Андрей Булычев
Драгун. Крест за Базарджик

Часть I. На Дунай

Глава 1. Большая политика

– Тише, не шоволи башкой, Лёнька, а то ненароком кожу срежу! – буркнул недовольно Клушин. – Последний узелок остался. Во-от, во-от, ещё чуток. Ах ты ж, зараза, похоже, нитка вросла. Ваше благородие, позвольте ваш ножичек спросить, которым вы перья подрезаете? – обратился он к сидевшему за столом Гончарову. – Он маленький, удобственный, а узелок я тут шильцем поддену.

– Ваня, передай. – Тимофей протянул толкущемуся рядом Чанову свой перочинный нож. – Может, я тебе помогу, а Степанович? Давай сам попробую поддеть, а ты этот узел срежешь?

– Не-ет, Тимофей Иванович, сам я, – отказался тот, мотнув головой. – Тут делов-то. Ещё бы этот башкой не крутил. Сейчас, ещё маненько, и всё уже. А ну-ка. – И он, поддев узел остриём шила, ловко его подрезал. – Ну вот и всё, готово, проливай хмельным, Ваня, – обратился он к Чанову, вытаскивая остатки нити из зарубцевавшейся раны. – Во-от, я же говорил, Леонид, ты у меня как новенький будешь, и ни к какому лекарю даже обращаться не нужно. Ну как, ваше благородие? Гляньте. – Он отступил в сторону.

– Красота-а, – покачав головой, произнёс Тимофей. – Через месяц волосы отрастут, и вообще не заметно будет. А тебе ведь с этим шрамом даже и лучше, Лёнька. Солидней. Вид прямо как у бывалого вояки. Я бы сказал – эдакий унтерский, важный вид.

– Так-то я и есть уже бывалый, – шмыгнув носом, заявил Блохин и потрогал на груди Аннинскую медаль. – Как-никак седьмой год уже, небось, с вами бок о бок служим.

– Как петух ты бывалый, Лёнька, – откручивая крышку фляги, заметил Чанов. – Только вот с перьями маненько общипанными. И всё одно недотягиваешь до унтера.

– Ага, боишься, что подсижу тебя, Ванька? – хмыкнув, не удержался от вопроса Блохин. – Да лей ты уже давай! Ну чего застыл?

Чанов пролил тонкой струйкой из фляги багровеющий шрам, и в воздухе запахло хмельным.

– Больно надо мне бояться, – проворчал Чанов. – Сказал бы их благородию, что командирствовать хочешь, глядишь, он и поставил бы тебя на отделенного. И мне было бы меньше забот.

– Готово, ваше благородие. – Промыв в тазике перочинный нож и протерев ветошью, Клушин положил его на стол. – Ещё бы хоть пару дней каску Лёньке не надевать, вообще бы надёжно поджило.

– Спасибо, Архип Степанович, – поблагодарил дядьку Тимофей. – Видишь как, и к лекарю ходить даже не нужно, сами справились. Ещё бы Медведев с Егоркиным поправились, весь взвод бы тогда в строй встал. А ты, Лёнка, и правда походи пока в фуражной шапке, верно Степанович говорит, ни к чему тебе каска.

– Ваше благородие, так нам что, на форт к развилке завтра выходить али так же у арестного склада на карауле пока стоять? – поинтересовался Чанов. – А то господин капитан давеча говорил, что егерей к нему нужно определять. Дескать, нечего кавалерию к такому стоянию привлекать, она для быстрого наскока нужна.

– Пока приказа сменяться не было – стоим, – пожав плечами, ответил прапорщик. – Егеря жалятся, что у них только две неполные роты здесь, а помимо дежурства в форту, ещё и у села приходится пикеты выставлять. Ноябрь на носу, слышал я, что шах войско по домам до весны распустил. Сами знаете, братцы, персы зимой не воюют. Так что, глядишь, скоро и нас к основным силам полка отведут.

– Хорошо бы, – вздохнув, сказал Чанов. – А то тут среди гор скоро ох как несладко будет. Ваше благородие, пойду я пока часовых у склада сменю, а потом и к обеду можно готовиться.

– Меняй, Иван Ильич, – согласился Гончаров. – Ты за командира отделения сейчас, так что смотри сам, этот пост и будет пока за вашим отделением.

– Пошли, хватит чесаться, – толкнув локтем Блохина, буркнул Чанов. – В караул с нарушением формы тебя никак пока не поставишь, значит, будешь ты, Лёнька, за артельных готовщиков у нас.

Двое драгунов, подхватив стоявшие у стены ружья, пошли к двери.

– Ой-ой-ой, какие мы важные, прямо раскомандовался он, – донеслось уже с улицы. – Вот дай человеку власть, вся сущность-то его сразу и раскроется.

– Тимофей Иванович, я, пока спокойно, свожу Янтаря перековать? – спросил мывший в тазу ножницы и какие-то железные приспособы Клушин. – Там на левом заднем копыте подкова немного шатается, да и другие мне не больно уж нравятся. Ранней весной, перед большим походом, на квартировании ведь только их ладили, а с тех пор сколько это по горам пришлось ездить. Кузнец Газар не шибко ещё покамест занят, спешить не будет, значит, хорошо всё сделает. А то потом вдруг команда к выходу поступит, и пол-эскадрона к нему разом ринется. А до Тифлиса непростой ведь переход, тут всякая слабина может бедой обернуться.

– Тоже думаешь, скоро в дорогу? – подняв голову от бумаг, поинтересовался Тимофей.

– Да кто же его знает, – пожав плечами, промолвил многоопытный денщик. – То ведь только лишь большому начальству одному известно. Однако я бы, ваше благородие, поостерёгся. А то вдруг день дадут на сборы, и бегай как ошалелый.

– Так обычно и бывает, – согласился с ним Тимофей. – Сколько нужно за работу, Степанович?

– Есть пока деньги, вашбродь, – отмахнулся Клушин. – У меня ещё три рубля с полтиной серебром и восемь копеек медью в кошеле лежат. Ежели никаких затруднений не случится, должно до рождественской трети этого хватить. В кошелевскую, теперь уже чановскую артель порционные мы отдали, офицерские приварочные нет-нет тоже дают. Хмельное вы с господами вовсе не употребляете, в карты деньги не проигрываете. А на этом завсегда ведь самые траты у их благородий случаются. Так что хватает всего. Может, вам чего прикупить, пока овощ и фрукт копе-ешный? А то ведь холода придут, враз всё подорожает.

– Недоуздок изношенный – три штуки, трок с кольцами – два, поводья – четыре, – бубнил, подбивая подлежащую замене конскую амуницию взвода, Тимофей. – Что говоришь, Степанович? – Он поднял голову от бумаги. – Овощи и фрукты? Да, конечно, покупай, сейчас самое время для них. И как только деньги будут к концу подходить – скажи. У меня ещё остались с прошлой трети, восполню убыль. Так, дальше: потники – три штуки, вальтрап, ага, нет, вальтрап мне точно не дадут списать, он нового образца, тёмно-зелёный. Пусть штопает Ярыгин. Далее: подперсье и пахвы. Так, здесь на черновом списке два комплекта указано, а показывали с износом только один, который Плужин приносил со своего Каштана. А у кого же второй тогда? У Кузнецова? Нужно уточнить…

– Ваше благородие, позвольте?! – забарабанили в дверь.

– Заходи! – крикнул Гончаров, и в открывшийся дверной проём заскочил эскадронный вестовой.

– Господин прапорщик, драгун Платонов! – представился он громогласно. – Их благородие господин капитан просили вас срочно к нему прибыть! – И, оглядев комнату, понизил голос: – Тимофей Иванович, с Шуши какой-то майор важный при казачьей сотне приехал, говорят, что самим генералом посланный. С нашим капитаном они закрылись, разговаривают. А Павел Семёнович потом дверь открывает и кричит мне: «Семён, бегом за Гончаровым! Бегом, говорю!» Ну вот я и припустился.

– Майор от генерала, интересно, – откладывая в сторону перо, отметил Тимофей. – С чего бы это генералу и какой-то прапорщик был интересен? Ладно, пошли, Семён. – И, одёрнув мундир, вышел вслед за вестовым на улицу.

– Подсаживайтесь к столу, Тимофей. – Облачённый в егерский мундир средних лет худощавый штаб-офицер кивнул на скамью представившемуся драгуну. – Майор Воскресенский Алексей Михайлович, адъютант его высокопревосходительства генерала от кавалерии Тормасова. У меня к вам несколько вопросов, молодой человек, – произнёс он, глядя в глаза прапорщику.

– Алексей Михайлович, я, пожалуй, пойду посты проверю? – спросил, вставая из-за стола, Кравцов. – Может быть, вам что-то ещё нужно?

