на стадии строительства спланировал так, чтобы одно крыло летней веранды и небольшой зальчик за ним имели отдельный вход, с противоположной стороны от общего крыльца. Вся постройка в принципе очень успешно повторяла очертания прародителя – кафе-музея «Арарат» в Белой Горе, где сейчас трудился кто-то из многочисленной родни Самвела. Он же перебрался «на материк», или, как сам говорил, «ближе к югу», хоть и выходило, что ближе к западу. Но, как бы то ни было, в результате этой крайне удачной миграции одного отдельно взятого армянина мы получили гостиницу и очень душевный ресторанчик, в котором у нас всегда были места, вне зависимости от времени суток и календарных праздников. Гарик и Лиза тоже подхватили эту идею, оставляя один стол в постоянном резерве даже при полной посадке, но первым, как он постоянно горделиво отмечал, был именно Врунгелян. Да и к домам нашим ближе был «Арарат-2».

Поскольку и мы, и жёны были сытыми, попросили только чайничек фирменного таёжного чаю. Не знаю, как умудрялись его здесь так делать, но, попробовав впервые, я стал заказывать постоянно. Казалось – чуть зажмуришься, и из-за лиственицы вот-вот выйдет серый сосед, посидеть у камелька вместе, посмотреть на частые и яркие северные звёзды, что висят там, кажется, гораздо ближе к людям. Закопчённый алюминиевый чайник, заслуженный, покрытый царапинами и вмятинами, из носика которого лился в непременные эмалированные кружки тёмный отвар, пришёлся по душе горожанам, став одной из фирменных фишек здешнего общепита. Как и душевный подход к каждому гостю, и потрясающей свежести продукты.

Солнце заходило за тот самый холм, с которого мы недавно спустились. Мишки мирно посапывали и причмокивали во сне. Багряные лучи отражались от окон домов на противоположной стороне улицы. Мы поимённо знали каждого жителя тех домов. Как и остальных горожан. А они – нас, разумеется. И приветливо здоровались при встрече. И искренне старались помочь в любом деле – от того, которым занимались, до самых, порой, неожиданных, что с завидным постоянством подкидывала неуёмная фантазия нечаянного богача с его друзьями. И это было замечательно, потрясающе и чудесно. Как в сказке. Но только наяву.

Мила и Бадма, а с ними, понятное дело, и Лорд с Тёмой, ждали прибавления. Постоянно подкалывая нас с Надей, чтоб догоняли. Мы отшучивались, что, мол, нам больше процесс нравится, чем результат, и вообще: будет у вас по трое – приходите, поговорим. Два колобка на последних неделях облюбовали «Арарат-2» настолько, что, кажется, только на осмотры и ночевать отсюда выбирались. Надя, как неотъемлемая часть «теневого ночного правительства Города», соответственно тоже. Их ещё называли «женсовет», «триумвират» и, почему-то, «комитет». Они на́ людях сердились и возмущались, но мы с мужиками знали – жёнам льстило такое внимание. Им было невдомёк, что Док давно распорядился, чтобы где-то рядом постоянно стояла машина «скорой», и что в роддоме тоже были давно готовы. Как и то, что мировой слёт акушеров-гинекологов и ещё каких-то родовспомогателей, проводимый с демонстрацией ведущих новинок профильного оборудования, тянувшийся в Городе уже почти месяц, был организован не просто так. И что помимо нескольких десятков контрактов на приличные суммы, по которым больница и ФАП-ы, вотчина моего друга Стаса, оснастятся в ближайшее время ещё лучше, хотя куда уж, казалось бы, Город прирастёт ещё несколькими семьями. Люди, что приезжали к нам, все, за крайне редким исключением, хотели остаться. Отбор тут был похлеще, чем в «Кремлёвскую роту», как говорил Головин. Но за эти два с небольшим года мы уверились полностью – решение подбирать поселенцев штучно было совершенно верным. Создать такой Город, такую замкнутую экосистему, уникальную социальную группу как-то по-другому просто невозможно.

А завтра был запланирован праздник. Исполнялось два года «Трём медведям». И Городу. Новые Княжьи Горы тоже готовились отмечать день рождения. И, как водится у нечаянных богачей, без сюрпризов мы обойтись просто не могли.

Глава 2. Приветы из прошлого. Начало

То выступление трёхцветного трио на острове мы вспоминали частенько. И выход из-под сени деревьев, и драматическая пауза – и апогей, с демонстрацией того, что шутки шутками, но могут быть и дети, как ещё давным-давно, до моего рождения, говорил мудрый Райкин. И нашу реакцию тоже.

Я тогда с тяжким вздохом поднялся, отряхнул ладони от белоснежного песка и скорбно шагнул к трём замершим в непонимании ангелам. Обнял своего, сухо, по-деловому. И сообщил:

– Мужайтесь, дорогая! – дёрнув при этом подбородком, как незабвенный штабс-капитан Овечкин из «Новых приключений неуловимых».

Надежда не подвела, мгновенно выдав в ответ с интонацией гнусавого Кролика из «Винни-Пуха»:

– Уже уходите?

Держать независимое и невозмутимое лицо сделалось невозможным, да уже и незачем. Я подхватил жену на руки, подкинул, поймал, перехватив поудобнее, обнял уже по-настоящему и расцеловал. К этому времени начали шевелиться лежавшие на песке друзья, подобного опыта не имевшие, как и жён с таким идеальным чувством юмора, как моя.

– Эт-то то, о ч-чём я думаю? – ткнул пальцем в полоски Головин. Бледный Головин. Чуть заикающийся, бледный и с обалделым видом Головин, какого, готов спорить, никогда никто и нигде не видал, ни в тех примерно краях, ни в этих.

– Откуда я знаю, о чём ты там думаешь? – резонно отреагировала Бадма, качнув загорелым бедром. Чем заморозила приключенца ещё на пару минут.

Финансовый гений предсказуемо сложил два и два быстрее военного – Лорд подхватил и закружил Милу, вопя что-то непонятное, но крайне эмоциональное. Тут догрузилось понимание картины и у Тёмы. Он сцапал неуловимым, но каким-то бережным движением, свой цветок прерий и запустил второе торнадо на песке, рядом с Ланевскими, ухитряясь как-то не пересекаться траекториями. Специалист, видно по нему.

А потом мы затребовали у Антуана и Анетты праздничный ужин, с которым наши новые друзья, тёмные снаружи, но очень светлые внутри, не подвели. Проводив жён, ставших, как ни странно, ещё более любимыми, мы уселись прямо на ступеньках бара, что был ближе к избушкам-бунгало, и принялись приводить взъерошенные эмоции в порядок. При помощи рома, понятное дело.

– Я, Дим, сейчас запоминать могу, но не хочу и не буду. Но завтра мы на вас с Надькой насядем плотно. И так, и под запись возьмём, на всякий случай. Просто предупреждаю, – просто предупредил Тёма. Серёга, сидя рядом с ним, горячо кивал, подтверждая своё участие в завтрашнем брифинге молодых родителей.

– Не вопрос, мужики. Всё, что знаю и помню – расскажу. А пока, раз у нас сегодня последний спокойный день, отдыхаем, смотрим на звёзды и слушаем прибой. И чаечек. Ну так, в целях тренировки, – ответил я. И как в воду глядел. И лучше бы в части чаечек, конечно…

Каким боком у них в головах всплыл «Лев мисс Мэри» и прочие Аланы Квотермейны – я не понял. Но это и не важно было. Понимать то, что происходит в мозгах беременных – дело неблагодарное, гиблое даже, я бы сказал. Потом. Тогда ничего не сказал. Хотите сафари – нате сафари. Вышло так, что мужья ваши оказались не самыми бедными людьми и в этом полушарии, и в нашем, поэтому ни с организацией, ни с оплатой вопросов не возникло. С первым помог Тёма и кто-то из его многочисленных сослуживцев, раскиданных по миру так, что и не придумаешь. Кто-то, кому надо было, придумал – а тебе не надо. Главное – помнить, что «у России нет никаких границ, у России есть только горизонт», как замечательно сформулировал в своей прекрасной песне Игорь Растеряев. И вот мы уже летим в Додому, фальшивую столицу Танзании, от названия которой у меня в памяти постоянно всплывал амбициозный царь Додон из сказок Пушкина. Которого то ли жареный петух клюнул, то ли иной какой-то беспилотник, но в любом случае кончилось там всё, как водится в русских сказках, препогано. Головин тоже пару раз пошутил грустно, что «лучше бы до дому, конечно, чем в Додому». И обмолвился, что «примерно в этих краях» уже бывал. И что госпиталя́ в Танзании – редкое барахло.

Хороший автобус, чистый, новый и с кондиционерами, забрал нас прямо с лётного поля и повёз куда-то сквозь пригород, смотревшийся откровенно бедновато и страшновато. И даже два песчаного цвета Лендровера, длинных, сто десятых, что шли впереди и позади нас, как-то уверенности не добавляли. Поспокойнее стало только когда город и выселки остались позади, а вокруг нас раскинулась саванна, которую я видал до тех пор только в мультиках и в кино. Как сейчас помню, одно из первых романтических переживаний – кинолента «Шина – королева джунглей». Тогда, в босоногом детстве, картина казалась верхом киноискусства. Потом, уже в универе, кажется, попробовал пересмотреть ещё раз, случайно наткнувшись на одном из популярных трекеров. Очень зря. Даже с небольшой высоты прожитых лет ни игра актёров, ни режиссура, ни сценарий не смотрелись, хоть ты тресни. Оператор немного «вывозил», и то в основном тем, что не мешал камере скользить по африканским пейзажам и туловищу главной героини.

На берегу озера, которое оказалось водохранилищем с почти среднерусским названием Мтера, в дельте реки с совершенно родным именем Большая Рваха, нас встретил абсолютно рязанского вида мужик, правда, с ядрёным местным загаром и выгоревший аж до седины. Или он и был седой – непонятно. Следом за ним к воротам то ли мини-отеля, то ли большого глемпинга вышла дородная местная женщина в ярких цветастых одеждах. И прильнула к плечу рязанца. Любовь – страшная вещь, конечно.

Илюха, как представился владелец здешних земель, на которых расположился уютный семейный отельчик, причал, спортплощадка, мини-зоопарк, две фермы, «ну и так, кой-чего по мелочи» окончил Рязанское воздушно-десантное училище, которое он называл в разговоре сложным заклинанием-аббревиатурой «эР-Вэ-Вэ Дэ-Кэ-У». При том, что служил в морской пехоте. Поэтому тельняшки мог носить как с голубыми, так и с чёрными полосками. Когда речь зашла про тельняшку – аж разулыбался, пояснив сперва, что давно этого слова не слышал, скучал, оказывается, по нему. А потом как-то вскользь добавил, что в принципе все цвета носить имел право, кроме оранжевого. Внутренний скептик на это покопался в нашей с ним общей памяти и озадачился. Выходило, что цветов полосок на тельниках мы с ним знали семь: черный для морпехов и подводников, синий для морфлота, небесно-голубой – для войск дяди Васи, зелёный – для пограничников, краповый – для внутренних войск, гвардейцев и их спецсил, васильковый – для чекистов и оранжевый – для спасателей МЧС. И если, как обмолвился Илюха, он был всем, кроме спасателя, то интересоваться, как он сюда попал и что здесь выполняет, решительно не следовало. Об этом скептик с подключившимся на васильковых полосках фаталистом заявили очень уверенно, хоть и чуть взволнованнее, чем следовало бы. Взвизгнули практически. И я плавно перевёл разговор от формы обмундирования к окружающей среде.

А тут, видят Боги, было о чём поговорить.

Вся территория отеля или, как привычно именовал её хозяин Илюха, «базы», располагалась на берегу озера, оказавшегося водохранилищем, откуда справа от «ограды периметра», как он официально называл забор, вытекала или куда втекала та самая Большая Рваха. Аня, увидев с пригорочка, на который мы вышли на обзорную экскурсию после вселения в домики-хижины-бунгало, настоящих жирафов, буйволов и ещё какую-то здешнюю скотину, встала как вкопанная, оборвав очередную восторженную фразу на полуслове. И стояла молча минут десять, если не больше. Чего в моменты бодрствования позволяла себе крайне редко.

– Папа, а тут львы есть? – едва ли не шёпотом спросила дочь, проводив взглядом гордую жёлто-коричневую длинную шею, увенчанную конской головой, только с рогами. Изящный красавец-жираф уходил с водопоя стильно покачиваясь, как топ-модель.

– Думаю, да, Анют. И гепарды, и леопарды, – предположил я.

– А куда б им деться – есть, конечно. Тут же что слева, что справа – национальный парк, вот и ходят, как у себя дома. Ближе к вечеру слоны придут. А во-о-он там – бегемоты, только их отсюда плоховато видно. Но можно поближе подойти, – предложил радушный хозяин.

– Мы, наверное, к бегемотам не будем поближе подходить, – тут же отреагировала Надя звенящим тоном тревожной матери. И жены склонного к некоторой опрометчивости нечаянного богача. К некоторой регулярной фатальной опрометчивости.

– Ага, – подтвердил я, вспомнив читанные в детстве книжки и просмотренные передачи. Там популярно объясняли, что эта кожаная хреновина весом в тонну бегает со скоростью 30 км/ч, а полуметровыми зубами способна «уработать» льва, носорога и даже слона. – Вблизи мы их в зоопарке видели. Пусть пасутся спокойно.

– Хозяин – барин, – развёл руками Илюха при словах не самой ожидаемой в Восточной Африке поговорки.

Мы обошли почти всю близлежащую к домикам территорию, осмотрев и мини-аквапарк, где едва не оставили Аню – так ей понравилось брызгаться в тёплой воде. Миновали корт, баскетбольную и волейбольную площадки, к которым по причине жары крепко за тридцать не проявили ни малейшего энтузиазма. И договорились собраться вечерком у приличных размеров кострища, выложенного тёмными камнями на вытоптанной до кирпичной твёрдости такого же красно-оранжевого цвета земле.

– Что-то я расхотела охотиться, – призналась Надя, слушая, как плещется в ванной дочь. В бунгало работал кондиционер, причём неожиданно почти бесшумно, и после уличного пекла тут было просто великолепно.

