Виктор Муравьёв
Фигуры молчания

Игры всегда заканчиваются одинаково: реальностью.

Глава 1

В утреннем воздухе было что-то недоброе, хотя город ещё зевал, полусонный и безмятежный.

Он шёл по пустому тротуару – не спеша, но с той невидимой целью, которая делает движения точными. Мимо – облупленные фасады, трещины в штукатурке, неровные окна. Казалось, весь район старел вместе с его жителями, и только редкие новые вывески торговых точек светились дешёвой пластиковой улыбкой.

В руках у него была длинная, перетянутая резинкой туба из плотного картона. Внутри – рулон объявлений, отпечатанных на домашнем принтере. Бумага чуть желтела на свету, чернила в некоторых местах смазаны – он делал это ночью, на кухне, между заказами.

Работа у него простая, незаметная: технический оператор в диспетчерской службы доставки. Задача – проверять трек-номера, обновлять статусы посылок, отвечать клиентам, которые уверены, что всё вокруг устроено, чтобы испортить им жизнь. Зато смены ночные, а начальство – глаза в экран, а не на людей. И ещё одно преимущество: он каждый день видит чужие адреса, телефоны, иногда – имена. База данных города, в его кармане.

Он не любил называть это «работой». Для него это была шахматная доска – а город за окном просто продолжал делать вид, что живёт своей партией.

В каждой улице он видел диагонали и линии, в каждом перекрёстке – узлы, где ходы сходятся. Не нужно знать названия фигур, чтобы понять, кто умеет двигаться, а кто всегда будет стоять на месте. Главное – видеть, куда они пойдут, ещё до того, как они сами это решат.

На первом перекрёстке он остановился, осмотрел столб, на котором висела облупившаяся афиша какой-то самодеятельной труппы. Криво приклеенные углы, пузырьки под плёнкой. Рядом на бетоне – следы от старых скоб, как морщины. Он снял с тубы крышку, достал первую полосу: на бледно-сером фоне – крупное фото облезлого голубя, с тусклым, почти стеклянным глазом. Подпись:

«Смотри на того, кто всегда видит тебя».

Внизу – аккуратно вписанный QR-код. Он прижал лист к столбу, провёл ладонью, будто гладил перо.

Это был не первый день, когда он расставлял такие метки. Но сегодня это был первый ход – пешка вперёд, e4. Его звали Андрей Кулагин – имя, которое не запомнишь в толпе. Для него это было преимуществом: если тебя нельзя вспомнить, значит, ты можешь быть кем угодно.

В его телефоне был обычный корпоративный софт диспетчерской службы доставки. Никакого хакерства, всё легально. Но он знал, как в этой «серой» базе прячется золото – адреса, привычки, телефоны, комментарии к заказам. Он любил читать их вечером, когда смена шла на спад. Там люди были честнее, чем вживую: «Позвоните после 22:00, я буду дома один», «Подарок для подруги, скажите, что это сюрприз».

Иногда, наткнувшись на особенно меткий штрих, он тихо повторял про себя, как шахматист – фамилию соперника, у которого выиграл партию.

Вчера ему попался заказ на фитнес-браслет от парня двадцати семи лет. В комментарии к доставке стояло: «Ночной сменщик, звоните после пяти утра». Андрей отметил в голове: ночные – это уставшие люди, у них мозг работает в тумане. Лёгкие цели.

После смены этот парень – в серой ветровке, с пустыми глазами – шёл через дворы. У облупленного столба остановился, глянул на фотографию облезлого голубя и усмехнулся.

– Чё за бред… – буркнул он, щёлкнул фото и кинул в чат друзьям.

Ответ пришёл мгновенно: «Наведи, глянь, чё там».

QR повёл на белую страницу: «Хочешь увидеть больше – скачай». Под кнопкой – APK-файл. Он не стал раздумывать. Палец нажал, экран мигнул. Всё.

Андрей в этот момент стоял на другом конце квартала и поправлял на столбе второе объявление. Он видел, как парень сунул телефон в карман. Первая пешка двинулась.

Следующий был мужчина в кожаной куртке. Андрей знал его по базе: разведен, заказы наличкой, любит доставку алкоголя «для друга». Он часто курил у трамвайной остановки. Андрей прошёл мимо, будто просто спешит, и «случайно» уронил сложенный листок с надписью:

«Найдёшь – твоё».

Мужчина поднял, развернул. Там был номер и адрес сайта. Андрей не обернулся. Он знал: через пять минут тот уже будет проверять, что это за «награда».

Мужчина в кожанке оказался в баре на углу проспекта. Андрей вошёл туда чуть позже, не спеша, заказал минералку и сел у стены. Бар – удобное место для него: шум глушит посторонние фразы, а лица можно изучать, не вызывая подозрений.

Мужчина уже допивал второй бокал. Пальцы барабанили по стойке – нервы играли в такт музыке. В такие моменты люди становятся податливыми: они хотят отвлечься, почувствовать, что удача рядом.

Андрей бросил взгляд на свой телефон. На экране мигнуло уведомление: посещение того самого сайта, что было на бумажке. Мужчина кликнул по ссылке, ввёл номер – и получил короткое сообщение: «У тебя в кармане бутылка мечты».

Андрей видел, как тот полез в сумку. Пальцы наткнулись на стекло. Бутылка виски, аккуратно вложенная утром – этикетка с блестящим QR-кодом. Мужчина усмехнулся и, почти с детской любопытностью, навёл камеру.

Через полминуты оба – и парень с браслетом, и этот мужчина – получили одно и то же приглашение: склад на окраине, в старой промышленной зоне.

Андрей вышел из бара первым. Ему не нужно было ехать прямо туда – он знал, что время на дорогу станет частью партии. Сквозь базу он проверил: парень уже вышел из дома, а мужчина вызвал такси.

Он выбрал точку неподалёку от склада – старый автобусный павильон, с которого было видно ворота. Это была позиция, где он контролировал весь «поле боя», но оставался вне чужих маршрутов. В шахматах такие точки называют тихими, но решающими – здесь фигуры делают вид, что просто стоят, а на самом деле готовят мат.

Первым приехал парень. Он стоял у ржавой двери, оглядывался, явно ожидая кого-то. Через пять минут показался мужчина в кожанке. Андрей чуть улыбнулся: ходы сошлись.

Он не любил прямого насилия – это портило эстетику. Но он любил контекст, который делает насилие неизбежным.

В этом и была красота: вынудить фигуры столкнуться так, чтобы они сами решили, что всё произошло случайно. Случайность – самая надёжная ловушка. Она усыпляет даже тех, кто привык подозревать подвох.