– Нет, спасибо, Павел Семёнович. Идите, а мы пока с вашим офицером потолкуем. Я потом, как только закончим, вас позову. Ну что, Тимофей, эскадронное, да и полковое, начальство отзывается о вас весьма лестно, – проговорил он, когда капитан вышел. – Распорядительный, сметливый, храбрый командир, во взводе всегда порядок. В недавних боях по закрытию горных проходов персам хорошо себя проявил. Даже благодарность от их высокопревосходительства получил, что, конечно, похвально. А недавно и вовсе целый купеческий караван задержал, в бой с ним вступил, людишек торговых побил. Я что-то не так сказал? – заметив, как встрепенулся драгун, поинтересовался Воскресенский.

– Прошу прощения, господин майор, но в бой с караваном мой взвод не вступал, – решил внести ясность Гончаров. – Был открыт ответный огонь по двум ехавшим в караване вооружённым людям, по тем, которые убили двоих моих драгунов, а одного ранили. Один из них пытался застрелить и меня, да спас денщик, прострелив ему руку.

– Да-да, я это всё читал из вашего рапорта, – не стал спорить майор. – Однако задержанный и раненный вами подданный Франции некий монсеньор Клермон Жан-Луи-Поль-Франсуа, который, кстати, имеет титул графа, в написанной на имя самого нашего императора жалобе отмечает, что, будучи мирным путешественником и учёным-натуралистом, изучающим природу Кавказа, был подвергнут нападению со стороны некого русского прапорщика Гончарова и его людей, кои пытались его убить и прострелили ему руку. Потом он, уже будучи раненным, был ограблен, избит и даже раздет на глазах у туземцев. Отчего весьма пострадала его честь, а всё личное имущество было утрачено. Он же сам ничего враждебного супротив русских властей, с его слов, не предпринимал, его вина могла быть только лишь в том, что он испугался выстрела, произведённого одним из торговых людей каравана. И что он побежал оттого прочь, боясь за свою жизнь.

– Ловко, – заметил Тимофей. – Так это ведь он лично Хрисанова Яшку, моего драгуна, из пистоля застрелил и уже разряженным им голову другому драгуну рассёк. А потом, когда убегал, в меня из второго хотел стрелять, да не успел, опередили.

– А вот граф, я повторюсь, совершенно по-другому рассказывает. – Воскресенский развёл руками. – Говорит, что одного вашего драгуна на дороге убил торговый человек из каравана, а потом он же ударил рукояткой пистоля другого по голове и, уже когда убегал, застрелил ещё одного из погони. Ну и сам тоже пал от пули. Причём все купцы, которых доставили под конвоем в Шушу, подтвердили то, что он говорил, слово в слово, а ещё и прибавили к рассказу монсеньора, как вы их всех избивали и как грабили караван.

– А оборонительные схемы многих наших крепостей, небось, говорят, что тоже мы им подкинули? – хмыкнув, предположил Гончаров. – И запрещённое к перевозке оружие с порохом тоже в повозки мы подложили?

– Ну-у, немного, конечно, не так, – улыбнувшись, возразил майор. – Ссылаются на убитого вами. Дескать, что две арбы и вьючная лошадь с запрещённым товаром принадлежали ему. И схемы эти, бумаги, якобы они видели, как вы лично доставали, вспарывая своим горским кинжалом кафтан убитого. У вас ведь был при себе кинжал, Тимофей?

– Был, – произнёс тот глухо. – Трофейный, я его всегда с собой на выезд беру и пистоли с кобурами надеваю. Не раз всё в бою выручало. Но только вот бумаги я в одежде этого самого Клермона нашёл, взрезав подкладку.

– И кто это может подтвердить? – поинтересовался Воскресенский.

– Да человек десять моих драгун это видели! – воскликнул горячо Гончаров.

– Драгуны ваши видели, – повторил за ним майор. – А кто-нибудь из офицеров?

– Да там только лишь подпоручик из егерей был, – вздохнув, ответил Тимофей. – Но его тогда к повозке позвали, в которой оружие нашли. Вы мне не доверяете? А как же то, что этот француз под разными личинами по нашей и вражеской земле передвигался под видом караванщика. То он Джавадом, то Галибом назовётся. Не зря же я его заприметил. Для чего такие сложности обычному путешественнику-натуралисту?

– Нда, натуралист, – хмыкнул майор. – Успокойся, Гончаров, если бы мы тебе не доверяли, то разговор бы сейчас совсем по-другому шёл и совсем в другом месте. Могу тебе приватно сказать, что в этом деле замешана большая политика. Сам, небось, знаешь, после Тильзита мы с Наполеоном союзники и велено вести себя с его подданными крайне обходительно, не давая никаких поводов для ссор и разногласий. А вот атташе французский, что при ставке нашего главнокомандующего сейчас находится, такой скандал поднял! Ногами топает, в Санкт-Петербург одну за другой жалобы отправляет и своим императором грозится. Дескать, какой-то дикий русский кавалерист мало что учёного-путешественника, так ещё и целого графа унизил на глазах у множества туземцев и простых солдат. Покалечил, избил его несчастного, раздел, всяческими похабными словами при этом оскорблял. И бумаги эти, что были найдены, якобы вовсе даже не ему принадлежали, а тому караванщику, которого убили. А как знать, может, он, этот убитый, для англичан, для общих наших врагов шпионил? А русские совершенно безосновательно подозревают такого чистого, практически святого человека, каковым является уважаемый монсеньор Клермон Жан-Луи-Поль-Франсуа. Которого, заметь, знает и ценит сам великий император Франции Наполеон Бонапарт! И твои эти рассуждения о том, как монсеньор назывался – Джавадом или Галибом, они тут совершенно не важны. Может, просто так хотелось ему под видом скромного торговца-странника путешествовать и местные красоты изучать? Сжиться, так сказать, с туземцами, раствориться среди них, чтобы лучше всё окружающее понять. Вот, наверное, именно так и ответит атташе, задай ему кто-нибудь твой вопрос. Жаль, прапорщик, что второго вы убили тогда. Может быть, останься он в живых, и удалось бы его разговорить. А так остаётся только один лишь граф Клермон.

– И что теперь? – спросил, глядя в глаза Воскресенскому, Тимофей. – Признать за собой несуществующую вину, извиниться перед шпионом, который убил двоих моих людей, дабы «не давать никаких поводов для ссор и разногласий»?

– Никто от тебя не требует себя оговаривать или извиняться, – со вздохом заявил майор. – Неужто мы не понимаем всего? Однако проверку провести положено, чтобы, буде запрос из Санкт-Петербурга, доложиться туда по всей форме. Опрошу того подпоручика, который с тобой тогда был на дороге, пяток нижних чинов ещё, и довольно. Тебя более тыркать не буду, не волнуйся, твой рапорт уже и так в ставке у командующего есть. Караванщикам придётся отдать всё их имущество, кроме, конечно, запрещённого, и пусть ступают себе в пределы своей Персии, мы с торговцами не воюем. На их жалобы о разграблении каравана плевать, понятно, что это навет. Возьмём только подписи о возвращённом имуществе, и довольно. А вообще ты, Гончаров, молодец, как бы то ни было, а ведь шпиона разоблачил, срисованные им наши укрепления изъял. Это сейчас французы нам как бы союзники, а пройдёт лет пять, кто знает, как оно там повернётся. Ладно, не смею тебя более задерживать, занимайся своими делами и крикни там вестового, будь любезен.

– Слушаюсь, господин майор. – Тимофей кивнул и вышел из командирского дома.

Глава 2. В Тифлис

Майор Воскресенский пробыл у Аракса два дня и убыл в Шушу. Тем временем служба на дальней заставе шла своим чередом. Выходили драгунским полуэскадроном и ротой егерей к форту на дорожную развилку, меняя отдежуривших. Объезжали дозором оба берега реки. Занимались нехитрыми делами на постое. Погода тем временем становилась всё хуже, по ночам начало хорошо подмораживать, а днём зачастую шёл мелкий противный дождь. И всё время, не прекращаясь, дул холодный, порывистый ветер с гор.

– Скорее бы в Шушу или Елисаветполь, что ли, отозвали, – проворчал, кутаясь в шинель, егерский подпоручик. – Из нашего полка, поговаривают, уже половина рот туда пришла. Первыми тех, которые у горных перевалов стояли, сняли, потому как там снег выпал. Интендантский капитан, что вчера с караванными приехал, нашему майору поведал о том, что командующий с основным войском на Тифлис выступил. По вам-то ничего не слышно, Тимох? Где зимой полк квартироваться будет, в Шуше, Елисаветполе или в Тифлисе?

– Да Бог его знает. – Драгунский прапорщик пожал плечами. – Нам же не сообщают заранее. Эскадронный командир слышал вроде, что на зиму в Тифлис хотели всю кавалерию отводить. Так-то там сейчас основные полковые квартиры.

– О-о-о, это вам сколько же ещё туда идти, да по такому холоду, – покачав головой, посочувствовал подпоручик. – Сейчас вообще с небес лить начнёт, а потом и дороги снегом завалит. Коли так далеко следовать, значит, пораньше нужно эскадроны отводить.

– Да нам к таким маршам не привыкать, Денис, – вздохнув, произнёс Гончаров. – Я и не помню, чтобы мы по хорошей погоде когда-нибудь на постой уходили, всё время по ненастью. Начальство осторожничает, хочет убедиться, что персы за Тебриз ушли и опасности нашествия нет, потом уже войска на квартиры убирает.

