Александр Сосновский
Дом, которого нет

Предисловие

Некоторые места остаются с нами навсегда – не просто точками на карте, а координатами души. Места, где каждый камень дорожки, каждая трещинка на стене, каждый скрип половицы под ногами звенит камертоном памяти, пробуждая к жизни целые вселенные прошлого. Такие места становятся не декорациями, на фоне которых разворачивается жизнь, а её полноправными участниками – молчаливыми свидетелями, а порой и мудрыми наставниками. И нет среди этих мест более значимого, чем дом нашего детства – первый и главный космос каждого из нас.

Книга, которую вы держите в руках – путешествие по одному из таких домов. Но не спешите рисовать в воображении роскошный особняк с колоннами или уютный деревенский домик, утопающий в зелени плюща. Дом, о котором пойдет речь, может показаться неприметным, обычным, даже заурядным для случайного прохожего. Однако для тех, кто жил под его крышей, кто просыпался под шелест занавесок на его окнах и засыпал под уютное потрескивание старых половиц, этот дом – целая вселенная, полная чудес, тайн и открытий.

«Дом, которого нет» – это не застывшие воспоминания о былом, не пожелтевшие фотографии в старом альбоме. Это живая, дышащая хроника становления человеческой души, рассказанная через призму пространства, которое эту душу формировало. Здесь нет слащавой сентиментальности, нет ностальгии, оторванной от правды. Я смотрю на своё прошлое ясным, внимательным взглядом, не смягчая острых углов, не приукрашивая действительности, но и не лишая её той особой поэзии, которой обладает только подлинная жизнь.

Добро пожаловать в «Дом, которого нет». Входите не торопясь, оглядитесь, прислушайтесь к голосам его обитателей. Осторожно коснитесь шероховатых стен, вдохните запах старых книг и свежеиспеченного хлеба. Пусть скрипнет половица под вашей ногой – так дом приветствует гостей. Возможно, среди этих звуков и запахов вы узнаете отголоски собственной жизни.

На страницах этой книги – краткие эпизоды моего радостного и безмятежного детства. И хотя все истории, которые вы прочтете, берут начало в реальности, имена и обстоятельства изменены. Все герои повествования – плод воображения, а любые совпадения с реальными людьми абсолютно непреднамеренны.

ГЛАВА 1. Летописец

В нашем городе есть места, которые время словно обошло стороной, оставив их дремать в тени современности. Наш старый двухэтажный дом с выцветшим фасадом был именно таким – безмолвным свидетелем ушедших эпох, приютом нескольких семей, обитавших за его тяжелыми стенами. Дом не был примечателен какими-либо архитектурными изысками, хотя его окна с вызовом смотрели на главную улицу города. Выглядел он непритязательно – просто каменная коробка, увенчанная четырёхскатной шиферной крышей, серая и неприметная, как старая потёртая шкатулка, в которой, хранились свои секреты.

Я – Александр, но все зовут меня просто Сашей. Мне двенадцать, глаза цвета дождевых облаков, волосы русые. Я немного пухленький, но это меня совсем не беспокоит. А как тут похудеешь, когда моя бабушка готовит изумительно: её жареная мойва – настоящее объедение! Горячая хрустящая картошечка да с молоком – пальчики оближешь! А суп из кильки в томатном соусе – м-м-м, аромат на весь дом!

Раньше мы жили в благоустроенной квартире: с горячей водой, ванной, унитазом, который можно смыть простым нажатием ручки. Но мама говорит, что там было очень сыро, и младший брат Максим часто болел. Кашлял ночами так, что стены, казалось, вздрагивали. Из-за этого мы переехали сюда, в этот старый дом, где есть центральное отопление (правда, оно часто барахлит) и печи, которые нужно топить дровами.

Наше жилище полно таинственных закоулков и секретов. Особенно интригует подвальный этаж, который уже давным-давно был засыпан землёй. Но жители первого этажа, будто подземные кроты, прорыли в этой толще настоящие катакомбы. Дядя Серёжа обустроил там мастерскую и никого туда не пускал. «Нечего там детям шастать!» – рычал он, если замечал мой любопытный взгляд, направленный к его подземному царству. А молчаливый дядя Пётр превратил свой кусочек подземелья в настоящий погреб с бочками солений и горами картофеля, источающего земляной запах. Когда он изредка приоткрывал дверь в свои владения, оттуда тянуло прохладой и кисловатым духом квашеной капусты.

Быт нашего дома напоминает путешествие в прошлое. Водопровод и канализация – не более чем роскошная фантазия для обитателей этих стен. Каждое утро я вижу вереницу соседей, плетущихся с вёдрами к колонке, расположенной в двух кварталах – на углу улиц Свободы и Первомайской. Зимой этот поход превращается в настоящее испытание: пальцы замерзают от ледяных дужек вёдер, а вода норовит выплеснуться на ботинки, мгновенно превращаясь в коварный лёд.

– Сашка! Да подсоби же! – кричит бабушка, когда я пытаюсь прошмыгнуть мимо неё, в то время как она несёт полные вёдра.

– Ба-а-а, мне уроки делать надо! – канючу я, но всё-таки останавливаюсь и забираю у неё тяжёлую ношу.

– Уроки, уроки, – ворчит она беззлобно. – А кто вчера до темноты на улице шлындал?

Я только виновато улыбаюсь. От бабушкиного всевидящего ока ничего не скроешь.

Деревянное строение во дворе – наш общий санитарный узел – средоточие особого дискомфорта в зимние месяцы. Когда морозы особенно свирепы, внутри образуются причудливые ледяные образования, которые взрослые с усмешкой именуют «сталагмитами». Эти природные скульптуры делают посещение туалета подобием циркового номера – приходится балансировать в немыслимых позах, чтобы выполнить естественную потребность.

За уборной располагалась глубокая яма, прикрытая сверху дощатым помостом с небольшим люком. Через этот проём обитатели дома сливали бытовые отходы. Вокруг этого сооружения неизменно кружились полчища массивных мух изумрудно-металлического оттенка, жужжащих так громко, что казалось, будто они переговариваются между собой на своём мушином языке.

Однажды Колька из соседнего дома предложил мне пари:

– Слабо постоять у этой ямы пять минут?

– А на что спорим? – деловито поинтересовался я, хотя внутри уже всё сжималось от омерзения.

– На кусок карбида, – Колька вытащил из кармана завернутое в бумагу сокровище.

Пять минут над зловонной ямой показались мне вечностью, но карбид того стоил. Правда, мама потом два дня принюхивалась ко мне и подозрительно спрашивала, где я так провонял.

Двор нашего жилища никогда не бывает пуст. Летом пространство между домами превращается в галерею развевающегося на ветру белья. Цветные простыни, наволочки и рубашки, словно флаги неведомых государств, трепещут на натянутых верёвках, которые подпираются длинными жердями, чтобы мокрая ткань не касалась пыльной земли. В детстве я воображал, что это паруса кораблей, бороздящих моря в поисках сокровищ. Я пробирался между простынями, как между гигантскими волнами, а ветер надувал их, превращая в настоящие паруса моего воображаемого фрегата.

Но моё истинное сокровище – чердак. Этот пыльный, пронизанный лучами солнца сквозь щели в кровле мир стал моим убежищем, моей обсерваторией. Поднимаясь по скрипучей лестнице, я словно возношусь над бытом, над мирской суетой. Здесь, среди пыльного шлака и голубиного помёта, я обустроил свой наблюдательный пункт. Старый ящик из-под посылки служит мне столом, а перевёрнутое ведро – стулом. У меня есть даже «секретный сейф» – выдолбленное в стропиле углубление, прикрытое дощечкой. Там я храню свой дневник, обёрнутый в упаковочную бумагу – от дождя и любопытных глаз.

Чердачное окошко – мой волшебный портал в жизнь нашего двора. Отсюда, с высоты птичьего полёта, я наблюдаю за извечной людской комедией. Вот тётя Нина, медицинская сестра на пенсии, медленно в развалку шагает к колонке, неся пустые вёдра с таким достоинством, словно это царские регалии. «Ишь, выступает, как цапля!» – говорит про неё баба Зоя, хотя сама тётя Нина уверяет, что у неё «аристократическая походка». А это дядя Вадим возвращается из пятого магазина, выписывая затейливые зигзаги и что-то нецензурно декламируя в вечернее небо.

Мама закрывает мне уши, когда он проходит мимо, но с чердака всё слышно отлично. А вон там две соседки скрестили язвительные языки в баталии за лучшее место на бельевой верёвке.

– Марья Степановна, совесть-то имейте! – звенит голос тёти Клавы. – Я ещё вчера сказала, что буду сегодня стирать!

– А где написано, что это ваша верёвка? – парирует Марья Степановна, ловко развешивая бельё. – В конституции, может?

– Вот ведь язва какая! – всплёскивает руками тётя Клава. – И в кого ты такая уродилась?

А я записываю каждое слово в свой потрёпанный блокнот, чувствуя себя этнографом, изучающим быт экзотического племени.

Все эти люди не подозревают, что их повседневность становится страницами моей ненаписанной книги. Я коллекционирую их истории, подслушанные фразы, приметные жесты. С чердака весь мир кажется иным – не таким серьёзным, как его видят взрослые, не таким простым, каким его считают мои сверстники.

Мама с надеждой говорит о новой квартире, которую нам обещают дать в ещё проектируемой пятиэтажке. «Ты представляешь, Саша», – мечтательно говорит она, перебирая эскизы своих работ, – «у тебя будет своя комната! И Максимке тоже. Никаких больше печек, никаких ведер и колонок!» Так ей пообещал председатель профкома стекольного завода Анисимов, где она трудится художником-оформителем. Она мечтает о воде, текущей из крана, о ванне, туалете, который не превращается в ледяное царство с приходом зимы. Я киваю, делая вид, что разделяю её воодушевление, но в глубине души знаю: ни один современный дом не подарит мне того, что даёт этот старый кирпичный великан.

– А чердак там будет? – спрашиваю я с затаённой тревогой.

– Чердак? – мама смеётся, ерошит мои волосы. – Зачем тебе чердак, глупыш? У тебя комната будет! С настоящим письменным столом!

Я не спорю. Как объяснить ей, что никакой письменный стол не заменит мне моей обсерватории?

Ведь там не будет моего чердака – этой смотровой площадки над морем человеческих страстей. Там не будет этих загадочных скрипов и шорохов, этого запаха времени, въевшегося в стены. Там всё будет правильно и удобно, но… безлико.

Иногда мне кажется, что дом понимает меня. Особенно по вечерам, когда я лежу в постели и слушаю, как он вздыхает и потрескивает, будто пересказывая истории всех, кто когда-либо жил под его крышей. В такие моменты я шепчу ему:

– Не волнуйся, я всё запомню. Я запишу каждую историю.

А пока я поднимаюсь по знакомым до каждой трещинки ступеням, прислушиваясь к дыханию старого дома, и готовлюсь стать невидимым летописцем жизни, кипящей под крышей нашего двухэтажного мирка.

ГЛАВА 2. Ухта

По вечерам, когда взрослые думают, что я сплю, я люблю лежать с открытыми глазами и вслушиваться в дыхание дома. Он живёт, этот старый дом в историческом центре города – дышит, шевелится, разговаривает на своём особенном языке, скрипит половицами, будто вздыхает о давно минувших днях, шелестит занавесками, словно перешёптывается с ветром о чужих секретах, шепчется трубами отопления, передавая из квартиры в квартиру едва уловимые сигналы. И в этих звуках я различаю голоса всех его обитателей – таких разных и порой настолько страшных, что иногда мне приходится натягивать одеяло на голову, чтобы не слышать эту симфонию человеческих судеб, сплетённую из обрывков разговоров, шагов, вздохов и молчания.

Иногда кажется, что дом дышит в такт со мной. Задерживаю дыхание – и он замирает на мгновение. Выдыхаю – и слышно, как вторит мне ветер в печной трубе.

На первом этаже, в квартире с выходящими на северную сторону окнами, живут тётя Зина и её сын Николай. Ей, наверное, лет шестьдесят, но выглядит она гораздо старше – словно жизнь наложила на неё дополнительный налог, взыскав сверх положенных лет ещё десяток-другой морщин, седин и болезней. Всегда в одном и том же выцветшем халате когда-то василькового цвета, с редкими седыми волосами, собранными в жидкий пучок на затылке, скреплённый потемневшей от времени шпилькой. Её полные руки с короткими пальцами всё время проверяли карман, где хранится связка ключей.

– Опять эти, со второго этажа, шастают здесь, – бормочет она себе под нос, заметив меня у калитки. – Всё высматривают, всё вынюхивают!

– Здрасьте, тёть Зин, – говорю я, проходя мимо. – Я просто в школу иду.

– Ну-ну, – качает она головой, не глядя на меня. – Все просто идут, а вещи пропадают.

Глаза у тёти Зины беспокойные, постоянно бегают, высматривают что-то за пределами обычного поля зрения – словно она настроена на волну, недоступную остальным. Ходит она по дому, прижимаясь к стенам, осторожно, как кошка по карнизу, будто боится, что на неё кто-то нападёт из-за угла. Её шаги – это не просто передвижение из одной точки в другую, а целая стратегия выживания в мире, полном невидимых угроз.

– Опять у меня вчера полотенце украли, – цепляет она маму за локоть, встретив нас у колонки. – Такое хорошее было, с розочками, вышитыми по краю. Розочки красные, а фон – голубой, совсем как небо в ясный день. Вот такие розочки, – она показывает скрюченными пальцами размер узора, – вышитые крестиком, я ещё от матери своей получила, царствие ей небесное. Точь-в-точь как у вас на бельевой верёвке сушится.

Мама улыбается вежливо и объясняет, что наше полотенце бабушка подарила на новоселье, когда мы только переехали в этот дом, но тётя Зина только головой качает, и седой пучок на затылке дрожит, как осиновый лист:

– Да знаю я, знаю, – отмахивается она, поджимая губы. – Конечно-конечно, я же не говорю, что это вы. Но полотенце было точно такое же. Только вчера ещё висело, а сегодня – нет. И замки целы, и окна заперты. Сквозь стену просочились, окаянные! Я ж говорю – воры нынче не те, что раньше. Раньше хоть в глаза грабили, а эти… эти как духи какие-то – бесплотные!

Мама тяжело вздыхает, перехватывая ведра поудобнее.

– Найдётся ваше полотенце, тётя Зина, – говорит она с терпением человека, привыкшего к подобным разговорам. – Может, в другое место положили и забыли?

– Ничего я не забываю! – возмущается старуха. – Это у вас, молодых, всё из головы вылетает, а я помню, где что лежит. До последней иголки!

И так всегда. Увидит у кого-то новую кастрюлю – значит, у неё такую же украли. Заметит у соседских детей игрушку – обязательно скажет, что точно такую покупала своему Коленьке, когда тот был маленький, да вот, украли. В мире тёти Зины предметы не покупаются и не изнашиваются – они существуют в ограниченном количестве и могут только перемещаться из одних рук в другие путём таинственных похищений.

Её сын Николай – грузный юноша лет двадцати, молчаливый и неподвижный, как старый дубовый шкаф, занимающий половину их крошечной гостиной. Лицо у него круглое и бледное, с мягкими чертами, будто не до конца вылепленными скульптором, оставившим свою работу на стадии наброска. Его щёки – гладкие, без единого волоска, с нездоровым розоватым румянцем, напоминают о свежевымытых яблоках. Но глаза… глаза у него удивительные – тёмные, глубокие и такие печальные, что, когда он смотрит на тебя, становится не по себе, словно заглядываешь в колодец без дна, где эхо отражается бесконечно.

Мама как-то рассказывала, что в младенчестве у него была родовая травма, из-за которой часть его мозга «спит». Мне тогда представилось, как внутри его головы есть комната с задёрнутыми шторами, где в вечных сумерках дремлет что-то важное – может быть, слова, которые он мог бы сказать, или мысли, которые так и не стали ясными.

Несколько раз в день Николай выходит во двор, тяжело опускается на длинную деревянную скамью, спинкой которой служит красная кирпичная стена соседнего дома, и сидит там часами, не меняя позы. Просто сидит, положив пухлые, с короткими пальцами руки на колени, и смотрит перед собой. О чём он думает? Что видит в этом пространстве между домами, в этом квадрате неба, обрамлённом крышами и ветвями старого тополя? Иногда мне кажется, что ничего – в его взгляде такая пустота, словно за глазами никого нет, будто сам Николай – лишь оболочка, покинутая обитателем.

А иногда – всего на мгновение – его взгляд вдруг фокусируется, и мне чудится, что он видит больше, чем любой из нас. Словно с высоты своего особого состояния он наблюдает мир таким, какой он есть на самом деле, без фильтров и масок, которыми мы все так старательно прикрываемся.

Однажды я видел, как бабочка – ярко-оранжевая, с чёрными точками на крыльях – села ему на руку. Он не шелохнулся, не попытался согнать её или рассмотреть. Бабочка посидела немного, расправляя и складывая крылья, потом улетела. А Николай продолжал смотреть в пустоту, словно ничего не произошло.

Но я успел заметить, как чуть дрогнули его губы – не улыбка даже, а намёк на неё, как рябь на воде от лёгкого ветерка.

Мама говорит, что Николай болен и нам нужно быть с ним приветливыми, но не навязываться. «У него своя жизнь в голове, – объясняла она, – и нам в неё хода нет». Я здороваюсь, когда прохожу мимо, но он редко отвечает. Только иногда, если у него хороший день, его губы слегка дёргаются, пытаясь сложиться в улыбку – как будто он вспоминает, что так принято среди людей, но механизм улыбки в его лице давно заржавел от неиспользования.

На втором этаже, прямо напротив нас, живёт семья, из-за которой мама часто не спит по ночам. Я знаю, потому что просыпаюсь иногда и вижу полоску света из-под двери её комнаты, слышу, как она тихо ходит, останавливаясь иногда, чтобы прислушаться.

– Мам, ты чего не спишь? – спрашиваю я, выглядывая из-под одеяла.

– Тише, – шепчет она, прижимая палец к губам. – Там опять… – и кивает в сторону стены.

Я всё понимаю. Мне не нужно объяснять, что значит это «там».

Дядя Вадим – коренастый мужчина с бритой головой и татуировками на пальцах – синими точками и перстнями, значение которых мне неизвестно, но вызывает инстинктивное желание держаться подальше. Лицо у него жёсткое, с глубокими морщинами от носа к углам рта, будто кто-то прорезал их ножом для разделки мяса. Нос его – крупный, с горбинкой – был сломан, видимо, не раз, и срастался как придётся, образуя угловатый профиль, напоминающий абрис горного хребта. Но страшнее всего его глаза – маленькие, серые, затянутые плёнкой безразличия, и такие холодные, что когда он смотрит на тебя, кажется, будто на коже появляется иней, а внутренности сжимаются в тугой комок.

– Здравствуйте, дядя Вадим, – говорю я при встрече, как учила мама.

– Ага, – отвечает он, не глядя на меня, и сплёвывает под ноги.

Даже его «ага» звучит как угроза. А может, мне только кажется. Может, он просто не умеет говорить по-другому.

– Отсидел за убийство, – шёпотом сказала мне тётя Зоя, когда я помогал ей нести сумки с продуктами из сорок первого магазина. – Восемь лет отмотал. Говорят, собутыльника зарезал из-за двадцати рублей. Я сама слышала, как участковый говорил – опасный тип, рецидивист. Ты от него подальше держись, мальчик. Дурной он человек, меченый.

– Это как – меченый? – спросил я, помогая ей поставить тяжёлую сумку на лавочку у подъезда.

– Это значит – Бог его отметил. Чтобы все знали, что душа у него чёрная. Видишь, какие глаза? Как у волка. По глазам всегда видно.

Я не знал, правда ли это про Божью метку, но по тону тёти Зои понял, что это что-то непоправимое, как родимое пятно или шрам, который не исчезнет, сколько ни три его мочалкой.

Все в доме знают: когда дядя Вадим пьёт, нужно запираться и не выходить, даже если вспомнишь, что оставил велосипед во дворе или забыл купить хлеба к ужину. В такие вечера из его квартиры доносятся крики, грохот падающей мебели и звон разбитого стекла – звуки, которые, кажется, проникают сквозь стены не через уши, а непосредственно в кровь, заставляя её быстрее бежать по венам. А потом – самое страшное – плач его жены, тихий и безнадёжный, как капли дождя по карнизу глубокой осенью, когда знаешь, что впереди ещё много холодных, тёмных дней.