– Это ещё что, – «успокоил» я, заваливаясь в кресло с покрытой испариной бутылкой какого-то местного пива, о котором, кажется, мечтал с самого выхода из самолёта. – Вот вечером сядем у костра, по небу мыши летучие с собаку размером полетят, в лесу гиены-павианы завоют…

– Да прекращай ты уже, – поморщилась жена. – Повелась я на Бадькины байки, что, мол, если на ранних сроках поучаствовать в охоте – то роды легче будут. Вроде как дух убитого зверя помогает.

– Мать, ты взрослая женщина, я извиняюсь за детали, и во всякую хреноту раньше не особо верила. С какого перепугу духу убитого зверя помогать убийцам плодиться? Где разум? Где логика? – удивился я.

– Гормонами завалило их обоих. Да что-то рано в этот раз как-то, – задумчиво произнесла Надя. Пристально глядя на блюдо с фруктами, стоявшее в середине небольшого журнального столика. – И вообще, хватит пивищем наливаться – лучше ананас жене почисти!

Я с удивлением посмотрел на маленькую бутылочку «ноль тридцать три» в руке, из которой успел хорошо если пару раз глотнуть. Но отставил в сторону и взялся за нож. Потому что, как пелось в какой-то песне про беременных: «если женщина просит – бабье «это» её выполнять поспеши!».

Ошкурив жёлто-зеленую шишку, напластал половину шайбами. Аромат от свежего фрукта не шёл ни в какое сравнение со всеми теми, что я пробовал раньше. Выпорхнувшая, на запах, не иначе, из ванны дочь вцепилась зубами в ломтик, повиснув у меня на руке.

– Анна Дмитриевна! Это что такое? – сурово свёл брови я. – Всего полдня в Африке – а уже как самая настоящая макака! Садись удобнее и ешь неспеша, никто ж не отнимет. Только губы и щёки помой потом обязательно.

– Почему? – сложноуловимо уточнила дочь, весь речевой аппарат которой был полностью занят ананасом.

– Потому что во-первых чесаться будешь – от них, бывает, губы щиплет даже. А во-вторых – пчёлы или осы какие-нибудь местные налетят на сладкое. Я тут впервые. А ну как здесь пчёлы – с кулак? – озадачил я дочь.

Она вдумчиво посмотрела на мой кулак, в котором был зажат нож – при помощи жены и дочери половина ананаса закончилась неожиданно быстро, пришлось дорезать и вторую. И кивнула серьёзно. Теперь точно с неумытой моськой на улицу не выскочит.

Вечером, вернее, уже ночью мы остались у костра в мужской компании – дам наших и разморило от долгого дня и сытного ужина, да и прохладно, как оказалось, тут ночами.

– А как вышло, что аккурат посреди двух национальных парков тут на бережочке оказался такой оазис, да так, чтоб прям твой? – спросил Тёма у хозяина.

– Так у меня ж Манька-то – шамба́ла, – ответил тот, явно будучи уверенным, что это всё объясняло.

– Поздравляю, – искренне сказал Головин, – ну, или соболезную – не знаю, как вернее. Ты, Илюх, давно от дома отвык, я гляжу. Совсем тут обаборигенил? Поясни попроще, для военных.

– Это народ такой местный – шамба́ла. Не самый большой, типа банту или масаев, но уважаемый. Из них в этих краях большинство шаманов, которые с дождём договариваться умеют. Поэтому у племени всякие преимущества есть, что по земле, что по налогам. Дикий край, во что ни попадя верят, – как-то странно хмыкнул отельер с засекреченным прошлым.

Его супруга, что очень прилично, хоть и с забавным акцентом, говорила по-русски, представилась нам как Мвэндвэ. Но, видимо, у всех, кто служил «примерно в тех краях» была некоторая склонность упрощать. Поэтому – Бадька с Манькой.

– Не скажи, Илюх. Я тоже всю жизнь почти считал, что колдовство и прочие непонятные сверхъестественные штуки – это всё от избытка свободного времени и шаткости ума. Пока колдуна одного не встретил, собаку лесную, – прищурился приключенец на меня. Я на такие подколы реагировать давно перестал, чем бесил его необычайно.

– Прям колдуна? Живого? – насторожился Илья, кинув неуловимый, как луч солнца в пасмурную погоду, взгляд в мою сторону.

– Ну, как тебе сказать? – задумчиво протянул Тёма, подняв глаза к усыпанному незнакомыми звёздами чёрному небу, став похожим чем-то на Карлссона. – Когда как, знаешь. То, вроде как, дохлый совсем, а потом вдруг – раз! И ожил опять, гад такой.

– Иди ты! – недоверчиво протянул хозяин.

– Серьёзно тебе говорю, сам охренел. И не раз, – снова покосился на меня Головин. Хотя я с самой приснопамятной поездки на Горнее озеро вроде как ничего такого себе не позволял.

– Надо его будет с Манькиной бабкой познакомить. Та, кроме шуток, всё чует, как бладхаунд. Ведьма натуральная.

– А далеко ли живёт бабушка? – неожиданно уточнил Лорд.

– На транспорте – часа полтора в одну сторону. Там дерево их священное растёт, баобаб, ему тыща лет. Не поверишь, прям в дупле бабка и проживает, – чувствовалось, что он хотел развить мысль о дуплах и их обитателях, но проявил воинскую выдержку.

– Чего ж не поверю-то. Вполне себе поверю. В этих старых деревьях кто только не живёт, – хмуро глянул на меня Тёма. – Ты так сильно-то не настораживайся, Волк. Съездим и до бабки. Ему, Илюх, на удивление везёт, что на бабки, что на чертовщину всякую.

– Ну, каждому – своё, – философски отметил тот, хлебнув рому из какой-то местной тыквенной посуды. И посмотрев на меня излишне, как мне показалось, пристально. И пламя в его глазах, кажется, отражалось как-то неправильно, с нарушением законов физики. Которых я по-прежнему не знал.

Мы побывали у подножия Килиманджаро. Съездили на Серенгети. Красоты – даже описывать не стану. Восхищают. Даже если по Нэшнл Географик смотреть – вообще не то кино. Бадма подстрелила буйвола, но сказала, что это неспортивно и скучно – попасть с оптикой в здоровенную корову и дурак сможет. Со львами пока что-то решалось на каких-то недоступных для меня перекрёстках административных и родо-племенных верхушек, что были одинаково коррумпированы, но при этом связаны бюрократией. Как дома, в общем.

– Илюх, а тут с мобильной связью как? – уточнил я за ужином через пару дней.

– Отлично, Дим. Нету никакой. Тишина и спокойствие. А что?

– Эм… супруга твоя вечером говорила, что, мол, бабушка в гости приглашала. Почтальон разве приходил, пока нас не было? – попробовал свести к шутке я.

– С почтальонами тут хуже, чем со связью. Крайнего, говорят, в конце позапрошлого века шакалы задрали, – ответил хозяин, отодвигая круглый тыквенный калебас с зелёным чаем. Не тот ли, что недавно с ромом был, интересно? Похож очень.

– Но если бабка Мсанжилэ* позвала – поедем. Узнайте у женщин своих, готовы ли они ехать к одной из старейших шаманок и провидиц чёрного континента? – и с этими словами он легко поднялся и пошагал к своему домику.

Женщины, предсказуемо, посовещались и решили, что к бабке надо съездить непременно. Дамы в положении вообще часто падки на всякую загадочную и потустороннюю ерунду, да и не в положении – тоже. Хотя, кто бы говорил, как буркнул в ответ на мою мысль Тёма. И был в очередной раз совершенно прав. Выезд к загадочной старухе, квартировавшей в баобабе, был назначен на следующее утро. Но Богам, как обычно, было виднее.

Глава 3. Бабушка удава

Таких снов у меня не бывало давно. Хотя это и сном-то назвать не получалось. Ощутив себя в неожиданном месте, в непонятном времени и неясном статусе – то ли жив, то ли не факт – я сразу вспомнил старика Откурая. Тот тоже любил похожие встречи чёрт знает где. И в первую из них явно намеревался меня оставить навеки в краю вечных мук, где-то в забытом Богами углу неизвестного науке измерения Верхних Небес. И почти преуспел в этом.

Когда мгла перед глазами превратилась в полумрак, а сами они чуть привыкли к окружавшей темноте, картина предстала следующая. Пещера размером с комнату домика-бунгало, в которой мы засыпали и просыпались под лучами яркого африканского Солнца под пение неизвестных мне птиц последнюю неделю. В дальнем от меня углу была насыпана приличная куча песка. На ней из плоских чёрных камней выложено подобие очага или кострища. Об этом я догадался не от избытка познаний в археологии или культуре здешних племён, разумеется – просто на камнях горел небольшой костерок, над которым висел, солидно побулькивая, закопчённый котелок. В котором задумчиво помешивала какое-то варево стоявшая спиной ко мне фигура. Дым и пар от костра и посуды над ним вытягивало в непонятного вида рупор, более всего напоминавший короб вытяжки над плитой у нас на кухне, где стоял и ждал нас, чуть поблёскивая полированной сталью, старина Борман, наш холодильник. Почему-то именно сейчас на ум пришёл именно он. И Карлссон, немедленно охарактеризовавший моё состояние хрестоматийным: «Что-то мне так домой захотелось!».

– Здравствуй, Волк! – прозвучало вдруг. Только было непонятно – снаружи, или внутри?

Много сил потребовалось, чтобы не дать вступить в беседу ни скептику, с его «и вам не хворать!», ни фаталисту с предложенным им «здоровее видали!». Мы со внутренним реалистом сочли за благо промолчать. Он – предсказуемо. Я – удивив самого себя.

– Ты жив и здоров, спишь себе в хижине с женой, дочкой и сыном. Они тоже живы и здоровы, – раздалась следующая фраза. Заставив меня удивиться – Антоша оставался в Москве и на наше экспромт-сафари не вырвался.

– Я говорю про твоего сына, – чуть брюзгливо продолжил голос. Молчать дальше становилось неловко.

– Мир вашему дому, – решил я начать с нейтрального, с классики, с Высоцкого. Почему-то опять показалось, что, как и в случае с северными ворами, это оптимальный вариант. Тогда, по крайней мере, не подвёл. Знали ли в Африке Владимира Семёныча – второй вопрос.

– Я – Мсанжилэ, ты знаешь мою непутёвую внучку и её головореза-мужа, – фигура не спешила поворачиваться, а в отсветах костра и тьме, царившей вокруг, разглядеть её не было никакой возможности. Разве только с ростом удалось определиться – где-то по грудь мне. И с тем, что, рассуждая о цветах полосок на тельняшках Илюхи, я, кажется, был прав. Но для танзанийской колдуньи она очень неплохо шпарила по-нашему.

– Для белокожего с Севера ты тоже хорошо понимаешь язык шамбала-банту, – кажется, бабка усмехнулась. – Все люди, что бы они не думали, и чему бы их не заставляли верить другие люди, в большинстве своём одинаковые. Два глаза, два уха, две руки и две ноги. Что нужно – вдоль, что нужно – поперёк. Они одинаково дышат одним и тем же воздухом, глядя на одно и то же вечное синее Небо под одним и тем же вечным Солнцем.

Внутренний реалист слушал аксиомы чёрной ведьмы очень внимательно, чем настораживал меня сильнее, чем она сама. Всё-таки полёты с изнанки Верхних Небес, в окружении шестигранников с парализующими волю картинками от Откурая были в памяти вполне свежи. Такое поди забудь.

– Колдун с Белой Горы учил правильно, – фигура кивнула, не переставая помешивать что-то в котелке. А слова «Белая Гора» прозвучали, как «высокий холм, укрытый твёрдой водой», «маленькая сверкающая вершина далеко на севере» и «крошечная далёкая Килиманджаро». – Немного, очень немного людей могли бы пройти твой путь, белый Волк. Сохранить память рода, говорить с предками, слышать и понимать незнакомую речь разных племён и людей, живых и мёртвых. И вот Боги привели тебя сюда. Как последнюю надежду. Или воздаяние мне за то, что я храню веру до сих пор.

Фраза про воздаяние «перевелась» как «приданое» или «похоронный дар». И спокойствия мне не прибавила ничуть. Скептик запрокинул голову, тихонько скуля и заламывая руки. Видимо, его дар предсказания усилился рядом со старой шаманкой. Фаталист продолжал принюхиваться к вареву, вероятно, надеясь напоследок набить брюхо, как и всегда. Реалист следил за движениями правой руки фигуры. За кистью руки, что держала, наверное, половник. Блестевший так, как не блестят обычные, алюминиевые.

– Я прошу о помощи, белый Волк. Боги наказали меня, сохранив разум мне, и отняв его у моих детей и внуков. Младшие забыли вечные заветы предков, что помогали нам тысячелетиями. Они захотели жить в других краях, есть другую еду, брать в мужья белых, жёлтых и красных, будто мало достойных людей с правильным цветом кожи.

Скептик и фаталист переглянулись, явно озадаченные расовыми предрассудками ведьмы над котлом в дупле. Но, к их чести, ни слова не проронили.

– Моя правнучка училась за Океаном. Она одна из тех, кто считает своей Родиной весь мир, забывая о том, что мир для каждого человека начинается с первым вздохом в том самом месте, что отведено ему Судьбой и Богами. Она приняла Белого Бога, который велит носить на груди Крест вместо Солнца или Молнии. Но это, как вы теперь говорите, личный выбор каждого, – старуха горько усмехнулась, а половник в руке дрогнул. – Она приехала сюда просить благословения на свадьбу, Волк. А я не дала. Я вижу далеко вперёд. Я – последняя из народа шамбала, кто это умеет. И пусть рыжие муравьи выгрызут язык того лжеца, который скажет, что это дар и счастье. Это проклятие, Волк. Клянусь, я всё бы отдала за то, чтобы видеть прошлое, как ты, или настоящее, как одна из твоих знакомых.

Я вздрогнул одновременно дважды – никогда бы не подумал, что это возможно. Первый раз – когда слова чёрной ведьмы прозвучали голосом Алисы Бруновны Фрейндлих в песне «Моей душе покоя нет». Слова которой, как мало кто знает, написал Роберт Бёрнс, а перевёл русский советский поэт Самуил Яковлевич Маршак. А второй раз – когда она напомнила мне про бабу Дагу, и «одна из твоих знакомых» звучало как «старшая в роду жены твоего брата».