– Да это поня-ятно, – протянул егерь. – А в марте обратно в заслоны. Тебя майор этот, адъютант генеральский, не мучил более вопросами? А то я ведь три раза ему рапорт переписывал по тому каравану.

– Не-а. Как в первый раз с ним поговорили, он трёх моих драгунов опросил, и всё, отстал, при отъезде только лишь головой кивнул, когда мимо проезжал.

– Нда-а, вот же канители сколько с этим караваном, – рассуждал подпоручик. – Ещё и виноватыми остались. Ладно, авось успокоится. Капитан интендантский, который из Шуши прибыл, особо не церемонится с купцами. Я перед убытием к форту у арестантского амбара проходил, слушаю, он выкрикивает одного: «Зульяр из Тебриза, а ну заходи с двумя подручными! Десять минут тебе, чтобы вынести свой товар! Время пошло, быстрей!» Тот, который самый старший из караванщиков, бегом в амбар метнулся с подручными, а капитан снова кричит: «Милад из Сараба, жди, ты следом заходишь!» И правильно, так с ними и надо. Если канителиться и все ахи этих персов слушать, то там на неделю у амбара восточный базар затянется.

– Ну да, капитану-то, небось, обратно в город поскорее хочется, а не у Аракса с купцами под дождём лаяться, – заметил Тимофей. – Вот он их и подгоняет.

Уже после обеда со стороны селения показался тот самый караван, груз которого хранился две недели в арестном амбаре. Старший из купцов показал русским офицерам разрешительные бумаги, был крайне любезен и всё пытался всунуть бакшиш – небольшой, позвякивающий металлом кошель – Тимофею.

– Оставь себе, Зульяр, – отмахнулся прапорщик. – Или у тебя опять что-нибудь запрещённое в повозках?!

– Нет, господин, нет, всё большой начальник проверять! – воскликнул тот испуганно. – Потом бумага с печать давать. Только хороший товар нам отдавать, плохой, не наш товар, весь в сарай остаться. Тот товар не мы, тот товар, господин, чужой купец везти! Нам ничего не сказать. Зульяр слушаться белый царь, только хороший товар караван возить!

– Всё, идите уже! – буркнул, отходя от купца, Гончаров. – Демьян Ерофеевич, выпускайте караван! – крикнул он Плужину.

Со скрипом и грохотом прокатились арбы, процокали копыта вьючных коней, и у форта на дорожной развилке стало опять тихо.

– Ну всё, больше торговых долго теперь не будет, – заключил, провожая взглядом вьючных, егерский подпоручик. – Зря бакшиш не взял, Тимофей, поделили бы его пополам, лишними деньги не бывают.

– Вот и взял бы тогда сам.

– Так не мне же давали. Странный ты какой-то, Тимоха.

Семнадцатого ноября в селение у Аракса прибыла полусотня казаков во главе с хорунжим Глазиным, и над речной долиной разнёсся напев трубного сигнала «Командирский сбор». Вскоре офицеры второго драгунского эскадрона слушали наставления своего командира.

– Господа, с полусотней казаков доставлен пакет от подполковника Подлуцкого, – оповестил всех собранных капитан Кравцов. – Наш полк выдвигается к месту зимнего квартирования в Тифлис. Эскадрону приказано прибыть в Елисаветполь не позднее двадцать пятого числа. Полторы сотни вёрст в это время, сами знаете, быстро никак не проскочишь, так что на сборы даю время один день. Даже и того меньше, учитывая, что скоро уже обед и половина его, считай, что прошла. В любом случае завтра утром наш эскадрон должен будет выйти из селения. Так что не смею задерживать вас более, готовьте своих людей к переходу.

Началась обычная в таких случаях суматоха. Унтеры и взводные командиры дали нагоняй рядовым драгунам, и сонное селение стало походить на разворошённый муравейник. Нужно было увязать вьюки, проверить всю конскую амуницию и починить, кому-то потребовалось срочно перековать коня, запастись фуражом и провиантом. Дел хватало всем. Тем не менее ранним утром восемнадцатого ноября колонна второго эскадрона драгунского Нарвского полка вышла из селения на северо-восток, огибая справа Карабахскую горную гряду. Через три дня она достигла большого Бакинского тракта и вечером двадцать четвёртого вошла в восточные ворота города-крепости Елисаветполь.

– Наш эскадрон последним подошёл, все остальные уже давно здесь, – оповестил своих офицеров капитан Кравцов. – Командир полка спешит с выходом. Главного интенданта при мне отругал за нерадивость, два дня ему дал времени на подготовку полкового обоза. Основная колонна уже послезавтра выходит, а вот весь обоз на следующий день, двадцать седьмого. Нашему эскадрону, как только что подошедшему, и поручено его охранять. Так что двое суток отдыха у нас здесь есть. Места под временный постой взводам определены, сейчас каждому командиру раздадим список с адресами. Всё взводное имущество, господа офицеры, размещайте там, где сами на квартирах встали. В артелях пусть драгуны только лишь по мелочи держат. Савелий Иванович, нужно, чтобы три арбы и вьючные лошади из эскадронного обоза около меня были, – предупредил эскадронного каптенармуса капитан. – Это у самых Тифлисских ворот, там, где хлебные амбары прошлого правителя Гянджи Джавад-хана стоят.

– Понял, ваше благородие, знаю это место, – подтвердил тот. – Мы ещё три года назад там квартировались.

– Вот-вот, всё верно. Займёте один из малых амбаров, Игнат Матвеевич покажет какой. Ну всё, разводим эскадрон на постой.

Взводу Гончарова определили пять домов неподалёку от северного выезда из города, а для размещения коней выделили место в бывшей ханской конюшне. Всё взводное имущество умещалось в одноосной повозке и на двух вьючных лошадях.

– Тише, тише толкай! Заводи помалу! Сто-ой! – командовал разгрузкой Чанов. – Всё, отцепляй арбу, выноси поклажу, братцы!

Драгуны подхватывали мешки с овсом и крупой, сухарные кули, патронные ящики, котлы, ранцы, всякую всячину из арбы и заносили внутрь хозяйского сарая. Тимофей, удостоверившись, что здесь порядок, решил проверить, как разместили коней. Нужно было ещё заглянуть в полковое интендантство и выполнить поручение капитана – оставить там фуражный запрос на весь эскадрон. Отойдя за поворот, решил вернуться.

– Ваня! – крикнул он, заходя во внутренний двор. – Караульного из своего отделения у сарая пока оставишь. Потом его ближе к ночи из отделения Плужина поменяют.

Переносивший тяжёлый рогожный куль Казаков при крике командира споткнулся, и его ноша, звякнув металлом, ударилась о косяк.

– Гришка, зараза! – ругнулся на молодого драгуна Чанов и, подбежав к амбару, заслонил драгуна.

– Так, вы чего это там суетитесь? – нахмурившись, стал выяснять Тимофей. – А ну-ка, постой, Казаков!

– Ваше благородие, да там так, трофейного немного, – обернувшись, проговорил вмиг покрасневший Чанов. – Ну бывает же такое, подберёшь иной раз после боя, глядишь, оно и пригодится. У нас вон у каждого пистоли из трофейного при себе. Да и на обмен, если вдруг порцион уменьшат, можно аккуратно сбыть.

– Ты кому об этом рассказываешь, Ваня? – пристально посмотрев в глаза драгуну, произнёс Гончаров. – Почему от меня прятали?

– Да мы не прятали, вашблагородие, – отведя глаза, пробормотал тот. – Мы так, просто.

– А то я не понял, – хмыкнул Тимофей. – У тебя на лице, кстати, Иван, всё написано. Как рак вон стоишь красный, а глаза прячешь. Ну-ка показывайте, что там в куле!

– Показывай, Гришка, – вздохнув, сказал печально Чанов. – Теперь-то чего уже скрывать.

– Сабля простая, в деревянных ножнах, ну клинок неплохой так-то, вовсе не битый. – Тимофей отложил в сторону холодное оружие. – А вот эта уже побогаче. – Он достал другую, в украшенных накладным серебром металлических ножнах. – Карабин французский, хм, совсем новый. На перевале, у поворота дороги, небось, взяли? – посмотрев на Чанова, уточнил командир взвода. – Ну-ну, я так и подумал. Кинжал, ещё один, два пистоля. Вроде турецкие. Так, а это что ещё в рогоже? – Он потряс находящийся в куле отдельный мешок.

– Да не знай, – пожав плечами, пробормотал Чанов. – Там в масле всё, ваше благородие. Испачкаетесь. Может, ну его, не надо?

– Ну как же это «не надо»? – усмехнулся Тимофей. – Отмоюсь уж как-нибудь потом. Ого-о! – воскликнул он, доставая из мешка новенькую жирно смазанную фузею. – Ну-ка, ну-ка. Тула. 1808. Хм, в прошлом году была выработана. Не пехотная, ствол укороченный, значит, егерская. Ну и вторая, видать, такая же?

Потянув за скользкий от масла ствол, он вытащил из мешка такое знакомое ему ружьё.