Мама включает радио погромче – говорит, чтобы не пропустить прогноз погоды, но я-то знаю – чтобы не слышать.

Его жену зовут Тамара. Она совсем не похожа на мужа – маленькая, худенькая, с тонкими запястьями и небольшими натруженными руками. Её лицо – доброе и мягкое, только глаза выдают её – они всегда настороженные, испуганные, с расширенными зрачками, будто она ждёт удара, который обязательно последует, вопрос лишь – когда именно.

– Как же так получилось, что такая хорошая женщина с этим… живёт? – спросил я как-то у бабушки, помогая ей чистить картошку.

Бабушка вздохнула, отложила нож и долго смотрела в окно, словно там, за стеклом, был ответ на мой вопрос.

– Сердцу не прикажешь, внучек, – наконец произнесла она. – И страху тоже. Иногда эти двое так сплетаются, что уж не разберёшь, где что.

Тамара работает продавцом в молочном магазине на соседней улице и изредка угощает меня конфетами.

– Какой ты у мамы помощник растёшь, – говорит она, когда видит, как я выношу ведро с помоями или несу сетку с картошкой из погреба. – На, держи, – и украдкой, словно совершая что-то запретное, сует мне в карман карамельку в яркой обёртке. – Только не говори, от кого. Скажи – сам купил.

И в её голосе столько нежности, что становится ещё непонятнее, как она может жить с таким человеком, как дядя Вадим. Какие силы держат её рядом с ним? Любовь? Страх? Безысходность? Или просто привычка, которая въелась в кожу, как смола в древесину?

Как-то я слышал, как она рассказывала маме, что познакомились они с Вадимом ещё до армии, когда он работал водителем в колхозе. Говорила, какой он был тогда весёлый, как пел красиво под гитару, как мечтал дом построить с верандой. Глаза её, когда она вспоминала, вдруг молодели, словно стряхивали с себя усталость прожитых лет.

– А потом армия, – тихо добавляла она. – Вернулся – как подменили. Стал пить… А я всё жду, когда прежний вернётся. Бывает же, проблеском, как луч сквозь тучи – улыбнётся по-старому или скажет что-то такое, от чего сердце зайдётся.

Однажды, возвращаясь из школы, я увидел, как Тамара выходит из дома с синяком под глазом, неумело замазанным тональным кремом, создающим на её бледной коже пятно цвета неспелого абрикоса. Она заметила мой взгляд и торопливо отвернулась, но я успел разглядеть, как дрожат её губы, как она пытается удержать улыбку, которая вот-вот рассыплется, словно стеклянная ваза, упавшая на каменный пол.

– Налетела на дверцу шкафа, – сказала она, хотя я не спрашивал. – Такая уж я неуклюжая.

Она улыбнулась одними губами, но глаза остались печальными, и в них стояла такая глубокая усталость, что даже мне, двенадцатилетнему мальчишке, стало не по себе. В тот момент я понял, как легко взрослые лгут – не из злого умысла, а чтобы защитить то, что считают важным: своё достоинство, свой выбор, своё право оставаться в аду, который стал привычным.

– Тёть Тамар, – решился я спросить после долгой паузы, – а почему вы не уедете? От дяди Вадима?

Она замерла на секунду, потом нервно одёрнула кофту и посмотрела на меня так, словно я задал какой-то невообразимо сложный вопрос, вроде «почему звёзды не падают с неба?»

– Куда же я поеду, Сашенька? – наконец выдавила она. – Это мой дом. И он… он же не всегда такой. Бывает, неделями нормальный ходит. Да и… – она осеклась, словно подбирая слова, которые были бы понятны ребёнку, – нельзя человека в беде бросать. Болеет он. По-своему болеет.

«Как Николай?» – чуть не спросил я, но прикусил язык. Что-то подсказывало мне, что болезнь дяди Вадима совсем другая – страшная и, наверное, заразная, раз она так изменила и Тамару.

У дяди Вадима была собака – немецкая овчарка с тёмной спиной и светло-коричневыми подпалинами на груди и лапах. У неё были умные, понимающие глаза – карие, с янтарным отливом. Он назвал её Ухта, в честь места, где отбывал срок – городка на севере России, затерянного среди болот и лесов, о котором я узнал только из школьного атласа.

– Хорошая собачка, – заметил я как-то, осмелившись погладить овчарку по голове. – Дрессированная?

– Ещё как, – усмехнулся дядя Вадим, и в этой усмешке было что-то неприятное. – В зоне на таких волкодавах периметр охраняли. Эта смолоду на людей натаскана.

Я поспешно отдёрнул руку, но Ухта только вильнула хвостом и ткнулась мне в ладонь мокрым носом, словно опровергая слова хозяина.

– Да ладно тебе, пацан, – хохотнул дядя Вадим, заметив мой испуг. – Шучу я. Щенком её подобрал, когда откинулся. Смирная псина, курицу не обидит.

Собака была добрая, всегда виляла хвостом, когда видела детей, и никогда не рычала, даже если её дразнили соседские мальчишки. Я иногда угощал её хлебом, когда дяди Вадима не было рядом. Она брала угощение осторожно, кончиками зубов, стараясь не задеть мои пальцы, и благодарно лизала мне руку шершавым языком.

Почему-то мне казалось, что Ухта всё понимает – и то, что происходит между Тамарой и её хозяином, и то, что чувствуют все обитатели дома, когда дядя Вадим возвращается пьяный. Её взгляд в такие моменты становился особенно печальным, и она жалась к ногам хозяйки, словно пыталась защитить её своим телом.

Тот вечер я запомнил навсегда – он врезался в память как осколок тёмного стекла, который невозможно извлечь, не разорвав ткань воспоминаний. Был конец октября, с деревьев давно облетели листья, и они шуршали под ногами, как страницы старых книг. Воздух уже пах зимой – той особенной предзимней свежестью, которая пробирает до костей и заставляет поднимать воротник куртки.

Днём шёл дождь со снегом, а к вечеру подморозило, и лужи затянуло тонкой коркой льда – хрупкой, как слюда. Я специально наступал на них по дороге из школы, прислушиваясь к хрустящему звуку, с которым они ломались под моими ботинками.

Было уже темно, часы показывали начало десятого, и я лежал в постели, представляя, как завтра пойду с другом есть «мятки» – мелкие подмороженные яблоки. И вдруг тишину дома разорвал первый крик – хриплый, надрывный голос дяди Вадима, искажённый яростью до неузнаваемости. Потом послышался грохот, будто что-то тяжелое упало на пол – или кто-то.

– Где деньги, сука?! – разнеслось по всему дому, проникая сквозь стены, как радиация. – Где спрятала?!

– Вадим, миленький, нет у меня ничего, – донёсся дрожащий голос Тамары. – На молоко только оставила и за свет заплатить…

Что-то с грохотом разбилось. Звякнуло стекло.

Мама сразу же встала, закрыла форточку и задёрнула шторы плотнее, словно боялась, что крики проникнут в комнату через малейшую щель.

– Не выходи из комнаты, – сказала она мне, и в её голосе звучала такая тревога, что я сразу понял: происходит что-то по-настоящему страшное. – Что бы ни случилось, не выходи.

Она присела на край моей кровати и взяла мою руку в свою. Её пальцы были холодными, но удивительно крепкими – я почувствовал, как они сжимаются вокруг моих, словно хотят защитить не только меня, но и себя.

– Мама, – прошептал я, – он её убьёт?

Она вздрогнула, словно я ударил её, и покачала головой:

– Нет, что ты. Просто… просто кричит. Пьяные всегда шумные.

Но я видел, что она сама не верит своим словам. Что под маской спокойствия она так же напугана, как я, а может, даже больше, потому что понимает то, чего я пока не понимаю.

Я лежал в постели, зарывшись в подушку, но она не могла заглушить звуки, проникающие сквозь стены, словно те стали проницаемы для человеческого горя. Сначала лай Ухты – звонкий, тревожный, больше похожий на мольбу, чем на угрозу. Потом треск дверей, словно их выбивали с петель, и грохот во дворе, эхом отдающийся от стен домов.

Я не выдержал и подкрался к окну, отодвинул занавеску самую малость (щель не шире карандаша, но достаточная, чтобы увидеть происходящее во дворе).

Двор был залит лунным светом, бледным и холодным, как лезвие ножа. В этом призрачном сиянии, превращающем обыденное в нереальное, я увидел дядю Вадима. Он стоял, покачиваясь, возле поленницы. Его лицо, искаженное гневом, блестело от пота, а глаза казались двумя чёрными дырами в маске из плоти – без выражения, без мысли, только с пустотой, заполненной яростью. Рядом металась Ухта – она словно чувствовала беду, предвидела её неотвратимое приближение, то подбегала к хозяину, то в страхе отскакивала, скуля и припадая на передние лапы.

Я прижался лбом к холодному стеклу. Почему-то подумалось, что если бы мог, я бы сейчас открыл окно и закричал: «Беги, Ухта! Беги!» Но что-то подсказывало мне, что она не убежит. Что она привязана к своему хозяину невидимой цепью, которую не разорвать.

– Стоять! – рявкнул дядя Вадим, и в его голосе было что-то такое, отчего даже у меня по спине пробежали мурашки.

Ухта замерла, прижав уши и опустив хвост, в позе абсолютного подчинения. Она смотрела на хозяина с недоумением и надеждой, что сейчас всё закончится, что это просто игра такая странная, непонятная, но не несущая реальной угрозы.

В руках дяди Вадима появилось полено – узловатое, тяжелое, с корой, отстающей, как кожа после ожога. Он сделал шаг к собаке. Та попятилась, заскулила тихонько, будто спрашивала: «За что?» В её глазах читался не столько страх, сколько растерянность – невозможность совместить образ хозяина, источника пищи и ласки, с этим шатающимся человеком, от которого исходила волна угрозы.

– Всё из-за тебя, тварь! – проревел дядя Вадим. – Жрать просишь? Денег просишь? Все вы только просите!

Я не сразу понял, что он обращается не к собаке, а к кому-то в своей голове – может быть, к Тамаре, а может, к какому-то другому призраку, преследующему его в пьяном мареве.

Я хотел закричать, выбежать, позвать кого-нибудь на помощь, но мамин наказ держал меня крепче любых замков. А может это был страх – липкий, парализующий, сковывающий мышцы и голосовые связки. Я мог только смотреть широко раскрытыми глазами, впитывая каждую деталь этой сцены, и запечатлевая в памяти для будущего музея кошмаров.

Мне казалось, что я должен смотреть. Должен быть свидетелем. Словно Ухте стало бы легче от того, что кто-то видит её последние минуты, что её смерть не останется незамеченной.

Первый удар обрушился на собаку с тупым глухим звуком, напоминающим падение тяжелого плода на утоптанную землю. Ухта взвизгнула пронзительно и надрывно, как внезапно лопнувшая струна, натянутая до предела. Этот визг боли и непонимания, казалось, прорезал пространство и время, отразился от стен дома, взмыл к равнодушным облакам, рассыпался эхом по всей улице. В нём сконцентрировалась такая глубина отчаяния, что, казалось, его не могли не услышать и соседи за тонкими стенами, и прохожие на улице, и каждая живая душа в радиусе многих километров.

У меня перехватило дыхание, словно кто-то сдавил горло. Я зажал рот рукой, чтобы не закричать. В ушах звенело, перед глазами плыли красные пятна.

Но мир остался глух к этой мольбе о помощи. Ни одна дверь не скрипнула, ни одно окно не распахнулось, ни одна тень не мелькнула на дорожке. Равнодушие окружающих было таким же плотным и осязаемым, как сгустившиеся сумерки, опускавшиеся на этот безмолвный уголок земли, где страдание собаки осталось без отклика и свидетелей. Только я, маленький наблюдатель за занавеской, видел эту трагедию – и моё бессилие жгло изнутри сильнее, чем любой физический огонь.

Я вдруг подумал обо всех окнах нашего дома – темных или со слабым светом за занавесками. За каждым из них, наверное, кто-то стоял сейчас, как я, не в силах вмешаться. Может, кто-то молился. Может, кто-то плакал. Но все мы были парализованы – страхом, привычкой не вмешиваться, неверием в то, что что-то можно изменить.

Я зажмурился, но даже сквозь закрытые веки видел, как полено поднимается и опускается снова и снова, как в каком-то кошмарном ритуале. Слышал, как визг переходит в хрип, а потом в тишину, абсолютную и страшную, от которой стыла кровь. Эта тишина казалась мне громче любого визга – в ней был финал истории, которой не должно было быть.

Когда я осмелился снова взглянуть во двор, дядя Вадим уже уходил, пошатываясь, к подъезду. Его фигура – сгорбленная, с опущенными плечами – отбрасывала длинную тень, похожую на гигантского паука. Возле поленницы осталась тёмная неподвижная груда. Лунный свет серебрил шерсть Ухты, делая её похожей на сугроб, забытый весной, странно красивый на фоне чёрной земли.

Я отпрянул от окна и забрался обратно в постель, натянув одеяло до подбородка. Меня трясло, но не от холода, а от увиденного – жестокости, которая оказалась такой обыденной, такой возможной в мире, где живут люди. В ту ночь я не смог уснуть. Лежал с открытыми глазами, слушая дыхание дома, которое теперь казалось мне прерывистым, как у раненого существа.

Где-то за стеной плакала Тамара – тихо, сдавленно, словно подушкой накрывшись. А может, мне только казалось. Может, это дом оплакивал Ухту – всеми своими трубами, всеми скрипами половиц, всеми щелями в рамах.

Утром, выйдя во двор, я увидел, что тело овчарки исчезло. Только тёмное пятно на земле возле поленницы напоминало о вчерашнем. Я так и не узнал, кто убрал собаку – сам дядя Вадим или кто-то из соседей, решивших избавить детей от страшного зрелища.

На месте, где лежала Ухта, теперь была насыпана горка свежей земли. Кто-то – не знаю кто – даже воткнул самодельный крестик из двух щепок, перевязанных бечёвкой. Маленький, почти незаметный знак того, что здесь оборвалась чья-то жизнь. Чья-то маленькая собачья вселенная перестала существовать.

В тот день, идя в школу, я заметил Николая на его обычном месте – на скамейке у кирпичной стены. Но что-то в нём изменилось. Его взгляд не был пустым, как обычно. В нём читалась какая-то мысль, эмоция, которую я не мог расшифровать. И когда я проходил мимо, он вдруг заговорил – впервые за всё время, что я его знал.

– Он убил собаку, – сказал Николай тихо, почти шёпотом. – Я видел. Я всё видел.

Его голос звучал странно – высоко и хрипло одновременно, как у человека, который давно не разговаривал. В нём не было ни осуждения, ни гнева, только констатация факта, как будто он сообщал о погоде или времени суток.

– Я знаю, – ответил я, остановившись перед ним. – Я тоже видел.

Николай посмотрел на меня долгим взглядом, словно оценивая. Потом медленно протянул руку и коснулся моего плеча – неловко, будто не привык к таким жестам. В его прикосновении была какая-то странная торжественность, словно он посвящал меня в тайный орден свидетелей.

Николай кивнул, и на его лице появилось выражение, которого я никогда раньше не замечал – что-то вроде понимания, общности опыта. Мы оба были свидетелями – невольными, бессильными, – и это создавало между нами невидимую связь.

– Плохо, – добавил он после долгой паузы, и в этом простом слове было больше смысла, чем во многих длинных речах взрослых о морали и справедливости.

Когда я вернулся из школы, мама была дома – бледная, с красными от недосыпа глазами. Она готовила обед, нарезая картошку тонкими ломтиками для супа. Её движения были механическими, словно она делала это во сне.

– Там кровь во дворе, – сказал я, снимая ботинки. – Возле поленницы.

Мама вздрогнула, и нож в её руке замер на мгновение.

– Я знаю, – тихо ответила она, не оборачиваясь.

– Дядя Вадим убил Ухту, – продолжил я, не зная, зачем говорю это. Может быть, мне нужно было услышать от взрослого человека какое-то объяснение, утешение, обещание, что справедливость восторжествует.

Мама повернулась ко мне, и в её глазах я увидел боль и страх:

– Ты видел?

Я кивнул.

– Из окна. Ночью.

Она отложила нож, вытерла руки о фартук и опустилась на колени передо мной, обняла меня крепко-крепко, так что я почувствовал, как колотится её сердце.

– Прости меня, – прошептала она. – Прости, что мы живём здесь, среди этого. Я обещаю, мы уедем отсюда. Обязательно уедем.

– Когда, мам? – спросил я, и мой голос прозвучал совсем по-детски, жалобно.

– Скоро, – она гладила меня по волосам, как маленького. – Квартиру обещают к весне. Подожди ещё немного, ладно?

Я кивнул, хотя внутри всё сжалось. Весна казалась такой далёкой. Сколько ещё таких ночей нам предстоит пережить?

В тот момент я понял, что и она была свидетелем не только вчерашней трагедии, но и многих других, о которых не рассказывала. И что её бессилие было таким же мучительным, как моё.

– А что будет с тётей Тамарой? – спросил я. – Она тоже уедет?

Мама покачала головой:

– Не знаю, Саша. Не всем дано уехать.

Я хотел спросить, почему, но что-то в её глазах остановило меня. Может быть, она сама не знала ответа.

В ту ночь я снова лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в дыхание дома. Оно изменилось – стало прерывистым, напряжённым, словно дом задержал дыхание в ожидании новой беды. Я думал о том, что есть места, которые накапливают в себе боль, впитывают её, как губка воду, и хранят годами, десятилетиями. Возможно, наш старый дом был именно таким местом – хранилищем невысказанных страданий, немых криков, проглоченных слёз…

Но я думал и о другом – о том маленьком крестике из щепок на могилке Ухты. О том, что кто-то в нашем доме не только видел и молчал, как я, но нашёл в себе силы для этого простого жеста. Значит, не всё ещё потеряно. Значит, в этих стенах живёт не только боль, но и сострадание.

Я прикрыл глаза и представил, как весной, когда мы переедем в новую квартиру, я вернусь сюда. Принесу Ухте косточку и положу на её могилку. Скажу ей, что она была хорошей собакой. И что мне жаль – жаль, что я только смотрел.

А потом я сделал то, чего не делал уже много лет – тихо заплакал, уткнувшись в подушку, чтобы никто не услышал. И с каждой слезой становилось немного легче, словно что-то тяжёлое и тёмное, поселившееся во мне в ту страшную ночь, постепенно растворялось, освобождая место для чего-то нового – может быть, понимания, а может, решимости никогда больше не быть только наблюдателем.

ГЛАВА 3. Освобождение

Тётя Тамара годами жила под гнётом своего мужа, подобно хрупкому цветку, над которым навис тяжёлый камень, не дающий расправить лепестки. Вадим был настоящим чудовищем в человеческом обличье – демоном, превратившим семейное гнездо в каменный мешок страха и безысходности. Но что поражало больше всего: когда он был трезв, он становился ещё страшнее – тихий, сосредоточенный, с расчётливой жестокостью в каждом движении. В его глазах, пышущих безумной злобой, горел незатухающий адский огонь – не алое пламя ярости, а холодное синее пламя, обжигающее душу любого, кто осмеливался встретиться с ним взглядом.

– Он как удав, – сказала однажды бабушка маме, думая, что я не слышу. – Смотрит не моргая, а у тебя внутри всё холодеет.

– Ты преувеличиваешь, – ответила ей мама, но я видел, как она невольно поежилась, будто от сквозняка.

– Преувеличиваю? – хмыкнула бабушка. – А чего ж тогда Тамара по соседям мыкается, когда он пьяный приходит?

Мы все знали, что он зверски избивает свою жену. Тонкие стены нашего старого дома не могли скрыть страшные крики, доносившиеся из их квартиры – звуки, от которых стыла кровь и хотелось зажать уши, спрятаться под одеялом, притвориться, что этого не существует. Но, как часто бывает в таких домах, где каждый житель держится за свой маленький островок покоя, все предпочитали не вмешиваться. Люди запирали двери на дополнительный замок, прибавляли звук телевизора, говорили детям, что это просто соседи так громко смотрят кино. В конце концов, семейная жизнь – это тайна за семью печатями, и никто не имеет права в неё вторгаться, даже если эта тайна пахнет кровью и страхом.

Я помнил, как однажды летом, когда окна были распахнуты настежь, из их квартиры донёсся такой страшный крик, что мама выронила кастрюлю. Посуда загремела, а я замер, с ужасом глядя на дверь, словно оттуда сейчас выскочит сам дьявол.