Склад был серым коробом с ржавой дверью и сломанным фонарём. Первым подошёл парень. Он переминался с ноги на ногу, то проверяя телефон, то оглядываясь в темноту.

Через пять минут показался мужчина. На лице – лёгкая ухмылка, в руке бутылка. Андрей, спрятавшись за остановкой, наблюдал. Он любил этот момент – когда фигуры впервые видят друг друга.

– Ты за призом? – парень кивнул на бутылку.

– Мой, – коротко бросил мужчина.

– Да я первый пришёл.

Слова стали короткими, голоса – жёсткими. Мужчина сделал шаг вперёд, парень не отступил.

Внутри склада пахло сыростью и железом. Пол скользкий, у стены торчит старый металлический штырь. Андрей знал, что одного толчка будет достаточно.

Парень рванул к бутылке, мужчина – к двери. Их руки сцепились, кто-то споткнулся. Скрежет обуви по полу, короткое «Эй!» – и парень срывается, тянет мужчину за собой. Тот инстинктивно толкает.

Тело парня ударяется о штырь с влажным звуком. Пауза. Мужчина отпрянул, уставился, как на что-то невозможное.

Андрей медленно достал из кармана маленький блокнот и, не глядя на них, вписал: «Белые открыли пешкой на e4».

Мужчина стоял, как прибитый, глядя на парня, который уже не двигался. Пальцы всё ещё сжимали горлышко бутылки, и он никак не мог решить – бросить её или спрятать.

Потом, будто вынырнув из сна, он резко отшвырнул бутылку, развернулся и побежал к выходу. Его шаги гулко отдавались по пустому складу. За дверью он перешёл на быстрый шаг, оглядываясь каждые десять метров – так бегут не за спасением, а от собственной памяти.

Андрей остался на месте ещё пару минут. Он никогда не подходил к телам – не из страха, а потому что момент завершённого хода для него был чище без лишних движений.

Он смотрел на неподвижную фигуру и думал о том, что смерть не делает человека «белым» или «чёрным». Она просто снимает его с доски. Настоящая ценность – в том, что фигура успела сделать перед этим.

В памяти всплыло лицо парня на записи камеры, когда тот увидел голубя на столбе. Улыбка, смешок – и вот он здесь, с пустыми глазами. Один ход от смеха до тишины.

Андрей убрал блокнот в карман, поправил ворот куртки. Вдалеке завыла сирена – то ли скорой, то ли полиции. Он знал, что и те, и другие опоздают.

Для него это был лишь первый ход партии.

Андрей вышел из-за остановки и пошёл в сторону дома, выбирая улицы потемнее. Шёл медленно, но внутри всё ещё ощущал тот тонкий нерв, что остаётся после хорошего хода.

На углу он остановился. Вдалеке выла сирена, приближаясь.

Кто вызвал?

Парень был мёртв почти мгновенно, мужчина ушёл первым. Не похоже, что он звонил. Может, мимо кто-то проезжал? А может, где-то в другом конце района что-то случилось, и я просто накладываю одно на другое?

Он сделал пару шагов, потом замер снова.

Вернуться?

Многие возвращаются на место убийства. Почему? Может, хотят, чтобы их оценили, похвалили за то, что провернули? Или, наоборот, чтобы кто-то наконец заметил, что они вообще есть. А может, им просто нужно увидеть результат ещё раз – закрепить его в памяти и… сердце.

Он всмотрелся в темноту за спиной. В голове это звучало как приглашение. Но внутри – пусто.

Ни страха, ни жалости, ни привычного послевкусия. Только ровная тишина, как белый шум в наушниках. Когда-то он знал, что такое страх. Когда-то видел, как люди плачут, и думал: «Вот, это жалость». Но теперь он не был уверен, что эти слова когда-то принадлежали ему. Может быть, он просто выучил их, наблюдая за чужими лицами, как за фигурами на доске.

Он вздохнул, поправил ворот куртки и пошёл дальше. В голове было всего одно слово —e4. Но в голове уже строилась цепочка до финального мата.

Не обязательно знать каждый ход заранее. Достаточно видеть, где возникнет первый разрыв в обороне, и направить туда движение. Партии выигрывают не за счёт силы фигур, а за счёт того, что соперник не понимает, что уже играет по чужим правилам.

Глава 2

Комната была тёмной даже днём. Не потому, что занавески плотно зашторены – просто окна выходили в узкий проём между домами, куда свет залетал лениво, по остаточному принципу. Андрей любил этот недостаток. В тени легче видеть чужие движения.

Стол у стены завален не хаотично, а слоями: внизу старые карты города с кружками и линиями, поверх – обрывки распечаток с адресами, наклеенные цветными стикерами. Каждый цвет что-то значил, но только для него. Рядом – старый кнопочный телефон с облупившимся корпусом; на экране – список номеров, которые он так и не стал сохранять в основную память.

Он пил дешёвый растворимый кофе, почти без вкуса, и листал архив заказов за прошлую неделю. Два имени выделил на полях крестиком: Ирина Гольц – частный репетитор по музыке, и Семён Белов – мастер по ремонту замков. Они жили в разных концах города, но у него уже была причина свести их на одной координате.

Он не знал их лично – но знал их ритм. У Ирины по утрам занятия с детьми, но по пятницам окно с 12 до 15. У Белова наоборот – в пятницу у него три выезда в один район, потом возвращение через центр. Эти окна и были его фигурами: пустые клетки на доске, куда можно поставить нужную комбинацию.

Андрей поднялся и подошёл к полке, где стояли четыре одинаковые коробки без маркировки. Открыл одну – внутри аккуратно рассортированные мелочи: ключи от давно заброшенных квартир, студенческие билеты, фотоаппараты, карты памяти. Он достал тонкий ключ с красной меткой на головке. Когда-то это был ключ от аварийного выхода в одном торговом центре, но теперь он открывал кладовую в старом доме у трамвайной остановки.

– Сначала нужно их запутать, – тихо сказал он, будто комментировал партию самому себе.

В тетради появилась новая стрелка: от фамилии Белова – к точке у реки. Он прикинул маршрут, отметил, где камеры старого типа, которые пишут «в никуда». На полях добавил маленький вопрос: дети на мосту? Если там будут школьники, придётся переносить время. Лишние свидетели портят чистоту хода.

Он не спешил. Половина удовольствия – в подборе деталей, которые сами складываются в ловушку. Иногда ловушка рождается из ерунды: случайно услышанной фразы или неверно поставленной кружки на чужом столе. Так и сейчас – в памяти всплыло, как Белов жаловался в комментарии на заказ: «Эти музыканты… вечно забывают закрывать дверь».