– Мать честная, так это же наш драгунский мушкет! – воскликнул он, отщёлкивая полку замка. – Ну точно! Один в один как мой, только совсем новенький! Так, а тут что на дне?

– Пистоли там, – шмыгнув носом, пробубнил Казаков. – Давайте я сам, вашбродь, ну чего вы грязнитесь. – И один за другим выложил на рогожу четыре драгунских пистоля.

– Ваня, голубь сизокрылый, а ты мне ничего не хочешь рассказать? – перехватив взгляд Чанова, произнёс с нажимом Тимофей. – А ну-ка, Гришка, отойди. – Он кивнул молодому драгуну. – Иди вон на улицу, что ли, выгляни, погляди, никого из чужих там нет? А то Копорский с Кравцовым должны были взводы проверять. Ну-у, давай рассказывай. – Гончаров повернулся к Чанову, когда молодой драгун отошёл. – Вы что, армейское интендантство ограбили?

– Нет, что вы, вашбродь! – воскликнул тот испуганно. – Чего я не понимаю, что ли? Да за такое петля! С каравана это, Тимофей Иванович! Не армейское это, не казённое!

– С какого такого каравана? – Гончаров прищурился. – Ты говори яснее, не тяни. Не в твоих интересах это сейчас.

– Да это с того, на котором Васильевич с Яшкой погибли! На котором хранцуза повязали! – зачастил Чанов. – Ну там же ещё запрятанное оружие и порох везли. Его в амбаре арестантском хранили, да только вот не всё успели описать, мы это ещё до учёта отобрали. – Он показал на лежавшее у ног оружие. – Ну а чего, вашбродь? Заберут, и как в омут, и не знай, кому оно в руки вообще попадёт. А так мы его как бы трофеем взяли. В бою. В котором ещё и кровь к тому же пролили. Ну вот и себе маненько потому оставили. Сами знаете, всякое же может быть, а вдруг пригодится? Пистоли-то и для молодых в самый раз будут. Ну вы же сами говорили – каждому по одному. Да мы и взяли-то совсем немного, едва ли десятую часть от всего запретного груза. Вашбродь, ну ведь никто и слова не скажет за недостачу? Ну ведь мы до учёта забрали? Оно ещё и до амбара даже не успело доехать! Ну ведь не казённое скрали?

– Нда-а, ну вы даёте. – Гончаров укоризненно покачал головой. – Это ведь как ещё поглядеть, Ваня. Весь запретный груз с каравана-то ведь в казну в итоге был изъят и отписан. А у неё, получается, теперь недостача двух ружей и четырёх пистолей. А каждое ружьё, как мне помнится, Терентьев рассказывал, что аж под десять рублей с завода казённым закупом идёт. Ну и пистоль – он, небось, тоже в половину его стоимости оценивается. Так что как бы под сорок рублей общий убыток казне выходит. Пустяк? Ну да, чего уж там сорок рублей, подумаешь, а ведь при графе Гудовиче, вспомни, за двугривенный мешок украденных плесневелых сухарей мушкетёров вешали. А ещё вопрос, как оно в караване такое новенькое оказалось. Ох, Ваня, Ваня! Ну ведь опытный служака, в отделенные командиры вышел, а такое творишь.

– Ваше благородие, Тимофей Иванович, ну мы же не для себя лично, мы же для общества, – проговорил тот сдавленным голосом. – Думали, свойское-то оружие – оно лучше иноземного на обмен пойдёт. А чего же делать теперь? Отнесу в интендантство сдавать, тогда точно под караул возьмут. В Куру скинуть?

– Кто ещё про оружие знает? – задал вопрос Гончаров.

– Так только мы с Лёнькой, ну и Гришка из молодых, – ответил Чанов. – Остальным пока не рассказывали.

– Так, так, так, трое, значит, – произнёс задумчиво Тимофей. – Ладно, убирай пока оружие в мешок. Никому про него не вздумайте рассказывать. Сейчас, Ваня, ты сам идёшь к полковым оружейникам и просишь у них слесарный инструмент, напильники, зубила – всё, что нужно для мелкой починки. Стираете, спиливаете клейма тульского оружейного завода, они в виде двух скрещённых молоточков на казённике выбиты и год выпуска. Только императорский вензель, не дай Бог, не трогайте. А так, как только можно, старите оружие.

– Как это – старим? – не поняв, переспросил драгун.

– Как-как, смазку всю досконально убираете, – буркнул Тимофей. – Скипидаром тщательно промываете, мыльной горячей водой, а потом царапаете дуло, как будто оно долго носилось, мелкие сколы на металле и дереве делаете. Только уж не увлекайтесь, чтобы совсем его не испортить. Затираете ложе с прикладом кирпичом, сажей загрязните, а потом её смываете. Ну ты сам посмотри, какой у тебя свойский мушкет. Вот чтобы примерно таким же и всё это оружие стало.

– А-а… Ух ты-ы, разу-умно, – протянул Чанов. – Ну да, тогда ведь и не скажет никто, с чего бы это новое тульское оружие у нас вдруг появилось. Старое-то – его, да, его можно и у горцев али у персов отбить. Небось, уж не одну фуражирскую партию они в этом году вырезали и их оружием завладели. Умён ты, Тимофей Иванович.

– Зато ты дурак, Ваня! – бросил раздражённо прапорщик. – Не знаю, каким местом вообще думал. Ладно, будем надеяться, что на этот раз пронесёт, только глядите не болтайте! И оружие это припрячьте пока! Если что, потом уж в Тифлисе его достанете. А пока приказываю его убрать и прикрыть получше!

– Понял, будет исполнено, ваше благородие! – Вытянувшись, драгун щёлкнул каблуками.

– Занимайся. Вот ведь, вместо того чтобы отдыхать после трудной дороги, сам себе с двумя такими же обалдуями дело нашёл. – Сокрушённо покачав головой, Гончаров пошёл со двора.

Глава 3. На балу

Как и было приказано Подлуцким, полковой обоз вышел из Елисаветполя утром двадцать седьмого ноября. Накрапывал не прекращающийся который уже день холодный мелкий дождь, и под этим дождём интендантские повозки и подразделения эскадрона Кравцова, вытягиваясь через ворота крепости, занимали свои места в длинной колонне. Четвёртому взводу прапорщика Гончарова надлежало идти в тыловом охранении до Шамхора и уже после него менять в авангарде драгун Маркова.

– Привет, Захар Иванович, как ты?! Поправился?! – проезжая от командира эскадрона обратно в хвост колонны, крикнул земляку Тимофей.

– Да всё хорошо, вашбродь! – отозвался тот. – Отступила вроде лихоманка! Фуражировка эта дурная в горах, чтоб ей! Промок сильно, а потом ещё и продуло, вот и захворал, аж огнём ведь две недели горел. Антипушки нет, так Фома за мной приглядывал. – Он кивнул на сидевшего рядом в повозке нестроевого. – Ничего-о, выкарабкался с Божьей помощью, слабость вот только осталась.

– Ты это, Иванович, брось – «слабость». – Тимофей погрозил ему шутейно пальцем. – Тебя там, в Тифлисе, семья дожидается. Марфа все глаза, небось, проглядела. Чтобы как огурчик был!

– Слушаюсь, вашбродь! – растянулся в улыбке дядька. – Буду. Жду не дождусь, когда Кура покажется. Хоть вперёд каравана беги. Вы с Лёнькой обещали сразу в гости зайти!

– Зайдём, Иванович, непременно зайдём, – заверил офицер и тронул поводья. – Но-о, пошли, Янтарь!

– Вместе в рекрутах были. – Захар кивнул вслед отъехавшему прапорщику. – Сначала в Уфимском депо, а потом в Астрахани. Шибко грамотный Тимоха, с того и в господа вышел. Помнится, в Астраханском учебное наставление наизусть по памяти сказывал. Ажно сам князь Цицианов на большом смотре целый рубь ему за радение в службе подарил. Царствие небесное его светлости! – И сдёрнув фуражную шапку, дядька истово перекрестился. – Тихонько! – крикнул он, когда арба подпрыгнула на ухабе. – Ты не спеши так, Фома, не гони лошадок, они ведь разумные, сами знают, как им лучше идти.

– Так от Сидора ажно на десять саженей отстали. – Возничий кивнул на следовавшую впереди повозку. – Игнат Матвеевич будет объезжать, заругает ведь.

– Ну и пусть ругает, догоним, – проворчал Морозов. – А лучше будет, ежели колесо собьём?! Вот уж где намаемся, а перед этим ещё и выслушаем всякое.

Второго декабря, когда колонна проходила селение Газах, резко похолодало и пошёл снег. За неделю пути, пока не спустились в Тифлисскую котловину, все изрядно промёрзли.