– Она зовёт себя Мэри, хотя мать назвала её Мотэ Мдого, Маленький Огонь. Она хочет быть сильной в чужом, далёком мире, забыв о том, что даёт силу человеку. Семья, родня и друзья, дом и земля под ногами. Она любит лазать по скалам, как коза. Как вы говорите – альпинизм? – в голосе Мсанжилэ звенела скорбь и сарказм, что пытался, но не мог скрыть её.

– Она умрёт через час, Волк. Камни стряхнут её на землю. Горы не станут слушать ту, кто бросил родной дом. Саванна не примет её на грудь из мягкой травы и песка. Она расшибётся у подножия Качвано Пэндо, едва Солнце поднимется на ладонь, чтобы взглянуть на её последний полёт. Смешно, Волк. На ваш язык имя этой горы переводится как «Борьба за любовь». У каждого племени есть предание о молодой дуре, что погибает из-за того, что выбрала не того мужчину, вбив себе в голову, что он последний или единственный. И все почему-то считают, что именно это – гимн любви. Не пятеро детей, не счастье ожидать шестого, не любимый муж, что вернулся с охоты живым, нет! Именно острая необходимость умереть, пытаясь доказать неизвестно кому непонятно что.

– Спятил мир, – согласно, по-стариковски протянул внутренний фаталист, воспользовавшись тем, что я из дискуссии выпал, пытаясь осознать как-то неожиданный взгляд на трагические судьбы джульетт, офелий и прочих ассолей.

– Я не могу помочь ей, белый Волк. Ты – можешь попробовать. Вы собирались завтра приехать ко мне. Если Мотэ Мдого умрёт на рассвете – я не смогу принять вас, – и фигура повернулась ко мне лицом.

Старая, очень старая негритянка, с лицом, покрытым морщинами. С иссохшими грудями. Со светящимися бусами, монетами и фигурками в ожерелье и на браслетах, обнимавших тонкие запястья. В накидке из чьей-то светло-коричневой шкуры, на которой светлели семь полос. Таких же, как светлые шрамы на обеих щеках хозяйки.

– Спасибо тебе, мать Куду**, за беседу. Отпусти меня. У меня мало времени, – мы с внутренним реалистом опустились на одно колено и склонили голову. Тоже одну. Мою. Одну на всех.

Выйти из бунгало так, чтобы не разбудить жену и дочь, было, наверное, самым сложным. Но я как-то справился. Дальше пошло полегче.

На крылечке хижины Головиных заметил чуть видимый даже не блик, а оттенок красного. Приключенец, как и всегда, курил «в кулак», держа сигарету так, чтобы её огонёк при затяжке не «демаскировал позиции». Видимо, собирался ложиться, хотя время было, что называется, «скоро уже вставать».

– Дай затянуться, – еле выговорил я. Челюсть, оказывается, скакала, как на коне, отдельно от всей головы.

– На, – не вздрогнув, протянул мне зажатую в левом кулаке сигарету Тёма. А потом раздался негромкий щелчок, и из-подмышки убралось дуло «Стечкина», что, видимо, внимательно разглядывало последние пару минут, кто же это там шуршал со стороны дома Волковых?

– Где Илюха живёт? – выдохнув дым, спросил я. – И сразу – на чём по местным степям быстрее всего ехать?

– Тво-о-ою ма-а-ать, – скорбно протянул Головин и прижал затворную раму пистолета себе ко лбу. – Ты всё никак не уймёшься?!

– Давай, ты потом меня поругаешь, себя пожалеешь, ну или как пойдёт, а? У нас времени… А который час? – дёрнулся я. Часы, старую «Славу», оставил на тумбочке, чтобы не разбудить случайно девчат позвякиванием браслета. У них иногда такой слух бывает – дельфинам на зависть.

– Полшестого, – буркнул он, внезапно оторвав от головы пистолет и направив его на кусты справа от крыльца. Оттуда выскочили едва ли не в исподнем Илюха и «Манька»– Мвэндвэ.

Жена хозяина что-то горячо зашептала, стоило им только выбраться на площадку перед хижиной. Сам хозяин в это время одновременно с Головиным, точно таким же движением, убирал в кобуру ствол. Такой же, да как бы ещё не побольше, чем у стального приключенца.

– Илюх, подробнее, – оказывается, Артём мог и просить, и командовать одновременно, при этом шёпотом.

– Хрень какая-то, Башка, – едва ли не смущённо ответил тем же шёпотом землевладелец. – Вскинулась, как змея ужалила, и ну к вам рваться! Да ладно бы сама-одна – меня на пинках пригнала. Говорит: «белый Волк знает, белый Волк скажет, помоги белому Волку». Я б со всем бы удовольствием, да только как?

– Качвано Пэндо. Восточный склон. До восхода успеем добраться? – выдал я, отворачиваясь от Головина, что всё тянулся забрать свою сигарету. Но замер столбом, впрочем, едва услышав незнакомое название горы, которое мне неоткуда было узнать.

– Если на багги – то можем успеть, – вот это я понимаю, воинская школа! Отельер одновременно и изумился донельзя – и снабдил требуемой информацией.

– По коням! Есть тент или батут? – уточнил я тем же шёпотом, добивая последние затяжки.

– Нахрена тебе батут, Дима? – голосом поражённого психиатра прошелестел Головин.

– Ловить Маленький Огонь. Потом объясню, побежали! Мвэндвэ, от бабули привет, проследи, пожалуйста, за нашими – чтоб не пугались и вдогонку не кинулись. Ну, наври чего-нибудь, вроде того, что мы на почту поехали, или на ночную рыбалку, – выдохнул я, подходя к Илюхе.

– Ага, на крокодилов-бегемотов. Без ничего. Волков – в роли живца, как обычно, – крайне недовольно продолжил шептать Головин, спрыгивая с крыльца без единого звука.

– Об этом говорить не надо, – наставительно прошептал хозяин, добавив несколько фраз на местном. Жена его только кивала, блестя впотьмах белками глаз, зажимая рот двумя руками.

Мы рванули вслед за Илюхой. Головин предсказуемо нёсся, как Всадник Апокалипсиса, вовсе беззвучно: ни камушек, ни песчинка под ногой не скрипнет. Илюха, летевший перед ним, слабо различимый в непроглядной африканской ночи, тоже звуков не издавал ни единого, даже страшно. Шелест песка и травы был только от меня, не умевшего перемещаться по-привиденчески-разведчески. А вот шума дыхания, кажется, не было. Видимо, потому, что дышать я снова забывал.

Возле ворот, которые медленно распахивали двое сонных местных, одного из которых безуспешно попытался пинком на ходу разбудить хозяин, стояло что-то, накинутое поверх большим куском брезента. Который, улетев, явил нам странный аппарат: четыре колеса, здоровенный движок впереди – и переплетение труб и уголков вокруг. «Если это – багги, то я – Карл Великий» – сообщил внутренний скептик. И тут же выпрямился, приняв горделиво-царственную осанку, потому как этот клубок металлолома завёлся, чихнув дважды, и озарил пространство впереди кучей диодных фар, не замеченных мною.

– Welcome on board!*** – по-пиратски, с хрипотцой сообщил наш человек на чёрном континенте.

– Пижон, – буркнул Тёма, тыкая мне рукой, куда в этом хитросплетении арматуры и уголка надо было садиться. Он же и пристегнул меня тремя какими-то сцепками, и нахлобучил на голову шлем, типа мотоциклетного, напоследок хлопнув по нему, вроде как благословляя. Но дёрнулись от этого и шлем, и голова в нём, и весь остальной я.

Илюха устроился рядом на какой-то хреновине, больше похожей на крутящуюся табуретку пианиста. Натянул на глаза раритетного вида очки, приделанные к кожаному шлему, как у лётчиков в первую мировую. Вцепился во что-то, больше похожее на коровьи рога, торчавшие из панели перед ним.

– Готовы? – выкрикнул он, перебивая рёв движка.

Головин ответил нецензурным, что можно было бы перевести, как «ступай!» или «давай!». Или, обладая нужной долей романтизма, как гагаринское «поехали!». Сам он в это время заканчивал компоновать своё немаленькое тренированное тело позади меня в переплетении штанг и труб так, что оно чудесным образом стало казаться неотъемлемым конструктивным элементом кабины. Если у этого технического рычащего недоразумения в принципе предусматривалась кабина. И мы рванули в ночь.

Я подскакивал на кочках и горках. Я бился башкой о трубы спереди и слева. Справа и сзади я бился о руку и грудь стального приключенца, которые характеристике владельца соответствовали полностью: даже звук был, кажется, такой же, как при ударах о металл с другой стороны.

Пилот, умудряясь каким-то чудом и наитием изыскивать путь в непроглядной тьме, орал песни. Вернее, одну и ту же, старинную, пиратскую, из древнего советского фильма «Остров сокровищ». Там, где «берег, принимай обломки, мёртвых похоронит враг!».

– Слышь, «Спутник», медведь белый! Сбавь, разобьёмся к хренам в темноте! – проорал еле слышно на скорости Головин.

– Где мы – там победа! "Нас воспитали думать только о победе, альтернатив которой ровно две из двух!" – вновь затянул Илюха. Этой песни я не знал. И на словах «ну кто сильней, братан, медведи или волки» даже напрягся. Но зря.

Плюясь от пыли, которой вроде как и неоткуда было взяться перед нами, но откуда-то бралась, подскакивая и не переставая колотиться о элементы конструкции, мы с Тёмой прослушали композиции «Мы – десант, мы – морская пехота» и «Прощайте, скалистые горы!». Последней, в меру сил, подпевали, регулярно сбиваясь на не предусмотренные текстом слова, когда багги влетал в какие-то колючие кусты или взмывал метра на полтора над землёй, падая потом и подскакивая, как мячик. В том, что чёрно-белый тельник Илюха носил по заслугам, вопросов не было. В том, как он умудрялся одновременно орать песни и вести сквозь непроглядную ночь это рычаще-скачущее недоразумение на такой скорости – были. Но некогда было задавать.

Солнце восходило над саванной, сквозь которую мы пылили метеором. Становилось жарче, прямо с первых же минут, хотя, кажется, такого не могло быть – воздуху и земле нужно было прогреться после ночной тьмы. Но духота и жар наваливались с каждой минутой. И в шлеме становилось всё неуютнее. Но хоть капитан наш орать перестал наконец-то. Охрип, наверное.

Мы остановились возле какого-то редколесья, за которым торчала какая-то темная скала. Ну, то есть гранит или какой-то иной камень, я в минералах не силен, пер из-за густого кустарника прямо к небу. Над песком плыло марево. Высадившись, только-только собрались перекурить, как вдруг откуда-то сверху раздался вскрик. Голос женский. Я задрал голову. Рядом с вершиной кто-то болтался, зацепившись за выступ скалы одной рукой. Отсюда не было видно, сколько пальцев продолжают удерживать вес тела, все пять или уже меньше.

Я рванул к скале, оставив позади оседать песок и пыль. Фигурка наверху меняла очертания. На её месте так бы каждый поступил – прижаться к камню всем, чем можно и нельзя: ногти, щека, зубы, подушечки пальцев, даже веки глаз – только бы не упасть. Но тут крик повторился, причем не оставляя сомнений: сперва резкий, короткий, а за ним – долгий, на одной ноте, рвущий нервы, голосовые связки и барабанные перепонки. Такой обычно обрывается глухим ударом о землю. Я бежал, почти не касаясь земли, и скала была уже рядом. Сзади раздался вскрик Головина, но я уже не обратил внимания. На набранной скорости взлетел бегом на отвесную стену метра на два минимум и резко оттолкнулся от неё дальше вверх, пытаясь сохранить остатки разгона. Руки развёл как можно шире. Летел, как баклан рядом с поднятым из воды тралом – кверху лапами. Ну, или просто как баклан. Но при всей гуманитарности склада ума мне повезло рассчитать все верно. Ну – как повезло? Метров с двадцати тело прилетело точно в меня. Ну, то есть я смог прервать затяжной прыжок. Вернее, свободный полет.

Если кто не учил в детстве физику (как я), – то туловище, весящее сколько-то, набрало какую-то скорость за очень короткое время и рухнуло на парящего меня так, как будто мне в грудь пришла электричка. После этого мы вместе с телом пролетели отведенную дистанцию до поверхности планеты. Которая финально отругала того, кто не знает физику, ласковым таранным ударом. Всей планетой. В спину. Мне.

* Мсанжилэ – Большая дорога (банту).

** Куду – африканский вид антилоп. На светло-коричневой шерсти имеют от шести до десяти вертикальных светлых полос.

*** Welcome on board –Добро пожаловать на борт (англ.).

Глава 4. Просьба отстегнуть ремни

Когда глаза, изумившись по очереди, сперва правый, а следом и левый, вновь обрели способность передавать в мозги данные визуального распознавания того, что было снаружи, я уж было почти совсем отчаялся. Реалист, фаталист и скептик давно сорвали голоса и хрипели исключительно на эмоциях, упрямстве и редком паскудстве характеров. Двое последних не спорили, а в один голос поноси́ли меня, ни капли не стесняясь в выражениях. По их единому мнению, сорваться в африканскую ночь от малолетней дочери и беременной жены мог только окончательный, финальный, катастрофический… А вот тут определения разнились. Но мне не нравилось ни одно из предложенных, откровенно говоря.

Реалист пробовал было защищать меня, вспоминая про Белую Гору, про Голос моих Небес, велевший жить по чести. Но как-то, кажется, тоже слабо убедительно. Видимо, я и его удивил. Это – да, это я завсегда.

Но когда непроглядный мрак, озаряемый лишь излишне экспрессивными фразами моих внутренних голосов, чуть просветлел, надо мной повис потолок той самой комнатёнки, где не так давно мы беседовали со старой ведьмой Мсанжилэ. Сама она склонилась слева, блестя впотьмах белка́ми глаз, зубами и дорожками слёз на изрезанных шрамами и морщинами щеках.

– Ты совершил чудо, белый Волк с Севера! Вода и камни теперь сложились иначе, говоря о другом пути по саванне, когда Солнце встанет снова! – мать Куду говорила торжественно и величественно, пусть и сквозь слёзы радости. Как и те голоса, что «переводили» её слова. И в одном из вариантов последняя фраза звучала как «ты изменил будущее».