– Господи, – прошептала мама. – До каких пор это будет продолжаться?

– А ты позвони в милицию, – предложил я.

Мама как-то странно посмотрела на меня, потом покачала головой:

– Бесполезно, сынок. Приедут, составят протокол, и всё. А потом он ей ещё хуже сделает – за то, что «вынесла сор из избы».

– Но так же нельзя!

– Нельзя, – согласилась мама и вдруг крепко обняла меня. – Обещай мне, что никогда не станешь таким, как он. Обещаешь?

Я кивнул, не до конца понимая, о чём она просит, но чувствуя, что это очень важно.

Освобождение пришло к тёте Тамаре в суровую зиму, когда морозы сковали город железными оковами, а снег лежал такими сугробами, что дети могли прыгать с крыши сарая прямо в мягкую белую перину. Оно пришло внезапно и жутко, как приходит все по-настоящему важное в нашей жизни – не предупреждая, не давая времени подготовиться.

В тот вечер Вадим вернулся домой, пропитанный запахом дешёвого алкоголя и собственной злобы, которая, казалось, сочилась из каждой поры его кожи, подобно ядовитому поту. Весь день он провёл в компании таких же потрепанных жизнью мужчин, с остервенением стучавших костяшками домино в тесной квартире собутыльника из соседнего дома. Проходя мимо, я невольно заметил эту подвыпившую компанию, отправляющую очередного гонца в магазин № 41 – в народе просто «сорок первый» – за новой порцией горячительного.

Тётя Тамара, предчувствуя очередную бурю по едва уловимым знакам, которые научилась распознавать за годы совместной жизни, укрылась у соседей. Ноги сами принесли её к дверям квартиры Зои Петровны – женщины, которая жила одна с тех пор, как похоронила мужа, и чьё сердце было так же открыто для чужой боли, как её дверь – для тех, кому нужно убежище.

– Опять? – только и спросила Зоя Петровна, пропуская Тамару в прихожую.

– С утра начал, – тихо ответила та, безвольно опускаясь на табурет. – Проиграл кому-то деньги, теперь бесится.

– Господи, Тамара, до каких пор? – всплеснула руками Зоя Петровна, но осеклась, заметив, как сжалась её гостья. – Ладно, не буду. Чаю выпьешь? Я пирог с яблоками испекла.

Тамара благодарно кивнула, хотя было видно, что кусок в горло не полезет. Но отказываться от заботы – значит обидеть человека, который единственный протянул руку помощи.

Тётя Зина, молчаливая хранительница чужих секретов, женщина, знавшая всё обо всех и никогда не использовавшая это знание во вред, видела, как Вадим с размаху ударил по покосившемуся столбу ворот, будто мстил ему за все свои неудачи. Она наблюдала из окна своей кухни, как он, извергая проклятия, которые замерзали в морозном воздухе, превращаясь в облачка пара, тяжело подходил к входной двери. В руках он бережно, почти с нежностью, которой не удостаивал ни одно живое существо, прижимал к груди бутылку – стеклянное вместилище его призрачного утешения и нашего всеобщего страха.

– Опять нажрался, чтоб ему пусто было, – пробормотала тётя Зина, прижавшись морщинистым лицом к стеклу. – Как есть нажрался.

Она перекрестилась, шепча что-то – не то молитву, не то проклятие. От греха подальше задёрнула занавеску и повернула ключ в замке, хотя Вадим никогда не заходил к ней – брезговал, считал выжившей из ума.

Что происходило дальше, восстановили уже потом, по оставшимся следам, как восстанавливают картину преступления по незаметным простому наблюдателю уликам. В сознании Вадима, затянутом пеленой алкогольного дурмана, вероятно, рождались образы, которые мы никогда не сможем понять полностью. Он задумал некое театральное действо, жестокую пьесу с одним актёром и невидимыми зрителями. Возможно, намеревался устроить сцену для жены, когда та вернётся. А может, как говорили некоторые особенно проницательные соседи, вынашивал истинное намерение оборвать нить собственной жизни – петля уже давно была готова в его душе, оставалось лишь материализовать её в реальности.

Железная спинка кровати, доставшаяся ещё от родителей Тамары – одна из немногих вещей, привезённых ею в этот дом в день свадьбы, в те времена, когда её глаза ещё светились надеждой, – послужила точкой опоры. Крепкий бельевой шнур, тот самый, на котором ещё вчера сушились простыни и рубашки, выстиранные руками Тамары, свёрнутый петлёй. Один конец на шее, другой привязан к перекладине – туго, с двойным узлом, чтобы выдержал вес взрослого мужчины.

А дальше – лишь безвольное скольжение с постели на пол, медленное, как в замедленной съемке, и в то же время непоправимо быстрое, как все судьбоносные решения в нашей жизни. Секунда безнадежной паники, когда тело осознало то, что ум еще отказывался понять: петля затягивается. Инстинктивная борьба – руки, царапающие шею, пытающиеся подцепить шнур, оставляющие кровавые полосы на собственной коже; ноги, сучащие по полу в поисках опоры. И наконец, смирение – последний выдох, последний образ перед глазами. Что он видел? Лицо Тамары, молодое и нетронутое страхом, каким оно было двадцать лет назад? Себя самого в молодости с будущим полным возможностей? Или просто потолок с трещиной, похожей на реку, текущую в неведомые края?

Тело нашли лишь наутро, когда солнце уже поднялось над крышами домов, но не принесло тепла в этот промёрзший мирок. Тамара, переночевавшая у Зои Петровны на старом диване, который скрипел при каждом движении, несмело вышла из убежища. У дверей своей квартиры она остановилась, прислушиваясь с выработанной годами осторожностью. Из-за двери не доносилось ни звука – ни храпа, ни шагов, ни скрипа половиц.

«Спит, – подумала она с облегчением, смешанным с новой волной тревоги. – Или уже ушёл на работу». Ключ трижды провернулся в замке – плавно, бесшумно, как она научилась делать за годы, когда от тихо открытой двери зависело, получит ли она новую порцию брани и кулаков или сможет проскользнуть незамеченной в свой угол, к своим маленьким, тщательно скрываемым радостям: книге, спрятанной под матрасом, или фотографии дочери, живущей теперь далеко.

– Вадим? – позвала она тихо, на грани шёпота, как всегда делала, возвращаясь домой и не зная, в каком он настроении. – Вадим, я пришла.

Собственный голос показался ей чужим – тонким, дрожащим, как у испуганной девочки. И эта девочка внутри неё, та самая, что когда-то верила в любовь и счастливый брак, сейчас тихо плакала, не понимая, как всё дошло до такого.

Тамара несмело переступила порог, вдыхая застоявшийся воздух квартиры – запах табака, перегара и чего-то ещё, неуловимого, что она не могла определить, но что заставило её внутренне сжаться, как сжимается улитка при прикосновении. В прихожей следы вчерашнего шторма: разбросанные вещи, опрокинутая тумбочка для обуви, осколки вазы, которую его мать, такая же суровая и несчастная женщина, подарила им на новоселье.

Она сделала ещё шаг, прислушиваясь к тишине, такой плотной, что, казалось, её можно потрогать руками. Тишина была неправильной – не такой, как бывает, когда человек спит или вышел ненадолго. В ней отсутствовало дыхание, движение, сама жизнь. И именно эта неправильность, эта абсолютность безмолвия заставила Тамару двинуться дальше, к спальне, вместо того чтобы развернуться и убежать, как подсказывал инстинкт самосохранения.

Дверь в спальню была приоткрыта – тонкая полоска света из окна падала на пол коридора, словно указывая путь. Тамара толкнула её кончиками пальцев, и дверь распахнулась с тихим скрипом, обнажая картину, которая в первую секунду показалась ей непонятной, составленной из разрозненных элементов, не складывающихся в единое целое, как сон, который не можешь вспомнить целиком, только фрагменты.

Кровать с измятыми простынями, как после долгой борьбы… Смятое одеяло, сброшенное на пол… Подушка, лежащая у противоположной стены, словно брошенная в гневе… И он – Вадим, её муж, её мучитель, её когда-то любимый человек – странно вывернутый, нелепо застывший, с запрокинутой головой и выпученными глазами, в которых навсегда застыло удивление человека, встретившего нечто, к чему он не был готов, несмотря на всю свою жизненную браваду.

Тамара не закричала, не упала в обморок, как сделали бы героини тех редких фильмов, которые ей доводилось смотреть по телевизору у соседей, не бросилась к телу, пытаясь вернуть его к жизни, которая уже безвозвратно ушла, оставив лишь оболочку. Она просто стояла, ощущая, как внутри неё что-то ломается – не с треском и грохотом, а с тихим, почти неслышным хрустом, словно лёд на реке в первые дни весны. Это рушились стены тюрьмы, в которой она жила так долго, что почти забыла, каково это – быть свободной.

Когда приехала милиция (кто вызвал их? кажется, тётя Зина, первой заметившая странное оцепенение Тамары, выходившей из квартиры с лицом белее снега), Тамара отвечала на вопросы механически, как хорошо настроенный автомат. Да, муж пил. Нет, раньше таких попыток не было. Да, отношения были… сложными. Нет, накануне ничего особенного не происходило.

– Когда последний раз видели мужа живым? – спрашивал участковый, полный мужчина с красным от мороза носом, безуспешно пытаясь придать голосу строгость.

– Вчера, около шести вечера, – отвечала Тамара. – Он был… не в себе. Как обычно, когда выпьет. Я ушла к соседке, переночевала у неё.

– И это… обычная практика? – участковый замялся, явно подбирая слова. – Вы часто ночевали у соседей?

– Когда он был в таком состоянии – да, часто, – просто ответила Тамара, и в её голосе не было ни стыда, ни оправдания – только усталость.

Мужчины в форме смотрели на неё с плохо скрываемым подозрением – женщины, убивающие своих мужей, не такая уж редкость, особенно если эти мужья превращают их жизнь в ад. Но следов борьбы, которые указывали бы на её участие, не было. Только его собственные, его отчаяние, его окончательное решение – или роковая случайность, неудавшийся спектакль, трагически вышедший из-под контроля.

Позже, когда милиционеры увезли тело, а следователь закончил задавать свои бесконечные вопросы, тётя Тамара сидела на кухне у Зои Петровны, механически помешивая давно остывший чай.

– Знаешь, что самое странное? – вдруг сказала она. – Я его не узнала. Первая мысль была – кто этот чужой человек в моей спальне? А потом… потом я поняла, что это Вадим, но всё равно не могла поверить. Будто в кино смотрю, а не на самом деле.

– Шок это, – кивнула Зоя Петровна. – У меня так же было, когда мой Степан умер. Вроде и вижу его, а сознание не принимает.

– Нет, – покачала головой Тамара. – Не в том дело. Я просто поняла, что никогда его по-настоящему не знала. Ни тогда, когда любила, ни потом, когда боялась.

Похороны Вадима прошли в пустынном одиночестве, как проходят похороны человека, растратившего при жизни все кредиты доброты и участия. Несколько дальних родственников, приехавших скорее из любопытства, чем из скорби. Горстка соседей, пришедших больше из уважения к общепринятым нормам, чем из реального сочувствия. Тётя Тамара стояла у гроба с закрытой крышкой – прямая, как натянутая струна, с лицом, будто вылепленным из алебастра, и глазами сухими, как русло пересохшей реки. Ни одной слезы не скатилось по её щекам – возможно, все слёзы уже были выплаканы за годы жизни с этим человеком, а может, горе было столь глубоким, что находилось за пределами слёз.

– Смотри-ка, даже не плачет, – прошептала какая-то дальняя родственница, приехавшая из деревни. – Совсем сердца нет.

– А ты бы плакала, если б тебя двадцать лет колотили почём зря? – так же шёпотом, но с нескрываемым возмущением ответила ей Зоя Петровна. – Язык-то придержи, не на базаре.

Женщина смутилась и отошла, а Зоя Петровна встала рядом с Тамарой и незаметно взяла её за руку – простой человеческий жест, значивший больше всех дежурных соболезнований.

– Царствие небесное, – тихо сказал кто-то из присутствующих, выполняя ритуал, предписанный традицией.

Тётя Тамара ничего не ответила. Только смотрела на деревянный ящик, скрывающий останки человека, бывшего когда-то её мужем, взглядом, в котором проступало странное, почти греховное облегчение – словно многолетние кандалы наконец упали с истерзанной души, и она впервые за долгие годы могла сделать вдох полной грудью.

Жизнь после похорон потекла иначе – сначала медленно, как река, преодолевающая перекаты, затем всё свободнее и увереннее. С приходом весны она переклеила обои на стенах своей квартиры в цвет молодой листвы и утреннего солнца – жизнеутверждающий оттенок, который Вадим никогда бы не одобрил, предпочитая тёмные, «мужские» тона. Сменила тяжёлые шторы, не пропускавшие свет, на лёгкие занавески, танцующие при малейшем дуновении ветра. И, наконец, избавилась от железной кровати – немого свидетеля и соучастника ночной драмы, хранившей в своём металлическом каркасе память о последних минутах жизни человека, который так и не смог стать тем, кем мог бы быть.

Люди в доме, поначалу сторонившиеся её, словно вдовство было заразной болезнью, постепенно оттаяли. Зоя Петровна приглашала её на чай с пирогами, которые пекла по воскресеньям. Тётя Зина делилась с ней саженцами герани. Даже дети, раньше обходившие стороной «дом, где живёт страшный дядька», теперь забегали поиграть во двор.

А год спустя она уехала к сестре в Краснодар, где воздух пахнет морем и фруктами, а не памятью о прошлом. Оставила квартиру молодой семье вместе со всеми её призраками и непрожитыми возможностями. Перед отъездом она зашла попрощаться с нами, и я впервые увидел на её лице настоящую улыбку – не ту вымученную гримасу, которую она носила как защитную маску, а искреннее выражение надежды.

– Приезжайте ко мне в гости, – сказала она моей маме, обнимая её. – Там тепло и яблони цветут так, что дух захватывает.

Мама обещала, что обязательно приедем, но так и не собралась. Жизнь закрутила, завертела, а потом пришли девяностые с их собственными драмами и трагедиями, и тётя Тамара затерялась где-то в водовороте событий, стала лишь одним из многих лиц, мелькнувших в детстве.

Иногда я вспоминаю тётю Тамару – её тихую поступь, её руки, всегда занятые каким-то делом, её глаза, в которых постепенно разгоралась искра жизни после долгих лет тления. И думаю о том, что в её истории была какая-то жестокая в своей дикости справедливость – человек, который годами душил в ней всё живое, в конце концов задушил сам себя, замкнув круг насилия на самом себе.

Говорят, что насилие всегда возвращается к своему источнику. Что каждый из нас в конечном итоге пожинает то, что посеял. В случае с Вадимом это оказалось буквальной правдой – семена ненависти, которые он сеял годами, принесли самый горький плод.

ГЛАВА 4. Урок экономики

Наш дом был одним из многих таких же, как он, согбенных старцев в квартале. Эти ветхие здания прижимались друг к другу в безмолвном братстве, словно ищущие опоры в своей почтенной древности. Их шиферные крыши и жестяные скаты, потемневшие от дождей и выгоревшие под солнцем, сплетались в причудливую карту, по которой, обладая отвагой и ловкостью юности, можно было пересечь весь квартал воздушными тропами, ни разу не коснувшись земли.

Мы с соседскими мальчишками не раз устраивали такие экспедиции – перебирались с крыши на крышу, замирая от восторга и страха, когда железо под ногами предательски скрипело. Внизу расстилался совсем другой мир – мир взрослых, с их вечными заботами и хлопотами, а мы парили над ним, словно вольные птицы.

– Сань, гляди-ка! – орал мне как-то Вовка Певнев, балансируя на краю крыши. – Нашу математичку вижу! В булочную прёт!

– Брешешь! – крикнул я в ответ, хотя любопытство взяло верх, и я осторожно подполз к нему. – Ё-моё, и правда она!

– А у неё муж есть? – спросил Вовка, свесив голову вниз.

– Откуда мне знать? – пожал я плечами. – Может, есть. Или был. Она ж старая.

– Ага, лет сорок, – хмыкнул Вовка. – Слушай, а давай что-нибудь туда скинем?

– Дурак, что ли? Засекут же!

– Да кто нас тут увидит? Мы ж высоко!

Мы были властелинами воздушных дорог, разведчиками в тылу врага, пиратами, бороздящими крыши.

Чердаки этих домов-патриархов хранили прошлое. Здесь пахло так, как не пахло нигде больше – пылью, старым деревом, нагретым солнцем, и чем-то ещё, неуловимым. Чем-то таинственным. Именно этот воздух, густой от времени и загадок, наполнял мои лёгкие, когда я поднимался по скрипучей лестнице. В полумраке, расчерченном лучами света сквозь щели в кровле, среди массивных балок и старых вещей – забытых кем-то давно – я превращался в искателя сокровищ, в кладоискателя, осторожно раскапывающего слои времени.

В тот день удача улыбнулась мне особенно широко. Под слоем серой пыли я обнаружил металлическую коробку из-под конфет. Стерев рукавом налет времени, я затаил дыхание: на крышке проступил замысловатый рисунок – дамы в пышных платьях, кавалеры с тросточками, изящные вензеля и золоченые буквы. Давно минувший мир смотрел на меня с этой жестяной поверхности, и я понял, что нашел настоящее сокровище.

Пальцы подрагивали от волнения, когда я пытался открыть крышку. Та поддалась не сразу – годы склеили металл ржавчиной. Наконец, с тихим скрипом, словно жалуясь на беспокойство, коробка открылась. Внутри было пусто – ни конфет (на что я, честно говоря, и не рассчитывал), ни писем, ни фотографий. Только запах – особенный, сладковатый аромат давно исчезнувших сладостей и тонкий след духов.

«Интересно, кто её прятал?» – подумал я. Может, какая-нибудь дама в шляпке и перчатках доставала отсюда конфеты для гостей? Наверное, она жила в нашем доме ещё до революции? Или это память о редком угощении послевоенных лет?

Я повертел коробку в руках, провёл пальцем по вмятине на углу. Кто-то когда-то уронил её? Или просто неаккуратно поставил на полку? Каждая царапина, каждое пятнышко ржавчины были следами чьей-то жизни, чьих-то прикосновений.

Но в двенадцать лет романтика быстро уступает место практичности. Карманные деньги – извечная проблема мальчишек всех времен – у меня были редкостью. И потому план созрел мгновенно: старик-коллекционер, что живет напротив драматического театра, наверняка заинтересуется моей находкой.

О старике-коллекционере я узнал от Андрюхи Окунева:

– Он за всякий старый хлам деньги даёт, – авторитетно сообщил Андрюха, покачиваясь на скрипучих качелях во дворе. – Мать говорит, псих, но безобидный.

Мысль о том, что мой «артефакт» может превратиться в монеты, грела душу. Я уже представлял, как куплю самую уловистую блесну в магазине «Спортовары» на Кирова или, может, даже накоплю на безынерционную спиннинговую катушку, о которой давно мечтал.

На следующий день после обеда я стоял на пороге квартиры старика. Дверь он открыл не сразу – минуты три я слушал, как там внутри шаркают тапками, что-то бормочут, возятся с цепочкой.

– Ну? Чего надо? – в дверном проёме появился сухонький старикан в очках с толстенными стёклами. Из-за них глаза казались огромными, как у мухи.

– Я… это… у меня вещь старинная, – выпалил я, протягивая коробку. – Хотел показать.

– А-а-а, – старик взял коробку, повертел её перед самым носом. – Заходи, чего на лестнице толочься.

Квартира пахла книгами, пылью и чем-то кисловатым – может, лекарствами. Везде стояли шкафы, полки, на них – коробки, банки, какие-то фигурки.

– Садись вон туда, на табуретку, – кивнул старик. – Только осторожно, она шатается.

Старик долго рассматривал коробку через толстые стекла очков, вертел её в руках, бормотал что-то под нос, а затем сказал:

– Пять рублей дам.

Я едва сдержался, чтобы не подпрыгнуть от радости. Пять рублей! Целая пятёрка! Да я за три бы отдал!

– Абрикосов и сыновья, – бормотал старик, поглаживая подбородок. – Примерно 1910-й год, не позднее. Видишь? Тут сцена из «Онегина» – бал. Хорошая сохранность, только вот тут, с краю, вмятина…

Я делал вид, что внимательно слушаю, хотя мысли мои были уже далеко – я мысленно пересчитывал будущие богатства и составлял список покупок.