– Четвёртый взвод прапорщика Гончарова встаёт на постой на своём прежнем месте у площади Ираклия, ближе к Куре, – зачитывал места квартирования своему эскадрону капитан Кравцов. – Коней, так же как и все остальные взводы, держите на старых царских конюшнях. Главнокомандующим Кавказскими силами империи генералом от кавалерии Тормасовым Александром Петровичем даны три дня отдыха всем вышедшим с юга войскам. Значит, по тринадцатое декабря включительно на гарнизонные работы и службу наш эскадрон привлекаться не будет. Приводите в порядок своё обмундирование и амуницию, обихаживайте коней, правьте эскадронное и артельное имущество. В преддверии рождественских праздников состоится большой войсковой смотр, и к нему мы должны быть подготовлены. Так что отдых отдыхом, а о службе тоже не забывайте думать. Никакого небрежения и беспорядка я у себя в эскадроне не потерплю, командирам же приказываю всемерно усилить надзор за своими подчинёнными. Помните, большое начальство сейчас рядом, и всякие дурные мысли советую всем из головы выбросить. Ну, вроде всё. – Капитан оглядел замерший перед ним в шеренгах строй кавалеристов и вскинул ладонь к каске. – Командирам взводов развести своих людей по местам квартирования!

Пролетели данные командованием дни отдыха, и у драгун началась обычная гарнизонная жизнь. Взводы по очереди заступали в караулы, уходили в дальние и ближние разъезды, участвовали в эскадронных и полковых учениях. За неделю до Рождества прошёл большой войсковой смотр. Серьёзных замечаний к нарвцам не было, полк показал себя перед начальством достойно, и оно им было довольно. За два дня до праздника во всех полках Русской императорской армии начали выдавать денежную «треть», а с учётом того, что предыдущую задержали из-за боёв на дальнем пограничье, получали драгуны в этот раз прилично.

– Ну что, Тимофей, завтра в свет выходим, – подмигнув Гончарову, сообщил квартирующийся вместе с ним в одном доме Марков. – Объявили, что после торжественного ужина будут танцы. Господи, я уже два года не вальсировал, а из музыки только и слышал лишь одну барабанную дробь да сигналы эскадронной трубы. Говорят, что на балу будут прелестные дамы. Только вот откуда им взяться здесь, за Кавказскими горами? Местные своих жён и дочерей никому не показывают, они у них взаперти на женской половине дома сидят или замотанные в десять платков на улицу выходят. А знакомец мой Семён, который из главного штаба, уверяет, что пара десятков очень даже достойных дам на балу будет присутствовать. Причём половина из них, по его словам, так и вообще девицы. Ну вот откуда здесь взяться девицам, а Тимоха?! Я ещё понимаю, в Воронеже, в Киеве, в том же Смоленске, да в любом другом губернском городе России. Но тут, в Тифлисе! На южных азиатских окраинах!

– Я тебе умоляю, Димка! – Гончаров поднял глаза от книги. – Уже десять лет, как наши войска во главе с генералом Лазаревым сюда зашли, и восемь, как здесь саму губернию провозгласили. Неужто думаешь, что за это время тут чиновничество не успело осесть? Да и полковые командиры или штабные офицеры, припомни, сколько сюда семей из центральных губерний перевезли? Вон даже к моему земляку, который сейчас в полковом интендантстве, и то жена с детьми переселились. А он ведь из нижних чинов сам, вот только позавчера унтерский чин каптенармуса получил. Так что девицы будут, не сомневайся.

– А ведь ты прав, – осматривая себя в небольшое круглое зеркало, произнёс Марков. – У полкового командира кавказских гренадеров, поговаривают, дочка красавица, трое уже в этом году к ней сватались, так от ворот поворот женихам дали. Там запросы знаешь какие? Чтобы чин не ниже майорского и Владимир или Георгий был на груди! Куда уж нам, простым прапорщикам, даже и Анненского креста на эфесе нет.

– Зато у тебя есть одно неоспоримое преимущество перед ними, – иронично хмыкнув, заметил Тимофей.

– Это какое же? – полюбопытствовал Марков, поправляя на мундире эполет.

– Ты, Димка, молод, а я что-то ни одного майора с Георгием или Владимиром не припомню без седин, – ответил тот. – Хотя нет, подожди, из семнадцатого егерского полка Одиноков Пётр Александрович есть, но и он, увы, в Елисаветграде остался.

– Молодость здесь не преимущество, Гончаров, а скорее недостаток, – с грустью в голосе проговорил товарищ. – Когда вокруг столько претендентов на руку девицы и на её приданое, отбор становится особенно жестоким, не давая и малейшего шанса нам, простым офицерам.

Денщики в очередной раз натёрли пуговицы на мундирах, отполировали до блеска сапоги, поправили у их благородий ремни амуниции.

– Красота! – вынес свой вердикт Клушин, придирчиво оглядывая стоявшего перед ним Тимофея. – Хоть к самому государю ампиратору на приём. А ну-ка, ну-ка, чегой-то эту чуть вбок, на Аннинскую скосило. – И слегка сдвинул ленту медали «За взятие Гянджи» вправо. – Во-от, а теперь хорошо. С Богом, ваше благородие!

Ко дворцу наместника три десятка нарвских драгунов подъезжали небольшой колонной во главе с полковым командиром и его штабом. По ступенькам в это время уже поднимались офицеры из Тифлисского гренадерского полка, а на площадь меж тем вступали ещё две воинские команды.

– Пойдёмте, господа! – Подлуцкий призывно махнул рукой. – А то нас вон егеря с мушкетёрами опередят. Не пристало славной армейской кавалерии да после пехоты плестись! – И, подкрутив усы, решительно пошёл по ступеням.

– Держи, любезный. – Тимофей подал поводья подбежавшему нестроевому и пристроился вслед за Марковым.

Из распахнутых дверей выскочил распорядитель во фраке и в пышном парике, коротко переговорив с подполковником, он подозвал к себе человека в ливрее, лакея, который провёл драгун к большой гардеробной комнате. Уже снявшие свои шинели гренадеры выходили в это время из неё, весело переговариваясь.

– Пожалуйте, господин подполковник. – Лакей сделал вежливый поклон. – Ванька, Стёпка, а ну-ка, принимайте всё у их высокопревосходительства!

Подлуцкий прошёл в гардеробную комнату, и двое нестроевых, подскочив, помогли ему снять верхнюю одежду.

– Пожалуйста, господа, будьте любезны и вы раздеться, – предложил после командира всем ожидающим лакей.

Прислуга была расторопная, не прошло и пяти минут, как у Тимофея выхватили из рук шинель и каску, а в ладонь вложили номерок. Так же как только недавно гренадеров, поджидающий лакей повёл внутрь дворца и драгун, а с улицы уже заходили егеря.

Из большого зала звучала музыка, у его забранного в малиновый бархат стен группами и в одиночку стояло множество военных в мундирах самых разных цветов, и лишь кое-где виднелись одетые в чёрно-белое статские. Женщин было мало. Они в основном сидели на диванчиках, обмахиваясь веерами, или же выглядывали из небольших боковых комнаток.

– Вон, вон она! – Марков толкнул локтем Тимофея.

– Кто-о? – не понимая, о чём речь, переспросил тот.

– Да дочка гренадерского полковника, про которую я тебе рассказывал, – возбуждённо частил товарищ. – Ну к которой трое уже сватались.

– А-а-а, вон ты про что-о? – протянул Гончаров. – Да ничего особого. Платье, конечно, интересное, красивое, эдакое пышное, а так чернявая, худая какая-то, глазом зацепиться не за что, да и лицо у неё надменное, злое.

– Эх, Тимоха. – Димка неодобрительно покачал головой. – «Глазом зацепиться не за что, надменная». Это же не деревенские посиделки, а большой светский приём. Ты меня прости, конечно, не хотел тебя обидеть.

– Да больно мне нужно обижаться, – отмахнулся Гончаров и окинул взглядом стоявших по бокам зала людей. Напротив оживлённо переговаривалась группа офицеров из какого-то мушкетёрского полка. Рядом с ними стояли драгуны с белыми обшлагами и погонами на мундирах – нижегородцы, прибывшие полгода назад от Кавказской линии. Из бокового зала рядом с ними вышла группка господ в военных и статских одеждах. Тимофей уже пробежал было глазами далее, но что-то его зацепило, и он снова перевёл взор на вышедшую группу. Переговариваясь с важным седым господином, к нему чуть боком стоял моложавый мужчина во фрачном костюме. Словно почувствовав на себе пристальный взгляд, он повернул голову и с вальяжным видом окинул взглядом стоявших напротив русских офицеров.

Их глаза встретились. Тимофея кинуло в жар. Напротив него стоял он, человек, убивший у Аракса Хрисанова Яшку и пытавшийся застрелить его самого, – монсеньор Клермон. Французский шпион, маскирующийся то под местного торговца, то под учёного-натуралиста. Как видно и сам несколько озадаченный встречей, француз непроизвольно потёр левой рукой правую и, поморщившись, отвёл взгляд.

– Пётр Сергеевич, а это кто такие? – Тимофей, пододвинувшись к Копорскому, кивнул в сторону группы из военных и статских.

– Да это всё иностранные атташе, что при ставке главнокомандующего состоят, – ответил тот. – А с ними ещё и наши штабные офицеры любезничают.