Он перевернул страницу тетради. Теперь нужно было встроить этот «забытый замок» в сценарий. Если Ирина оставит дверь приоткрытой, а кто-то (не он) заметит это, то события пойдут по нужной траектории. Кто-то позвонит, кто-то войдёт – и фигуры сойдутся там, где он их ждёт.

На часах было 15:47. Он взял куртку, сунул в карман тонкий ключ и маленький бумажный пакет с чем-то тяжёлым. На лестнице пахло сырым бетоном.

Во дворе он прошёл мимо компании подростков, которые спорили о том, чей телефон громче играет музыку. Никто не обратил на него внимания. Он любил этот дар – проходить сквозь толпу как сквозь дым.

В старом доме у трамвайной остановки кладовая была там, где и всегда – за ржавой дверцей с перекошенной табличкой. Он открыл её и достал из темноты маленький складной стул и картонную коробку с надписью «Учебники». Внутри, под учебниками, лежал пластиковый футляр с двумя телефонами без сим-карт и аккуратно свернутой синей тканью.

– На всякий случай, – сказал он и убрал ткань обратно.

Закрыв дверь, он ещё раз прошёл глазами весь маршрут в голове. Не всё идеально: Ирина могла остаться дома дольше, а Белов – не поехать тем маршрутом. Но именно эта неполная предсказуемость и давала партии вкус.

Вернувшись домой, он открыл ноутбук и начал писать два коротких письма. Одно – «от» музыкальной школы, с просьбой проверить замок в квартире Ирины. Второе – «от» соседки Белова, которая якобы видела подозрительного человека у его машины. Оба письма были расписаны так, чтобы адресаты подумали: это случайность.

Комната дышала тишиной. На стене, от пола до потолка, висела карта города, утыканная разноцветными булавками. Каждая – чей-то адрес, привычка, уязвимость. Рядом – распечатки, на которых чернила чуть выцвели от времени.

Андрей стоял босиком на холодном полу, пил остывший кофе и глядел на верхний угол карты, где тонкой красной нитью было начерчено что-то, похожее на шахматную диаграмму. Ходы были настоящие – из партии, которую он однажды смотрел в записи: Морфи, Париж, 1858 год. Гамбит, в котором всё решал неожиданный жертвеный ход на 17-м ходу.

На полке в углу стояли толстые картонные папки. На корешках – имена гроссмейстеров и даты. Он провёл пальцем по пыли, достал одну: Морфи – Герцог, 1858. Перелистал вложенные листы, вытащил маленький конверт. Внутри – фото девушки лет двадцати с телефоном в руке и вырезка из газеты с портретом седого мужчины. Под фото – только два слова: Белая пешка и Чёрный конь.

Будильник на столе пискнул – не громко, но отчётливо. Андрей положил конверт на стол, достал из ящика маленькие песочные часы с матовым стеклом. Перевернул. Песок пошёл.

– Пора, – сказал он.

Парк встречал его липким запахом прелых листьев и влажной земли. На одной скамейке подростки спорили о «трендах», на другой – двое пожилых ворчали, как всё «было лучше раньше». Андрей слушал не слова, а ритм. Реплики били по очереди, перебивая друг друга, как шахматные ходы в блице: быстрый выпад, мгновенный ответ.

Он прошёл мимо, незаметно вытащил из кармана часы и перевернул. – У вас осталось пять минут, фигуры.

Белая фигура. Её звали Марина. Двадцать лет, активистка в соцсетях. Видео о том, как она носит продукты одиноким старикам, набирали сотни лайков. Андрей оставил комментарий под свежей публикацией: «Если хочешь пройти квест благодарности – напиши в личку». Там – ссылка на аккуратно оформленный сайт. Условие простое: найти и вернуть человеку вещь, которую он потерял. Первый адрес – заброшенный магазин на окраине.

Чёрная фигура. Алексей Сергеевич, шестьдесят пять, бывший учитель. Пенсия, тишина и бесконечное раздражение на молодёжь. Под его дверь лёг конверт с пожелтевшей фотографией: он сам, молодой, на школьной линейке. На обороте: «Верни то, что потерял». Внутри – половинка металлического жетона. На обратной стороне – тот же адрес магазина.

Вечером Андрей уже был там. Магазин стоял мёртвый, с выбитой витриной, затянутой фанерой. Внутри – пол с гнилыми досками, задняя дверь, которая заклинивает, если толкнуть, и старая проводка, которую он чуть «подправил» днём, чтобы при включении света щёлкнуло и замкнуло.

На полке, ближе к окну, стояла шкатулка с замком. Внутри – ничего ценного, кроме маленькой бумажки с пустой надписью: «Это твоё». Не суть. Главное – форма.

Он проверил всё, как механик перед запуском мотора. Снаружи, за углом, притулился у стены.

Марина пришла первой. В руках – телефон, который она держала как щит. Осмотрелась, заметила шкатулку, подошла, провела пальцем по крышке.

Минут через пять вошёл Алексей Сергеевич. С порога взгляд на ту же полку.

– Это моё, – сказал он.

– Нет, – она повернулась, – это часть задания.

Слова пошли быстро, как удары по шахматным часам. Шаг вперёд, шаг назад. Её рука на крышке, его пальцы на замке. Лёгкий толчок – и доска под ногой Марины хрустнула. Она провалилась на этаж ниже, с глухим звоном зацепив что-то металлическое.

Он застыл, дышал тяжело, будто бежал. Потом резко выскочил наружу.

Андрей остался в тени.

– Чёрные ответили конём на f6, – тихо сказал он, переворачивая часы.

На обратном пути он шёл мимо продуктового. В витрине мелькнул силуэт мужчины в синей куртке, что-то спорящего с кассиром. Андрей задержался на секунду, глядя через стекло. Новый контур фигуры – не для этой партии, но для будущей. На карте дома появится ещё одна булавка.

Глава 3

Шахматный клуб прятался в старом здании Дома культуры, за облезлыми дверями и ковриками с засохшей грязью. Запах был особенный: пыль на старых книгах, заварка из столовой и чуть слышный, едва сладкий аромат лака, которым когда-то покрывали фигуры.

Андрей сидел за дальним столом, спиной к стене. Ему нравилось видеть весь зал целиком: кто вошёл, кто вышел, кто задержал взгляд на чужой партии дольше положенного.

Напротив – Корнеев, бывший тренер юниорской сборной, когда-то гроза региональных турниров. Теперь у него был медленный почерк ходов, как у человека, который живёт не спеша. Андрей уже видел: партия для него проиграна. Это было ясно с четвёртого хода, но он не собирался торопиться. Иногда лучше оставить фигуру в иллюзии, что она всё ещё в игре.