– Будет больно, но ты справишься! Возьми с собой эту своенравную горную козу Мотэ Мдого, белый Волк, можешь даже наказать её так, как сочтёшь нужным. Я жду вас завтра на закате, всех. У Старой Антилопы найдётся слово или дар для каждого. Но я всё равно в вечном долгу перед тобой. Ты использовал единственный шанс, без оглядки, без страха. Это чудо!

Про «последний шанс» прозвучало как «выдернул единственную алмазную шерстинку со шкуры Великого Льва, не дожидаясь, пока он заснёт». Эх, бабуля, вот бы Головину да научиться у тебя такой лирике. А то у него всё только «чудила», «победила», колдун да убогий…

– Выпей, белый Волк. Это поможет тебе вернуться в тело и одолеть боль. Кости срастутся быстрее. Спасибо тебе за правнучку. Спасибо за новое будущее для всех шамба́ла!

И странный блестящий половник, рукоять которого была покрыта не то резьбой, не то чеканкой, коснулся моих губ. Напиток не был ни горячим, ни холодным. А сама поварёшка, кажется, была вовсе не железной. Судя по ощущениям – дерево! Как наши резные ложки липовые! А потом меня будто током ударило, да не тем, что из розетки, а тем, что от высоковольтки, когда от жертвы остаются только оплавленные дымящиеся резиновые сапоги…

Солнце, яркое африканское Солнце, которое тут было, кажется, втрое больше, чем дома, резануло по глазам, заставив тут же зажмуриться и дёрнуться. И, конечно, сразу же глухо взвыть, потому что движение принесло боль. Но, видимо, какой-то опыт уже стал накапливаться – её я воспринял с настоящей искренней радостью. Проведя логичную параллель: Дима болит – значит, Дима живой. Это не могло не радовать, конечно.

Когда удалось снова открыть глаза, смаргивая слёзы, что хором вышибли Солнце и боль, получилось разглядеть занимательную картину.

Под раскидистым деревом, крона которого плоско расстилалась над землёй на высоте метров трёх, будто китайский бумажный зонтик, сидели в обнимку Илюха и щуплая девчонка-негритянка лет двадцати, с неожиданным светлым прямым каре, чем-то напоминавшим причёску легкомысленной стюардессы из фильма «Пятый элемент». Глаза у них обоих на лицах помещались, кажется, из последних сил. И если для жителей чёрного континента это было в порядке вещей – у них в принципе строение глаз такое, выразительное – то рязанский морпех вызывал опасения. Мне сходу не удалось представить, что могло бы вызвать подобный мимический взрыв на физиономии засекреченного отельера.

Чуть правее от них зашевелилась трава и кусты. Внутренний скептик тут же предположил крадущегося леопарда и заголосил, забил тревогу. Но Илюха и неожиданная блондинка-негритянка не среагировали на шелест никак.

– Да когда ж я, наконец, сдохну-то?! – сдавленно-сварливо прозвучал оттуда голос стального приключенца. А следом, раза с третьего, поднялся и он сам. Не весь, не в полный рост – просто сел в траве. Разевая рот, как выброшенная на берег рыба. Забыв про свой фирменный прищур. Он, морщась, растирал большими пальцами ладони. И, кажется, легонечко дымился. Ну, или это жар в саванне такой эффект давал. Между мной и ним было метров пять.

– Это чего щас было, Башка? – выговорил наконец морпех, протирая глаза. Удалось это ему не сразу, потому что девчонка вцепилась в правую руку намертво. Но он вряд ли обратил на неё внимание, потому что шевелилась она в такт с плечом и локтем, как пышный волан на рукаве платья. Или какой-нибудь погон с аксельбантом, принимая во внимание героическое секретное прошлое хозяина багги.

– А это, Илюх, называется «Волков очнулся – всем лежать». Ох, мать-то, как под связку светошумовых попал… Да на оголённом кабеле стоя, – Головин попробовал встать на четвереньки, но завалился набок в траву, пропав из виду. Только сиплые матюки, доносившиеся оттуда, давали понять, что Тёма жив и, вероятно, здоров. Будет. Чуть позже.

Морпех вскочил, снова не обратив внимания, что девушка так и висела у него на руке. Ноги её лентами мотнулись вслед за ним, рванувшим к другу. Закинув правую руку Тёмы себе на левое плечо, он помог ему подняться и дохромать, хотя скорее дотащиться до дерева, под которым они снова уселись на сухую жёсткую траву. Навесное оборудование в лице блондинки и приключенца отстыковалось от Илюхи, и троица переводила глаза друг на друга. Временами непонятно поглядывая на меня.

– Поправь меня, если я что-то напутаю, Башка. Дружок твой поймал девку, что свалилась с неба, с высоты девятиэтажки примерно. Для этого он взбежал по вертикальной скале и сиганул ей навстречу, частично погасив скорость падения и сбив вектор. Поэтому они не изломались и не изорвались о камни у подножия, а брякнулись в нескольких метрах от них. Судя по звуку – скалолазка товарища твоего раздавила, как жука колорадского. Я такой звук последний раз из-под гусениц слышал. – Илюха передёрнулся, видимо, вспомнив не самое приятное. – Ты выпутался-таки из колючек, в которые влетел на полном форсаже, как носорог, и кинулся к нему. Я оттащил альпинистку, чтоб не мешала. Я видел своими глазами – он не дышал, рук-ног не чуял и пульса у него тоже не было, раз уж ты надумал массаж сердца проводить. А потом я не понял. – Выражение лица морпеха в последней фразе сомнений не оставляло.

– А я не брусок точильный и не напильник, чтоб тебя править, Умка, – пробурчал Головин, выдав, наверное, сверхсекретный позывной Илюхи. На который тот, впрочем, не среагировал. – Но в целом всё верно. Так всё и было. И опять он, падла эдакая, ожил. И нет бы по-людски: глазками полупать, покашлять, кровью поплеваться, как раньше! С каждым разом всё сильнее током бьётся, гад! Я тебя, Волков, больше трогать не буду, ну тебя к чёрту! Палкой потычу – и хватит, лежи себе, остывай!

Тёма расходился не на шутку, позволяя мне думать, что чувствовал он себя уже значительно лучше. Но тут взвилась девчонка, подскочив и встав между нами. Она что-то громко и убедительно орала прямо в лица Ильи и Головина. Я не понимал ни единого слова. Через минут пять, когда она начала делать паузы в словах, в одну из них вклинился морпех Умка с какой-то ремаркой. Тут я узнал знакомое слово, целое одно. Мсанжилэ. Имя ведьмы.

Оно сработало на вопившую чёрную девушку как, в прямом смысле, снег на голову. Вряд ли что-то ещё могло бы так поразить её. Кроме, пожалуй, недавнего бреющего полёта большого белого человека в кусты. Она буквально в прыжке обернулась ко мне и рухнула на колени, вытянув руки в мою сторону. Немая сцена затягивалась.

– Тём, дай попить, а? И помоги встать. Ну или сесть, хотя бы, – попросил я почти нормальным голосом. Чуть пошевелив плечами, понял, что усесться смогу точно. А то снизу обзор был так себе, неудобный.

– Искрить не будешь больше, трансформатор ты лежачий? – уточнил он, кряхтя и пытаясь дотянуться до рюкзака.

– Не должен, – неуверенно ответил я. – Ты это, может, в самом деле палкой сперва? Хотя, заземлить же вроде должно было.

– Заземлить тебя должно было при первом же касании поверхности, Икар. Это физика, электростатика, десятый класс, – пробурчал морпех, не сводя с меня глаз.

– А он – гуманитарий, Илюх. Они с физикой друг друга с детства вызывающе игнорируют, сам же видел, – Тёма озирался, явно в поисках упомянутой палки. Нашел какую-то ветку возле дерева, опёрся на неё, тяжело встал и направился ко мне с бутылкой воды. – А ещё с биологией, анатомией, физиологией и геологией. И с экономикой, но тут – это Серёге уже соболезнования.

– Исключительный человек… Как жив-то до сих пор остался? – еле выговорил отельер, внимательно глядя, как стальной Тёма на полном серьёзе осторожно касается палкой моей руки. Причём, держа её так, чтобы сразу выронить, если вдруг что – чуть ли не двумя пальцами.

– Дык чудом, Умка. Вот поспокойнее станет – я тебе про людоеда одного расскажу. Они ведь его загрызли тогда с Серёгой, хоть и не признаю́тся, ага. Я читал и смотрел протокол осмотра – волос стынет! Будто стая волков растерзала пенсионера, – Головин сел рядом и протянул мне воду. Я присосался, словно до этого последний раз пил не вчера, а никогда.

– А Федька не наругает тебя за рассказы такие? – морпех явно подкалывал приключенца. Хоть и без уверенности.

– А Федька мне тот протокол и показал. Отобрали дело у ментов, засекретили так, что мама не горюй. А мне показал. Для того, чтоб я, стало быть, осознал наконец-то и уяснил себе, что с этим чёртовым колдуном рядом расслабляться никак невозможно. Примета плохая, – и он снова, морщась, начал тереть отбитые ладони.

Поднимали меня, как комсомольскую стройку – всем миром. Даже щуплая чёрная блондинка вцепилась в рукав, пытаясь подтянуть маломобильного нечаянного богача повыше, пока я собирался с силами и равновесием.

– А чего она там тараторила, Илюх? – кивнул я на помощницу.

– Не бери в голову, – пропыхтел он почти мне в ухо, – обычные дела для местных. «Пошли прочь от белого шамана! Только через мой труп! Ты спас меня от неминучей гибели, теперь я твоя навеки, можешь что хошь со мной делать». Я сперва было целый взвод таких насобирал, но они ж ленивые – хуже латиносов, честное слово! Оставил пяток, а остальным вольную дал. Пришлось даже к вождю ездить – ни в какую не соглашались уходить. Табу для них – бросать того, кто тебе жизнь спас.

А я только что пятками не упёрся в твёрдый грунт, покрытый редкой травой. Для цивилизованной заокеанской примерной ученицы, что приехала просить у бабушки благословения на свадьбу, это был совершенно неожиданный поступок.

– Ну чего ты буксуешь, Дим? – хмуро буркнул в другое ухо Головин.

– Мысль в голову пришла, не поверишь, – задумчиво проговорил я, останавливая всю процессию и поворачиваясь к замершей блондинке. Блин, ну вот что надо иметь в голове, чтобы при гуталиново-чёрной коже выпрямлять волосы и красить их в белый?

Она смотрела на меня с тревогой, но очень внимательно. А внутри в это время прозвучала задумчивая фраза реалиста: «Ну, это нормально!». Причём, голосом актёра Владимира Машкова в роли Кирилла Мазура из «Охоты на пиранью». И, клянусь, я прям слышал, как заскрипели шестерёнки у него в голове. Тьфу ты, у нас, то есть, в голове! Но вот что именно ему показалось нормальным, да так, что аж обрадовало – пока и представления не имел.

– Конечно не поверю! – вернул меня к реальности и оставленному на полуслове разговору Тёма. – в твою голову мысли приходят умирать! Причём, в страшных судорогах, как папа одного турецкоподданного. И будет редким чудом, если мирняк при этом не зацепит!

– За мирняк не поручусь, но дружественный огонь гарантирую. Не дави мне на нервную почву, военный! Ты у того дружественного огня, поди, тоже греешься – кто мой самый лучший сосед слева в Чипионе? – остановить начавшего брюзжать Головина могла только наглая, бронебойная, железобетонная аргументация. А Илюха смотрел на нашу перепалку с каким-то затаённым интересом. И вряд ли его интересовал портовый город в Испании. А вот то, как какой-то странный штатский ломал всё представление о стальном приключенце, с которым вряд ли кто-то позволял себе так разговаривать – это было явно более занимательным.

– А чойта только слева? – опешил Артём, забыв ругаться.

– Потому что справа самый лучший – Серёга. Прислони меня к дереву, надо вопрос один решить, – попросил я. И был тут же молча придвинут к стволу того раскидистого зонтика, под которым сидели Умка и Мэри, когда я очнулся.

– Илюх, переведи, пожалуйста ей, – попросил я морпеха. Тот кивнул, при этом прищурившись ещё хлеще Головина.

– Мотэ Мдого! – начал я торжественно. Девчонка, услышав имя, которое вряд ли знал кто-то, кроме её самых близких родственников, дёрнулась всем телом и едва не брякнулась снова на коленки, хорошо – Тёма подхватил.

– Мсанжилэ, Мать Куду, направила меня сюда, зная, что Качвано Пэндо меньше, чем через час сбросит тебя с вершины, – продолжал я. Стараясь не сбиваться на вытягивающиеся лица диверсантов, синхронно забывших про фирменный прищур. Из-за разошедшихся в стороны привычных морщин, в глубине которых кожа не была такой кирпично-загорелой, Илюхино лицо стало похоже на маску какого-то героя комиксов. Или енота. И переводил он, кажется, как гугл-переводчик – чисто механически.

– Ты сильно огорчила Мать Куду, девочка. Но она не оставила тебя, не бросила так, как ты её до этого. У нас был один-единственный, малюсенький, призрачный шанс вытащить алмазную шерстинку из шкуры Великого Льва. И мы достали её.

На тройку застывших напротив меня смотреть можно было вечно, наверное. Услышав, видимо, про льва из уст морпеха, девушка вовсе ослабла в коленях, повиснув, рыдая, на руке Головина. Который вряд ли обратил на это внимание, потому что слушал меня внимательнее, чем сигналы точного времени по радио «Маяк». Умка, больше похожий сейчас на негатив крайне удивлённого тигра в этих неожиданных белых полосах, продолжал переводить, как заводной. В смысле, как неживой.

– Сейчас мы поедем в дом к Белому Медведю, – загадочно-таинственный тон меня вполне устраивал. – А завтра на закате нас будет ждать Мсанжилэ. Ты подумаешь сама, Огонёк, что сказать при встрече бабушке, чем оправдаться перед ней. А я, белый Волк с Севера, послушаю. И если мне будет не по нраву твоя речь – привезу сюда и заставлю прыгать снова. Только ловить больше не стану. Боги присылают помощь тем, кто ошибся нечаянно. Нарочным дуракам они не помогают. Я всё сказал, Мотэ Мдого.

Она расцепила пальцы на рукаве куртки Головина и сползла на землю. На жёлто-красную землю родной саванны, по которой бегала босиком малышкой. Подняла неожиданно светлые, орехового оттенка, глаза на родное Солнце, что гладило её по мокрым щекам, протягивая свои лучи сквозь крону акации. Совсем такая же росла у хижины, где она родилась. И где до сих пор жили её родители. Слёзы лились ручьём.