– Господа, внимание! – На середину зала выбежал распорядитель. – Их высокопревосходительство генерал от кавалерии Тормасов Александр Петрович!

По залу пробежал шелест, и офицеры приняли строевую стойку. Под руку с немолодой, но всё ещё привлекательной дамой зашёл сам главнокомандующий всеми войсками империи на Кавказе.

– Здравствуйте, господа! – Генерал, окинув взглядом стоявших, сделал величественный поклон.

– Здравжелаювашвысокопревосходительство! – рявкнули военные.

– Тише-тише, господа, у нас ведь сегодня светский праздник, а не манёвры, – изволил пошутить Тормасов. – Передаю бразды правления уважаемому распорядителю и хозяину сегодняшнего вечера. Пожалуйста, командуйте, Виктор Ипатьевич. – Он кивнул господину во фраке, и тот вышел на середину зала.

– Господа, с милостивого разрешения их высокопревосходительства я объявляю сегодняшний бал открытым! – И по взмаху его руки с верхней галереи грянул музыку оркестр.

По традиции конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века танцы на балах начинал полонез. Торжественное шествие возглавил со своей дамой сам Тормасов. Танец исполнялся в умеренном темпе, как бы подчёркивая возвышенный характер праздника. Танцующие пары двигались в нём по установленным правилами геометрическим фигурам, словно нанесённым на паркет.

– Гляди-ка, наш, наш, пошёл! – воскликнул стоявший слева подпоручик Дурнов. – Ах ты, какую себе даму Пётр Сергеевич отхватил!

– Да ничего особенного, – фыркнул Зимин. – Эта дама, небось, лет на десять его старше. Это ведь жена подполковника Бибикова. У того нога простреленная, вот он и не может танцевать, а наш тут как тут.

– Ну и молодец Петя, – пожав плечами, произнёс с улыбкой подпоручик. – А нам даже и такой не досталось.

– Конечно, был бы я из княжеского рода, глядишь, и не такую старушку на полонез повёл, – заметил недовольно Зимин. – И чего суетился, всё равно ведь скоро в Западную армию убывает.

– Ну и хорошо, вот наконец-то и ты, Николай, свой штабс-капитанский чин получишь, – заявил Дурнов. – Твой ведь он теперь по старшинству.

– Ещё бы его соблюдали всегда, это старшинство, – проворчал Зимин. – А то некоторым из высоких фамилий всё сверх очереди достаётся.

«Копорский убывает в Западную армию?» – выхватил новость слушавший краем уха Тимофей. «Не может быть! Так вот почему он бумаги в штабе выправлял! И вьючных коней на базаре присматривал, – мелькали в голове мысли. – Это что же получается, Пётр Сергеевич уедет переводом в Румелию и в заместители эскадронного командира переместится Зимин? Вот ведь накомандуется, дорвётся тогда до власти! Да-а, худо дело!»

Следом за манерным полонезом пары закружил весёлый вальс. Кавалеры на балах заранее приглашали дам на все танцы. Дамы вместе с веером носили на запястье специальную книжечку, в которую записывали имена кавалеров, пригласивших их на определённый танец. Каждый новый на балу всё меньше напоминал торжественный балет, всё больше в нём было танцевальной игры и свободы движений.

Тимофей на этом празднике чувствовал себя лишним, танцевать он не умел и наблюдал за всем со своего места, стоя в группе таких же молодых офицеров. Он как мог пытался отвлечься, но взгляд его то и дело выхватывал в зале фигуру француза. Клермон танцевал уже пятый танец кряду, как видно, отбоя и трудностей с поиском партнёрш у монсеньора никаких не было.

Примерно около девяти часов смолкли последние аккорды, и распорядитель пригласил всех отужинать.

– Господа, наш зал по главному проходу прямо и налево! – провозгласил подполковник Подлуцкий. – Имейте в виду, с нами ещё офицеры трёх полков, а также будет наш шеф генерал Портнягин и генерал Небольсин. Так что ведём себя прилично и на крепкое спиртное сильно не налегаем. Особенно это взводных командиров касается. – Он окинул взглядом молодых офицеров. – Вперёд! – И зашагал к выходу из танцевального зала.

Как часто бывает в таких случаях, в дверях возникла небольшая сутолока. Людей было много, а выход слишком узок. Тимофея резко подтолкнули сзади, и он налетел на вынырнувшего откуда-то сзади господина в статском.

– Прошу прощения! – только и успел он произнести, как вдруг господин впереди завопил во весь голос.

– Вы отдавили мне все ноги! Ужасно! Как грубо! Как так можно?! Да вы чуть меня не свалили, подставив свою ногу! Это унизительно!

– Простите велико… – начал было опять свои извинения Тимофей и замер на полуслове. На него с негодованием взирал повернувшийся Клермон.

– Или русских офицеров совсем не учат вежливости и правилам приличного поведения?! – почти без акцента резко бросил француз.

– Господа, господа, ну что вы, право слово?! – воскликнул подскочивший Марков. – Тут такая страшная сутолока! Я уверен, что мой друг сделал это не намеренно!

– А у ваш друг есть свой язык?! – протиснувшись сквозь толпу, чопорно произнёс ещё один важный господин в статском.

– Я ведь уже извинился и готов ещё принести свои извинения, если, по вашему представлению, повёл себя грубо, – выдавил из себя Тимофей. – Это вышло совершенно случайно.

– Вы хотите сказать, что я лгу, когда утверждаю, что вы пытались меня уронить, намеренно подставив ногу?! – воскликнул горячо Клермон.

«Господи, какой бред, – мелькнуло в голове у Тимофея. – Главное – только держать себя в руках, всё это явно неспроста».

– Господа, господа, давайте отойдём в сторону, не будем создавать сутолоку и мешать проходу другим, на нас и так все смотрят, – предложил Марков.

– Я вижу у вашего друга солдатские награды на мундире? – отходя к большому зеркалу, задал вопрос важный господин и кивнул на Тимофея. – Скажите, господин прапорщик, неужели все русские офицеры столь неучтивы или это касается только тех, кто вышел, как он, из солдат?

– И хватает ли у них духа отвечать за себя, или они привыкли, когда за них делают это их друзья? – произнёс, глядя с ухмылкой в глаза Гончарову, Клермон.

– Я всегда готов ответить за себя сам, – твёрдо сказал Тимофей. – И русские офицеры, даже если они и вышли из солдат, всегда учтивы с теми, кто и сам с ними учтив.

– Это обвинение в мой адрес?! – воскликнул француз. – Неслыханная дерзость! Монсеньор, вы слышали?! – Он повернулся к стоявшему рядом господину. – Теперь уже я никак не могу просто так это оставить!

– Штабс-капитан Копорский, Нарвский драгунский полк, – щёлкнув каблуками, представился подскочивший драгун. – Я командир этих офицеров. Что-то случилось, господа?! Прапорщик Гончаров, что тут у вас?!

– Ничего особенного, господин штабс-капитан, – приняв строевую стойку, ответил Тимофей. – Я случайно толкнул при выходе этого господина. – Он кивнул на француза. – После чего перед ним извинился. Надеюсь, что его честь после этого восстановлена и мы совсем скоро сможем присоединиться к офицерам полка.

– Граф Клермон Жан-Луи-Поль-Франсуа. – Француз сделал учтивый поклон. – Гость и добрый друг помощника атташе Французской империи при вашем командующем.

– Жан-Фредерик де Шабанн, – назвал себя, кивнув, второй француз. – Первый помощник и секретарь атташе.

– Я вижу, вы из благородной фамилии, господин штабс-капитан, – произнёс, оглядывая с головы до ног Копорского, Клермон. – Так вот, к моему большому сожалению, я должен констатировать, что ваши подчинённые не отличаются большой учтивостью и весьма дурно воспитаны, особенно этот. – Граф кивнул на Тимофея. – Чуть было не свалив меня под ноги толпы намеренной подножкой, он ещё и сам обвинил нас с моим другом в неучтивости. Неслыханная дерзость!

– Дорогой граф, он ещё так молод, давайте мы с вами сами уладим это дело, – предложил Копорский. – Прошу вас, господа. Ну что вы, право слово, гневаетесь в такой славный день. А мы с вами сейчас выпьем доброго вина и решим все вопросы. Согласитесь, ведь я и сам, как командир этих молодых офицеров, могу принять вину на свой счёт? Давайте же уладим все вопросы со мной. Прапорщик Марков, прапорщик Гончаров! – не дожидаясь ответа от французов, рявкнул он. – Шагом марш в расположение эскадрона! И чтобы сегодня ни ногой из своей квартиры!

– Есть! Есть! – отозвались офицеры и, понурив голову, пошли в сторону гардеробной.

Глава 4. Дуэль

– Ну прости ты меня, Димка, ну никак не мог подумать, что так получится, – винился за завтраком Тимофей. – Кто же знал, что этот француз и прямо передо мной окажется! Лучше бы я в бальном зале подождал, пока все пройдут. Да не пытался я его свалить, вот честное слово!