Он жертвовал мелочью, открывал линии, которые казались свободными, позволял Корнееву почувствовать, что тот контролирует центр. В шахматах, как и в жизни, контроль редко бывает реальным – чаще это приманка, чтобы фигура шла туда, куда нужно.

Пальцы соперника дрожали только на лёгких фигурах, но были уверенными на ладьях и ферзях. Это выдавало привычку – беречь тяжёлое, легко бросать малое. Андрей невольно подставил вместо фигур лица людей из базы: бухгалтер, что каждое утро курит у подъезда; женщина, которая всегда просит звонить только в обед; парень, что в комментарии к заказу написал «позвоните в 5 утра». Все они – возможные фигуры, но пока не на доске.

Он поставил ферзя на позицию, откуда через два хода был неизбежный мат, и предложил ничью. Корнеев удивился, но согласился, пожал руку, сдерживая лёгкое раздражение. Андрей забрал куртку с вешалки и вышел на улицу.

Дождь шёл ровный, плотный. Люди под зонтами двигались, как фигуры по клеткам: каждый по своей траектории, но если смотреть сверху, всё это складывалось в рисунок.

У входа, чуть в стороне, мужчина в спортивной куртке резко толкнул подростка. Толчок был не случайный – с замахом плеча, с резким дыханием. Подросток обернулся, что-то бросил в ответ. Лица приблизились, голоса зазвенели.

Андрей замедлил шаг. Мозг сам разложил позицию:

Куртка стоит ближе к стене – если ударит, подросток ударится о стекло. Подросток на шаг впереди – значит, может первым толкнуть в ответ. Два свидетеля на расстоянии пяти метров – они вмешаются, если будет кровь. Три шага до них, четыре до выхода в сторону улицы.

В голове вспыхнула короткая партия: его вмешательство – два шага, перехват локтя, поворот корпуса, удар коленом в сустав. Куртка падает, дыхание сбито, свидетели шокированы. Можно приправить словесной атакой, можно оставить без слов – и тот уйдёт сломанный, даже не поняв, что случилось.

Вторая ветка – словесная провокация: посеять недоверие между ними, подтолкнуть одного к первому удару, а потом отойти в сторону и наблюдать, как фигуры уничтожают друг друга.

Он видел всё это заранее, так же чётко, как видит шахматист комбинацию до мата. Только здесь мат не давал ему победы.

Не моя партия, – подумал он.

Куртка толкнул подростка ещё раз, но без удара, и ушёл в сторону двора. Подросток что-то выкрикнул ему вслед, но уже без уверенности. Андрей отвернулся и пошёл к метро.

В вагоне он достал телефон, пролистал базу адресов, остановился на имени, которое было помечено в тетради кружком. Закрыл экран. Сегодня он не делал ходов. Иногда сильнейший ход – пройти мимо фигуры, оставив её на доске. Пусть живёт, думает, что в безопасности.

Дождь за окном стекал по стеклу, сливаясь в кривые линии, как партии, которые ещё даже не начаты.

Он закрыл дверь квартиры, ещё не успев снять куртку, когда телефон завибрировал.

Номер незнакомый.

Первая мысль – мошенники. Не раздражение, как у большинства, а тихий азарт. Как любопытно: смогут ли они его обмануть?

– Да, – коротко ответил он.

В трубке – женский голос, сухой, официальный, но без той уверенности, что бывает у настоящих профессионалов. «Отдел полиции Центрального района, капитан…» – и дальше фамилия, которую он тут же забыл.

Он усмехнулся про себя.

– Конечно, – сказал он, – а я тогда генерал штаба.

Голос на том конце чуть сбился, потом продолжил, читая, как по бумаге: «Вам необходимо прибыть…»

Вот это уже было интереснее. Настоящие мошенники обычно начинают с угроз или обещаний, а эти сразу зовут в конкретное место. Он слушал и отмечал детали: адрес назван чётко, без запинки. Голос напряжённый, будто она сама не до конца понимает, зачем его зовёт.

– Могу я узнать, по какому вопросу? – спросил он, глядя на чёрный экран телевизора, где отражалась собственная улыбка.

– Вы… указаны как свидетель по одному делу.

Свидетель. Он никогда не был свидетелем ни по какому делу. Это значило, что либо у них ошибка, либо – они действительно что-то нашли.

И если нашли, то как?

По телефону это не скажут, но у него уже складывалась версия: камеры. Век веком, а город всё равно весь под объективами. Значит, они где-то засекли его там, где он не должен был быть. И решили, что он просто прохожий.

Это было почти забавно. Его всегда привлекала мысль, что можно быть и на доске, и вне её.

– Хорошо, – сказал он. – Буду через двадцать минут.

Он положил трубку и, уже натягивая куртку, подумал:

Если это проверка, он сыграет. Если ловушка – тем более. Любая партия, в которую его зовут, заслуживает хотя бы первого хода.

Дождь шёл ровно, не торопясь. Капли стекали по его куртке, собираясь у края рукава в маленькие, круглые миры. Он шёл к назначенному адресу, без зонта, медленно, чтобы рассматривать – не дома или вывески, а маршруты людей. Кто идёт быстрее, кто оглядывается, кто держит руки в карманах, а кто носит их открыто.

Поворот к проспекту, где старые липы держат на себе столько чёрных проводов, что кроны похожи на узлы из шахматных диаграмм. Он отметил эту мысль и вдруг поймал себя на том, что последние несколько шагов думает не о сегодняшнем, а о том вечере.

Тот вечер был липким от жары. Он помнит запах – не общий городской, а конкретный: дешёвый кофе в читальне при планетарии, старые книги, которые хранили в себе пыль так, будто это ценность. Он сидел лицом к выходу, тетрадь в клетку лежала ровно на ладонь от края стола. На полях – кружки и стрелки.

Рационалист – аспирант кафедры математики – стучал пальцем по корпусу ноутбука: 2–3–5–7. Мистичка – сорок пять, тревога в глазах, потертая сумка с кисточками. Они уже один раз перекинулись колкостями у стойки. Ему хватило.

Воспоминание идёт как игра в замедленной съёмке:

приглашения с одинаковыми координатами, старое крыло планетария, техвход на щеколде. Он помнит ржавые лестницы, где разные ступени скрипят по-разному, и то, как выбирал, на какую наступить, чтобы звук был нужной длины.

Обсерватория пахла сухим деревом и металлом. Чемоданчик на столе. Пластиковый метроном с трещиной на корпусе. На стене – объявление о ремонте проводки, которое ещё не должно было висеть.