Где-то вдали, слева, раздался звук двигателя. И это едва слышное далёкое жужжание мгновенно материализовало в руках у Тёмы и Илюхи по пистолету. И – да, у морпеха и вправду пушка была больше.

– Ждём кого, Умка? – когда Головин начинал говорить таким скучным тоном, у меня начинались одновременно изжога и тахикардия.

– Звук знакомый, вроде, – ровно тем же самым голосом отозвался морпех. И вдруг с места взлетел до нижних ветвей, одним движением рук вскинул себя выше и замер, чуть сдвигая листву, всматриваясь во что-то со стороны приближавшегося шума. Когда его хромированная гаубица занырнула в кобуру, я разглядеть не успел.

– Свои, Башка, – уже нормальным, человеческим языком сообщил он сверху. Тут же, впрочем, скользнув обратно на землю. И опять как призрак – листья и ветки произвели больше шуму, чем крепкий мужик, приземлившийся метров эдак с трёх.

– Свои все здесь, под деревцем, – недоверчиво произнёс Тёма. Заставив внутреннего реалиста вздрогнуть и присмотреться к нему ещё внимательнее.

– Я этот борт знаю. Я его сам купил, сам доделывал и сам чиню. Если он с моего двора досюда без Маньки добрался – то, значит, ни двора там не осталось, ни Маньки. Ни ваших, – ровно сообщил Илюха. И неожиданно отступил на шаг назад, напоровшись на взгляд Головина. А потом шумно сглотнул и ещё отшагнул, едва глянув на меня. – Но маячки молчат, значит, дома всё штатно, мужики! Точно вам говорю!

– Гаси фары, Волк. Умка пошутил. Несмешно. Как медведь. Северный, – размеренно, с явным трудом выговорил Артём. Между словами вдыхая жаркий африканский воздух. И выдыхая его ещё более жарким. Мотэ Мдого смотрела на меня с каким-то священным ужасом.

– Ты не шути так, пожалуйста, больше, Илюх, – я провёл ладонями по лицу, будто скидывая каменную маску, в которую оно превратилось при словах «ни ваших». Каменную маску беспощадного ночного демона с пылавшими жёлтым глазами.

– Да ну вас нахрен, вот что я скажу! Один страшный, как сто чертей, так ещё второго с собой притащил, хуже даже! – недовольно сообщил морпех, скрывая за громким твёрдым голосом смущение и, возможно, даже некоторую опаску. А мы с Головиным недоумённо переглянулись, враз натянув одинаковые лица «святой простоты», вроде как удивляясь искренне – кого это из нас, лапочек, так забоялся сверхсекретный диверсант?

– И хорош тут уже глазки строить! Видали мы таких: с виду сирота казанская, а у самого у одной руке кистень, в другой пятачок заточенный! «Мы ребята-ёжики, в голенищах ножики» – самая про вас песня, – продолжал сердиться он.

– Ладно, ша! – поднял ладони Тёма. – День только начался, а уже надоел. С Волковым рядом так часто бывает. Выдыхай, Умка, всё, все живы, все здоровы, это главное. Грохнем льва, сядем в ероплан и улетим отсюда к…

– Домой улетим. И, может, даже и льва убивать не понадобится, – прервал я его. – Наши три гормональные бомбы, как с ними бывает, меняют фабулу по сто раз на дню. Да ещё к ведьме местной должок у меня… Глядишь, и без стрельбы по кошкам удастся обойтись.

– Да, помню, как же! С ведьмами у тебя разговор короткий: «Дима хлопнул в ладоши – и пока, мой хороший!», – не унимался Головин.

– Ага! «Плюс два – Валя, запиши!» – вспомнил и я. И мы заржали хором, словно прогоняя смехом напряжение этого слишком долгого утра в саванне.

Глава 5. Странные знаки

«Борт», о котором предупреждал Илюха, оказался ГАЗоном. Решительно невозможным и крайне неожиданным здесь, в саванне. Точнее говоря, как пояснял довольный Умка, автодомом на базе Садко-NEXT. Бандура дорулила почти до нас, упершись в непролазную стену колючего кустарника, что остановила Головина, летевшего за мной спасать Огонька. Меня успокоило то, что из окон грузовичка торчали во все стороны автоматы. И тем более то, что из водительской двери вылетела Манька- Мвэндвэ, метнувшись с мужу, голося, как настоящая казачка – на всю округу. Он встречал жену геройски – разведя руки и храня на лице мудрую улыбку, мол, «рад тебя видеть, но рассказать ничего не могу». Я такую на Головине регулярно видел, он её будто не снимая носил.

Удивила Мотэ Мдого, которую я, почти как заслуженный диверсант, «окрестил» Мотей. Она, предсказуемо, не возражала. Девчонка метнулась к Маньке, стоило той показаться на подножке кабины, и зачастила с такой скоростью, что обзавидовался бы самый лучший радист. Потому что, как по мне, что их речь, что азбука Морзе – понятны были примерно одинаково, то есть никак. Но быстро. Мотя тыкала пальцем поочерёдно в скалу, меня, Тёму, Илюху, дерево, снова в скалу – и дальше по кругу. И, пока жена хозяина отеля не обняла её, прижав к внушительной груди, не унималась.

– На жизнь жалится, – прогудел Умка. Мы по-прежнему стояли под деревцем, смоля и геройски озирая окрестности.

– Бывает, – с пониманием протянул Тёма.

– Племянница это наша, оказывается. Я и не знал. Она, с тех пор, как в Англию на учёбу улетела, да вертаться отказалась, наподобие убогой у родни вышла. Вроде и есть, а вроде и говорить-то не о чем. Тут, в Африке, много неожиданного, – сообщил он, глубоко затянувшись.

– Это ты в ещё Белоруссии не был, – парировал Головин.

– Не был, точно. А эти, – Илюха кивнул на заливавшихся уже хором слезами родственниц, – теперь переживают, что им бабка обеим непременно объяснит, как надо Родину любить.

– Это точно. Объяснит. С особым цинизмом, я думаю, – кивнул Тёма.

– Руки прочь от старушки. Вполне толковая бабуля, даром, что в дупле живёт, – влез я в неспешную беседу. – Ты мне, Илюха, вот что скажи – у тебя йод на базе имеется?

– А зачем тебе? – по-военному ответил тот.

– А у них с Надюхой игры такие ролевые, ага, – влез радостный Головин, – этот как с задания прибывает – она ему на поверхности слова нецензурные пишет йодом, большими буквами. А сама говорит – йодную сеточку рисует. Я сам видел!

– Да не плети ты уже, видел он! Приполз один раз синий, как ночное небо, поутру, и не понял ничего! – возмутился я. – А йодная сеточка – вообще панацея, и не плюй мне в веру в чудеса!

– Не, с тобой я спорить не буду, Дим. Мне и начальство не велит, и здравый смысл, – поднял он ладони, – давай-ка лучше хомутай свою Мотю, пока она Маньке все баки не забила, да поехали на базу!

Я возражать, конечно, не стал.

Обратный путь занял едва ли не вдвое больше. Что было вполне логично и обоснованно: Садко пылил по саванне, как крейсер, а не скакал диким козлом, как багги, который давно умчал вперёд с тремя местными бойцами морпеха, что сопровождали в рейде сюда его жену. Внутри салона было чисто, но при этом ещё удобно и комфортно, вообще не по-военному. Это был настоящий дом на колёсах, только предназначенный для коротких дистанций. Но помыться и даже чуть перекусить мы смогли, и это было замечательно. За окнами текла саванна, где встречались местные жители, от жирафов до кабанов и сурикатов. А мы чинно проезжали мимо, эдак снисходительно поглядывая на фауну за бортом царями природы.

Когда Садко прибыл на базу, заехав кормой в ворота, я спешить на выход не стал. Мало ли… И как в воду глядел. Снаружи раздались странные звуки: не то вой, не то рёв, не то хрип. Оказалось, так встречала мужа Бадма Норсоновна. Судя по тому, как едва ли не к полу прижалась Мотя, Бадька била по площадям, используя всю магию и потенциал горлового пения своего народа. Головин вылетел наружу, не касаясь земли, эдаким диверсантом-купидончиком, сцапал жену и начал тут же, судя по лицу, неубедительно оправдываться и громко валить всё на меня.

– Волков! – голос Нади врезал по ушам, как выстрел из СВД или хороший кнут в руках не менее хорошего пастуха.

– Всего доброго! – печально сообщил мне Умка, будто прощаясь. Неожиданно пытаясь притаиться за своей цветастой женой.

Я вышел, щурясь от Солнца, чуть медленнее обычного. И этого, наверное, хватило Наде, чтоб заподозрить страшное. Жена рванулась так, будто намеревалась мгновенно изломать во мне то, что не смогли испортить гипотетические враги.

– Стоять! – гаркнул я, выставив ладони. И она едва ли не с юзом остановилась, только пыль поднялась. – Все живы и здоровы! Никто за нами не гонится, и всё у нас очень хо-ро-шо!

На последнем слове, которое нарочно выговаривал по слогам, делая каждый следующий чуть длиннее и тише предыдущего, я поднял руки и плавно трижды качнул ими в такт, опуская ладонями вниз. Будто дирижируя оркестру затихающую коду. Помогло. Женщины и Серёга смотрели на эти движения, как зачарованные.

– Где дочь? – переключил я Надю с рук на важное и главное. Изящно сместив пристальный вектор её внимания с себя-любимого.

– С ребятами в бассейне детском, под присмотром Мутомбо, – медленно, как под гипнозом сказала жена, не сводя глаз с моих ладоней, что замерли на уровне груди, всё так же, ладонями вниз.

– Это очень хорошо! – с преувеличенным энтузиазмом похвалил я её. Чёрный как сажа громила, похожий на Джона Коффи из «Зеленой мили», с изуродованным не то ритуальными, не то боевыми шрамами лицом, был каким-то родственником Маньки и, кажется, где-то воевал вместе с Умкой. А теперь жил в одной из здешних хижин и был кем-то вроде начальника охраны, караула и гаража одновременно. С Аней они поладили мгновенно, когда он сходу назвал её звонкой белой чайкой, так же, как окрестили дочь Антуан и Анетта на острове Ланевских-Головиных. Я даже неожиданно поймал себя на чём-то вроде странной ревности, когда увидел, как дочь бежит к чёрному здоровиле обниматься. Но, отметив то, как бережно он подхватил её, окинув глазами округу, и глянул на меня чуть виновато, решил, что Ане виднее. Она тоже чувствовала хороших людей сердцем.

– Бадди! Хорош фонить – Милу напугаешь! – продолжил я наводить порядок.

Бадма Норсоновна, продолжавшая низко гудеть рассерженной трансформаторной будкой, с первого слова затихла, будто рубильник выключили. На то и был расчёт: и старое прозвище, которым её звал в прошлой жизни Лорд, и переключение внимания на младшую Ворону. Людочку девчата любили и берегли, как младшую сестрёнку, и пугать точно не хотели. Она стояла в кольце рук Серёги, не сводя с нас своих чудесных сапфировых глаз.

– Вот и ладушки, – потёр я наконец руки. – А теперь – как в сказке: кормим, поим, в бане парим, а потом разговариваем.

Тишина, которую прерывали крики каких-то зверей в лесу и смех Ани от дальнего бассейна, была гораздо лучше криков и суеты. Мне, по крайней мере, точно так больше нравилось.

– Вы смотрели спектакль «Дима Волков одолевает узниц гормонов». Спасибо за внимание, желающие могут перекреститься, – дикторским голосом выдал Головин. И, судя по шуму за спиной, Илюха советом воспользовался, неожиданно оказавшись в числе желающих.

Поскольку Солнце кочегарило по-африкански, расселись за столом в одном из бунгало. Здесь, видимо, было что-то вроде штаба или кают-компании, или что там у морпехов положено? В общем, тут было и прохладно, и тихо, и места всем хватило. Дамы снова накинулись на фрукты, мы с мужиками позволили себе горячительного. Дело шло к обеду, а когда по утрам спасаешь незнакомых негритянок, беседуешь с ведьмами и помираешь между делом – вообще не до условностей. Тёма каким-то специальным пристальным взором посмотрел на Илюху – и тот достал из шкафа бутылку рому. Присмотрелся к Головину, у которого, я внимательно наблюдал, ни единого мускула не дрогнуло на лице, вздохнул и достал сразу ещё две.

Следом за этой любительской первой помощью подтянулась и медицинская. Мотя принесла йод. Но на него никто не обратил внимания. Потому что те несколько минут, что они с тётей Маней отсутствовали, изменили чёрную блондинку до полной неузнаваемости. На ней была местная накидка из какого-то грубого еле прокрашенного рядна, кажется, даже на голое тело. На запястьях и щиколотках – браслеты. На шее – бусы, много. На голове – абсолютно гладкая кожа, блестевшая, как мытый баклажан. Неожиданное равнение выдал внутренний скептик, который Мотю узнал исключительно по глазам, всё тем же чудесного орехового оттенка, и улыбке, которой она светилась сквозь слёзы, как только узнала вылетевшую из Садко тётку. Огонёк превратился в уголёк. Хотя, скорее в чёрную жемчужину.

Я только в машине сообразил, что девушка, учившаяся, по словам бабули, за Океаном должна понимать английский – до этого всё как-то перебивались с русского на их шамбала-банту при помощи Илюхи. Поздно догадался, признаю. Но, видимо, крепко Африка по затылку приложила – сразу как-то не пришло на ум. Хотя, с другой стороны, наверное и к лучшему – через морпеха-переводчика мой спич явно был воспринят Мотэ Мдого, если можно так выразиться, и лояльнее, и доверительнее. В общем, в том, что я – великий белый колдун, она была убеждена целиком и полностью. И настаивала, что теперь её жизнь принадлежит мне. И выглядела вполне по-местному, как и не уезжала никуда, акцент только выдавал, когда по-английски разговаривала – тот самый «пош-инглиш», богатый выговор, которым Серёга на свадьбе удивлял родовитых, состоятельных и обременённых мировой славой англичан. Но если молчала – обычная девчонка-шамбала. Вот такие сказочные дела в этой Африке: ударилась оземь – и обернулась красной девицей. Только чёрной. И ударилась в основном о нечаянного туриста, об меня.