– Ага, после того как ты рассказал, что это тот самый, который у Аракса был и который на тебя штабных натравил, даже я стал в твоих словах сомневаться, – покачав головой, укоризненно произнёс Марков. – Признайся, что не сдержался, когда узнал его, вот и толкнул в сердцах. Чего уж тут такого. Я бы и сам, небось, не смог бы с собой совладать, коли он передо мной маячил. Без подножки, конечно, но уж в спину точно бы подтолкнул. Эх, такой день нам эти французы испортили! Караульные сказывают, что наши офицеры до самого утра гуляли, вот уже перед самым сигналом побудки с песнопениями в расположение явились. Теперь, небось, целый день будут отлёживаться.

– Да ладно, не особо много мы и потеряли, – высказал своё мнение, вставая из-за стола, Тимофей. – Зато выспались, голова свежая, а они с похмелья будут маяться. Так что ищи во всём плюсы, Димка.

– Философ, блин, – хмыкнул тот. – А то, что опять целый год из всего светского общества только мордастый унтер и рябой денщик будут, это тоже плюс? Хоть какое-то развлечение намечалось, и то загубили.

Послышался стук в дверь, и из сеней в господскую комнату заглянул денщик Маркова.

– Ваше благородие, там это, там какой-то господин про Тимофея Ивановича спрашивает. Важный такой, в шубе и с тростью, а на голове у него кожаный горшок.

– Кого это там принесло? – проворчал прапорщик. – Ты никого не ждёшь, Тимох?

– Да нет. – Тот пожал недоумённо плечами. – Ну запускай в дом его, чего на улице держать?

Денщик выскочил наружу, и вскоре в сенях послышались шаги. Дверь распахнулась, и в комнату зашёл вчерашний знакомец.

– Жан-Фредерик де Шабанн, – представившись, француз отвесил лёгкий поклон вставшим при его виде драгунам.

– Прапорщик Гончаров, прапорщик Марков, – щёлкнули те каблуками, приветствуя.

– Господа, я прибыл к вам по поручению своего друга графа Клермон Жан-Луи-Поль-Франсуа, – произнёс француз с лёгким акцентом. – Ему угодно сообщить русскому офицеру Гончарову Тимофею, что он хотел бы получить сатисфакцию, то есть по-русски – удовлетворение, за оскорбление своей чести. Граф Клермон требует дуэли с господин Гончаров, и в данном случае я выступать в качестве его секунданта. Право выбора оружия и место для дуэли граф оставляет за вами. Единственная его просьба – это провести поединок не позднее сегодняшнего вечера, ибо уже завтра ему надлежит убыть на родину. У вас есть тот человек, которому можно доверить быть секундантом прямо сейчас?

– Дмитрий? – посмотрев на Маркова, глухо проговорил Тимофей. – Мне только тебя и просить.

– Монсеньор, а нельзя ли это дело как-то уладить без дуэли? – обратился тот к французу. – Вчера ведь мой друг при мне и при других свидетелях принёс графу извинения. Ещё и наш командир штабс-капитан Копорский обещал все спорные вопросы решить.

– Увы, но нет, господа, – покачав головой, ответил Жан-Фредерик. – Это дело чести, и мой друг видит только лишь один способ для её восстановления – это дуэль. Прапорщик Гончаров, конечно, вправе отказаться… – проговорил он с ироничной улыбкой. – Но он должен понимать для себя все последствия такого отказа. Он ведь, если я не ошибаюсь, по законам вашей страны, получив свой первый офицерский чин, уже является дворянином и должен соблюдать кодекс чести? Не так ли?

– Я принимаю вызов, – произнёс глухо Тимофей. – Дуэль так дуэль.

– Очень хорошо! – воскликнул обрадованно француз. – Тогда, с вашего разрешения, осмелюсь предложить вашему секунданту обговорить её правила. Выйдем на улицу, господин прапорщик? – И он отвесил церемонный поклон Маркову.

– Пойдёмте, – печально вздохнув, сказал тот, накинул шинель и вышел следом.

«Да-а, неприятная ситуация», – присев за стол, думал Тимофей. «В любом случае моя позиция проигрышная, как бы и чем всё ни обернулось. Отказаться от дуэли – значит быть отвергнутым обществом как трус и получить пятно несмываемого позора на всю жизнь. Принять в ней участие и убить соперника – значит быть подвергнутым преследованию властей. Что-то такое я слышал мельком про обещание каторги и разжалование дуэлянтам. Ну, или как вариант – проиграть самому и быть убитым. Вот этого уж точно не надо! Попасть сюда из другого времени и мира и пасть от руки какого-то хитромудрого француза? Боже упаси, глупее судьбы не придумаешь! А ведь всё может быть. Клермон, похоже, весьма искусен в таких поединках, вон как он уверенно всё к нему сводит. Да-а, ну что же тут поделать? Какой выход?» – лихорадочно бежали в голове мысли. «А-а, будь что будет», – решил молодой офицер и тяжело вздохнул.

Стукнула входная дверь, и, протопав через сени, в комнату зашёл Марков.

– Всё обговорили, Тимофей, – стряхивая с фуражной шапки снег, заявил он. – Традиционная дуэль на пистолетах и у барьера стоя во фрунт. Сходиться будете по команде. Между барьерами расстояние двадцать шагов. Место каждого определяет жребий. Так, что ещё? Осечка не в счёт, должен быть настоящий выстрел. У каждого поединщика он один. Пистолетам положено быть новыми, нестреляными, поэтому придётся их купить. Условились с этим французом через час встретиться у входа на рынок и совместно их приобрести. Заряжать уже будем прямо перед самой дуэлью, и каждый секундант своему стрелку. Вроде всё. А-а-а, да, самое главное! Присутствуем только мы четверо и по одному слуге с каждой стороны, чтобы не было лишних глаз и никто бы не мог помешать поединку! – воскликнул возбуждённо Марков. – Французы тоже не горят желанием предавать это дело огласке. Место мы тоже определили, оно у Куры, ниже по течению, в паре вёрст от ворот, там ещё ровное поле такое за поворотом в леске. Лишь бы погода не подвела, а то, я гляжу, ветерок поднялся и время от времени снег идёт. Да-а, этот самый Жан раз пять мне успел сказать, какой Клермон хороший дуэлянт. С его слов, он уже несколько дюжин своих соперников из пистолета ухлопал или шпагой заколол. Дескать, очень сочувствует молодому русскому офицеру и для него он уже покойник.

– Пугает, чтобы нервозность и страх вызвать, – определил Гончаров. – Если заранее противника испугал, считай, половина успеха уже у тебя.

– Ну не знаю, не знаю, уж больно уверенно они держатся, – заметил Марков. – Похоже, и правда опытные дуэлянты. Там во Франции такое весьма распространено. Может, ещё раз извинишься, Тимофей? Глядишь, и оставят свою затею?

– Не-а, не оставят они, Дима. У Клермона это, похоже, дело принципа. Свою обиду, которая не здесь, а там, у Аракса, была, хочет моей кровью смыть. Будем стреляться.

– Ну-ну. – Товарищ пожал плечами. – Тогда доставай серебро. Рублей пять пистоль точно у торговцев оружием будет стоить.

Весь день с близких к Тифлису гор дул порывистый ветер. Несколько раз начинал идти снег, и его порывы кидали колючие снежинки в лица людям.

– Врача не захотели французы звать, – сообщил, кивнув на стоявшие в отдалении две фигуры, Марков. – Дескать, ни к чему, если что – до города недалеко, а значит, и так подстреленного можно довезти. А если с врачом – раньше времени до властей весть о дуэли может долететь, и помешают. Как я понял, свидетель вчерашнего, Пётр Сергеевич, пребывает в полной уверенности, что он уладил ссору. Жан, когда мы пистоли покупали, невзначай обмолвился, что они до полуночи с ним были и чуть ли не лучшими друзьями расстались. А тут раз – и уже с утра француз к нам с вызовом на дуэль явился.

– Предусмотрительные, – отметил Гончаров. – Чувствуется богатый шпионский опыт.

– Ну, я не знаю, какой там шпионский, – произнёс неуверенно Димка. – Может, ты всё сгущаешь, Тимох? С виду ведь воспитанные, благородные господа. О, меня Жан зовёт. – Он показал в сторону французов и, перехватив кожаный свёрток с дуэльным оружием, поспешил к ним.

После традиционных в таком случае вопросов и получения ответа о невозможности примирения оба секунданта начали зарядку доставшихся им по жребию пистолей. Затем была размечена дистанция открытия огня с барьерами, определены точки начала схождения к ним, и наконец, поединщиков развели по своим местам.

– По моей команде начинаем сходиться! – выкрикнул возбуждённо Марков. – Ну, Тимофей, Бог тебе в помощь. Внимание, господа! – Он поднял руку с платком.

Рукоятка пистоля холодила ладонь. Ветер чуть стих, и с неба на окружавшие поляну деревья и на стоявших напротив друг друга людей падали снежинки. Совсем скоро раздастся роковой выстрел – и кому-то из них с большой вероятностью придётся упасть на этот белый снег, окрашивая его в красное. Глупо, как же глупо вот так умирать.