Он ставит «контекст» – не ловушки, не насилие, а окружение, которое делает одно решение неизбежным. Помнит, как клал внутрь пистолет, обернув тканью, чтобы металл не бликовал. Рядом – лист с четырьмя строками: «Открой в 00:37. Выгода – жизнь. Промедление – смерть. Он/она вооружён(а).»

00:24 – Рационалист входит первым. Бейдж, как пропуск. Тишина и метроном. 00:33 – появляется Мистичка, и в воздухе уже есть напряжение.

Он помнит даже мелочи: как она поправила край сумки, из которой торчала коробочка с кристаллом; как его взгляд прошёл по её туфлям, отмечая мягкую резиновую подошву, пригодную для тихого шага.

Они оба читают бумажку. Она смотрит на него, он на неё. Два разных мира, но оба уже внутри созданной им рамки.

Воспоминание ускоряется: лишний «тик» метронома, синхронное движение к чемоданчику, пистолет в руке, её полшага назад. Фальшивые «доказательства» в их головах делают остальное.

Выстрел. Он помнит не сам звук, а то, что пришло сразу после: тишину, наполненную осколками. Помнит запах сушёных трав, высыпавшихся из её сумки. И то, как выключал метроном, чтобы убрать этот искусственный пульс из комнаты.

И самое неприятное – взгляд камеры на соседней парковке. Тогда он не был уверен, что она работала. Теперь – не уверен, что она забыла.

Дождь вернул его в настоящий момент. Он уже был в сотне метров от здания полиции. Стеклянный фасад отражал редкие машины, и ему показалось, что в отражении он идёт не вперёд, а назад – обратно в тот вечер.

Он поднял ворот куртки. Сегодня он будет «свидетелем». Но, возможно, это всего лишь новый ход в чужой партии.

В отделение он вошёл неторопливо, как в место, где никогда не был, но точно знает, как оно устроено. Пахло дешёвым моющим средством и мокрой тканью. Пол – серый линолеум с вздутыми пузырями у швов, стены затянуты объявлениями: «Осторожно, мошенники», «Найден паспорт…», «График приёма граждан».

У дежурного за стойкой глаза были усталые, но не пустые – взгляд человека, который за смену видел слишком много лиц, чтобы их запоминать.

– Фамилия, имя, – не вопрос, а механическое действие.

– Кулагин Андрей.

Короткий стук клавиш, щелчок мыши, сканирующий взгляд в экран.

– Третий кабинет, налево по коридору.

Коридор пах табачным перегаром – не от людей, а от стен, в которые вкуривали годами. На пластиковых стульях вдоль стены сидели двое: женщина с папкой документов и парень в спортивной куртке. Женщина держала сумку на коленях, пальцы вцепились в ручки. Парень ковырял ногтем обшивку сиденья, будто хотел найти там тайник. Андрей отметил: у женщины глаза бегают, у парня – нет, значит, она ждёт решения, он – только формальности.

Третий кабинет. На двери – облезшая табличка: старший оперуполномоченный. Внутри – стол, заваленный бумагами, кружка с облупленным рисунком, в пепельнице обломок сигареты. У монитора – мужчина лет сорока с усталым лицом и голосом, в котором слышно «давай без лишнего, у меня работы выше крыши».

– Кулагин? Садитесь.

Андрей сел так, чтобы видеть и дверь, и окно. Опер перебирал папку, не глядя.

– Значит, вы в ночь с тринадцатого на четырнадцатое проходили через район Козлова улица? – прозвучало как утверждение.

– Возможно. Я часто там бываю, – он чуть пожал плечами. – Работа такая.

Опер поднял глаза.

– А чем вы там занимаетесь?

– Диспетчер доставки. Периодически приходится передавать кое-что курьерам, когда те не успевают. – Он сказал «кое-что» с такой интонацией, будто это мелочь, не достойная расспросов.

На стол легла фотография. Размытое ночное изображение с камеры – силуэт в куртке, идущий мимо автостоянки. Лицо не разобрать.

– Это вы?

Андрей наклонился, глядя чуть дольше, чем нужно, как будто проверяет каждый пиксель.

– Может, я. Плохо видно. Куртка похожа, но таких в городе – тысячи.

Опер не торопился убирать фотографию. Пальцем он слегка подвигал её по столу, словно проверял, как Андрей отреагирует на движение, а не на сам снимок.

– Интересно… – произнёс он, и это «интересно» не звучало как комментарий к картинке. – А вот это место знаете?

Новая фотография – вход в подъезд, облупленная краска, лампа под потолком без плафона. Андрей видел этот вход однажды, но тогда он был на другой стороне улицы. Он позволил себе микропаузу – ровно столько, чтобы выглядеть задумавшимся, но не растерянным.

– Мимо проходил, – ответил он. – Там, кажется, магазин рядом?

Опер кивнул, будто подтверждая.

– Магазин… и, как оказалось, место, где любят собираться по ночам.

Андрей чувствовал, что собеседник слегка меняет темп. Это была не просто проверка памяти. Он подводил к чему-то, и нужно было решить – идти навстречу или отводить разговор.

– В ту ночь был дождь, – продолжил он. – Если честно, я просто шёл, не особо смотрел по сторонам.

– А жаль, – в голосе следователя мелькнула сухая ирония. – Может, увидели бы, как один человек избивает другого.

Слово «избивает» прозвучало чуть громче, чем следовало, и Андрей отметил это. Возможно, проверка на эмоциональную реакцию. Он позволил себе короткий вдох, без лишних движений лицевых мышц.

– У меня привычка – не лезть в чужие конфликты, – сказал он, глядя прямо, но не в глаза, а чуть ниже, на уровень скул. – Особенно если уверен, что кто-то уже вызвал полицию.

На стол легла ещё одна фотография. На ней – силуэт в профиль. Размыт, но угадывался изгиб воротника куртки и легкий наклон головы вперёд.

– Всё ещё говорите, что это может быть кто угодно?

Андрей слегка улыбнулся, почти незаметно.

– Если вам нужен ответ «да», то да. Если «нет» – то нет. Тут же, как я понимаю, не угадайка.

Опер вздохнул и закрыл папку, но не сразу, а медленно, позволяя Андрею видеть, что внутри есть и другие материалы. Пальцы его задержались на одном листе, как бы случайно приоткрыв его – ровно настолько, чтобы Андрей успел заметить: распечатка с координатами и временем. Время – 00:37. Тот самый час, что застрял у него в памяти с «планетарного» вечера.