Хотя, как говорил Головин, столкновения с Волковым ещё и не так могут поменять человека. Правда, потом он сбился на пересказ Илюхе истории про тех семерых, которые «Валя, запиши», и плевать ему было на то, что двоих «залечил» до полного разложения личности Иван Степанович в Белой Горе. Морпех слушал с таким вниманием и заинтересованностью, с какими, наверное, в детском саду в кукольный театр ходил, или на мультики.

Надя отобрала йод у лысой бывшей блондинки и пересадила меня ближе к окну. Я оседлал стул, поставив его спинкой вперёд, и уточнил:

– Радость моя, тебе же нельзя нервничать, правда? А вдруг там синяк некрасивый будет? Может, лучше Тёма или Серёга нарисуют?

– Дим, после того, что я видела, когда ты с инеистыми великанами воевал и спасал Велеса – мне бояться нечего. Да и тебе. Ну, только если у тебя там нет татуировки с именем или портретом другой женщины, – уверенно сообщила жена.

Морпех Илюха развернулся к нам на словах про великанов так, что едва свой стул не сломал. А Головин облился ромом, некультурно фыркнув прямо в стакан при упоминании татуировок. Я только вздохнул тяжко и снял куртку с футболкой.

Вероятно, лицо Надежды отразило что-то особенное, потому что Умка и Тёмка побросали стулья и рванули мне за спину. Туда же торопливо подошли остальные. Тишина с тыла, перемежаемая звуками вдохов, за которыми должны были следовать, но отчего-то задерживались какие-то, наверное, эмоциональные реплики, начинала напрягать. Чего там можно было увидеть такого, чтоб даже Головин промолчал?

– Ну чего притихли-то? Что там? Профиль Сталина? Или Маринка анфас? – я попробовал закосить глаза за спину и ожидаемо не преуспел.

–Мулунгу!* – крикнула Мотя и повалилась на колени. Причём вместе с Маней, от которой я такой скорости точно не ожидал.

За спиной раздался звук затвора. Но не оружейного, а того, с которым фотографируют некоторые смартфоны. У Нади, например, такой. Она и протянула мне трубку прямо в руки. Продолжая тревожно молчать.

Синяк был красивый. Большой. И неожиданно для относительно свежего, утреннего, разноцветный: сине-красный, как положено, но местами уже отдавал в желтизну, что обычно происходило день на четвёртый-пятый. Вероятно, неожиданный эффект от варева, которым угостила меня в видении старая ведьма. Но главное было не в цвете, а в форме. Или в содержании – тут сразу и не поймёшь.

От лопаток до поясницы разливалось оттенками красного и синего пятно с очень неожиданными очертаниями. Можно было, при определённой доле фантазии, опознать человеческий череп в профиль. Со странным рогом на лбу и отвалившимся носом, лежавшим рядом. А можно было увидеть довольно подробную и узнаваемую карту континента, где рогом была Сомали в районе Аденского залива, а носом – Мадагаскар. Но интереснее был странный узор, что начинался наверху поясницы, на несколько позвонков ниже того места, где крепятся последние рёбра. Вдоль хребта тянулся толстый красный ствол дерева, раскрывавшийся густой кроной над грудной клеткой, до самого верха лопаток. Кажется, это называлось фигурами Лихтенберга. Читал я где-то про них: когда в человека попадает молния, на коже остаются подобные узоры. Но читать где-то – это одно, а наблюдать сине-красное дерево поверх контуров Африки на собственной спине – вовсе другое. «Оригинально мы в этот раз дуба врезали» – резюмировал просмотр внутренний фаталист.

– Даже как-то жалко закрашивать, – кашлянув, сказала Надя неуверенно.

– Теперь понятно, чего меня так долбануло, – добавил Тёма, тоже, почему-то, кашлянув.

– А вот это слово на букву «Мэ», которое Мотя кричала – это чего? – поинтересовался я у Илюхи, когда он выбрался из-за моей спины, сразу шагнув к столу. Только ответил он с паузой, потому что, едва достигнув столешницы, сорвал пробку с непочатой бутылки рому и принялся глотать, как я давеча – воду у подножия чёрной скалы.

– То есть ты признаёшь, что ты – слово на букву «Мэ»? – оживился стальной приключенец, становясь рядом с морпехом и зеркально, пусть и с некоторой задержкой, повторяя его движения.

– Бог тутошний, самый древний. У разных племён по-разному зовётся, у масаев – Нгаи, у банту и шамбала – Мулунгу. Вроде Тора или Перуна – тоже грозой, громом и молниями повелевает. Но, как предания говорят, не только. Ещё вроде как именно он следит за священными деревьями. И он из одного из них первого человека вырезал. Кажется, – ответил Илюха. А мне показалось, что с каждым новым глотком рому морпех становился всё больше пиратом. И легче с его пояснений не стало.

– Не, я не Мулунгу. Я – Дима Волков. Это точно совершенно, у меня и паспорт есть, там написано. Ты поднял бы родню с полу, чего они валяются-то? – посоветовал я Умке. Пока он ещё, кажется, ходить мог.

Рязанский пират (а он уже, пожалуй, был в меньшей степени морпех) обратился к лежавшим у меня в ногах родственницам с пламенной речью. Я узнал уже два слова: Мсанжилэ и Мулунгу. Ну и свои имя-фамилию. Поднимались чёрные дамы нехотя.

– Мотя, ты же взрослая девочка, с высшим образованием, да ещё и не с одним, наверное! Хватит так на меня смотреть. Я живу в другой стране, на другом континенте и быть местным Богом даже с точки зрения логики не могу! – обратился я к летучей бывшей блондинке по-английски. Поёживаясь, потому что Надя принялась-таки мазать синяк. Начиная снизу, с Кейптауна.

– Нас учили, что в вопросах богословия логика своеобразная, – осторожно ответила она. Всё-таки слышать такой чистый английский с таким произношением из уст чёрной жемчужины, обёрнутой в бусы и мешковину было очень странно. – А ещё говорили, что высшая логика – это вера. И что Боги – явления других масштабов и измерений, чтобы пытаться судить о них привычными нам способами и методами.

Ого, какая умная оказалась. «А так и не скажешь» – влез внутренний скептик. «Девочка дело говорит» – задумчиво ответил реалист. «Эти двое того и гляди весь ром выжрут» – не удивил ничем новым фаталист.

* Мулунгу – первопредок, верховный бог, бог грозы в мифах бантуязычных народов Восточной Африки.

Глава 6. Подарки в студию

Нарядились диверсанты оперативно, и будто бы сами удивились, неожиданно оказавшись решительно не готовыми к привычному «если завтра война, если завтра в поход».

– Помяни моё слово, Умка! Завтра бабка, сидя верхом на зебре или жирафе, ему подарит кимберлитовую трубку и полстраны! – убеждал Головин, стараясь держать серьёзное лицо. Но ром очень мешал, поэтому морда получалась хитро-довольная, как у кота возле сметаны.

Жёны наши ушли, забрав с собой Маньку и Мотьку, а к нам прислали Мутомбо, наказав глаз с нас не спускать. А чего их спускать-то? Мы и сами никуда не планировали выходить. Я – в особенности. Меня на природу вовсе не тянуло. Как отшибло.

– Мвадуи* далеко отсюда. Там три четверти голландцам принадлежит, и четверть местным властям. При всём уважении к тебе и Мсанжилэ – ничего не получится, – почти чисто парировал Илюха.

– А чего у вас тут всё на букву «Мэ» начинается? – поднял в приключенце голову лингвист-языковед. – Ну, эти трое женщин – ладно, они родня, у них, может, принято так. Но Волкова тоже обозвали, Мутумба твой здоровый какой вон сидит, теперь ещё шахта эта… Других букв нет в Танзании что ли?

– Первый раз об этом задумался, – помолчав, признался морпех. – И знаешь что?

– Что? – потянулся к нему через стол Головин, чуя интригу.

– Хрен его знает, вот что! – совершенно уверенно кивнул Умка, едва не упав со стула.

– Тьфу ты, я думал – тайна какая, – обиделся Тёма, отодвигаясь обратно и тоже чуть не съехав со своего.

– До тех пор, пока вас сюда не притащило, тут тайн не было ни одной, почитай, – хмуро пробурчал морпех.

– Это – да, – согласно кивнул Головин. – У меня – та же история, один в один. Смотри, жил себе, в ус не дул, путешествия организовывал с большим успехом. Пока этот чёрт ко мне в офис не пришёл!

– Это который? – уточнил Илюха, оглядываясь. Наверное, глаза фокусировать стало невыносимо трудно, поэтому он, кажется, даже не пробовал.

– Да вон, Волков! Улыбается ещё сидит! Чего ты лыбишься, вредитель?! – скажи мне кто ещё совсем, кажется, недавно, что на меня будет орать в дымину пьяный диверсант-убийца, а я не испугаюсь – нипочём бы не поверил.

– Потому что я эту историю слезливую слыхал уже пару раз, Тём. Совсем недавно ты бабе Даге плакался на судьбинушку свою горемычную. Она тебя тогда убаюкала, деточку, и спать отправила. Старая школа, высокий класс, я так не умею. Могу плюнуть. Или в ладоши хлопнуть – хочешь? Незабываемое путешествие в один конец, а? – развёл я ладони.

– Не надо ничем хлопать, Дима, – неожиданно почти трезвым голосом отозвался он. – Погорячился с чёртом, бывает.

– Проехали. Илюх, ты говорил, до бабы-баобабы… тьфу ты! До старухи в дупле, короче, часа полтора ехать. А у тебя домушка на колёсах одна только? – переключился я на хозяина, пока он, кажется, ещё мог разговаривать.

– Ач… апч… а почему ты спрашиваешь? – в последнюю минуту я успел, видимо. Почти не мог он уже.

– Нас семеро, да вы с Мотей, да Мутомбо, наверное, тоже поедет? Одиннадцать, спальных мест в Садко точно не хватит. Мы к закату приедем, потусим с бабулей – и домой. Полтора часа стоя ехать или сидя на полу? – уточнил я, стараясь говорить медленно и понятно.

– Ну, там плч… пффф… полчаса езды до их племени. Постелят – выспимся, потом домой, – ответил отельер. Я вспомнил, во что оделась по местной современной моде Мотя, представил, что нам там смогут в этом контексте постелить – и загрустил. Но, как оказалось, зря.

День падений и высокого напряжения мы, признаться, пропили. Умка и Мутобмо уже полчаса пели одну и ту же местную песню, и на внешние раздражители, даже жидкие, не отвлекались. Поэтому в кают-компании остались вдвоём. Тёму мы с Серёгой еле-еле довели до их домика – он всё рвался на подвиги. Но сурово сказанное мной «Ну-ка соберись! Дома жена беременная!» сотворило чудо – он сам поднялся по ступенькам и проскользнул в дверь со своей фирменной шпионской лёгкостью. Изнутри раздался голос Бадмы, а в ответ – его виноватое гудение. Мы с Лордом деликатно ушли.

Дома было тихо и спокойно. Девочки спали, совершенно одинаково закинув поверх простыни левые ноги, согнутые в колене, каждая в своей кровати. Я бесшумно разделся и осторожно лёг. Надя обняла меня, кажется, так и не проснувшись.

Утром в дверь постучали. Мы с женой переглянулись – из наших так деликатно себя повели бы только Лорд с Милой, но они бы предупредили ещё с улицы, позвали. Да и привыкли мы уже как-то с вечера все планы вместе вшестером оговаривать. Судя по тому, что вчера ничего похожего не было – не они. Крыльцо не скрипело – значит, точно не Мутомбо и не Манька. Илюха после вчерашнего, я вообще не был уверен, что в такую рань ходить мог. Значит…

– Проходи, Огонёк, открыто! – громко сказал я по-английски, поразив жену и дочь. И Мотю, которая заглянула в приоткрытую дверь с заметным опасением. На голове у неё стояло блюдо, накрытое не то марлей, не то ещё какой-то чистой белой тряпкой.

– Я принесла вам завтрак, – она, присев, чтоб не сбить ношу о притолоку, зашла и начала споро накрывать на стол. Есть, откровенно говоря, не хотелось, но так у неё ловко выходило с тостами и джемом, с сосисками и беконом, и даже чай в чашки наливался как-то особенно приятно. Поэтому к столу мы с девочками подобрались скоренько.

– Она что, не в курсе, что рабство отменили? – вполголоса уточнила Надя.

– Она в Европе училась, так что в курсе точно. Просто у них тут принято так, что если тебе кто-то жизнь спас – то она, жизнь то есть, с той самой поры не твоя уже, а того, кто спас. Честным и почётным считается, – так же негромко ответил я.

– У них, я читала, и многожёнство принято, и что теперь? – начина-а-ается. Нормально ж сидели…

– И ничего теперь, солнце моё. У них тут может что угодно быть принято. Ко мне и моей семье это никакого отношения не имеет и иметь не будет, – разговаривая с беременными нужно быть мягким, но твёрдым. Да, вот именно так. Как будто ты сам чуточку на сносях. А уверенно говорить я давно научился, ещё когда в рекламе работал.

– Смотри мне, Волков! – Надежда погрозила мне здоровенным трёхэтажным бутербродом, который волшебным образом сам образовался у неё в руке.

– Слушаю и повинуюсь, княгиня-матушка! – я приложил правую руку к сердцу и склонил голову.

Когда поднял – шесть глаз смотрели на меня по-разному. Ореховые Мотины – с тревожным вниманием. Анины, серо-зелёные с жёлтым ободком у зрачка, как у меня – с восторгом и искренней жаждой сказок и приключений нового дня, как бывает у детей. Зелёные Надины поверх бутерброда смотрели с подозрением, будто ища издёвку или сарказм. Удивляясь, не находя. И превращаясь в такие любимые мной смеющиеся радуги. Вот и чудесно. И всех секретов-то – любить жену и говорить ей правду.

После обеда над базой прозвучал горн, вроде пионерского. Я в этих сигналах не разбирался, но нервными «Боевая тревога!» или обстоятельными «Бери ложку, бери хлеб и садися за обед!» звуки не казались. Наверное, общий сбор? Ну не отбой же. С этими мыслями я поймал бегущую мимо дочь и вскинул на плечи. Спина, что удивительно, почти не болела. Надя попросила меня присесть, поправила Анюте панамку и в очередной раз мазнула солнцезащитным кремом по носу. Хотя вряд ли уже требовалось: за этот отпуск она так загорела, что мажь – не мажь. Не шоколадка, конечно, но карамелька точно. Варёная сгущёнка.