– Ну что, парень, пять рублей берёшь? – спросил старик, и в его глазах за стёклами мелькнула хитринка.

– Мало, – сказал я как можно небрежнее. – Вещь-то старая.

Старик усмехнулся:

– Деловой ты! Ну хорошо, шесть не дам, а пять – нормальная цена. Думай.

Я сделал вид, что думаю, хотя готов был отдать и за три.

– Давайте, – выдал я наконец. – Идёт.

Старик вытащил из кармана потёртый кошелёк, достал свернутую вдвое пятирублёвку и протянул мне.

– Не спусти всё на ерунду, сынок, – сказал он, провожая меня к двери. – И помни: не всё, что блестит, – золото. А иногда и золото выглядит невзрачно.

Я кивнул, не вдумываясь, и сбежал вниз по лестнице, сжимая в кулаке купюру.

С деньгами я отправился прямиком в булочную.

– Тебе чего, мальчик? – спросила полная продавщица в белом халате и шапочке.

– Коржик с сахаром, – сказал я, выкладывая на прилавок пятёрку.

Женщина ловко подцепила коржик щипцами, положила в бумажный пакет.

– Всё? – спросила она.

– Да, – ответил я важно, как взрослый покупатель.

Сдачу я получил новенькой трёшкой, мятым рублём и горсткой мелочи. Коржик я съел прямо на улице, смакуя каждый кусочек и наслаждаясь тем, что купил его на свои деньги. Сахарная крошка осыпалась на рубашку, но мне было всё равно – я был победителем.

Я шёл и насвистывал мелодию из «Неуловимых мстителей» – я смотрел этот фильм уже три раза и знал наизусть все песни.

«Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому краю…» – выводил я, представляя себя лихим всадником.

Настроение было отличное. Я даже сочинил песню:

«Смотрите все – вот эти пять рублей!

Коробку старую я дедушке продал.

Я заработал честно, не соврал —

Теперь богаче я своих друзей!»

Слегка пританцовывая на ходу, я представлял своё финансовое будущее. В кармане приятно позвякивала мелочь, а в голове роились мечты о будущих свершениях. «Может, и мне стать коллекционером старинных вещей? – размышлял я. – Или пойти работать кладоискателем – откопать клад с золотом, как в книжках?»

На углу нашей улицы я заметил знакомую фигуру – это был Петька из соседнего дома, мой сверстник и товарищ по дворовым играм.

– О, Петро! Куда намылился? – окликнул я его, приветственно взмахнув рукой.

– Да никуда особо, – бесхитростно ответил Петька, и лицо его озарилось улыбкой. – Мне вчера пять рублей на день рождения подарили.

– На день рожденья? – переспросил я.

– Ага, – Петька шмыгнул веснушчатым носом. – Торт был, с кремом. Бабка испекла. И вот, деньги дали. Сказали – сам решай, что купить.

– Везёт! – сказал я, но тут же вспомнил про свои пять рублей. – А у меня тоже есть. Заработал!

– Да ну? Где это? – недоверчиво прищурился Петька.

– Коробку старую нашёл на чердаке, продал коллекционеру, – гордо сообщил я, наслаждаясь произведённым эффектом.

– Ни фига себе, – поразился Петька.

– Покажь пятеру! – потребовал я с тем непререкаемым авторитетом, который присущ только мальчишкам, уже имеющим в кармане собственный «капитал».

Петька достал из кармана купюру. Мятая, грязноватая, с надрывом на углу.

– Фу, какая грязная! – сказал я. – Будто её в луже нашли!

– Никакая не грязная! – обиделся Петька, пряча деньги. – Это дядя Толя дал, он на заводе работает!

– Да ладно, – примирительно сказал я. – Просто старенькая. А дядя Толя – это кто? Раньше вроде не было.

– Он маме… ну… ухажёр, – смутился Петька. – Нормальный мужик, не алкаш. Шоколадки приносит.

Я кивнул. У Петьки отец погиб два года назад – разбился пьяный на мотоцикле. С тех пор его мать, тётя Валя, одна их тянула, работая на двух работах. То, что у неё появился порядочный ухажёр, было хорошей новостью.

– А у меня, гляди, какая трёха, – сказал я, доставая свою новенькую трёхрублёвку и показывая её Петьке.

Купюра была идеальная – чистая, хрустящая, с блестящим зеленоватым отливом.

– Ух ты! – выдохнул Петька. – Новенькая!

Его глаза загорелись тем особым блеском, который появляется у человека, когда он видит нечто редкое и желанное. Я уловил это изменение и, чувствуя, что разогрев собеседника идёт в верном направлении, медленно провёл перед его глазами своей безупречной трёшкой, как фокусник проводит волшебной палочкой, завораживая публику.

– Только из банка, – соврал я для пущего эффекта. – Знаешь, когда банкноты только-только напечатали, они пахнут по-особенному.

Я поднёс трёшку к носу и с видом знатока глубоко вдохнул:

– М-м-м, чувствуешь? Это запах настоящих денег!

Петька тоже потянул носом, хотя никакого особого запаха, конечно, не было. Но он, казалось, был готов поверить во что угодно, лишь бы прикоснуться к этой хрустящей зелёной мечте.

– Давай меняться, – вдруг неожиданно выпалил Петька, и это предложение, хоть я и ждал его, застало меня врасплох своей прямотой.

– Не, – уверенно отмахнулся я, стараясь не показать, как бешено колотится сердце от предвкушения успешной сделки. – Мне и самому такая хрустяшка нужна.

Я затаил дыхание. Этот момент был критическим для моей операции – моей первой серьёзной финансовой махинации, которую я уже мысленно окрестил «сделкой века».

– Ну, давай же! – заныл Петька, в его голосе слышалась та детская настойчивость, которая разбивала даже самые твёрдые родительские отказы. – Я тебе свою пятёрку отдам, а ты мне – трёшку. Тебе ж выгодно! Два рубля наваришь!

В его глазах светилось такое неприкрытое желание, что я почти почувствовал укол совести. Почти. Но жажда провернуть выгодную сделку оказалась сильнее.

– Не знаю даже, – протянул я задумчиво. – Моя новая совсем, а твоя мятая.

– Ну пожалуйста! – Петька сложил руки в умоляющем жесте. – У меня ещё никогда такой не было! Я её в коллекцию положу!

– У тебя что, коллекция денег? – искренне удивился я.

– Ага, – кивнул он. – Я разные купюры собираю. У меня уже есть рубль и три копейки. А трёшки такой нет!

Это открытие меня слегка озадачило. Выходит, для него она и правда ценная! Я даже на секунду заколебался – может, для коллекционера моя трёшка действительно дороже пятёрки?

Но тут я подумал, что два рубля – это большой капитал, и сомнения развеялись.

– А, ладно, – с ленцой ответил я, словно делал ему одолжение.

Мы произвели обмен, стараясь, как взрослые, выглядеть серьёзно и деловито, хотя оба едва сдерживали эмоции – он от радости обретения «хрустящего» сокровища, я – от осознания собственной предпринимательской гениальности.

– Спасибо! – выдохнул Петька, бережно принимая трёхрублёвку, точно это был хрустальный сосуд, который мог разбиться от неосторожного движения. – Я её в альбом положу, под плёнку!

– Да не за что, – великодушно ответил я, пряча потрёпанную пятёрку. – Мы ж друзья!

На душе скребли кошки – я понимал, что обманул товарища, но жажда обладания большей суммой заглушала голос совести. «В конце концов, – утешал я себя, – он сам предложил. И вообще, это просто бизнес – ничего личного».

Мы попрощались, и я направился домой, чувствуя себя настоящим финансовым воротилой. Весь вечер я перебирал в уме возможные покупки, которые теперь мог себе позволить. Может, купить тот мощняцкий фонарик в «Спорттоварах»? Или всё-таки копить на спиннинговую катушку?

Но мое торжество оказалось недолгим. В тот же вечер, когда сумерки только начали окутывать наш квартал старых домов, в дверь квартиры постучали. На пороге стояли родители Петьки – молчаливый, с тяжёлым взглядом мамин ухажёр дядя Толя и взволнованная мать. После короткого, но эмоционального разговора с моими родителями сделка была аннулирована. Денежные знаки вернулись первоначальным владельцам, а я получил первый в жизни урок о том, что не всякое экономическое предприятие приводит к желаемому результату, особенно если оно основано на неравноценном обмене.

– Как тебе не стыдно, Александр? – тихо спросила мама, когда гости ушли. – Обманул мальчика.

– Я не обманывал! – возразил я горячо. – Он сам захотел меняться! Я просто согласился!

– Ты же знал, что это несправедливо. Пять рублей на три менять. Эксплуататор.

В её голосе мне почудилась не только укоризна, но и какая-то странная нотка… гордости? Или мне показалось?

– Петя – хороший мальчик, но не слишком сообразительный, – продолжала мама. – А ты должен быть умнее. И честнее.

Я сидел, опустив голову, и разглядывал узор на скатерти. Мне было стыдно, но где-то в глубине души теплилась мысль: «А ведь сделка-то почти удалась!»

– Иди спать, завтра поговорим, – сказала мама.

Я кивнул и поплёлся в свою комнату.

Перед сном я достал из кармана свою трёшку – ту самую, новенькую и хрустящую, которая теперь снова принадлежала мне. Она уже не казалась такой волшебной. Просто бумажка с цифрой три. Я вздохнул и спрятал её в ящик стола, где хранил свои самые ценные вещи – компас с треснувшим стеклом и значок «Орлёнок».

Уже лёжа в постели, я думал о том, что мир финансов оказался сложнее, чем я предполагал. И что настоящий бизнесмен, наверное, должен не только уметь заключать выгодные сделки, но и знать, когда остановиться.

«Завтра, – подумал я, засыпая, – снова полезу на чердак. Там точно ещё что-то есть».

ГЛАВА 5. Жажда

На втором этаже, в квартире по соседству с нашей, обитало семейство Корневых. Они занимали одну большую комнату. Крохотная прихожая была отгорожена шкафами, в ней едва помещался старый комод с треснувшим зеркалом, отражавшим входящих в искаженной, словно водной перспективе.

Глава семейства, Нина Петровна, была женщиной крепкого телосложения с удивительно подвижными, словно живущими собственной жизнью руками. Её фигура – полная, но не расплывшаяся – говорила о той природной основательности, которая в народе именуется «кровь с молоком». Ей было около пятидесяти, хотя выглядела она старше из-за преждевременно поседевших волос, которые она всегда собирала в аккуратный, туго затянутый пучок на затылке. Эта причёска придавала ей строгий, почти учительский вид, но стоило ей улыбнуться – и лицо мгновенно теплело, разглаживались морщинки вокруг глаз, а в самих глазах появлялся тот особый, участливый свет, который отличает людей, посвятивших жизнь заботе о других.

– Тётя Нина, а почему вы такая седая? – спросил я однажды с детской прямотой, когда она расчесывала свои длинные, до пояса волосы – редкое зрелище, так как обычно она их прятала в пучок.

Она усмехнулась, не обидевшись:

– А это, Саша, от чужой боли. За каждого, кого вылечила – по седому волоску. Вот и набралось.

– И за меня тоже? – вдруг спросил мой брат Максим, который как раз недавно переболел.

– И за тебя есть, разбойник, – она потрепала его по макушке. – Три волоска, как раз по числу уколов.

Более двадцати пяти лет тётя Нина проработала медсестрой в районной поликлинике на улице Кирова – обшарпанном двухэтажном здании, куда стекались больные со всего города. Она принимала в процедурном кабинете, и через её руки ежедневно проходили десятки пациентов – от младенцев до стариков. В её глазах навсегда запечатлелась та профессиональная внимательность, которая свойственна медикам, привыкшим искать признаки болезни в каждом движении, в каждом оттенке цвета кожи, в каждом вздохе. Этот взгляд – цепкий, оценивающий, но при этом не холодный, а заботливый – она невольно обращала на всех окружающих, включая соседских детей.

Всякий раз, встречая меня во дворе или на лестнице, тётя Нина окидывала быстрым взглядом с головы до ног, и я знал, что она замечает всё: и царапину на локте, и бледность, и синяк под глазом после драки с соседским мальчишкой.

– Что шмыгаешь? – могла спросить она, подозрительно прищурившись. – Зайди-ка вечерком, я тебе капли дам. И рубашку заправь, простудишь поясницу.

Она разговаривала с нами так, будто мы все – её собственные дети. И мы привыкли к этой манере настолько, что даже не пытались спорить. Сопротивляться заботе тёти Нины было так же бессмысленно, как пытаться остановить дождь, – всё равно по-своему сделает.

Я запомнил тот февральский день, когда мой младший брат Максим слёг с воспалением лёгких. В тот вечер Максим вдруг раскраснелся, стал дышать часто и хрипло, каждый вдох давался ему с таким трудом, словно грудь сдавили железными обручами. Его кашель – глубокий, надрывный, похожий на лай старой собаки – разносился по всему дому.

– Мамочка, больно, – хныкал Максим, прижимая ладошки к груди. – Тут огонь какой-то…

Я стоял рядом с его кроватью, не зная, чем помочь, но чувствуя, что должен что-то делать. Протянул ему стакан с водой:

– На, попей.

Он сделал глоток и тут же закашлялся с такой силой, что вода выплеснулась на одеяло. Его лицо исказилось от боли, глаза наполнились слезами.

– Ничего, ничего, – бормотала мама, меняя ему мокрую рубашку. – Скоро пройдёт, сейчас травяной чай попьешь…

Но в её голосе звучал страх, который она пыталась скрыть. Я видел, как дрожат её руки, когда она поправляла подушку под головой Максима.

Мама металась, не зная, что делать – до больницы было далеко, телефона в доме не было. И тут в дверь постучали. На пороге стояла тётя Нина в домашнем халате, накинутом поверх ночной рубашки, с пуховым платком на плечах. В руках она держала потертую кожаную сумку, какие носят врачи.

– Слышу, малыш совсем раскашлялся, – сказала она просто, входя в комнату. – Давай-ка, посмотрим, что там.

– Нина Петровна, вы словно с неба свалились! – выдохнула мама. – Я как раз думала, бежать к вам или…

– Где там бежать, сами пришли, – отмахнулась тётя Нина, направляясь прямиком к кровати Максима. – Так, герой, что ж ты это удумал болеть в такую пору? Весна на носу, а ты хвораешь…

Максим попытался улыбнуться сквозь слезы:

– Я не хотел, тётя Нина, само как-то…

– Оно всегда «само», – кивнула она понимающе. – Ну-ка, давай рубашечку задерём, послушаем.

Её появление было подобно прибытию медицинского десанта. Спокойно, но решительно она открыла свою сумку и достала стетоскоп с потёртой резиновой трубкой. Приложив холодный металлический диск к груди Максима, она долго слушала его дыхание, прикрыв глаза и слегка наклонив голову, словно настраиваясь на далекую радиоволну. Затем измерила температуру ртутным градусником, который держала под мышкой мальчика ровно пять минут, отмеряя время по своим наручным часам.

– Крупозная, – вынесла она вердикт, выпрямляясь. – Ставить пенициллин надо, и срочно. У меня с собой есть.

– Это опасно? – шепнула мама, отведя её в сторону.

– Без лечения – очень, – так же тихо ответила тётя Нина. – Но мы не дадим ей разгуляться. Только действовать нужно быстро. И топить лучше посильнее, чтоб сухо было и тепло.

Я видел, как мама побледнела ещё больше, но тут же кивнула и бросилась к печке, чтобы подбросить дров.

Тетя Нина достала из сумки стеклянный шприц в металлической коробочке, явно принесённый из больницы, и пузырёк с мутноватой жидкостью.

– Неси кастрюльку кипятить, – скомандовала она маме таким буднично-деловым тоном, словно речь шла о приготовлении обеда. – И полотенце чистое давай.

Пока мама кипятила воду на плитке, тётя Нина села на край кровати и начала расспрашивать Максима – когда заболел, что болит, как дышится. Она говорила с ним тихо, почти шёпотом, словно они делились секретами, и брат, измученный болезнью, отвечал ей с детской искренностью, даже пытаясь улыбаться.

– А в животе не крутит? – спрашивала она, осторожно прощупывая его живот. – А головка не болит?

– Нет, только дышать трудно, – отвечал Максим. – И спина болит, вот тут, – он показал на лопатки.

– Это от кашля, – кивнула тётя Нина. – А скажи-ка мне, чемпион, ты, случаем, в снегу не валялся? Или, может, в мокрых носках ходил?

Максим виновато опустил глаза:

– Мы в снежки играли… и я упал в сугроб. А потом сразу домой пошли, я и не переоделся…

– Ага! – торжествующе воскликнула тётя Нина. – Так я и знала! Все вы, мальчишки, одинаковые – сначала в снегу вываляетесь, а потом болеете. Ладно, исправим твою оплошность, но в следующий раз будь умнее.

Когда всё было готово, тётя Нина с неторопливой уверенностью человека, делавшего это тысячи раз, сломала ампулу, набрала лекарство в шприц и, держа его иглой вверх, легонько постучала по стеклу, чтобы выпустить пузырьки воздуха. Её движения были отточенными, экономными, полными той изящной функциональности, которая приходит только с многолетним опытом. Несмотря на свои полные руки с короткими пальцами, она управлялась со шприцем с удивительной ловкостью.

– Ну-ка, на бочок, – скомандовала она Максиму. – И штанишки приспусти.

– А будет больно? – спросил Максим, с опаской глядя на иглу.

– Как комарик укусит, – улыбнулась тётя Нина. – Ты же у нас смелый мальчик? Вот и покажи свою храбрость. Раз, два, три!

Брат зажмурился, закусив губу, но не издал ни звука, когда игла вошла в тело. Только потом, когда тётя Нина ушла, пообещав прийти с новой дозой завтра, он шёпотом признался мне: «Как комар в попу укусил, только глубже. Но я не плакал, правда?»

– Правда-правда, – подтвердил я, с уважением глядя на младшего брата. – Ты настоящий герой. Даже тётя Нина так сказала.

Максим просиял и даже приподнялся на подушке:

– Она так сказала? Про меня?

– Ага. Сказала, что ты храбрее многих взрослых мужиков, которые от одного вида шприца в обморок падают.

Это была маленькая ложь во спасение, но она сделала своё дело – Максим расслабился и вскоре задремал с лёгкой улыбкой на губах.

– Спасибо вам, Нина Петровна, – повторяла мама, провожая соседку до двери и пытаясь украдкой сунуть ей смятую трёхрублёвку. – Возьмите хоть за лекарство…

– Убери, – тётя Нина морщилась, словно от неприятного запаха, резко отстраняя руку с деньгами. – Мы ж соседи. Завтра тоже приду, после смены. А утром сама в поликлинику сбегай, участкового вызови, пусть справку о болезни даст.

– Да мне неудобно, – смущенно пробормотала мама. – Вы и так столько делаете…

– Чего тут неудобного? – искренне удивилась тётя Нина. – Ты что, не сделала бы то же самое для моих детей?

И мама замолчала, потому что ответ был очевиден. Конечно, сделала бы. Без раздумий.

Тётя Нина приходила к нам каждый вечер целую неделю, пока Максим не пошел на поправку. Она приносила не только уколы, но и отвары трав, и какой-то особый мёд, которым поила брата с ложечки, разведя его в тёплой воде. А ещё – домашнее печенье для меня, словно помня, что в доме, где один ребёнок болеет, второй часто чувствует себя забытым.

– Держи, сладкоежка, – говорила она, протягивая мне завёрнутую в чистую салфетку стопку печенья. – Только Максиму не давай, ему пока нельзя.

– А что это за печенье? – спрашивал я, разглядывая золотистые кругляши с вкраплениями то ли орехов, то ли изюма.

– Овсяное, с клюквой. Моего собственного рецепта, – она подмигивала мне. – Оно волшебное, знаешь? Кто его съест, тот никогда не вырастет жадиной.

– А я и не жадина! – возмущался я.

– Вот и славно, значит, печенье тебе помогает, – смеялась тётя Нина, потрепав меня по голове.

Быт семьи Корневых разительно отличался от размеренного течения жизни в нашей квартире. У них дома часто бывало шумно, особенно по вечерам и в выходные дни. Муж тёти Нины, Григорий Иванович (или просто дядя Гриша, как звали его все в доме) – высокий, костлявый мужчина с лицом цвета кирпича, обожжённого солнцем, – работал бригадиром на строительстве дома на окраине города. Его часто можно было видеть в выцветшей клетчатой рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими жилистые руки с набухшими венами. Походка у дяди Гриши была характерная – чуть вразвалку, с наклоном вперёд, словно он постоянно шёл против ветра.