– Ладно, Кулагин, – сказал опер, – если что-то вспомните, звоните.

– А если я вспомню, что я там не был? – бросил Андрей напоследок.

– Тогда нам будет о чём поговорить, – ответил тот, без улыбки.

Выйдя в коридор, он почувствовал, как внутри лёгкая дрожь смешалась с азартом. Они не уверены. Но слишком близко подошли, чтобы это было случайностью.

Дежурный в приёмной уже что-то записывал в журнал. На стене над ним висела старая карта района – и на ней, красным маркером, была отмечена точка в квартале от того самого входа, что был на фото.

Андрей вышел из отделения и дошёл до ближайшего киоска с кофе. Дождь кончился, но асфальт всё ещё держал отражения фонарей. Он достал телефон, открыл поисковик и набрал: планетарий ночь происшествие.

Результатов было немного. Один старый форум, пара ссылок на городские новости годичной давности. Он выбрал новость с сухим заголовком: «Конфликт в здании старого планетария закончился стрельбой».

Текст был предсказуемо схематичным: «…в ночь на 14 августа в закрытом крыле здания произошёл конфликт между двумя посетителями. По предварительной версии, мужчина и женщина оказались в помещении по разным причинам. Свидетели утверждают, что слышали выстрел около 00:40… женщина скончалась на месте… мужчина скрылся… полиция рассматривает несколько версий…».

В конце – два абзаца «человеческого интереса»:

По словам охранника соседнего дома, незадолго до трагедии он заметил на крыше планетария «ещё одного человека», который якобы наблюдал за происходящим. Личность его не установлена. Полиция просит откликнуться очевидцев.

И фото. Размытое ночное зерно: фасад планетария, жёлтый круг фонаря и тёмный проём окна обсерватории. Андрей знал, что в том проёме был он.

Он закрыл вкладку, но пальцы остались на экране чуть дольше – будто хотели вернуться и перечитать.

Год прошёл. Камеры забывают. Но, похоже, не все.

Он убрал телефон и пошёл дальше, уже думая, что это значит для нынешней партии.

Глава 4

В комнате было сухо и тихо, как в ящике для фигур. Часы на стене не тикали – он давно снял батарейку: любой метроном – вмешательство. На столе лежали привычные слои: карты с булавками, распечатки с комментариями к заказам, фотографии входов и крыльев, где люди незаметно меняют скорость шага. Два окна – на колодец-двор, где свет не живёт, а лишь скользит.

Андрей сидел босиком, ладонью касаясь холодного пола – так лучше думалось. На полях свежей схемы – тонкая красная стрелка, уходящая от имени, обведённого в кружок. Имя пока ничего не значило, просто ритм: по понедельникам – магазин, по средам – секция сына, по пятницам – «сам не знаю, когда буду». Такие комментарии – золото.

Он провёл линию к «узлу»: трамвайная развилка, где старые камеры пишут в пустоту. Оттуда – к подъезду, где лампа мигает и звук шагов в бетонном коридоре гулко вырастает. Внизу – квадрат с пометкой «слабое место». Здесь однажды уронили тяжёлую дверь, и до сих пор порог крошится, как подсохшая штукатурка. Порог – значит скорость меняется, значит можно расслоить поток.

Зазвонило.

Не телефон. Дверь. То короткое, настойчивое «дзынь», которым звонят люди, уверенные, что им откроют.

Андрей наклонил листы, закрыл верхний слой, согнал пальцами канцелярские скрепки в аккуратную кучку, поднялся и щёлкнул амбарным замком на внутренней двери. Холод металла успокаивал. Он проверил привычную мелочь: рукав куртки на спинке стула сдвинут ровно на ширину двух пальцев – если кто-то войдёт, увидит порядок и устанет раньше, чем начнёт задавать вопросы.

На пороге стоял Василий – сосед с третьего, бывший прапорщик, нынешний уличный ценитель философии и дешёвой водки. Лицо выбрито криво, глаза свободны от обязательств. В руке – полбутылки с недомытой этикеткой. Часы на руке показывали девять утра; стрелки, казалось, тоже выпили.

– Командир, – сказал Василий с такой уверенностью, будто пришёл из другой комнаты, – жив?

Он вошёл, не дожидаясь приглашения, хлопнул Андрея по плечу ладонью, в которой было больше веса, чем силы, и двинулся прямо на кухню. В пути он успел снять ботинки, не развязывая шнурков, и подцепить взглядом чистую кружку в сушилке.

– Кружки у тебя правильные, – одобрительно кивнул он. – Чайные. Простые. Без этих ваших… рисунков.

Он сел, достал из кармана пятьдесят грамм тишины – паузу, пока Андрей молча достаёт вторую кружку. Водка брызнула чуть мимо, на столе образовался круглый след – как метка на карте, только бесцветная.

– Не чокаясь, – сказал Василий, и поднял кружку двумя пальцами за ободок, как солдат гранату. Выпил, шумно вдыхая через нос.

Андрей сделал глоток – столько, чтобы запах остался во рту, но голова не помутнела. Во вкусе было что-то хозяйственное, как в дешёвом мыле.

– Убогие всё-таки вы люди, – сказал Василий и хихикнул, хлопнув ладонью по столу. – Экспедиционисты… Ни сапог у вас, ни бляхи. Ну давай ещё по одной.

Андрей видел, как шелушится кожа на его пальцах; видел синяк у основания большого пальца – кого-то недавно хватал за ворот. От таких деталей легче не спорить. С Василием спорить вообще бесполезно: любое слово только разгоняет его мысли по кругу, как осенние листья по пустому двору.

Василий налил снова, зацепил краем бутылки кружку, та звякнула о стол.

– Ты чего пришёл? – спросил Андрей, мягко, как спрашивают о погоде.

– Вот странные вы люди, – Василий почесал затылок, будто искал там нужное слово. – Не придумал я… да ладно. У тебя же сегодня день памятный. Ну как памятный… Помянуть надо. Два года прошло. Жена твоя… Наташка. Ой, баба хорошая была. И дочка красавица… Не чокаясь.

Он поднял кружку, и на секунду в кухне стало тесно – словно третья кружка сама влезла между ними, пустая.

Андрей допил. Горло полоснуло, на висках стало тепло. Он выдохнул и почувствовал, как в голове щёлкнуло – как включается лампа в подъезде с задержкой.

Не звуки, не лица – сначала маршрут. Возвращается всегда маршрут.

Он положил ладонь на стол, под пальцами был круглый след от первой порции – ещё не высох. Оконтурил его ногтем. Внутри круга постепенно всплыл вечер, которому уже два года.