На большой площадке собирались все, и гости, и хозяева. Илюха удивил дважды: во-первых, тем, что в принципе был, при этом вертикальный и вполне похожий на нормального живого человека. Во-вторых, тем, что был в форме. В прямом смысле слова: чёрные куртка и брюки, ослепительно сверкавшие хромовые ботинки, тельняшка, берет под погоном. Нагрудный знак «Гвардия» справа был единственным, что я смог уверенно опознать – видел такие в хороших старых фильмах. Всего же на широкой груди Умки было, наверное, несколько десятков изделий явно ювелирного характера. Обрамлял всё это богатство белый витой канат, иначе не скажешь, аксельбанта.

– Так вот ты какой, чёрный дембель! – хмыкнул Головин. Сам он в «горке», но на этот раз не чёрной, а песчаного камуфляжа, выглядел не так представительно, конечно.

– Не зли меня, Башка, – отозвался морпех голосом, чуть выдававшим вчерашние тайны, – говорю же: дикий край, простые люди. Я если без этих блямб и висюлек появлюсь – не по протоколу будет.

– А там прям протокол? – удивился Тёма. Его главное украшение стояло слева, держась за галантно отставленный локоть мужа. Бадму красило всё: и беременность, и африканское солнце, и высокая причёска, и какие-то национального вида изделия на руках, шее и груди, которые могли быть одновременно и бижутерией, и рабочим инвентарём степной ведьмы-шаманки.

– А ты как думал? – кивнул Илюха. – Манька-то не с улицы приведённая, а дочка главной жены вождя шамбала. Мы к тёще с тестем иначе, как нарядные, будто ёлочки, не ездим.

– Да уж, африканские понты – это вам не это, – кивнул Головин.

– А то, – вздохнул морпех.

Его Манька, выходившая из хижины вслед за племянницей, выглядела так, что будь она в несколько раз меньше – точно бы сороки утащили. Блестело всё – от браслетов, то каких-то невиданных колец в ушах и в причёске. Огонёк не отставала от тётки, сияя, как диско-шар. Надя с Милой только переглянулись. Им на здешнем конкурсе красоты и народных ремёсел в части дамского обмундирования предложить было нечего. И слава Богу.

Я смотрел по сторонам, ожидая, когда же подъедет Садко. И очень удивился, увидев, как справа, со стороны здешнего леса, откуда денно и нощно орали какие-то невоспитанные местные звери и птицы, выруливает настоящий Неоплан – большой современный туристический автобус, разворачиваясь плавно за воротами и замирая передней дверцей аккурат напротив калитки. Дверь отъехала с пневматическим шипением и за ней оказался Мутомбо, обряженный, как натуральный вождь аборигенов: перья, пятнистая шкура, браслеты и бусы. Видимо, сюрпризов сегодня стоило ожидать с избытком.

В прохладе салона всем нашлось место и занятие.

Лорд ворковал с женой, чем, в принципе, занимался каждую свободную минуту, перестав наконец-то сурово таращиться в планшет или смартфон или командовать в них кому-то вслух по-русски или английски.

Головин с Бадькой прилипли к большому окну, разглядывая здешнюю фауну. Путь лежал, наверное, через один из окружавших отель национальных парков, поэтому посмотреть было на что: попадались и слоны, и гиены, и жирафы, и прочие кабаны-бородавочники. В ветвях деревьев скакали какие-то макаки, разноцветные невиданные птицы. На одном, стоявшем отдельно, развалясь по-барски, отдыхал леопард.

Анюта оседлала коленку Мутомбо, и переживала, что не хватало рук ухватиться за руль – он в автобусах вообще не рассчитан на пятилетних девочек. Такой штурвал и я бы, наверное, с трудом удержал, а чёрный громила управлялся, кажется, одним пальцем левой руки, правой бережно придерживая дочку. Надя, сидя рядом, на месте экскурсовода, оставила попытки снять её с водителя и просто смотрела по ходу движения сквозь огромное панорамное лобовое стекло.

Саванна поражала размахом. От темневшего слева до наливавшегося красным справа краёв горизонта тянулись равнины с редкими перелесочками. Вдали виднелись горы, но без снежных шапок – не такие высокие. Наверное, с одной из них и сыграла в молнию Мотя, в том смысле, что «бац – и в землю». Ну, конкретно в том случае – сперва в нечаянного туриста.

Подъезжали почти по тёмному. Слева уже начинали мерцать крупные звёзды. Справа догорал закат, величественный и яркий – никогда и нигде такого не видел. А перед нами возник силуэт огромного странного дерева, который сперва удивил, а по мере приближения начинал даже чуть пугать. Ствол размером, наверное, больше заднего дворика нашего дома в Москве, заканчивался настоящим лесом. Казалось, что на толстой округлой колонне росли какие-то отдельные, другие деревья. А вокруг ствола, сколько хватало глаз, стояли хижины, какие-то кибитки и палатки. За ними, если глаза не подводили впотьмах, были запаркованы автобусы и автокемпинги. Почему-то вспомнились слова «Нашествие» и «Эммаус». Я поёжился. Вот тебе и приехали бабулю навестить. Тут как бы не половина Танзании собралась.

Перед нашим автобусом, что гудел рассерженным слоном, расступались люди. Без криков, пинков по колёсам и плевков, как можно было бы ожидать в цивилизованной Европе. С каким-то даже почтением. Многие склоняли головы. Аня, которой Мутомбо доверил гудеть, светилась ясным солнышком. Мы с Головиным мрачнели, кажется, с каждым новым оборотом колес. Его можно было понять: обеспечивать охрану в такой толпе и суматохе – врагу не пожелаешь. Что именно напрягало меня – я пока и сам не знал. Только дерево на спине чесалось так, что хоть на стену лезь.

В едва открывшуюся дверь только что замершего возле огромного баобаба автобуса запрыгнул старикашка, чёрный и сморщенный, но подвижный, как ртуть. Или обезьяна. «Сморчок!» – тут же неприветливо буркнул внутренний фаталист. «Рафи́ки» – удивил скептик. Вот откуда он, а, значит, и я, помнил, как звали старого суетного мандрила, макаку-колдуна из диснеевского «Короля льва»? А кривая палка в руках с какими-то трещотками-погремушками на верхушке других ассоциаций не вызывали. «Асантэ сана скаш банана!» – сообщил реалист, чем добил окончательно.

Сморчок заголосил, увидев Мутомбо, Мвэндвэ и Мотэ Мдого. Прав был, кстати, вчера Головин – других букв, что ли, не было? Анюта, почуяв неладное, соскользнула с колена чёрного богатыря и запрыгнула на мои. Я обнял её, положив подбородок на макушку – так она с самого раннего детства быстрее успокаивалась.

– Чего он вопит, пап? – спросила дочь громким шёпотом, не сводя глаз со звонкого деда.

– Откуда ж я знаю, солнышко? Может, нарушили чего, скорость превысили или встали под знаком, где нельзя, – спокойно ответил я редкой даже для меня ахинеей. Сзади одновременно и очень похоже фыркнули Тёма с Бадькой. Натурально, одна сатана.

На переливы колдуна что-то прогудел наш великан-водитель, к нему подключились тётя с племянницей, а в финале что-то явно весомое добавил морпех. Сморчка это явно удовлетворило – он сбавил тон и темп значительно и начал что-то вполне конструктивно, вроде бы, вещать, поочерёдно тыча пальцем в местных. Потом остановился, нашёл глазами меня и совершенно вежливо и спокойно добавил ещё что-то, снова от души насыпав сонорных согласных. Поклонился и вышел, опираясь на свою палку с погремушками.

– Чего заходил-то? – поинтересовался я у морпеха.

– Как это по-простому-то, – начал было тот, но как-то неуверенно, даже странно для такой фигуры в таком мундире и при таких регалиях.

– Илюха! – чуть громче, чем, наверное, следовало бы, отчеканил Головин.

– Командующий парадом довёл диспозицию и порядок построения на плацу! – мгновенно вылетело из Умки. Вот оно, военное прошлое.

– Пенсионер объяснил, кто за кем выходит, и кому где стоять, – тут же перевёл приключенец для нас, гражданских. И продолжил изучать происходившее за окнами.

Чёрное море из местных, увешанных и украшенных Бог знает чем, колыхалось, но при должном внимании в его движении различались какие-то правила и закономерности. Можно было заметить четыре основных больших группы, на которые делилась эта единая толпень. И фигуры, вроде Мутомбо, которые возвышались рядом с какими-то особенно ярко наряженными – начальством, наверное. И живой коридор, что начинал вырисовываться: от нашего автобуса до самого ствола гигантского дерева.

Получалось, что сперва автобус покидали местные и Илюха. Следом за ними – Лорд и Тёма с жёнами. Последними, или, приятнее сказать, заключительными – Волковы. И Мотя. Так и началось. Отельера с нарядными женой и здоровяком-родственником волны чёрного моря встретили криками и улюлюканьем – я такое только в программе «Клуб путешественников» видел, с Сенкевичем, давно, очень. Мутобмо шагал по коридору с гордо поднятой головой, то и дело кому-то кивая или крича. Умка с Манькой шли за его широкой спиной чинно, под ручку, как по главной улице родного города на Первомай или Рождество. Головины и Ланевские пытались идти похоже, но Лорд с Милой выглядели слишком удивлёнными, мягко говоря, а Тёма – излишне напряжённым. Его опасно сощуренные глаза явно видели каждого из присутствовавших на этом странном празднике насквозь. И даже глубже.

Когда по ступенькам спустился я с Анютой на плечах, стало значительно тише. Только голоса повторяли один за другим одну и ту же фразу, что-то вроде «мбуа муиту муепе». Подав руку, помог спуститься Наде, которая во все глаза глядела на небывалое: толпы негров, обряженных в тряпки, рога и перья, костры и хижины посреди саванны. Пожалуй, она, да и я бы, чего уж там, предпочли смотреть такие страсти по телевизору. А когда в двери показалась стройная фигура Моти – толпа завопила так, что нас чуть не задуло обратно в автобус. Или у шамбала так сильны родственные связи, что за любую вернувшуюся с этих ихних европ переживают, как за свою, или она тут не просто бабкина внучка и Манькина племянница. Поди, принцесса какая-нибудь королевская тутошняя. Ох и влип я опять…

Врезали барабаны. Сперва будто гром раздался – разом грянули все. Потом часть, из самых больших, стала отбивать ритм, довольно динамичный, а вторая, из тех, что поменьше, добавляла в него красок и веселья. В густой темноте африканской ночи, подсвеченной, казалось, сотнями костров и факелов. Высокие крепкие фигуры, блестя глазами и зубами, потянулись с четырёх сторон к дереву, замирая возле ствола. Стоявшие ближе к коре вытянули ладони вверх, те, что оказались дальше от дерева – опустились на колени и четвереньки. В жилистых мощных чёрных руках появились овальные щиты, выстроившись над их фигурами.

– Раз ступенька, два ступенька – будет лесенка, – прошептала Аня мне в самое ухо. Я только кивнул. Лесенка – это нормально. Лучше, чем песенки-танцульки и прочие громы-молнии. Хотя бы понятнее.

Интересно, кто-нибудь когда-нибудь видел, как дерево рождает человека? Мы вот увидели.

Барабаны было затихли, но лишь для того, чтобы начать снова бить, всё ускоряя темп. Когда скорость навскидку дошла до частоты пульса «сто сорок ударов в минуту», а громкость поднялась до таких высот, что Аню аж подкидывало у меня на плечах, над всей саванной раздался оглушительный лай. Тут подскочили и мы с Надей.

– Это голос Куду, – перекрикивая всю эту собачью свадьбу объяснила Мотя по-английски. – Так звучит антилопа в саванне, так зовут духов великих предков. Я третий раз в жизни слышу подобное, но сейчас что-то потрясающее. Здесь все четыре рода Куду: шамбала, тэйта, акамба, каре-каре** – такого не было очень давно!

Я озирался, стоя среди бесновавшейся толпы негров, что в кои-то веки собрались полаять хором. Дочь прижалась к затылку, обхватив руками мою голову. Жена вцепилась в руку так, что не оторвёшь при всём желании. И вдруг на ночную Африку рухнула мёртвая тишина.

Старуха, точь-в-точь как во сне, видении или чего там за бред мне привиделся, вышла прямо из коры. Да, темно, да, шумно, да, наверняка этому должно было найтись какое-то логичное и рациональное объяснение. Но пока не нашлось. Пока старуха появилась из дерева на высоте примерно трёх метров и спокойно шагнула на первый щит, что держали на вытянутых руках два самых здоровых мужика. И пошла вниз, к нам. В полной тишине.

Остановившись на третьей от земли ступеньки Мать Куду заговорила. Я опять узнал только имена, её и внучки. И ту же фразу про «мбуа мауиту муепе»***, что шептали друг другу местные, пока мы проходили мимо них коридором. Наверное, она имела какое-то отношение к нам, но спрашивать было не с руки, да и не у кого – судя по глазам Моти, она вряд ли бы ответила. В них снова стояли слёзы.

Бабка махнула рукой, в которой я с удивлением разглядел тот самый блескучий деревянный половник. Но сейчас он был церемониальным жезлом – все, на кого указывала Мсанжилэ, подходили и усаживались на землю возле её «живого крылечка». Подошла и Огонёк. Но не опустилась на вытоптанную площадку, а поднялась на одну ступеньку выше и села там. Мать Куду продолжала говорить и дирижировать толпой. И хоть бы кто слово лишнее сказал или вздохнул чересчур громко не по сценарию. Мне разок доводилось организовывать культмассовые мероприятия, с тех пор я зарёкся и близко с ними дела иметь. Бабка «держала зал» мастерски. Голос её летел над толпой, заставляя то тревожно хмуриться, то радостно улыбаться. Но всех, одновременно. А тут как бы не тысячи их были.

– Историю рассказывает, – выдохнул из-за плеча Умка. Мы снова едва не подпрыгнули – как он там оказался, никто не заметил. А Илюха продолжал спокойно:

– Сказочно выходит. Далёкие Боги Севера прислали одного из своих лучших детей, чтобы спасти бестолковую девчонку шамбала, что отвернулась от семьи. Белый Волк смог договориться с духами и отнял жертву у земли и камней, когда они уже готовы были разорвать её. И закрыл Маленький Огонь от гнева родной земли, приняв удар на себя.