Дядя Гриша приносил домой не столько зарплату (которая, впрочем, была не такой уж маленькой), сколько неутолимую жажду, которую, казалось, не могло погасить никакое количество спиртного. Он пил методично, почти ритуально, словно исполняя некий древний обряд. Но, в отличие от многих наших соседей, которых алкоголь превращал в агрессивных, шумных, дядя Гриша становился философски настроенным и даже лиричным.

– Понимаешь, Нинок, – говорил он жене достаточно громко, чтобы слышал весь дом, – жизнь человеческая – она как эта вот стопка. Вроде маленькая, а в ней всё помещается – и горе, и радость, и любовь, и ненависть…

Тётя Нина только вздыхала, убирая со стола пустые бутылки:

– Ох, Гриша-Гриша, философ ты мой доморощенный. Лучше б ты так о деньгах думал, как о жизни размышляешь, глядишь – дом бы уже построили.

– Дом – это что? – не унимался дядя Гриша. – Стены, крыша… А душа где жить будет? Вот ты мне скажи – душе-то крыша нужна?

– Душа твоя скоро в вытрезвителе жить будет, философ, – ворчала тётя Нина, но без злобы, скорее устало и привычно, как ворчат на любимого, но непутёвого ребёнка.

Сын Корневых, Виктор (все звали его Витькой) был копией отца – такой же длинный, нескладный, с тем же упрямым разворотом плеч. Ему было уже за двадцать, он работал вместе с отцом на стройке и, казалось, унаследовал не только его внешность, но и тягу к спиртному. Но если в дяде Грише эта страсть сочеталась с какой-то внутренней сдержанностью, то Витька пил с юношеской безоглядностью, словно бросаясь в омут головой.

– Папаня, ты чё такой хмурый? – кричал Витька, врываясь в квартиру с бутылкой в руке. – Жизнь прекрасна! Смотри, чё у меня есть!

– Где взял? – хмуро спрашивал дядя Гриша, окидывая сына оценивающим взглядом.

– Зарплату дали! Премиальные! – Витька хлопал себя по нагрудному карману. – Мы план перевыполнили! Гуляем, отец!

И дядя Гриша сдавался, расплывался в улыбке, доставал стаканы. А тётя Нина только головой качала и уходила к соседке – не могла видеть, как её мужчины губят себя.

– Гены, – говорила она маме. – Это всё гены. У Гриши отец пил, и дед пил, и прадед, наверное. И Витька теперь туда же. Как проклятие какое-то родовое.

По вечерам из их квартиры часто доносились звуки шумного застолья – звон стаканов, громкие голоса, взрывы хохота, иногда пение в два голоса, отца и сына. Но, что удивительно, почти никогда – ругань, крики или плач. Они пили не от горя и не от злобы, а словно от избытка какой-то внутренней энергии, которую некуда было девать. Это было похоже на семейную традицию – как в других семьях собираются за вечерним чаем, так они собирались за бутылкой.

– Эх, мать, ты только посмотри, какой сын у нас вымахал! – восклицал дядя Гриша, обнимая Витьку за плечи. – Богатырь!

И они затягивали какую-нибудь протяжную песню – то «Ой, мороз, мороз», то «Степь да степь кругом», то ещё что-то народное, от чего даже у непьющих соседей на глаза наворачивались слезы.

А когда они уставали петь, начинались бесконечные разговоры – о работе, о жизни, о политике. И дядя Гриша, обычно немногословный, вдруг оказывался способен говорить часами.

– Нам, сынок, всю жизнь врали и врут, – говорил он, понизив голос и наклонившись к Витьке. – Ты думаешь, коммунизм возможен? Ха! Человек так устроен – всегда себе больше хочет. Это ж против природы – всем поровну давать…

– Бать, ты чего? – Витька испуганно оглядывался по сторонам. – За такое и посадить могут!

– Вот! – торжествующе воздевал палец дядя Гриша. – Сам и ответил! Если правда – посадят! Значит, что? Правду боятся!

Единственным островком спокойствия в этой бурной семье была дочь Корневых, Наташа – крепенькая девочка около четырнадцати лет с огромными серыми глазами и тонкими, будто прочерченными карандашом бровями. Она была весёлой, разговорчивой болтушкой.

Наташка всегда была в движении – если не бежала куда-то, то прыгала через скакалку или играла с подружками в классики. От неё пахло свежестью, солнцем и какими-то ягодами – то ли клубникой, то ли земляникой. Её звонкий смех разносился по всему двору, заставляя улыбаться даже самых угрюмых жильцов.

– Наташка, стрекоза ты неугомонная, – ворчала на неё бабушка Зоя. – Угомонишься ты сегодня или нет?

– Не-а! – отвечала Наташка, продолжая прыгать. – Мама говорит, что я в детстве всю энергию должна потратить, чтобы потом усидчивой стать!

– То-то твоя мама сама такая усидчивая, – хмыкала бабушка Зоя, но беззлобно, с улыбкой.

Я помогал Наташке с математикой. Хоть она и была старше меня на два класса, цифры словно ускользали от неё, растворялись, теряли смысл. Она смотрела на страницу учебника с таким выражением лица, будто перед ней был текст на древнекитайском.

– У тебя в голове счёты что ли встроены? – удивлённо спрашивала она, когда я, почти не задумываясь, решал задачу, над которой она билась весь вечер. – Или ты просто в учебник заглядываешь, когда я не вижу?

– Просто люблю, когда всё сходится, – отвечал я, сам не понимая, откуда берётся эта лёгкость в обращении с числами. – Смотри, это как ребус. Каждая цифра должна встать на своё место, и тогда уравнение сложится.

– Ага, «просто люблю», – передразнивала она меня. – А я вот «просто ненавижу» эту математику! Зачем мне знать, сколько килограммов картошки привезли в магазин, если от базы до магазина ехали со скоростью сорок километров в час?

– Ну, это же практическая задача, – пытался объяснить я. – В жизни пригодится.

– Ага, прям вот завтра с утра пойду спрашивать у продавщицы, с какой скоростью к ним картошку везли, – она закатывала глаза, а потом вдруг меняла тон: – Саш, а ты мне задачку не решишь? Ну пожа-а-алуйста! Мне эта двойка ну никак не нужна!

И я, конечно, сдавался. Как можно было устоять перед этими огромными глазами, в которых плескалась такая искренняя мольба?

Однажды в середине лета, в тот особый предвечерний час, когда солнце уже клонится к закату, но жара ещё стоит невыносимая, я забрался на чердак нашего дома, спасаясь от духоты. Через маленькое окошко под самой крышей открывался вид на весь двор – словно на диораму из музея. И там, с высоты своего укрытия, я стал невольным свидетелем странной сцены.

Я сидел, прижавшись лбом к нагретому солнцем стеклу, наблюдая за жизнью двора, как вдруг услышал громкие голоса. В нашем дворе всегда было шумно, но эти звуки выделялись – в них звучало что-то необычное, что-то нарушающее привычный ритм повседневности.

Входная дверь нашего дома с грохотом распахнулась, и на крыльцо выскочил дядя Гриша. Он был в трусах и застиранной майке, из-под которой выпирал острый кадык и выступали ключицы. Лицо его, и без того красное, теперь пылало, как раскалённый металл, а глаза сверкали каким-то диким, почти первобытным огнём. Он огляделся по сторонам, словно ища что-то, и, увидев длинную деревянную жердь, прислонённую к стене сарая (ту самую, которой соседки подпирали бельевые верёвки, чтобы мокрое бельё не касалось земли), схватил её и замер в боевой стойке.

Через несколько секунд из той же двери выскочил Витька – в таких же семейных трусах до колен и расстёгнутой рубашке, накинутой на голое тело. Увидев отца с импровизированным копьём, он пригнулся и начал пятиться, но не от страха, а с каким-то игривым азартом, словно это была часть какой-то давно знакомой им обоим игры.

– Стой, паршивец! – кричал дядя Гриша, делая выпады жердью, словно рыцарь копьём. Его голос гремел на весь двор, отражаясь от стен домов. – Чем породил, тем и убью!

– Папаня, ты чего разошёлся? – хохотал Витька, ловко уворачиваясь от тычков. – Подумаешь, полбутылки приговорил! Тебе же оставил!

– Негодяй! Бессовестный! – ревел дядя Гриша, но в его голосе не было настоящей злости. – Я после смены отдохнуть хотел, а ты… Ну погоди, догоню – уши оборву!

Витька ловко уворачивался от «копья», петляя между развешенными сушиться простынями и наволочками. Он хохотал – звонко, заразительно, как мальчишка, играющий в казаки-разбойники.

– Не догонишь, батя! – кричал он, дразня отца. – Стар стал, ноги не держат!

– Это я-то стар?! – возмущался дядя Гриша. – Да я тебя одной левой!

И в подтверждение своих слов он сделал особенно резкий выпад, от которого Витька едва успел увернуться. Жердь чиркнула по бельевой верёвке, и чьи-то простыни, висевшие там, опасно закачались.

– Осторожнее, охламоны! – крикнула из окна тётя Валя, хозяйка простыней. – Только постирала, а вы мне сейчас всё в пыль уроните!

– Прости, соседка! – крикнул дядя Гриша, на секунду отвлекшись от погони. – Вот поймаю паразита, заставлю тебе всё перестирать!

– Разбежался! – отозвался Витька, воспользовавшись заминкой, чтобы отбежать подальше. – Я тебе не прачка!

Их погоня превратилась в странный танец – нелепый и в то же время почти грациозный, с кружениями, выпадами, обманными движениями. Несколько раз Витька оказывался прижатым к стене или забору, но всегда находил способ ускользнуть, вызывая у отца новый взрыв притворного гнева и новую порцию угроз, которые, однако, никто из них не воспринимал всерьёз.

В какой-то момент к ним присоединилась Найда – старая дворняга неопределённого окраса, обитавшая в соседнем дворе и кормившаяся с общего стола. Она бегала между ними, радостно гавкая и пытаясь ухватить зубами конец жерди, что вызывало новые взрывы хохота у обоих Корневых.

– А ну, Найда, взять его! – командовал дядя Гриша, показывая на сына. – Фас!

Но собака, словно издеваясь, бросалась к самому дяде Грише и начинала прыгать вокруг него, путаясь под ногами и мешая преследовать сына.

– Предательница! – смеялся дядя Гриша. – И ты против меня! Весь мир ополчился!

К этому времени во дворе собралась небольшая толпа зрителей. Дети визжали от восторга, старушки качали головами, но тоже улыбались, а мужики одобрительно хмыкали, явно сочувствуя то одной, то другой стороне.

– Эх, Гришка, не догонишь! Годы не те! – кричал дядя Петя из соседнего дома.

– Молодость против опыта! – философски заметил дядя Коля, подбрасывая в воздух мелкую монетку. – Ставлю рубль на молодого!

– Принято! – отозвался дядя Петя. – Я за опыт!

Глядя на них сверху, я вдруг понял, что в этой нелепой сцене не было ни капли настоящей агрессии или злобы. Это была игра – странная, непонятная постороннему, но исполненная какой-то грубоватой нежности. Так могли бы играть медвежата в берлоге, делая вид, что дерутся, но на самом деле обучаясь друг у друга приёмам будущей взрослой жизни.

И в тот момент, наблюдая за этой сценой из своего гнезда, я подумал, что Корневы счастливы по-своему. У них было что-то такое, чего не было у многих других семей нашего дома – какая-то безоговорочная принадлежность друг другу, полное принятие со всеми недостатками и слабостями. И кто я такой, думал я тогда, чтобы судить это счастье? Кто я такой, чтобы решать, как должна выглядеть любовь между отцом и сыном, между мужем и женой?

Позже я видел, как они возвращались домой – взмыленные, запыхавшиеся, с разорванной в клочья майкой у дяди Гриши (за которую ему, несомненно, достанется от тёти Нины). Но они шли в обнимку, похлопывая друг друга по плечам и продолжая смеяться.

– Ну что, салага, признаёшь поражение? – спрашивал дядя Гриша, играя бицепсами.

– Да это ты, старик, еле ноги унёс, – отвечал Витька, но при этом крепко обнимал отца за плечи. – Повезло тебе, что я с утра недоспал!

– Ладно, мир? – предлагал дядя Гриша, протягивая руку.

– Мир, – соглашался Витька, пожимая её. – Только это… полбутылки мои. По справедливости.

– По справедливости, ты бы вообще не пил, молокосос, – ворчал дядя Гриша, но уже беззлобно, смиренно. – Ладно, пошли. Мать, небось, заждалась. И надо Найду покормить – заслужила псина.

Но жизнь – странная вещь, непредсказуемая и часто жестокая. Она сворачивает там, где не ждёшь, и убегает по дорогам, которые не выбирал, не планировал, даже не представлял себе.

Вскоре, произошла трагедия, которая навсегда изменила семью Корневых. Витька, к тому времени женившийся и переехавший в деревянный дом недалеко от реки, погиб страшной смертью. В ту ночь он вернулся домой сильно пьяным после какого-то праздника, прилёг на диван с сигаретой и уснул. Никто не знает, сколько времени тлел диван, прежде чем вспыхнуть по-настоящему. Известно только, что когда соседи почувствовали запах дыма и вызвали пожарных, было уже поздно.

Рассказывали, что жена Витьки, молодая женщина по имени Светлана, в ту ночь была у своей матери – они поссорились днём из-за его пьянства, и она ушла, хлопнув дверью. Она не знала, что больше никогда не увидит мужа живым, что их последними словами станут упрёки и обвинения.

– Я же говорила ему, – повторяла она потом, раскачиваясь из стороны в сторону, с опустевшими от горя глазами. – Тысячу раз говорила – не кури в постели, не пей столько… А он только смеялся, всё шуткой отделывался. «Не переживай, – говорил, – я заговорённый. Меня даже медведь не берёт».

Пожар в деревянном доме – это всегда страшно. Огонь распространяется молниеносно, пожирая всё на своем пути с ненасытностью древнего чудовища. К тому моменту, когда пожарным удалось пробиться в комнату, от человека осталось лишь тёмное скрюченное нечто, меньше ребёнка, обугленное до неузнаваемости. Опознать Витьку смогли только по перстню с инициалами, который он носил на правой руке – подарок отца на двадцатилетие.

Этот перстень я помнил хорошо – массивный, с затейливой гравировкой «В.К.» Дядя Гриша заказывал его у местного ювелира, отдав месячную зарплату. «Хочу, чтоб у сына память была, – объяснял он соседям. – Чтоб знал, что отец его любит».

Теперь этот перстень, почерневший от огня, но всё ещё различимый, стал последним напоминанием о человеке, который когда-то носил его с такой гордостью.

Я, как и все мальчишки нашего района, примчался на пожар и смотрел, как пожарные тушат дом. И потому стал свидетелем того, как выносили останки Витьки, завёрнутые в чёрный полиэтилен. И видел остекленевшие глаза дяди Гриши, который стоял, сгорбившись так, словно на плечи ему положили невидимую, но непомерно тяжёлую ношу. Он не плакал – по его лицу пробегала лишь странная судорога, словно он пытался что-то сказать, но не мог найти слов. Из его горла вырывался тихий, непрерывный скулящий звук – не человеческий, не животный, а какой-то потусторонний, будто сама боль обрела голос. Он повторял одно и то же, словно заевшая пластинка: «Зачем? За что?»

Я подошёл к нему, неловко коснулся руки:

– Дядя Гриша…

Он не сразу узнал меня – взгляд его блуждал, не фокусируясь. Потом что-то прояснилось в его глазах:

– Сашка?

Дядя Гриша долго смотрел на меня, словно пытаясь что-то понять. Потом вдруг сказал с какой-то детской растерянностью:

– А Витька-то… Витька мой…

И тут его прорвало. Он рухнул на колени прямо посреди улицы, обхватил себя руками за плечи и завыл – страшно, нечеловечески, выплёскивая всю боль, которую пытался сдержать. Я стоял рядом, не зная, что делать, как помочь. Никогда ещё я не чувствовал себя таким беспомощным, таким бесполезным.

Тётя Нина держалась по-другому. Она стояла рядом с мужем, прямая, оцепеневшая, с таким же лицом, с каким, наверное, входила в палаты к тяжелобольным – бесстрастным, собранным, готовым к худшему. Только руки выдавали её состояние – те самые уверенные руки, что спасли моего брата от болезни, теперь беспомощно теребили край кофты, не находя покоя, словно пытаясь ухватиться за что-то в этом мире, ставшем вдруг таким ненадёжным, таким зыбким.

В тот день дом словно съёжился от горя. Соседи выходили на крыльцо и во двор, но говорили шёпотом, словно боясь нарушить тишину, в которой звучал теперь только тихий, непрекращающийся вой дяди Гриши. И даже летнее солнце, яркое и безжалостное, бившее в окна, казалось холодным и чужим, словно свет далёкой звезды, который доходит до нас уже после того, как сама звезда давно погасла.

На похороны пришёл, кажется, весь город. Стояли молча, плечом к плечу – соседи, коллеги, друзья. Маленькая площадка перед могилой едва вместила всех желающих проститься. Гроб держали на руках шестеро мужчин – бывшие коллеги Витьки со стройки, могучие, как на подбор, но сейчас сгорбленные под тяжестью не столько гроба, сколько горя.

Дядя Гриша стоял неподвижно, глядя прямо перед собой невидящими глазами. Тётя Нина прижимала к губам платок, в котором я узнал тот самый, что был у неё, когда она приходила лечить Максима.

Прощание было коротким – никто не мог найти слов. Только дядя Гриша вдруг шагнул вперёд, положил руку на крышку гроба и произнёс хрипло, едва слышно:

– Прости меня, сынок.

За что он просил прощения? За те игры с жердью во дворе? За переданную по наследству жажду, которую не могло утолить никакое количество спиртного? За гены, обрёкшие сына на повторение отцовской судьбы? Или просто за то, что не уберёг, не спас, не научил жить иначе?

Никто не знал. И никто не мог утешить отца, потерявшего сына – самую страшную потерю, какая только может быть на свете.

После похорон дядя Гриша на некоторое время перестал пить. Словно дал обет перед памятью сына. Он постарел за несколько месяцев, согнулся, как будто жердь, которой он когда-то гонялся за Витькой, теперь придавила его к земле. Но каждое утро он всё равно вставал, умывался, надевал свою выцветшую рубашку и шёл на работу – строить дома для других людей, других семей, у которых, может быть, всё сложится иначе.

А тётя Нина? Она продолжала лечить людей, ставить уколы, мерить давление. Продолжала печь своё овсяное печенье с клюквой и угощать соседских детей. Только в глазах её теперь постоянно стояла та самая боль, с которой она когда-то боролась в глазах своих пациентов. И седины в её волосах прибавилось – уже не прядка, а целая снежная шапка.

Наверное, она была права – за каждого спасённого даётся по седому волоску. А за каждого потерянного – целая прядь.

ГЛАВА 6. Пельмени

В советское время мясо в магазине было исчезающим видом – миражом, который растворялся, стоило лишь моргнуть. За продуктами выстраивались очереди, извивающиеся как гигантские змеи по тротуарам. Чтобы купить полкило докторской колбасы, нужно было занимать позицию еще до рассвета, задолго до того, как сонная продавщица откроет заветную дверь продуктового отдела.

Помню, как-то раз бабушка разбудила меня в рано утром.

– Вставай, Сашуша, – шептала она, тормоша мое плечо. – Пойдем в очередь.

– Куда? – пробормотал я, с трудом разлепляя глаза.

– В сорок первый. Говорят, сегодня «выбросят» говядину.

«Выбросят» – так говорили о появлении дефицитного товара, словно это не продукт на прилавок выкладывали, а милостыню толпе кидали. Я натянул штаны, сунул ноги в ботинки и, полусонный, побрел за бабушкой. На улице было темно, сыро, промозглый ветер пробирал до костей. У дверей магазина уже толпились люди – человек сорок, не меньше.

– Занимали? – спросила бабушка у крайнего в очереди, кутающегося в потертый плащ мужчины.

– Занимал, – буркнул он. – Вы тридцать первая и тридцать второй.

Мы встали в хвост очереди, притопывая озябшими ногами. Ждали часа два, и когда магазин открылся, говядины уже не досталось – только голые свиные ребра.