Не чокаясь, подумал он. И: если бы я тогда не позвал.

– Зря ты себя съедаешь, командир, – сказал Василий, будто прочитал одно слово из всего предложения. – Жизнь она же… – он пожал плечами. – Случай.

Андрей посмотрел на его рубец над бровью – старый, аккуратный, как шов на белой рубашке. На случай это было не похоже. Случай – это для тех, кто не видит линий.

– Василий, – сказал он, и голос звучал ровно, без чужих слов, – расскажите мне лучше, что слышали последние дни.

– Ох, ты хитёр, – Василий улыбнулся уголком губ, где жили две морщины. – Ну раз пришёл – расскажу. Во дворе вчера крутился лысый на «Киа». Два круга нарезал, потом встал где мусорка, и сидит. Минут десять, не меньше. Глядел. Не курил – руки чистые. И ещё… – он прищурился. – У подъезда третьего – эти, как их, тряпочки повесили с надписью «Осторожно, ремонт». А ремонт-то где? Нет ремонта. Значит, кто-то хочет, чтоб люди ходили не там. Понял, да?

Андрей кивнул. Не потому, что «понял» – потому, что ритм Василия нужно было поставить на место. Он говорил бессвязно, но это «бессвязно» иногда попадало прямо в нерв.

– И ещё. – Василий наклонился, винтом запаха скользнув через стол. – Говорят, твою Наташку в газете тогда писали – «наезд без последствий». Мол, виновата была сама: ребёнка отвлекла, на красный пошли. Хорошо, что я газетам не верю. Газеты для того, чтобы рыбу заворачивать.

Он откинулся на спинку стула и, словно вспомнив, зачем пришёл, снова налил. Лёгкий перехлёст – кружка тут же оставила новый круг на столе, чуть сдвинутый относительно первого. Концентрические линии – как микродиаграмма. Андрей отметил: если их совместить, получится коридор.

Он сделал глоток. На языке осталось металлическое. В такие минуты мысли становились честнее. Показывали, где у них узлы.

Спорить бессмысленно, подумал он. Доказывать – тем более. Он умел быть пустым зеркалом: показывать человеку его же лицо, пока тот не отворачивается.

Василий затих на секунду, и тут же, как по внутренней команде, ожил:

– Убогие вы народ, анонисты, – сказал он уже без смеха. – Ни бабы у вас, ни портянки. Что за люди такие? Лыкаем.

Слово «лыкаем» ударилось о плитку и соскользнуло в раковину. Андрей поставил кружку на стол так, чтобы она легла точно в предыдущий мокрый контур: метка на метку. Мотор памяти запустился – без шума, как электроподъёмник.

– Василий, – сказал он, – спасибо, что пришли.

– На то я и сосед, – Василий встал, коснулся плеча, не глядя, как касается стены в темноте. – Помянем. И ты… это самое… – он махнул рукой, как будто отгонял муху, – не думай лишнего. Мы все вот так, понимаешь? – Он сделал в воздухе резкое, бессмысленное движение – будто ставил мат не на той доске.

Дверь за ним закрылась, ступени на лестнице отыграли свой привычный мотив – тяжёлые, с промежутком в два удара. На площадке кто-то хлопнул дверью – пустой хлопок, как ладонь Василия по столу.

Андрей постоял в коридоре, пока тишина не легла обратно. Потом снял амбарный замок, вернулся к столу и поставил кружку на край карты – там, где тонкая красная стрелка уходит к «узлу». След вытянулся в овал, будто показывая время.

Два года – это не память. Это песок. Его нельзя вернуть в верхнюю колбу. Но можно отследить, как он ссыпался.

Он сел и раскрыл тетрадь. На полях – привычные знаки, почти короткая стенограмма чужих жизней. Внутри – сегодня – один вопрос: если бы я тогда не позвал.

Ответа не было. И не будет. В таких уравнениях «если» всегда равно «никогда». Но в них можно найти константы: скорость, свет, центр тяжести. Он заполнял пустые клетки ими, как кто-то заполняет пустоту молитвами.

Новый лист. Заголовок короткий: «День +730». Ни «годовщин», ни «скорбей» – просто дата. Ниже – линия из трёх штрихов: маршрут от дома до ресторана. Насечки – где стояли ларьки, где – светофор, где люди ускоряются к горячим пирожкам. Он ткнул карандашом в перекрёсток, который тогда решил всё, и повёл стрелку к краю листа. В конце стрелки – маленький квадрат, обозначающий машину.

Не марка – а поведение: скорость скачкообразная, под углом, поворот взят остро. Так ездят те, кто верит в собственную неприкосновенность. Кто знает, что доску всегда можно развернуть лицевой стороной к себе.

Он остановился. Закрыл глаза. В темноте всплыло лицо дочери – не целиком, а фрагментами: ресницы, которые собирали пыль на ветру; тёплый затылок, пахнущий яблоком. Он не любил такие кадры: в них нет линии, только удар. Но иногда и удар полезен – от него слышнее пульс.

В кармане вибрировал телефон – коротко, один раз. Не номер, а уведомление от корпоративной системы: «Изменение статуса: курьер №… задержка по маршруту». Он не стал открывать. Пульс должен стихнуть.

На кухне, на столе, высыхали два круглых следа. Один входил в другой. Если бы посмотреть сверху, они были бы похожи на срез дерева – кольца, по которым считают возраста. По ним можно было бы и считать расстояние – от вечера до сегодняшнего утра.

Андрей вынул из ящика песочные часы с матовым стеклом – те самые, что переворачивал перед «партиями». Посмотрел на них секунду и поставил обратно. Сегодня они не нужны. Сегодня песок – в голове.

Он перевёл взгляд на карту города. Вверху – диаграмма старой партии Морфи, та, где жертва на 17-м ходу делает всю конструкцию неизбежной. Он провёл пальцем по тонкой нитке и поймал себя на странной мысли: иногда жертва случается задним числом – просто мы не успели её заметить.

Телефон снова мигнул – на этот раз звонок. Номер высветился «неизвестный», но голос был знакомым только по интонации: сухой, офисный, такой, как у людей, которые говорят «по поводу». Он не взял – дал звонку уйти сам.

Затем ещё раз. И тишина.

Он вернулся к тетради и начал заново: «День +730». Подчеркнул. И написал: «Помянуть – значит зафиксировать». Ему не нужны были свечи. Ему нужна была схема. Схема – это способ не дать песку снова пересыпаться.

Он встал, прошёлся до окна и посмотрел вниз, в колодец. Там кто-то сушил бельё на верёвке, и белая простыня вздрагивала на ветру, как флаг сдачи. Он подумал, что люди любят простыни – их можно постирать. Дороги – нет.