– А как на самом деле было? – еле слышно спросила Надя.

– Да примерно так оно и было, честно говоря, – вздохнул морпех. – Поцелуй здешнего рельефа ты на нём сама вчера разукрашивала. Во, тихо! Ну-ка… – и он замер, вслушиваясь в голос ведьмы над ночной саванной.

– Говорит, от Качвано Пэндо шамбала никогда больше не увидят ничего хорошего. Дух горы, говорит, обозлился с голодухи и будет мстить теперь почём зря.

Над толпой зазвучали испуганные возгласы и плач

– Во даёт бабка! – воскликнул вдруг Умка, когда Мсанжилэ выдала очередной эмоциональный пассаж.

– Что там, что там? – зачастила Аня, едва не съехав с меня. Но с тревожными отцами-нечаянными богачами такие номера не проходили – своё я держал крепко, хоть и бережно.

– Я, говорит, смогла убедить горного бога, что шамбала проучат как следует дурную девчонку, а ему подарят жирафа. Он согласился принять жертву. Но злой без меры, они же, горные – все такие. Ни в чём краёв не видят, – адаптированный художественный перевод морпеха – и тот завораживал. В оригинале бабкина речь наверняка заставляла камни рыдать, и даже из воды могла высечь искры.

– Не будет в тех краях жизни племенам, ей ли не знать, конечно, – он даже кивнул, соглашаясь не то с ней, не то с собой. – Поэтому округу Качвано Пэндо она предлагает подарить Белому Волку, в знак благодарности и признательности за спасение будущей Матери Куду.

–Так-так-та-а-ак! – откуда рядом взялся Головин – я тоже не понял. Но руки он потирал с таким видом, будто горушка и землица вокруг, что встретила меня так неласково, должны были вот-вот стать именно его вотчиной. – Про трубку не пропусти кимберлитовую!

– А про неё ни слова не было, Башка, – вроде как даже растерянно ответил морпех.

– Жлобьё чёрное, – помолчав, горько заключил приключенец.

Дальше проследовали какие-то, видимо, прения, где четверо стареньких дедушек, украшенных винтовыми рогами самцов антилоп, что-то вежливо, но настойчиво пытались донести старухе. Она на них даже не смотрела, сойдя на ступеньку ниже и положив руку на правнучку. Хотя мне почему-то казалось, что минимум пра-правнучку. Старички, побубнив, разошлись. Со стороны казалось, что вес они если и имели – то только в тех группах, откуда пришли. Рядом с бабкой терялись, как сиротливый октябрёнок на фоне мавзолея. Чёрная старуха внушала, конечно.

Её клич пронёсся над саванной, подхваченный толпой. Живые тёмные волны снова начали бушевать и улюлюкать так, что закололо в ушах

– Илюх, а это про каску Зины – это чего они вопят? – чуть сморщившись от шума спросил я у морпеха.

– Касказини – Север. Мбуа муиту – волк. Муепе – белый. Сообразишь? – вот чего они все щурятся на меня, что он, что Тёма?

– Я подумаю. А вы подумайте, что помимо «Мэ» есть ещё и другие буквы, – ответил я.

– Иди к Мсанжилэ, Розенталь, – удивил меня познаниями Умка. И я пошёл

* Мвадуи – одна из крупнейших в мире кимберлитовых трубок, находится в Танзании.

** Шамбала, тэйта, акамба, каре-каре – этнические группы (племена) народности банту.

*** Mbwa mwitu mweupe kutoka kaskazini – белый волк с севера (банту).

Глава 7. Очередные нежданные хлопоты

– Страшно, пап! – тихонько прошептала на ухо Аня, склонившись, будто пытаясь спрятаться за моей головой. В которую запоздало пришла мысль, что дочку можно было и оставить с Надей.

– Зря, Анют, – пожал я плечами, говоря абсолютно спокойно. Стараясь, по крайней мере. – Куду – это антилопы, козы такие местные. А мы – Волковы. Когда такое было, чтоб волки коз боялись?

– Ну да, – подумав, ответила дочь. Уже громче и без той прежней вибрации в голосе. И заёрзала на моей шее, очевидно, пытаясь принять нужную позу. В каких принято северным волчьим принцессам принимать дары чёрных антилоп – я не имел ни малейшего представления. Но, судя по тому, как улыбнулись Мсанжилэ и Мотя – Анна Дмитриевна сообразила лучше меня.

– Мать Куду просит тебя показать знак, Белый Волк! – перевела с бабкиного на английский Огонёк. И повела плечами под накидкой, пояснив для туговатых по вечернему времени туристов, что речь шла о дереве Лихтенберга, что по-прежнему чесалось нещадно.

Я шагнул ближе к их чёрному крылечку, снимая с шеи дочь, и поставил её на овальный щит-ступеньку рядом с Мотей. Толпа было загудела, и даже мужики под щитами что-то загомонили, но старая ведьма крикнула коротко – и тишина навалилась обратно. Дочь замерла испуганным зверьком под чёрными тонкими ладонями Огонька. Я подмигнул им обеим, стараясь успокоить и самому успокоиться. Заголяться на людях привычки никогда не имел.

Повернувшись спиной к баобабу, снял куртку и стянул футболку. Посмотрел на барахло в руках – и ничего лучше не придумал, как бросить под ноги. Ни плечиков, ни вешалки, ни завалящей спинки стула, чтоб развесить культурно, вблизи не было. Да и вдали, наверное.

Сзади загудели мужскими восторженными голосами воины-«ступеньки». И что-то снова скомандовала бабка.

– Покажи знак Мулунгу людям шамбала, Белый Волк с Севера! – голос Моти звенел.

Я обернулся к ним. И за спиной поднялся настоящий шторм. Чёрное море бушевало, выло, визжало и гремело. И продолжалось это несколько минут, пока снова не начали гулко стучать большие барабаны, повинуясь жесту Мсанжилэ. Народ шамбала затих, как по команде.

Я опять подмигнул дочери, что стояла с разинутым ртом и глазами, показывая, что всё в порядке и бояться по-прежнему нечего. А потом сморщил нос и клацнул зубами – мы так с детства с ней играли. Аня подняла верхнюю губу и зарычала, а потом рассмеялась, как всегда, когда я изобразил испуг от её «страшного рыка». Мотя и бабуля за нашими с дочерью играми смотрели во все глаза, с интересом, но каким-то довольно тревожным. Видимо, в семьях Куду не было принято рычать и щелкать зубами. Козы, что с них взять.

Дерево на спине начало будто бы пощипывать. С каждым низким басовитым ударом барабанов вокруг, казалось, шевелились волосы на голове и всём теле. Вечер оказался критично богат на эмоции и впечатления, и заканчиваться пока не планировал. Казалось, что недавняя буря, что устроили шамбала позади меня, наполняла какой-то необъяснимой силой, энергией. Вспомнилось, что почти так же я себя чувствовал на берегу Индигирки, когда Зинаида Александровна, большуха рода Кузнецовых, прокричала свой алгыс, пожелание добра, адресуемое только самым близким, которое следом за ней повторил и я. Воспоминания о ней, о Васе-Молчуне и его дочке Дайяне, о счастливых людях, ставших тоже моей семьёй, запустили в хоровод крупные мурашки по всему телу. Аня с Мотей, как и бабка позади них, не сводили с меня глаз. И если у дочки они были гордо-счастливыми, то Мсанжилэ с внучкой явно выглядели испуганными. Присмотревшись внимательнее, я заметил знакомый жёлтый блеск в зрачках Анюты. И порадовался, что она больше не пугалась этого, как тогда, а яхте у Второва.

И тут оборвался бой барабанов. Тишина африканской ночи до боли надавила на уши. А я заметил, как засеребрились украшения на ведьме и её внучке. И даже овальные щиты охотников будто бы стали поблёскивать. Поднял голову – и увидел, как над кроной великана-дерева поднимается огромный диск Луны. Казалось, она заслоняла полнеба – никогда не видел её так близко, хоть рукой дотянись. «Давай!» – хором выдохнули внутренние голоса. И мы завыли.

Полсекунды, наверное, потребовалось Лорду, чтобы «включиться» – его вой присоединился к нашему. Тоненько тянула, задрав нос к небу, Анюта. И почти сразу же вся саванна снова заполнилась лающими звуками голосов Куду, издаваемыми всеми четырьмя племенами.

Потом было застолье. Хотя, нет. Столов не было и в помине, народ сидел на земле, вокруг каких-то больших половиков, заставленных едой и напитками. От костров тянуло жареным, варёным и печёным. Мы, как пояснил Илюха, оказались в самой что ни на есть царской ложе, вместе с бабкой и четырьмя старичками-вождями, один из которых оказался тестем морпеха и дедом Моти, и теперь не сводил с неё блестевших глаз. Иногда глядя на меня, кивая и поднимая большой палец. Ни русского, ни английского он принципиально не знал.

Мотя выступила блестяще. Едва перестала саванна гавкать после нашего воя, Огонёк начала вещать, громко и звонко. Судя по тому, что овации сорвала оглушительные – публике понравилось. Илюха рассказал, что Мотэ Мдого повинилась перед всей большой семьёй за недостойное поведение и стремление покинуть родные края. Осознание и просветление пришли к ней в тот самый момент, когда Белый Волк выскочил из непроходимого кустарника, взлетел птицей и поймал её на руки у самой земли, героически скончавшись, и тут же воскреснув, потому как великий Мулунгу средь бела дня и чистого неба прислал молнию, знак-след от которой все видели своими глазами. Это, оказалось, считалось у шамбала величайшим достижением в жизни, и человек, выживший после удара молнии, признавался едва ли не святым. Не то, что в дремучей Европе, где, бывало, даже сжигали тех, кто чудом спасся, гордясь при этом тем, что помогают Богу, по недосмотру не добившему бедолагу небесным огнём с первого раза.

В соответствии с традициями и верой шамбала, жизнь Мотэ Мдого принадлежала теперь Белому Волку, и она лишь выразила робкое желание остаться дома и поступить в ученицы к бабушке. Которую просто называли бабушкой, а сколько ей было лет – вроде как даже старички-вожди не помнили. Я, разумеется, тут же прилюдно заявил, что инициативу эту всячески одобряю и поддерживаю, и даже попросил Мсанжилэ не сильно лютовать, передавая опыт молодому поколению. Услышав, что турист с дикого края не будет забирать любимую внучку в свои заснеженные края, Мотин дед полез обниматься и залил слезами мне всю обновку – безрукавку из, видимо, настоящего леопарда. Я, признаться, подобный фасон не одобрял – что-то в нём было тревожное, из девяностых. Но дарёному танку в дуло не смотрят – обрядился в оказавшуюся коротковатой шкуру и деда от всей души поблагодарил, отдарившись своей курткой, в которой тот тут же «утонул». Головин покатывался со смеху, уверяя, что я стал больше похож на гарлемского сутенёра, чем сам гарлемский сутенёр. Скептик с фаталистом в это время затеяли этимологический диспут на тему: «кацавейка и поддергайка – сходства и отличия». Было познавательно.

К моему, да и Тёмы с Серёгой удивлению, на половиках кроме традиционных блюд и напитков попадались вполне привычные глазу бутылки с американской газировкой и виски, ирландским и шотландским. Удивили бутылки с иероглифами, кажется, китайскими. Умка, отведав из такой, помолчал и выдал:

– Сильна́ советская власть, живёт дело партии. Аж цитатник Мао Цзедуна вспомнил.

Сидели вполне культурно, и от похожего сабантуя в Белой Горе отличия были только по климату, кухне и динамике мероприятия – местные то и дело срывались поплясать у костров, колотя в барабаны и тряся копьями и прочими подробностями. Праздник набирал обороты.

В разгар очередного танца с прыжками к нам подсели два молодых парня, одетых, как и все здесь, в национальное. Только у одного на носу были тонкие очки, смотревшиеся чуждо и дорого, а у другого подмышкой портфель, из крокодиловой, правда, кожи. Внутренний скептик напрягся, отметив, что для аборигенов у юношей излишне правильный прикус и маникюр.

– Уважаемый Белый Волк, – сообщил тот, что в очках, по-английски, снова на языке богатых, тут же заинтересовав Лорда и Бадму, навостривших уши, – для корректного оформления сделки с земельным участком нам необходимо знать Ваши имя и фамилию, адрес и ИНН.

Ну, то есть про ИНН – это уже я сам так перевёл, очкастый спросил «TIN-number», да так привычно, будто был юристом или нотариусом. «Или копом!» – влез внутренний скептик. «Или вражеским шпионом!» – добавил фаталист.

– Господа, я имею честь представить вам моего финансового поверенного: Сергей Ланевский, – важно ответил я, стараясь в меру сил попадать в их акцент и насквозь казённые фразы. Лорд возник рядом, умудрившись даже на половик этот местный присесть как-то вальяжно и по-дорогому. Они втроём продолжили общаться на богатом, исключительно беся Головина – он то и дело громко шептал Бадме: «Чо он сказал? А чего тот ответил?». Язык он, надо полагать, в силу специфики профессии и прошлого знал неплохо, так что скорее всего просто дурака валял.

Из крокодилового портфеля появились какие-то бумаги, сложенная карта и вполне современного вида планшет, сбивший снова с толку внутреннего скептика. На экране господа в шкурах продемонстрировали картинки и какие-то таблицы с описаниями и длинными рядами цифр, похожими на кадастровые номера – вот уж не думал, что в этом захолустье ими тоже пользуются. Лорд внимал, кивая изредка. Судя по застывшей на лице маске, где сочетались аристократические скука, скепсис и чувство своего глубокого превосходства над окружающими – Серёга был шокирован не меньше нашего, но виду не подавал. Попросив планшет, он откуда-то, из «облака», видимо, подтянул и скачал, если я правильно заметил, мой паспорт и ещё какие-то документы, много.

Когда через некоторое время шкурные джентльмены покинули нас, попрощавшись в соответствии, кажется, с дворцовым этикетом династии Виндзоров, Ланевский проводил их задумчивым взглядом. А потом протянул руку, взял с половика бутылку в иероглифах, так запомнившуюся Илюхе, и отхлебнул прямо из горла, дважды.