Но и выстоять очередь было только половиной дела. Товар отпускали строго нормировано – пятьсот граммов колбасы, килограмм мяса «в одни руки». Именно поэтому бабушка иногда призывала на помощь нас с братом – две дополнительные пары рук позволяли унести домой тройную норму заветного продукта.

То, что лежало на прилавках, часто напоминало анатомический атлас – жилистые куски непонятной формы, с сероватым оттенком. Всё, что выглядело хоть немного привлекательнее, уходило «под прилавок» – продавцы разбирали между собой и приберегали для «своих». Простому смертному оставалось довольствоваться рёбрами да обрезками.

– Вам чего, гражданочка? – спрашивала продавщица, щуря усталые глаза.

– Мяса бы… – робко отвечала бабушка.

– Какого вам? Вот, свининки грудинка осталась, – продавщица указывала на кусок, наполовину состоящий из жира.

– А получше ничего нет?

Продавщица окидывала маму оценивающим взглядом:

– Нету. Разобрали уже.

И только если рядом вдруг оказывалась бабушкина знакомая Лидия Михайловна, работавшая в соседней аптеке, продавщица вдруг «вспоминала»:

– А, Лид, это ты? Так бы сразу и сказала. Погоди-ка…

И из-под прилавка появлялся упакованный в бумагу кусок настоящего мяса – розовый, свежий, почти без жил.

Те, кто побогаче, старались покупать мясо на рынке. Там, среди деревянных лотков и запаха зелени, можно было найти куски поприличнее – розоватые, свежие, аппетитные. Но и цена кусалась не хуже бродячей собаки – в полтора, а то и в два раза выше магазинной.

Именно о таком мясе мечтал дядя Гриша в середине ноября, когда первые морозы защипали щёки, а в воздухе запахло приближающейся зимой.

– Нина, сходи-ка ты на рынок, – попросил он жену, потирая руки в предвкушении. – Пельмешков хочется. Накрутим, наморозим, будем всю зиму есть.

– Что-то ты разгулялся, Григорий, – ответила тётя Нина, поправляя очки на переносице. – Знаешь, почем нынче мясо на рынке? Целое состояние!

– Да ладно тебе, – подмигнул дядя Гриша. – У меня заначка есть. Премиальные на работе дали, за перевыполнение плана. Все честно заработано, – он полез в карман штанов и достал сложенную вчетверо десятку. – Держи, матушка. И возьми побольше, чтоб на всю зиму хватило!

Глаза его загорелись, как у маленького мальчика перед Новым годом. Пельмени для дяди Гриши были не просто едой – это был ритуал, символ благополучия, маленький праздник посреди серых будней.

– Ну, в субботу схожу, – как-то неуверенно ответила Нина, о чём-то задумавшись.

Она помнила, как в последний раз была на рынке – толчея, крики, дорожки, залитые водой из шлангов, которыми обмывали прилавки. И цены, цены, цены… Простой рабочей семье такая роскошь не по карману.

Но разве можно устоять перед просьбой любимого человека? Особенно когда он смотрит так, словно от этих пельменей зависит счастье всей семьи.

Суббота выдалась на редкость погожей для ноябрьского дня. Тётя Нина надела своё лучшее пальто – тёмно-синее, с потёртым воротником, которое она берегла для «выходов в свет», повязала на голову пуховый платок и отправилась на рынок. От нашего дома до колхозного рынка на улице Пролетарской было рукой подать. Нина, встретив по пути знакомую, за разговорами о детях и внуках незаметно дошла до рыночных ворот.

– …Говорят, твоя Зоечка в медицинский поступать собирается? – спросила тётя Нина у своей подруги Антонины Петровны. – Может, ей лучше в медсестры, спокойнее будет?

– Нет! Всё правильно девка делает. Нынешней молодежи надо повыше метить, – возразила Антонина Петровна. – А то мы всю жизнь в грязи да в нищете, так пусть хоть дети…

– Ой, да ладно тебе, Тоня, – перебила её тётя Нина. – Мы же для них и стараемся. А ты куда сама-то направляешься?

– Да в раймаг. Говорят, сапоги зимние «выбросили». Импортные, чешские.

– Ну, беги-беги, а то разберут, – махнула рукой тётя Нина. – А я на рынок, мясца купить. Гриша мой пельмени захотел.

Рынок уже кипел жизнью. На деревянных лотках, побитых временем и непогодой, горками лежали овощи, стояли банки с соленьями, громоздились горы лука и чеснока. В мясном ряду торговали громкоголосые женщины в белых фартуках и мужчины с красными от мороза руками. Они зазывали покупателей, расхваливая свой товар так, как будто это было не просто мясо, а нектар с божественного стола.

– Свежатина! Парное мясо! Только сегодня забито! – кричала дородная тётка, с лицом цвета свеклы. – Подходи, хозяйка, не пожалеешь!

– А у меня телятинка! – надрывался сосед. – Нежная, как шёлк, сладкая, как мёд! Сам бы ел, да детишкам нечего кормить!

– Не слушай их, мать, – шептал на ухо другой продавец. – У меня возьми. Чистая говядина, не обманываю!

Тётя Нина растерянно оглядывалась. Цены кусались – семь рублей за килограмм, восемь, а то и все девять! На мужнину десятку хватило бы всего на килограмм, может, чуть больше. Какие уж тут пельмени на всю зиму?

Обойдя все лотки, где продавали мясо, Нина приценилась, запомнила, где, на её взгляд, лежало самое аппетитное и не слишком дорогое. Она уже собиралась достать свой потёртый кошелёк, завёрнутый в носовой платок, когда её толкнул под руку чернявый, с быстро бегающими глазками мужичок.

– Мадам, – галантно обратился он, приподнимая шапку и обнажая лысеющую голову. – Я вам, голубушка, мясо подешевле отдам.

В его глазах светились то ли отчаяние, то ли хитрость – Нина не успела разобрать.

– Ммм, – только и смогла произнести она, застигнутая врасплох таким обращением.

– Вы не пугайтесь, мадамочка, – продолжал мужичок, бегая глазами по сторонам. – Я не жулик какой-нибудь. Просто ситуация у меня… особая. Товар отличный, сами увидите.

Тётя Нина оглянулась. Никто вокруг не обращал на них внимания – каждый был занят своим делом: кто торговался, кто взвешивал, кто пробовал молоко из банок, поднесенных к губам.

– Вы сколько хотели бы купить? – спросил мужичок, понизив голос.

– Да килограмма два бы, – неуверенно ответила тётя Нина. – А почём продаете?

– Для вас, мадамочка, особая цена – четыре рубля за кило! – выпалил мужичок. – Чистый убыток для меня, но деваться некуда.

Тётя Нина мысленно прикинула: два с лишним килограмма за десятку. Это уже не просто на один раз, это действительно можно наморозить на всю зиму. Странно, конечно, что так дёшево, но мало ли какие обстоятельства у человека.

– Я из Чувашевой приехал, привёз на продажу мясо. Только вчера забито, как стёклышко, – зачастил мужичок. – Но мне знакомый на рынке сказал, что у меня жена заболела. Любимушка моя, – и он пустил скупую мужскую слезу, демонстрируя глубину своего горя. – Вот я и отдаю свой товар задарма, чтобы поскорее лекарство купить и к жёнушке вернуться.

– Ох, горе-то какое, – сочувственно покачала головой тётя Нина. – А что с женой-то случилось?

– Сердце, – трагическим шёпотом произнёс мужичок, прижав руку к груди. – Сердце у неё слабое. Врач прописал лекарство, но шибко дорогое. Я и скотину на базар привёз продать, чтоб денег достать.

Его голос дрожал, а в глазах стояла такая убедительная тоска, что сердце тёти Нины, много лет отработавшей в больнице и повидавшей немало человеческого горя, дрогнуло.

– Вот беда-то какая, – с искренним сочувствием произнесла она. – Ну, веди к своему прилавку, помогу твоему горю.

Она подумала, что сделает двойное доброе дело – и мужику поможет скорее вернуться к больной жене, и дядю Гришу порадует хорошим мясом по сходной цене.

– Да я уж с прилавка мясо-то убрал, а сумки с товаром у меня друг охраняет, – мужчина быстро запетлял среди толпы, уводя Нину с территории рынка.

– А почему не на рынке торгуете? – спросила тётя Нина, едва поспевая за своим проводником.

– Так это… место не досталось, – бросил мужичок через плечо. – А без места – санитарный контроль штрафует. Вот и приходится на отшибе стоять. Но вы не сомневайтесь, мясо отличное! У нас в деревне все свое, самым лучшим скотинку кормили.

И действительно, недалеко от главных ворот стоял ещё один мужчина неопределённого возраста – то ли тридцать, то ли пятьдесят, с серым, помятым лицом, на котором отпечаталась вся тяжесть советского быта. Рядом с ним на земле стояли две потрёпанные сумки.

Этот второй мужчина не произнёс ни слова. Только окинул тётю Нину мутным взглядом, словно сквозь неё смотрел. От него несло перегаром так, что хоть топор вешай.

– Вот, это мой компаньон, – представил его мужичок. – Он немногословный у нас. Контузило на фронте, – он понизил голос до шёпота, – с тех пор не в себе немного.

Тётя Нина с пониманием кивнула. Много таких видела – после войны прошло больше тридцати лет, а искалеченные души так и не исцелились.

Мужичок подвёл Нину к своему товарищу, достал из сумки свёрток, обёрнутый в газету «Правда», и развернул его, показывая кровоточащее свежее мясо.

«Действительно, как будто только что забили», – подумала Нина, рассматривая кусок и довольно кивая головой.

Такая удача! Руки её затряслись от радости успешной сделки. Она непослушными пальцами расстегнула сумочку, достала кошелёк, отсчитала деньги и протянула их мужику, который проворно схватил их и сунул в карман своего потрёпанного пальто.

– Вы уж поскорее к жене-то возвращайтесь, – сказала тётя Нина, принимая тяжёлый свёрток.

– Спасибо вам, добрая женщина, – закивал мужичок, пятясь назад. – Дай бог здоровья!

Тётя Нина осталась стоять в некотором недоумении. Всё произошло так быстро, что она даже не успела как следует рассмотреть покупку. Но свёрток в руках был увесистым, тёплым, сочился красноватым соком через газету – всё как полагается свежему мясу.

Она уже сделала несколько шагов в сторону дома, как вдруг остановилась, озадаченно нахмурившись. «А ведь я даже не посмотрела, что за мясо-то купила, – подумала она. – Говядина? Свинина?» Но разворачивать свёрток посреди улицы не хотелось, да и не так уж это было важно – мясо как мясо, на пельмени сгодится любое.

Совершив, как ей казалось, замечательную покупку, Нина с приподнятым настроением пошла домой. Она представляла, как обрадуется дядя Гриша, как они всей семьей будут лепить пельмени, а потом пригласят друзей на эту вкуснятину.

– Гриш, я купила мясо и совсем недорого! – весело крикнула она, едва переступив порог квартиры.

– Ну-ка, ну-ка, показывай, что там у тебя, – дядя Гриша потер руки в предвкушении. – По запаху чую – свежатина!

– Два с половиной кило взяла, – с гордостью сообщила тётя Нина. – Всего за десятку! Представляешь?

– Да ты что?! – восхитился дядя Гриша. – Где ж такое счастье привалило?

– Да мужичок один продавал… У него жена заболела, срочно деньги на лекарство нужны были. Вот и уступил по дешёвке.

– Повезло так повезло, – дядя Гриша присвистнул. – Давай-ка посмотрим, что за мясо.

Дядя Гриша, в накинутом на плечи пиджаке и домашних тапочках, вышел встретить жену и помочь отнести покупку на кухню. Его лицо светилось предвкушением – наконец-то пельмешки! Но, когда они начали распаковывать покупку, их рыженькая дворняжка по кличке Крошка, обычно спокойная и приветливая, вдруг завыла так, словно увидела призрак, и убежала под стол в дальний угол комнаты.

– Что это с ней? – пожимая плечами, удивилась тётя Нина. – Отрежу-ка я ей кусочек, – и, взяв небольшой ломтик мяса, она протянула его собаке.

– На, Крошка, – позвала она, наклонившись и протягивая руку под стол. – Что ты, глупая? Угощайся!

Крошка в ответ ощерилась, прижала хвост, вжалась в пол и забилась под стол ещё дальше, словно ей предложили не лакомство, а смертельную отраву.

– Никогда такого не видела, – растерянно пробормотала тётя Нина. – Она ж у нас всё подряд ест. И колбасные обрезки, и требуху… А тут вдруг…

Дядя Гриша внимательно посмотрел на мясо, потом на собаку, и его лицо медленно вытянулось, как будто он разгадал какую-то неприятную загадку.

– По ходу, жена, обманули тебя, – грустно произнёс он, тяжело опускаясь на стул. – Ты собачье мясо купила.

– Что?! – тётя Нина в ужасе уставилась на мясо, лежащее на газете. – Как… собачье? Не может быть!

– Может, может, – дядя Гриша взял кусок, повертел его в руках, понюхал. – Собачиной пахнет. Да и Крошка не ошибётся – она своих чует.

– Господи, – выдохнула тётя Нина, закрывая рот рукой. – Неужели… неужели они собак на мясо бьют?

– Всякое бывает, – мрачно ответил дядя Гриша. – Особенно на окраинах. Бродячих собак полно, а мяса в магазинах нет. Вот некоторые и промышляют…

Все его мечты о пельменях растаяли в воздухе, как мираж в пустыне. Он тяжело вздохнул и добавил:

– Иди выбрось, куда уж есть такую гадость…

Тётя Нина на мгновение застыла, не веря своим ушам. Потом медленно, как во сне, посмотрела на свёрток в своих руках. А ведь и правда – мясо было какое-то странное, с тёмными прожилками, и запах… Запах был необычный, немного сладковатый.

Осознание того, что её обманули, что она отдала деньги за мясо убитой собаки, накатило волной стыда и отвращения. Слёзы брызнули из её глаз.

– Господи, как же я не догадалась! – всхлипывала она, стоя посреди кухни с этим ужасным свёртком. – Вот ведь… Как же так…

– И жены никакой больной нет, небось, – продолжала она, размазывая слёзы по щекам. – Придумал всё, чтобы разжалобить! А я, дура старая, поверила! Ведь сколько лет прожила, могла бы уже и поумнеть…

– Нинушка, не кори себя, – дядя Гриша обнял жену за плечи. – В доверчивости твоей нет ничего плохого. Просто мир вокруг… не всегда отвечает тем же.

– Да дело не в деньгах даже, – всхлипнула тётя Нина. – Хотя десятка – не маленькие деньги… Но подумать только – собаку убили! Такую же, как наша Крошка! Ради наживы, ради обмана!

– Ну, может, не такую же, – попытался утешить её дядя Гриша. – Может, бродячую, больную…

– Да какая разница! – возмутилась тётя Нина. – Живая душа ведь! А я чуть не накормила этим мясом нашу собаку! Подумать страшно!

Дядя Гриша молча встал, подошёл к ней, обнял за плечи и забрал злополучный свёрток.

– Не плачь, Нинушка, – сказал он тихо. – Не ты первая, не ты последняя. На каждого доверчивого человека найдётся ловкий обманщик. Не пельмени – так щи. Картошечки отварим, с огурчиками солёными – не хуже будет.

– Как же мы на одну картошку перебиваться будем? – вздохнула тётя Нина. – У нас же гости на воскресенье званы.

– Ничего, – подмигнул дядя Гриша. – Я сейчас к Николаичу загляну. У него в сарае окорок висит, он мне давно часть предлагал – я ему летом крышу чинил. Так что не переживай, будут и пельмени, и угощение.

Он поцеловал жену в мокрую от слёз щёку и ободряюще похлопал по спине:

– А ты пока тесто замеси. Чтоб готово было, когда я с мясом вернусь.

Он отнёс свёрток на улицу, выбросил в дальний угол мусорного деревянного ящика и тщательно вымыл руки, словно стараясь смыть не только физическое прикосновение к обману, но и само воспоминание о нём.

А тётя Нина ещё долго сидела за кухонным столом, утирая слёзы уголком фартука. Ей было жаль не столько потраченных денег, сколько своей наивности, своего безграничного доверия к людям, которое в очередной раз обернулось горьким уроком. И ещё ей было безумно жаль ту неизвестную собаку, чья жизнь оборвалась, чтобы стать разменной монетой в руках бессовестных торгашей.

– А вдруг это чья-то любимая собачка была? – вслух подумала она. – Вдруг её хозяева ищут, зовут, а она уже…

Эта мысль была настолько невыносимой, что тётя Нина снова разрыдалась, уже не сдерживаясь. Крошка, услышав плач хозяйки, вылезла из-под стола, подошла и положила морду ей на колени. Тётя Нина машинально погладила рыжую голову, потрепала за ухом:

– Эх, Крошка, Крошка… Хорошо, что ты у нас есть.

Собака тихонько взвизгнула, словно поняла каждое слово, и лизнула руку тёти Нины. В её карих глазах светилось такое понимание, такое сочувствие, словно она и вправду могла читать человеческие мысли.

История с «особенным мясом» стала в нашей семье своеобразной притчей о доверчивости и осторожности. И хотя тётя Нина после этого случая стала немного осмотрительнее, основу её характера этот урок не изменил – она продолжала верить людям, продолжала помогать тем, кто нуждался в помощи. Просто теперь она делала это с чуть большей мудростью. Как говорил дядя Гриша: «Доброе сердце – не порок, если голова на месте».

ГЛАВА 7. Голод

Бабушка Зоя, жившая на первом этаже нашего дома – в тесной однокомнатной квартире с окнами, выходящими на стену соседнего дома, куда солнце заглядывало лишь на два коротких часа в летние месяцы, – была фигурой одновременно обыденной и загадочной, как старая фотография, на которой изображены незнакомые люди, но что-то в их глазах заставляет всматриваться снова и снова.

Каждый раз, проходя мимо её окна, я невольно замедлял шаг, пытаясь разглядеть сквозь выцветшие занавески хоть какие-то признаки жизни внутри: силуэт, движение, тень. Иногда мне казалось, что квартира пуста, но потом вдруг за стеклом мелькала рука или голова, и я понимал, что бабушка Зоя там – всегда там, как бессменный часовой на посту.

Невысокого роста, с полноватой фигурой, такой, какие обычно бывают у русских женщин от пятидесяти лет и выше. Её седые волосы, собранные в тугой пучок на затылке, лишь изредка позволяли себе выбиться из строгой прически, а руки – жилистые, надорванные тяжелой работой с выступающими венами и узловатыми пальцами.

Если бы меня попросили нарисовать бабушку Зою, я начал бы именно с рук. Они казались мне древнее её самой – словно она унаследовала их от кого-то, кто жил ещё до революции. Эти руки помнили всё: и как месить тесто без муки, и как стирать без мыла, и как чинить то, что давно пора было выбросить. Они никогда не были в праздном покое – всегда в движении, всегда при деле: перебирают крупу, штопают чулки, вяжут носки, чистят картошку.

– Это, милок, не руки у меня, а трудовая книжка, – сказала она как-то, перехватив мой взгляд. – Всё, что я в жизни сделала, здесь записано, в каждой морщинке.

Воспитывалась Зоя Петровна в детдоме – этот факт она не скрывала, но и не афишировала особо. О её детстве ходили разные слухи, обрастая со временем подробностями, достоверность которых никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Говорили, что её родители погибли еще в гражданскую войну, что она была из «врагов народа», что выросла в такой бедности, которая непредставима даже для военных лет. Подливал масло в огонь слухов и её внук Андрей, очень подвижный мальчик, с грустными, чуть застенчивыми глазами, который, бывая у нас в гостях, говорил, что «мы из графьёв», «бабушка у меня графиня».

– Баба Зоя в золотой карете ездила, – заявил как-то Андрейка, сидя у нас на кухне и болтая ногами. – И платья у неё были с брил… брил…

– С бриллиантами? – подсказала мама, с улыбкой переглянувшись с бабушкой.

– Ага! – радостно закивал мальчик. – И слуги ей кофе в постель приносили!

Мама потом рассказывала соседке, что Андрейка, видимо, насмотрелся фильмов про дворянскую жизнь и всё перепутал. Но меня эти истории завораживали. Я представлял бабушку Зою в роскошном платье, с диадемой в волосах, спускающуюся по мраморной лестнице… А потом видел её у подъезда в застиранном халате, с авоськой в руке – и контраст был таким разительным, что дух захватывало. Может быть, думал я, она и правда была когда-то знатной дамой, а потом всё потеряла в революцию, как в книжках?