Вернувшись, он включил ноутбук. На экране – тёмный рабочий стол, в углу – значок корпоративной системы. Он не запускал её. Вместо этого открыл папку «Черновики» и файл с названием, которое ничего не объясняет: «Внедрение_Т». Внутри был только список «источников шумов»: домовые чаты, дворовые аудиосообщения, объявления на подъездах, телефоны «не для связи» из комментариев к заказам. Он поставил рядом новое слово: «Василий». И коротко: «Киа. Лысый. Мусорка. 2 круга». Не потому, что верил, – потому что проверяет всегда всё.

Над столом шумно прошёл грузовик. Дом дрогнул. На секунду показалось, что линия на карте тоже дрогнула, сдвинув «узел» на полсантиметра. Он подвинул булавку обратно, будто выравнивал уровень.

И только тогда позволил себе слово, которого избегал два года: поминки. Он не произнёс его вслух. Просто открыл рот и вдохнул. Запах кухни был чужим – водка отдала спиртом, а дерево стола – сыростью. Запах прошлого в настоящем всегда пахнет складом.

Он провёл ладонью по столу, стирая два высохших круга. И увидел, что третий – от кружки Василия – всё ещё живёт, чуть блестит на свету. В центре его отражалась лампочка, и казалось, что круг светится изнутри.

– Хорошо, – сказал он себе, – начнём отсюда.

Он поставил карандаш на лист и повёл стрелку от квадрата-ресторана к перекрёстку. Тонкая линия дрогнула, как дрожит память, если тронуть её слишком резко.

В тот день он выбрал столик у окна – хотел, чтобы Наташа увидела огни города. Пятилетняя дочь в это время играла салфеткой, сворачивая её в куклу. Всё выглядело правильно, даже празднично. Он заказал десерт, которого никогда раньше не заказывал: торт «Прага».

Если бы мы пошли пешком обратно, – подумал он сейчас, – они бы жили.

Но он позвал такси. Хотел, чтобы им было удобно. Такси не приехало. Они пошли через перекрёсток.

Он отметил на схеме маленький красный кружок: точка пересечения.

Машина появилась как ход ферзя: с краю доски, но сразу в центр. Чёрный седан депутата – с мигалкой на приборке, без включённых фар. Удар был сухим, не визг шин, а звук металла о мягкое. Он помнил не крик, а то, как белая салфетка, свернутая дочкой, улетела под машину.

Дальше началась партия не его.

Первый ход сделали в приёмном покое. Врачи шептались: «сложные травмы», «без шансов». Он вцепился в край стола, чтобы не упасть. Ему сказали «держитесь», будто это могло помочь.

Второй ход сделали в кабинете следователя. Тот говорил устало, как будто у него не смерть, а очередная «административка».

– Камеры на перекрёстке были в ремонте, запись не сохранилась.

Он сказал это ровно, даже слишком ровно – будто заранее выучил текст.

Третий ход – свидетель. Таксист, что стоял в двух метрах, написал заявление, а через день его «отозвал». Сказал, что «плохо видел, дождь».

Четвёртый ход – газета. Короткая заметка: «Женщина с ребёнком переходили дорогу на красный сигнал. Водитель не успел затормозить». Ни фамилии водителя, ни упоминания мигалки.

Пятый ход – суд. Вернее, его отсутствие. «Нет состава преступления». Сухая формулировка, которая звучала хуже приговора.

Он перелистывал тетрадь и на каждой странице делал маленькие метки: «камера», «свидетель», «газета», «суд». Получалась цепочка – как фигуры, выстроенные для атаки. Но это была чужая комбинация.

Они сняли с доски моих, не сделав ни одного честного хода.

Андрей вспомнил депутата: широкое лицо, без эмоций, глаза, которые не смотрят на людей, а скользят по ним, как по мебели. Тот вышел из здания полиции, прикурил и поехал дальше. Всё.

С этого дня город перестал быть для Андрея живым. Он стал доской. Люди – фигурами. Камеры, газеты, суды – фигурами против него. И если тогда его партию проиграли без него, то дальше он решил: больше – никогда.

Он вернулся к карте. Нарисовал новый знак: чёрный крест на месте аварии. Соединил его линией с именем депутата в папке, где лежали старые вырезки.

Но крест он нарисовал не как мишень, а как напоминание: иногда ход делают не потому, что он лучший, а потому что он возможен.

Телефон снова мигнул. Теперь это был не корпоративный софт, а личное уведомление: в одном из дворов, отмеченных жёлтой булавкой, сменили расписание уборки. Андрей посмотрел на экран и усмехнулся.

Даже расписание дворников – часть доски. Всё, что двигается, можно вплести в партию.

Он перевёл взгляд на песочные часы. Песок стекал медленно, но неизбежно.

И он понял: убивать сегодня необязательно. Гораздо важнее – показать фигурам, что они уже стоят на нужных клетках.

В комнате снова воцарилась тишина. На столе остались три следа от кружек – один высох, другой расплылся, третий ещё блестел. Андрей пальцем провёл по самому свежему, размазал каплю и оставил тонкую линию на карте города.

В папке с вырезками он нашёл старую газету. Заголовок: «Наезд без последствий». Он читал её сотни раз, но сегодня впервые ножницами вырезал фамилию. Маленький прямоугольник бумаги лёг под булавку на карте – в тот самый квадрат, где он уже нарисовал крест.

Рядом прикрепил обрывок из другой папки: копию объявления с предвыборным лозунгом двухлетней давности. Шрифт был характерный, слишком узнаваемый. Он соединил их тонкой красной нитью. Схема выглядела бессмысленной, но в ней уже была логика: нитка тянулась через кварталы и улицы, будто сама прокладывала будущую версию следствия.

Он достал из коробки мелких «трофеев» старый телефон, на задней крышке которого ещё читался полустёртый стикер: «Р. Гордеева». Девичья фамилия жены депутата. Когда-то она оставила его в заказе доставки, записав как «телефон для связи». Он положил его рядом с газетным вырезком и обвёл в тетради овалом. Подписал: «Ферзь».

Линии складывались сами собой. Каждая новая комбинация, которую он планировал, теперь имела двойной смысл: для жертв – случайность, для следствия – отпечаток чужих рук. Он не собирался скрываться. Наоборот: он готовил пространство так, чтобы вся дорога вела к одному дому.

Андрей поднялся, взял со стола картонную тубу и вышел. На лестнице пахло гарью – кто-то курил у мусоропровода. Он прошёл мимо, не глядя, и спустился во двор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.