Правда была скрыта под наслоениями времени, как древний артефакт под слоями почвы, но одно можно было сказать наверняка: детдомовское прошлое навсегда приклеило к ней особую привычку – спрашивать у соседей о содержимом их сумок и пакетов.

«Что несёшь?» – этот вопрос, произносимый с особой интонацией, в которой любопытство смешивалось с едва уловимым требованием, был знаком каждому жителю нашего дома. Он звучал во дворе, у подъезда, на лестничной площадке – везде, где могла возникнуть бабушка Зоя, материализовавшись из воздуха в самый неожиданный момент.

Она обладала сверхъестественной способностью появляться именно тогда, когда ты возвращался из магазина или с рынка. Словно у неё было шестое чувство или тайные наблюдатели по всему району. Только свернёшь за угол с полными сумками, а она уже тут как тут – как из-под земли выросла.

– Чего купил-то? – и глаза её загораются особым блеском, когда взгляд падает на сумки.

Сначала это казалось жутковатым совпадением, потом – раздражающей закономерностью, а со временем превратилось в часть местного фольклора. «Мимо бабы Зои с покупками не пройдёшь!» – говорили соседи, и в этом была чистая правда.

– Колбаской пахнет, – принюхивалась она, когда соседка тётя Валя возвращалась из сорок первого. – Докторской, небось?

– Да нет, Зоя Петровна, чайной, – отвечала тётя Валя, доставая свёрток. – Хотите кусочек?

– Не откажусь, милая, не откажусь, – кивала бабушка Зоя, уже протягивая руку. – С утра маковой росинки во рту не было.

И это могло быть чистой правдой или искусной манипуляцией – никто не мог сказать наверняка. Но что-то в её тоне, в том, как она произносила «не откажусь», заставляло людей делиться, словно они выполняли некий древний ритуал гостеприимства.

В этих вопросах не было праздного любопытства – за ними стояло нечто большее. Зоя Петровна всегда ждала какой-либо подачки, маленького подношения, символического дара, который подтверждал бы её право на участие в жизни общины, в круговороте продуктов и благ. Шёл ли ты с огорода, собрав несколько морковок или пучок укропа, возвращался ли из хлебного магазина с тёплым караваем, прижатым к груди, или нёс из «сорок первого» скромный набор продуктов на ужин – бабушка Зоя каким-то шестым чувством определяла твоё появление и выходила навстречу.

Первая моя встреча с этим феноменом произошла вскоре после нашего переезда в дом. Мне было десять, и мама послала меня в магазин за хлебом и молоком – обычное поручение для мальчишки моего возраста в те времена, когда детей рано приучали к самостоятельности.

Возвращаясь с покупками, я был полон гордости – впервые справился с заданием в новом районе, нашёл магазин, правильно рассчитался, получил сдачу. И вот, когда я уже подходил к подъезду, из-за угла дома, словно страж древней крепости, появилась невысокая женщина в выцветшем ситцевом платье с мелким цветочным узором.

– А, новенький, – сказала она тоном, не предполагающим возражений. – Из тринадцатой квартиры? Что несёшь?

Я оглянулся, словно надеясь, что она обращается к кому-то другому. Но двор был пуст – только ветер гонял обрывок газеты по асфальту да воробьи копошились в луже.

– Д-да, – запинаясь, ответил я. – Мы недавно переехали.

– Знаю-знаю, – кивнула она так, словно действительно всё про нас знала. – Мать-то твоя художник, а отец на мотозаводе работает. А братишка у тебя младший есть. Максимка, кажись?

Я остолбенел. Откуда ей это известно? Мы переехали всего неделю назад и почти ни с кем ещё не общались. Неужели она следила за нами? Или расспрашивала соседей? А может, и вправду обладает каким-то сверхъестественным знанием?

Я растерялся, спрятав авоську с буханкой хлеба за спину, а двухлитровым алюминиевым бидоном с молоком прикрыл себя с фронта. В моем прежнем дворе соседи не интересовались содержимым детских сумок и не останавливали посреди двора для допроса.

– Хлеб и молоко, – пробормотал я, чувствуя себя странно виноватым, словно совершил что-то недозволенное.

– Дай-ка посмотреть, – сказала женщина и, не дожидаясь разрешения, заглянула в авоську. – Хм, черный хлеб за шестнадцать копеек. Для диабетиков хорош. Я такой люблю.

– Он… обычный, – пискнул я, не зная, как реагировать на такое бесцеремонное вторжение.

– Ничего не обычный, – возразила она с видом знатока. – Ты обычного не видел. Я, когда ем такой, сразу молодею лет на десять.

Я невольно представил её на десять лет моложе, но воображение пасовало перед этой задачей. Бабушка Зоя казалась такой же древней, как наш дом – словно она была здесь всегда и будет вечно, переживая поколения жильцов.

Её взгляд не оставлял сомнений в ожиданиях, но я стоял в оцепенении, не понимая, что должен делать. Старушка не выглядела бездомной или голодающей, чтобы предлагать ей еду, и в то же время в её позе, в выражении глаз было что-то, требующее ответной реакции.

– Отломи кусочек, – наконец сказала она прямо, видя мое замешательство. – Я со вчерашнего дня хлеба не ела.

Это было сказано без надрыва, без попытки вызвать жалость – простая констатация факта, от которой становилось не по себе. Я неловко вытащил буханку из авоськи, повертел в руках, не зная, как отломить кусок, не испортив весь хлеб.

– Да не мнись ты, – с лёгким раздражением произнесла старушка и сама взяла хлеб из моих рук. Ловким движением, выдающим многолетнюю практику, она отломила горбушку – лучшую, самую поджаристую часть буханки – и, кивнув мне, словно в знак благодарности и одновременно отпуская восвояси, направилась к своей квартире.

Я стоял, растерянно глядя ей вслед и ощущая себя ограбленным. Не то чтобы мне было жалко этой горбушки – дело было в самом факте произошедшего. В том, как бесцеремонно она вторглась в моё пространство, как уверенно забрала то, что принадлежало нашей семье. Словно по какому-то древнему обычаю первый кусок от любой пищи, принесённой в дом, полагался ей.

– Стойте, а как вас зовут-то? – крикнул я вдогонку, сам не зная зачем.

Она обернулась, и на её лице мелькнуло что-то похожее на улыбку – или мне показалось?

– Зоя Петровна я. Из четвертой квартиры. Будут вопросы какие – заходи, не стесняйся.

Я вернулся домой в смятении, ожидая выговора от мамы за испорченный хлеб. Но, выслушав мой сбивчивый рассказ, она только вздохнула:

– Это Зоя Петровна. Нам о ней говорили. Не переживай, ты всё правильно сделал.

– А почему она так? – спросил я, всё ещё не понимая произошедшего. – Разве можно просто взять и отломить чужой хлеб?

Мама присела рядом со мной, задумчиво вертя в руках пачку чая.

– Понимаешь, Саша, у каждого человека своя история. Зоя Петровна выросла в детдоме, в голодные годы. Для таких людей еда – это… это больше чем просто еда. Это вопрос выживания, вопрос доверия. Когда она берёт кусочек нашего хлеба, для неё это способ убедиться, что она часть общества, что её не забыли.

– Как будто мы её кормим? – нахмурился я, пытаясь понять.

– Не совсем так, – мама подбирала слова. – Скорее, мы… принимаем её. Включаем в свой круг. Как в древности, когда люди делились пищей у костра. Это важнее, чем просто утолить голод.

Мне показалось, что я начинаю понимать, хотя объяснение мамы было слишком сложным для десятилетнего мальчика. Но что-то в её словах задело какую-то струну во мне – может быть, я интуитивно почувствовал ту древнюю связь между людьми, которая создаётся через разделённую пищу.

Так я узнал о негласном правиле нашего дома: бабушке Зое не отказывают.

Со временем я наблюдал, как это странное взаимодействие превратилось в своеобразный ритуал сбора дани – негласный, но строго соблюдаемый почти всеми жителями дома. Каждый знал: если встретишь Зою Петровну с полными руками, будь готов поделиться.

Тетя Нина, возвращаясь с рынка, всегда оставляла для бабушки Зои пару луковиц или морковок. Дядя Гриша приносил ей пачку чая, когда ему удавалось достать дефицитный индийский со слониками. Тётя Тамара иногда делилась куском картофельного или капустного пирога. И даже вечно пьяный Иван Иванович мог поделиться с ней какими-нибудь дарами природы, «честно» позаимствованными с придомовых участков.

– Зой Петровна, глянь-ка чего я раздобыл! – говорил он, пошатываясь и размахивая пучком укропа или редиской, вытащенной прямо с грядки, с комьями земли на корнях. – Это тебе, от чистого сердца!

– Ты, Иван, вместо того, чтоб по чужим огородам шастать, своим бы занялся, – ворчала она, но подношение принимала. – Руки у тебя золотые, а сам пропащий. Ох, пропащий…

– Так это… выпьешь со мной за встречу? – предлагал Иван, доставая из кармана початую бутылку.

– Изыди, алкаш! – отмахивалась бабушка Зоя. – Мне твоя заразная отрава не нужна. Только печень губить.

– Ну и ладно, – не обижался Иван. – Больше мне останется!

Зоя Петровна принимала все подношения с одинаковым выражением лица – без особой благодарности, но и без пренебрежения, словно получала причитающееся по праву рождения. Только внимательный наблюдатель мог заметить, как иногда, принимая особенно щедрый дар – банку домашнего варенья или свежий огурец с грядки – она на мгновение прикрывала глаза, словно впитывая ощущение безопасности, которое даёт знание, что сегодня будет что поесть.

Я часто наблюдал за ней, когда она возвращалась к себе с очередным «трофеем». Иногда, думая, что её никто не видит, она доставала из кармана фартука кусочек хлеба или конфету, разглядывала их с какой-то детской радостью, а потом бережно заворачивала в платок и прятала обратно – не съедала сразу, а словно коллекционировала эти маленькие сокровища. Может быть, хотела растянуть удовольствие? Или откладывала на чёрный день? Трудно было понять.

Взамен она предлагала разную валюту: кому-то – информацию о происходящем в доме (ничто не укрывалось от её пристального взгляда), кому-то – мелкие услуги вроде присмотра за оставленными у подъезда сумками, а кому-то – просто возможность почувствовать себя лучше, совершив доброе дело.

– Знаешь, кто к Валентине вчера приходил? – таинственно спрашивала она у тёти Нины, принявшей от неё сумку с картошкой, пока та возилась с ключами. – Мужчина! При галстуке! И не абы какой, а из администрации сам товарищ Петренко, начальник отдела культуры!

– Да ты что! – поражалась тётя Нина. – А зачем?

– То-то и оно, что неизвестно, – значительно качала головой бабушка Зоя. – Но сидели долго, до самой ночи. И смеялась она так, что на первом этаже было слышно.

И эта информация, переданная по цепочке, скоро становилась достоянием всего дома, обрастая новыми подробностями с каждой передачей. Бабушка Зоя была чем-то вроде живой газеты – первоисточником большинства новостей и слухов.

Любопытно было наблюдать, как разные люди реагировали на этот негласный налог. Для одних это была возможность проявить доброту и щедрость – они делились с удовольствием, иногда даже специально покупая что-то для бабушки Зои. Другие отдавали дань с легким раздражением, но без явного протеста, как неизбежную часть жизни в этом доме. Третьи пытались избегать встреч со старушкой, выбирая окольные пути или выжидая, пока она скроется в своей квартире.

Тётя Нина, например, всегда припасала для бабушки Зои что-нибудь особенное – конфету в красивой обёртке, яркое зелёное яблоко, печенье.

– Зоя Петровна, вот, специально для вас приберегла, – говорила она с искренней улыбкой. – Попробуйте, какая вкуснота!

Были, конечно, и те, кто отказывался категорически. Некоторые жильцы, не принимающие неписаных правил, или принципиальные люди, считавшие такую практику попрошайничеством, могли пройти мимо, игнорируя вопрошающий взгляд. В таких случаях Зоя Петровна не устраивала сцен, не кричала вслед и не проклинала – она просто запоминала. И эти люди вскоре обнаруживали, что в нашем доме многие вещи вдруг перестают работать: ключ от почтового ящика таинственным образом не подходит, соседи «забывают» передать важное сообщение, а коммунальные службы вдруг теряют заявку на ремонт.

Так случилось с семьей Новгородовых, которые прожили в нашем доме около года, а потом переехали в благоустроенную квартиру. Осознавая временность своего проживания, они не стремились к близкому знакомству с соседями, предпочитая держаться обособленно. Когда бабушка Зоя попыталась «обложить их данью», мужчина резко осадил её:

– Нам самим еле хватает, не до благотворительности.

Через несколько дней пропала их собака – вышла во двор и как сквозь землю провалилась. Они развесили объявления по всему району, но пёсика так и не нашли. Поговаривали, что его видели на другом конце города, в частном секторе, и что он был с бабушкой Зоей. Но никто не мог подтвердить эти слухи.

В конце концов, Новгородовы стали как все: здоровались с соседями, а главное – всегда делились с бабушкой Зоей, если встречали её с покупками. И в их квартире сразу всё наладилось – даже кошка откуда-то взялась, ласковая, пушистая, сразу прижилась, словно всегда там жила.

Самым решительным противником этой системы был новый жилец дома – Виктор Сергеевич, инженер-пенсионер, недавно переехавший к дочери. Высокий, подтянутый, с ясным взглядом человека, привыкшего к порядку и дисциплине, он категорически отказывался участвовать в «поощрении попрошайничества», как он это называл.

Виктор Сергеевич появился в нашем доме в начале сентября: его дочь, воспитательница в детском саду Елена Викторовна, забрала отца к себе после смерти матери. Он сразу выделялся среди обитателей дома – выглаженная рубашка с галстуком даже в выходной, начищенные до блеска ботинки, свежая газета под мышкой.

– Говорят, он всю жизнь в Белоярке проработал на атомной станции, – шепотом рассказывала тётя Нина. – Инженер, ядерщик или что-то в таком роде. Три изобретения запатентовал!

– А я слышала, он в разведке был, – возражала тётя Тамара. – В Германии, ещё при Хрущёве. Потом его разоблачили, еле ноги унёс.

Бабушка Зоя только ухмылялась, слушая эти фантазии, но своего мнения не высказывала. Она словно присматривалась к новому жильцу, выжидая удобный момент для знакомства.

– Это форменное вымогательство, – говорил он, встречая соседей во дворе. – Почему мы все потакаем этому? У неё пенсия не меньше моей, квартира есть. Что за привычка – клянчить у других?

– Да бросьте вы, Виктор Сергеич, – отмахивался дядя Гриша. —Луковицу дать жалко? Или морковку? А ей радость.

– Дело не в луковице! – возмущённо выпрямлялся Виктор Сергеевич. – Дело в принципе! Мы воспитываем иждивенчество! Человек должен сам зарабатывать на хлеб, а не попрошайничать.

Соседи пожимали плечами, не вступая в спор, но и не меняя своего поведения. Виктор Сергеевич воспринял это как негласный вызов и объявил личную войну системе бабушки Зои.

Он демонстративно проходил мимо неё с полными сумками, не отвечая на вопросы. Он громко возмущался, если видел, как кто-то из соседей делится с ней продуктами. Он даже написал заявление в домоуправление о «противоправных действиях гражданки Кравцовой З.П., выражающихся в моральном давлении на жильцов дома с целью получения материальных благ».

– Подумать только! – негодовал он, расхаживая по квартире дочери. – В цивилизованном обществе, во второй половине двадцатого века – и такое средневековье! Форменный феодализм! Оброк собирает, с ума сойти!

Елена Викторовна только вздыхала, слушая отцовские тирады.

– Папа, ну зачем ты так переживаешь? Старая женщина, у неё свои причуды. Все привыкли, и ты привыкнешь.

– Никогда! – гремел Виктор Сергеевич, стукая кулаком по столу. – Это вопрос принципа! Если мы все будем потакать таким вещам, то во что превратится общество? Развращение нравов, стяжательство, эксплуатация!

Елена только качала головой и выходила из комнаты. Она понимала, что отец нашёл для себя новое дело – борьбу с «системой бабушки Зои», и отговаривать его бесполезно. Может быть, это даже к лучшему – после смерти мамы он совсем сник, а теперь вот воспрянул духом, хоть и по такому странному поводу.

Заявление, конечно, осталось без ответа. Наш участковый, дядя Леша, прочитав его, только усмехнулся: «Пусть товарищ инженер сам разбирается с бабой Зоей. У меня дел поважнее хватает».

– Послушайте, товарищ лейтенант, – кипятился Виктор Сергеевич, когда случайно столкнулся с участковым во дворе. – Это же форменное вымогательство! Есть соответствующая статья в Уголовном кодексе!

– Какое вымогательство, уважаемый? – снисходительно улыбнулся дядя Лёша, закуривая «Беломор». – Кто-то угрожает вам? Применяет силу? Шантажирует?

– Нет, но…

– Ну вот видите. Просто старушка просит поделиться. А делиться или нет – ваше право. Никто не заставляет.

– Но она оказывает моральное давление! И потом, если не поделишься, она… она…

– Что? – приподнял бровь участковый.

– Ну, соседи говорят, что происходят всякие… неприятности, – закончил Виктор Сергеевич уже без прежнего запала.

– Вы взрослый человек, товарищ инженер, – усмехнулся дядя Лёша. – Неужели в сказки верите? Какие неприятности может она устроить? Разве что сглазить, – он подмигнул, – но это уже по ведомству церкви, не милиции.

Пик противостояния наступил в середине октября, когда наш двор преобразился под влиянием осени – деревья оделись в золото и багрянец, воздух наполнился особой прозрачностью, а на рынке появились последние дары лета: яблоки, сливы, смородина и малина, принесённые с частных участков.

Осень в том году выдалась особенная – с ярким солнцем, синим-синим небом и такими красками, что дух захватывало. Я любил сидеть с книжкой во дворе, вдыхая особый осенний аромат – смесь прелой листвы, печного дыма и последних цветов на клумбах. В такие дни весь мир казался лучше, добрее, и даже вечная вражда Виктора Сергеевича с бабушкой Зоей приобретала оттенок комичности, словно сцена из какого-нибудь фильма.

Виктор Сергеевич возвращался с рынка с полной сумкой фруктов – яблоки сорта «Антоновка» источали такой аромат, что их запах опережал обладателя, заставляя прохожих оборачиваться и принюхиваться.

У подъезда, словно возникнув из осеннего воздуха, стояла бабушка Зоя. Её глаза немедленно устремились к сумке, а ноздри затрепетали, уловив яблочный дух.

– Что несёшь, Сергеич? – спросила она, используя фамильярное обращение, которое, она знала, раздражало пенсионера. – Яблочками пахнет, да так вкусно…

Виктор Сергеевич собирался пройти мимо, как делал всегда, но что-то в голосе старушки – не требовательность, а скорее тоска, тихая и безнадежная – заставило его остановиться.

– Антоновка, – коротко ответил он, крепче прижимая сумку к себе.

– Антоновка… – эхом отозвалась Зоя Петровна, и её взгляд на мгновение затуманился, словно она смотрела не на яблоки, а куда-то далеко-далеко, в глубины времени, недоступные никому, кроме неё. – Я в детстве любила антоновку. У нас в детдоме был сад, и там росла одна яблоня. Сторож дядя Паша иногда разрешал нам собирать падалицу.

– Детдом, говоришь? – переспросил Виктор Сергеевич, словно только сейчас по-настоящему осознав эту часть её биографии.

– Да. В Славянке, – кивнула бабушка Зоя. – Потом в самом Ленинграде бедовала, еле выжила…

Она говорила отрывисто, без обычной своей напористости, и глаза у неё стали какие-то другие – мутноватые, словно подёрнутые пеленой времени. Виктор Сергеевич вдруг заметил, что руки у неё дрожат – мелко-мелко, будто в ознобе. Пальцы, изъеденные годами тяжелой работы, нервно теребили потрепанный край фартука.

– Вы… вы были в блокаду в Ленинграде? – спросил он уже совсем другим тоном.

– Была, – просто ответила бабушка Зоя. – Я в госпитале санитаркой работала, когда немцы город окружили…

Это был первый раз, когда кто-то из жителей дома услышал от бабушки Зои что-то о её прошлом. Обычно она отмалчивалась или отшучивалась, если кто-то пытался расспрашивать о её жизни до появления в нашем доме.

Виктор Сергеевич помедлил, борясь с собой. Потом медленно опустил сумку на скамейку у подъезда и достал яблоко – не самое большое, но и не самое маленькое, с румяным бочком и характерной шероховатой кожицей.

– Держите, – сказал он, протягивая яблоко бабушке Зое. – Только не думайте, что я поддаюсь на ваши уловки. Просто… это хорошие яблоки, полезные.

– Кислые, – улыбнулась бабушка Зоя, принимая яблоко. – Антоновка всегда кислая. Но я люблю. В детдоме мы из падалицы компот варили, если удавалось сахар добыть. А чаще просто так ели, с кожурой – она самая вкусная.

Виктор Сергеевич смотрел на неё, словно видел впервые. Перед ним была не назойливая попрошайка, досаждавшая соседям, а молодая санитарка из блокадного Ленинграда, побывавшая в аду и выжившая каким-то чудом.

– В каком районе Ленинграда вы жили? – вдруг спросил он.

– На Васильевском, – ответила бабушка Зоя. – Дом на Среднем проспекте, недалеко от Смоленского кладбища.

– А я на Петроградской, – тихо сказал Виктор Сергеевич. – Мы с матерью на Большом проспекте жили, у Каменноостровского. Нас не успели эвакуировать. Мама умерла на моих руках… от голода…

Между ними повисло молчание – тяжёлое, наполненное общими воспоминаниями, которые не нуждались в словах.

Зоя Петровна приняла подношение обеими руками, как принимают драгоценный дар, и поднесла к лицу, вдыхая аромат с закрытыми глазами.

– Спасибо, Виктор Сергеевич, – сказала она непривычно мягким голосом, в котором не было обычной требовательности. – Дай Бог здоровья.

Что-то в этой сцене, в этом простом обмене – яблоко за благословение – было настолько древним, настолько глубоко укорененным в человеческой природе, что даже непримиримый инженер-пенсионер почувствовал это. Он кивнул, словно принимая благословение, и направился к подъезду, но уже без прежней воинственности в осанке.

– Виктор Сергеевич, – окликнула его бабушка Зоя, когда он уже взялся за ручку двери. – А внуки-то ваши… они какого возраста?

– Мальчик восьми лет и девочка пяти, – ответил он, удивлённый вопросом.

– У меня тут… – она замялась, и это было так непохоже на обычную бесцеремонную бабушку Зою, что Виктор Сергеевич даже головой тряхнул, словно не веря своим ушам. – У меня альбом есть старый, с марками. Космонавты там, корабли… Мой сын собирал, а теперь уже взрослый, не интересуется. Может, мальчику вашему понравится?

– Спасибо, – растерянно ответил Виктор Сергеевич. – Я… я спрошу у него.

– Вот и хорошо, – кивнула бабушка Зоя. – Приходите, если что. Квартира четыре, в конце коридора направо.

И она направилась к себе, бережно неся яблоко, точно хрустальный шар, в котором заключены все тайны мироздания.

С того дня холодная война между Виктором Сергеевичем и бабушкой Зоей завершилась негласным перемирием. Он по-прежнему не одобрял систему «дани», но теперь, встречая старушку с полными руками, мог протянуть ей яблоко или конфету, говоря при этом: «Только не думайте, что это входит в привычку».

А через неделю я увидел, как внук Виктора Сергеевича, Мишка, сидит рядом с бабушкой Зоей на скамейке, и они вместе разглядывают альбом с марками. Мальчик что-то возбуждённо говорил, размахивая руками, а старушка слушала с таким вниманием, словно от его слов зависела судьба вселенной.

– Представляешь, – сказал мне Мишка позже, когда мы играли в футбол во дворе, – у бабы Зои брат работал на космодроме! Он с самим Гагариным знаком был! И марки есть такие, каких вообще нигде не достать!

Я только улыбнулся. Кто знает, может, это и правда. С бабушкой Зоей всё было возможно.

– Знаешь, мальчик, – сказала она мне однажды, когда я присел рядом с ней на лавочке, – я ведь всю жизнь боялась голода. Сначала в детдоме недоедала страшно, а потом в войну… паёк сто двадцать пять грамм хлеба. Сейчас вроде легче стало, но страх остался – вот здесь, – она прижала руку к животу. – Как увижу еду – внутри всё сжимается, словно в последний раз вижу. Думаю, дай урву кусочек, а то вдруг завтра не будет. Глупость, конечно… Но страх сильнее разума.

Я молчал, не зная, что ответить на это неожиданное признание…

ГЛАВА 8. Большая труба для маленького музыканта

Буквально за два квартала от нашего двора, на пересечении улиц Карла Маркса и Революции, в тени раскидистых тополей и цветущих яблонь скромно пряталось неприметное двухэтажное здание, выкрашенное в светло-желтые тона – Дом пионеров. Это был настоящий оплот советского детского творчества, храм искусств и ремесел в миниатюре, куда каждый школьник района непременно должен был записаться хоть в какой-нибудь кружок. Считалось неприличным «болтаться просто так» после уроков, когда государство создало все условия для всестороннего развития подрастающего поколения.

Нас, детей, загоняли туда практически насильно. «Чтоб без дела не шлялись», как говорила наша классная руководительница Екатерина Георгиевна, окидывая класс суровым взглядом. «В Советском Союзе каждый ребёнок должен расти всесторонне развитым. А не как в Америке, где дети только по улицам бегают да жвачки жуют».

И мы шли – кто в авиамодельный, кто в хор, кто в шахматы. Нелепое зрелище: толпы детей с портфелями, понуро бредущие к светло-жёлтому зданию после шести часов, проведённых за партой. Некоторые шли с искренним энтузиазмом, другие – потому что «мама велела», третьи – просто за компанию. Но странное дело – почти все мы находили там что-то своё, что-то интересное, что заставляло нас возвращаться даже без напоминаний взрослых.

Внутри этого здания, служившего делу воспитания советских школьников, располагалось множество комнат различного размера и назначения. Здесь были большие залы с зеркалами для танцевальных коллективов, для хора, классы с фортепиано и уютный кабинет для детского духового оркестра. По длинным коридорам Дома пионеров каждый день сновали дети всех возрастов, из всех школ города, одни – уверенные в своём таланте, другие – послушно выполняющие волю родителей.

Моя мама, как и многие другие, решила, что мне необходимо «развивать творческие способности». Мы с ней обошли почти все кружки и секции, но везде меня ждало разочарование. В театральной студии руководительница, выслушав моё невыразительное чтение стихотворения Пушкина, вежливо предложила «попробовать в следующем году». На прослушивании в хор дирижер – лысоватый мужчина в костюме с галстуком – попросил меня повторить за ним музыкальную фразу, а затем, бросив короткое «нет слуха», перешел к следующему кандидату.

– Может, в спортивную секцию? – предложила мама, когда мы вышли из хорового класса. – Ты бы мог заниматься хоккеем.

– Да ну его, этот хоккей, – буркнул я. – Петька вон занимался, так ему шайбой нос разбили. Неделю с фингалами ходил.

Мама вздохнула, разглядывая доску объявлений в холле:

– Ну, должно же быть что-то подходящее… О, смотри – кружок юных натуралистов! Тебе ведь нравятся всякие букашки-таракашки?

Я поморщился, вспомнив, как недавно пытался сохранить дома в банке улитку, подобранную во дворе. Улитка издохла, а банка, забытая под кроватью, завоняла так, что пришлось открывать все окна.

– Не-а, не хочу к натуралистам, – отрезал я. – Может, хватит уже? Пошли домой, а?

– Нет уж, – упрямо покачала головой мама. – Все дети чем-то занимаются. И ты будешь.

Казалось, в мире детского творчества для меня не было места. Я, увы, не был одарён ни музыкальным слухом, который позволил бы мне покорить фортепиано, ни грацией для танцевального ансамбля, ни актёрским мастерством, ни художественным талантом. Максимум, на что я мог рассчитывать, – это кружок «Умелые руки», но в Доме пионеров его не было.

И тут моя мама, уже отчаявшаяся найти применение моим несуществующим талантам, увидела на доске объявлений скромный листок бумаги: «Производится дополнительный набор в духовой оркестр. Приглашаются мальчики от десяти лет. Музыкальное образование не обязательно». Эта последняя фраза зажгла в её глазах огонёк надежды.

– Саша, – сказала она, указывая на объявление, – вот это может быть то, что нам нужно. В оркестре ведь много разных инструментов, наверняка найдётся что-то подходящее и для тебя.

Я пожал плечами, уже смирившись с мыслью, что останусь единственным ребёнком в классе без занятий в Доме пионеров, что, в общем-то, меня вполне устраивало. Но спорить с мамой было бесполезно, и на следующий день после уроков я нехотя поплёлся на прослушивание в духовой оркестр.

– Тебя ж засмеют, – предупреждал меня Вовка, мой сосед по парте. – Что ты будешь, как дурак, в трубу дуть? На баяне ещё ладно, а труба – это ж несерьёзно!

– Тебе легко говорить, – огрызнулся я. – У тебя дядька – шофёр автобуса, он тебя в секцию картинга устроил. А мне в духовой оркестр идти.

– Хоть не на балет, – хмыкнул Вовка. – Петьку вон мать в танцевальный запихала – ну, чисто вертихвост! Трико ему купили, представляешь? В обтяжку!

Мы оба засмеялись, представив Петьку в трико. Это немного подняло мне настроение. Действительно, духовой оркестр – не самый худший вариант. По крайней мере, там не заставляют надевать трико.

Руководил оркестром Николай Петрович Козимиренко – мужчина лет сорока пяти с удивительно благородными манерами. В моей детской памяти он остался олицетворением какой-то особой, почти старомодной интеллигентности, которая казалась чем-то инопланетным в нашем рабоче-крестьянском районе. У него были аккуратно подстриженные седеющие волосы, тонкие черты лица и глаза, которые словно всегда смотрели немного поверх собеседника, будто видели что-то, недоступное обычному взгляду. Он носил очки в тонкой металлической оправе, всегда безукоризненно отутюженную рубашку и тёмные брюки со стрелками. Но больше всего меня поражала его особая манера говорить – неторопливо, с безупречными интонациями и правильными ударениями, словно он читал лекцию в консерватории, даже когда речь шла о самых простых, бытовых вещах.

– Юноша, – обратился он ко мне, когда я нерешительно переступил порог комнаты, где проходило прослушивание, – прошу вас, проходите и присаживайтесь. Не нужно стесняться, здесь все когда-то были новичками.

«Юноша» – так никто меня не называл. «Мальчик», «пацан», «эй ты», «товарищ пионер» – сколько угодно, но «юноша» – это звучало как-то совсем по-другому, почти как обращение к взрослому. Я невольно выпрямил спину и попытался придать своему лицу умное выражение.

Его руки с длинными музыкальными пальцами, которые, казалось, были созданы для виртуозной игры на инструментах, изящно указали мне на стул. Я сел, чувствуя себя неуклюжим медвежонком перед этим воплощением утончённости.

– Итак, молодой человек, – продолжил Николай Петрович, – вы решили посвятить себя музыке? Похвально, весьма похвально. Музыка, как говорил Платон, воспитывает душу и делает человека более восприимчивым к красоте мира.

Я промямлил что-то невразумительное о том, что мама хочет, чтобы я чем-то занимался после школы.

– Э-э-э… мама сказала, что я должен… ну… развивать этот… творчество, – выдавил я, чувствуя, как краснею от собственной косноязычности.

– Ах, мама, – улыбнулся Николай Петрович. – Что ж, мамы обычно чувствуют, какой путь лучше для их детей. Но давайте сначала определим ваши музыкальные способности. Меня интересует, прежде всего, ваш слух.

Его речь звучала как иностранный язык – красиво, но не совсем понятно. Кто такой Платон? Почему музыка воспитывает душу? И что значит «восприимчивым к красоте мира»? Я чувствовал себя так, словно попал на урок для старшеклассников, где все понимают, о чём речь, кроме меня.

Он подошёл к стоявшему у стены пианино, открыл крышку и нажал на клавишу.

– Повторите, пожалуйста, этот звук, – попросил он.

Я попытался воспроизвести услышанное, но из моего горла вырвался звук, больше напоминающий мяуканье простуженного кота, чем музыкальную ноту.

Николай Петрович терпеливо нажал другую клавишу:

– А теперь этот.

– А-а-а-а, – протянул я, стараясь попасть в тон, но звук опять вышел каким-то сиплым и не имеющим ничего общего с тем, что издавало пианино.

Я снова попытался, и снова потерпел неудачу.

После нескольких таких попыток Николай Петрович закрыл крышку пианино и задумчиво посмотрел на меня поверх очков.

– Должен вас огорчить, юноша, – произнёс он с той же интонацией, с какой, наверное, врач сообщает пациенту неприятный диагноз, – слуха у вас практически нет. По крайней мере, на данном этапе развития.

– То есть я не гожусь? – спросил я с плохо скрываемой надеждой. В моих планах уже мелькали игры в войнушку во дворе и вечера, свободные от необходимости «развивать творческие способности».

– Однако, – продолжил Николай Петрович, неожиданно оживившись: – возможно у вас есть другое качество, не менее важное для музыканта.

Он взял со стола карандаш, снял очки, задумчиво пожевал дужку, а потом, словно решившись, начал отстукивать ритм. Его пальцы двигались с той особой точностью, которая приходит только с многолетним опытом, – будто внутри у него работал безупречный метроном.

– Повторите, пожалуйста.

Я взял другой карандаш и достаточно точно воспроизвёл услышанное.

– А теперь вот это, – он отстучал более сложный ритм.

Тук-тук, тук-тук-тук, тук, тук-тук… Моя рука двигалась почти автоматически, словно она запомнила этот ритм ещё до того, как он прозвучал. Не задумываясь, я отстучал точно такой же рисунок, даже с теми же акцентами, которые делал Николай Петрович.

И снова я справился с заданием.

В глазах Николая Петровича мелькнула та особая педагогическая мудрость, которая позволяет найти применение даже самым безнадёжным случаям.

– Зато мальчик чувствует ритм, – пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. – И довольно неплохо для его возраста.

– Понимаете, в духовом оркестре это не менее важно, чем слух, – продолжил он уже громче, обращаясь ко мне. – Слух можно развить, а вот чувство ритма… это либо есть, либо нет. И у вас оно есть, причём весьма недурное.

Его слова неожиданно польстили мне. Впервые в жизни кто-то сказал, что у меня есть способности хоть к чему-то! Я невольно приосанился, мысленно примеряя на себя роль музыканта.

Он задумчиво потёр подбородок, изучая меня взглядом, в котором читалась какая-то внутренняя борьба. Затем его лицо просветлело, и он произнёс с неожиданным оптимизмом:

– Знаете что, молодой человек? Я всё-таки возьму вас в наш оркестр, даже без особого слуха. Правда, достанется вам самая большая труба – геликон-бас, – развел широко руками Николай Петрович, по всей видимости показывая размер музыкального инструмента. – Это основа, фундамент всего оркестра. Когда будет ударять барабан, вы будете дудеть в мундштук. Вот и вся хитрость. С вашим чувством ритма вы прекрасно справитесь.

– А это… сложно? – осторожно поинтересовался я.

– Нет-нет, – заверил меня Николай Петрович. – Геликон-бас даёт основной тон, он не исполняет сложных музыкальных пассажей. В каком-то смысле, вам повезло – не нужно учить ноты, сложные переходы. Главное – вовремя вступать и держать ритм. А с этим у вас, я уверен, проблем не будет.

Слова «не нужно учить ноты» звучали как музыка для моих ушей. Может быть, этот духовой оркестр не такая уж плохая идея?

Он встал, давая понять, что прослушивание окончено.

– Приходите в четверг к пяти часам. Начнём ваше музыкальное образование.

Так я, сам того не ожидая, стал музыкантом духового оркестра. В четверг, как было велено, я явился на первое занятие, и Николай Петрович торжественно вручил мне мой инструмент.

Сияющий медным блеском геликон-бас казался размером почти с меня самого. Это была огромная труба, свёрнутая в форме гигантской улитки, с широким раструбом и тремя клавишами-вентилями. Надевалась она через плечо, как гигантская металлическая удавка, и даже пустая весила, казалось, не меньше пуда.

Я застыл, разинув рот, когда увидел это чудовище. Здоровенный медный монстр, который, казалось, только что сбежал из кунсткамеры, был почти с меня ростом! Остальные ребята из оркестра – человек пятнадцать мальчишек разных возрастов – с интересом наблюдали за моей реакцией, явно предвкушая забавное зрелище.

– Э-э… и я должен на этом играть? – пробормотал я, всё ещё не веря своим глазам.

– Вот ваш инструмент, – сказал Николай Петрович с таким видом, словно вручал мне ключи от новой квартиры. – Обращайтесь с ним бережно, и он отплатит вам прекрасной музыкой.

– А как в него… э-э… дудеть? – спросил я, разглядывая металлического монстра.

– Не «дудеть», а «извлекать звук», – мягко поправил меня Николай Петрович. – Это делается следующим образом: вы прижимаете мундштук к губам, вот так, – он показал на своём тромбоне, – и выдыхаете воздух, одновременно вибрируя губами. Попробуйте.

Я взял в руки инструмент, почти падая под его тяжестью. Кто-то из мальчишек хихикнул, но Николай Петрович строго посмотрел в сторону смешка, и звук тут же оборвался.

– Надевайте его через голову, – посоветовал он. – Вот так, чтобы труба легла на левое плечо, а мундштук был перед губами. Правильно, именно так. Теперь правой рукой придерживайте за вентили, а левой – за изгиб трубы. Хорошо, очень хорошо!

Я стоял, обвешанный медью, как новогодняя ёлка игрушками, чувствуя себя нелепо и в то же время почему-то гордо. Всё-таки это выглядело внушительно – почти как настоящий взрослый музыкант! К тому же, остальные ребята смотрели на меня уже не с насмешкой, а скорее с любопытством – справлюсь ли?

Я приложил холодный металлический мундштук к губам и с силой выдохнул, пытаясь вибрировать губами, как было сказано. Из трубы вырвался звук, напоминающий рёв раненого слона, а не музыкальную ноту.

Мальчишки засмеялись, но не зло, а как-то по-товарищески. Один из них, рыжий конопатый пацан с трубой поменьше, ободряюще подмигнул мне:

– Нормально! У меня вообще с первого раза ни звука не вышло. А ты сразу как слон протрубил!

– Неплохо для первого раза, – дипломатично заметил Николай Петрович, хотя я видел, как он слегка поморщился. – С практикой у вас будет получаться всё лучше и лучше. А теперь попробуйте нажать на первый клапан и снова извлечь звук.

– Какой из них первый? – растерянно спросил я, глядя на три одинаковых металлических штуковины.

– Вот этот, ближайший к мундштуку, – терпеливо объяснил Николай Петрович. – Нажимайте его указательным пальцем. Вот так, правильно. А теперь выдыхайте.

Я снова приложил губы к мундштуку, нажал на указанный клапан и дунул что было сил. На этот раз звук вышел чуть ниже, но такой же громкий и неуклюжий.

– Прекрасно, прекрасно, – кивнул Николай Петрович. – А теперь давайте попробуем все вместе. Я буду дирижировать, а вы вступайте на счёт «раз». Считаем: и раз, и два, и три…

Во время первых репетиций я едва удерживал выданное мне духовое чудовище. Мои губы быстро уставали, пальцы путались в клапанах, а лёгкие, казалось, вот-вот вывернутся наизнанку от усилий, необходимых для извлечения звука. Но Николай Петрович был удивительно терпелив.

– Держи ритм, – повторял он, отбивая такт своей дирижёрской палочкой, – просто держи ритм, остальное приложится. Бас – это основа оркестра, его фундамент, без которого всё здание музыки рассыплется.

– Дыши глубже, – советовал мне рыжий, которого звали Игорем. – Набирай воздух вот сюда, в живот, а не в грудь. И не дуй резко – дуй ровно, как при задувании свечи.

Я старался следовать его советам, но всё равно после каждой репетиции чувствовал себя так, словно пробежал кросс. Губы болели, щёки ныли, а плечо, на котором висел тяжеленный инструмент, просто отваливалось.

– Ничего, – успокаивал меня Игорь. – Скоро привыкнешь. Я вон тоже первое время еле до дому доползал, а теперь – как орешки щёлкаю!

Постепенно, от занятия к занятию, я начал осваивать свой инструмент. Научился правильно дышать, не раздувая щёки, как хомяк; понял, как нажимать на клавиши, чтобы извлекать разные ноты; освоил несколько простейших партий, состоявших, в основном, из долгих, утробных «ту-у-у» в такт ударам барабана.