– Сходимся!

Десять шагов до утоптанной площадки и до воткнутого в снег прута. Тимофей шёл медленно, с поднятым вверх дулом пистоля. С противоположной стороны от большого куста в его сторону двигался, иронично улыбаясь, его враг – граф де Клермон. Вот он замедлился и встал вполоборота, прямо посередине дистанции схождения, тем самым давая возможность произвести первым выстрел сопернику.

«Хитро, новички в таком случае обычно не выдерживают и в горячке подходят к барьеру первыми, сразу же стреляя, – бежали в голове у Тимофея мысли. – А тут лишние пять шагов к тем двадцати основного расстояния. Да и не достигнув ещё барьера, можно вот так вот стоять боком, сильно уменьшая площадь поражения. И ничего ведь не скажешь, француз же к своему барьеру ещё не подошёл, а значит, и никаких нарушений здесь нет». И Гончаров остановился, так же как и его соперник, на середине дистанции схождения с поднятым вверх пистолем. Было отчётливо видно, как граф усмехнулся и иронично покачал головой.

– Идём, идём, не бойся! – поманил он свободной рукой русского. – Ну что же вы замерли, сударь?! Вам страшно?

– Разговоры во время дуэли запрещены! – крикнул стоявший сбоку Марков. – Монсеньор, я протестую! Боюсь, что я не смогу скрыть этого нарушения от общества!

Улыбка сошла с лица француза, было видно, как на нём мелькнула гримаса удивления и недовольства. Этот молодой русский офицер делал всё не так, как он предполагал. Очень странный русский. Хорошо, он застрелит его и так. Клермон повернулся и сделал шаг в сторону барьера, ещё шаг, ещё, и уже на четвёртом, видя, как начал движение Тимофей, он вытянул руку с пистолем. Пятый шаг – и он у самого барьера. Дуло направлено прямо в центр фигуры соперника, палец плавно начинает выбирать свободный ход спускового крючка. Ну вот тебе и конец, русский!

Резкий порыв ветра швырнул горсть снега прямо в глаза графу, и он слегка качнул головой. На больной руке, раненной у дальней, южной речки, непроизвольно сократилась мышца, и палец резко дёрнул крючок. За мгновение до огненной вспышки ствол слега «клюнул», и вылетевшая пуля оцарапала бедро русского драгуна.

– Merde! Idiote![1] – воскликнул в сердцах граф. – Эта дрянная азиатская погода!

– Ах ты гад… – сквозь зубы проворчал Тимофей, ощупывая ногу. На пальцах у него была кровь, бедро саднило, но он был живой, и у него был выстрел.

– Монсеньор, призываю вас встать, как и было обговорено! – донёсся, словно издали, крик Маркова. – Жан, по условиям поединка, стреляющий стоит у барьера во фрунт, повернувшись к сопернику всем телом! Скажите своему другу, чтобы он исполнял условия! Прапорщик Гончаров сделал всё по чести, как и положено, и теперь его выстрел!

«Главное – не спешить, задержка дыхания и уверенная работа с оружием, – неслись мысли в голове у Тимофея. – Опасаться мне теперь уже нечего, можно стрелять спокойно, как на мишенном поле. Ну вот и всё, конец тебе, француз…»

Ветер стих, фигура соперника была прекрасно освещена, а двадцать шагов – это метров пятнадцать, не более того. Плёвое расстояние даже для такого оружия. Он навёл дуло, целя графу прямо в сердце. Было видно, как тот побледнел и прикрыл глаза. Указательный палец начал надавливать на крючок, ещё немножко, ещё чуть-чуть – и его пуля пробьёт это живое пока ещё тело. Сто раз уже в бою он стрелял во врага, убивая или калеча его. Это ведь так просто: удар кремня по огниву, оглушительный грохот, пламя выстрела, свист пули и смерть. Но всё это в бою. Тут же он всё никак не мог пересилить себя и надавить на железный крючок до упора, чтобы убить. Ну же, пора стрелять! Ну-у!

– Стоять! Прекратить! Опустить оружие! – донеслись крики, и на поляну вынеслись два десятка всадников. – Отставить, Гончаров! Опустить оружие!

Впереди всех скакал на коне майор Самохваловский. Чуть позади командир эскадрона, а вот вылетел из-за деревьев и штабс-капитан Копорский.

– Стой! Убрать пистоль!

Тимофей выдохнул и, убрав с крючка палец, опустил дуло к земле.

– Вы что себе позволяете, прапорщик?! – Майор, осаживая коня, спрыгнул рядом на снег. – Вам известно, что полагается за дуэльные поединки?! Тем паче во время ведения боевых действий! Вам что, войны мало и вы решили от скуки с нашими союзниками стреляться?! Штабс-капитан Копорский, заберите у него оружие! – крикнул он, обернувшись. – И у этого! – Самохваловский махнул рукой в сторону Маркова. – Ваши подчинённые, вот конвоируйте их сами к гарнизонному штабу. Месье! – крикнул он подходившему Жан-Фредерику и повёл с ним оживлённую беседу на французском.

– Мой выстрел остался за мной, граф! – глядя на стоявшего неподвижно соперника, произнёс Тимофей и вложил рукоять пистоля в ладонь Копорскому.

– И ещё саблю, Тимофей, – проговорил командир. – Ну как же так? Я ведь вчера столько времени потратил, чтобы вы примирились, и всё впустую! Давай тоже своё оружие, Марков.

Глава 5. Дело скверное

Третий час уже стояли в коридоре двухэтажного особняка, который занимал штаб Кавказских войск, три драгуна. Сегодня здесь было немноголюдно, проходили время от времени с ворохом бумаг писари, да делал поэтажный обход унтер из караульной смены.

– Не прибыл пока комендант, братец? – в который раз уже спрашивал его Копорский.

– Никак нет, ваше благородие. Может, и не будет их даже вовсе? Говорят, что прихварывают они. Может быть, лучше вам завтра прийти?

– Велено сегодня дожидаться, – покачав головой, ответил штабс-капитан. – Дело, не требующее отлагательств.

– А-а, ну да, тогда конечно, тогда всё правильно, всё верно. – Тот окинул взглядом стоявших у стены понурых прапорщиков. – Коли такое дело, тогда ждите. Только вот стемнело уже. Как бы вам всю ночь здесь не прождать.

Внизу глухо стукнула входная, уличная дверь, и со стороны лестницы послышалась тяжёлая поступь.

– Идут, – насторожившись, прошептал унтер и, подобравшись, пошёл строевым к поднявшемуся на второй этаж дородному офицеру. – Ваше высокоблагородие, за дежурство никаких происшествий по штабу не случилось! Часовые караулов на своих местах! Из посетителей только лишь трое офицеров Нарвского драгунского полка!

– На входе у часового шинель мятая, – прервав доклад, буркнул поднявшийся. – Тот, который слева. Заменить и в штрафной наряд его! Совсем обнаглели! Кто старший?! – Он искоса глянул на стоявших тут же драгунов.

– Штабс-капитан Копорский. – Пётр Сергеевич прищёлкнул каблуками. – Полковой командир к вам для принятия решения послал.

– Да какие уж там решения? – толкнув кабинетную дверь, пробурчал их высокоблагородие. – Разжаловать в солдаты али в Сибирь на каторгу отправить, вот и все дела. Зайдите пока сами ко мне, штабс-капитан. А ты стой и карауль этих! – Он кивнул унтеру.

– Слушаюсь! – рявкнул тот и вынул из ножен саблю.

Из-за двери слышались отзвуки разговора, караульный унтер сопел и, бросая косые взгляды на прапорщиков, время от времени перебирал пальцами эфес своей сабли.

– Да опусти ты уже её, – хмыкнув, сказал Марков. – Мы же не преступники и убегать не собираемся.

– Не положено, будучи под караулом, разговаривать, – нахмурив брови, произнёс унтер. – Их высокоблагородие под караул ведь вас определил. А наше дело маленькое – стой да карауль. Так что вы уж извиняйте, ваше благородие, но разговаривать вам никак нельзя.

– Кашкин, заводи обоих! – донеслось из-за двери, и унтер, распахнув её, отошёл в сторону.

– Заходьте!

– Прапорщик Гончаров, прапорщик Марков! – представились, пройдя в тускло освещённую комнату, драгуны.

– Помощник тифлисского коменданта майор Стебунов, – процедил сквозь зубы хозяин кабинета. – Ну что, допрыгались, доскакались, кавалеристы? На постой встали и со скуки давай дуэли устраивать?! И нечего мне тут свои сказки рассказывать на ночь глядя, я от вашего командира их уже выслушал. – Он махнул в раздражении рукой. – Ранение серьёзное? – Майор кивнул на ногу Тимофея. – Гляжу, вроде не хромаешь? Сейчас в лазарет отвести или завтра поутру лекаря прислать?

– Царапина, господин майор, – пожав плечами, ответил Тимофей. – Ничего серьёзного. Сам всё промою.

– Ну, сам так сам, – согласился тот. – В общем, комендант гарнизона, и уж тем паче сам командующий, сегодня не намерены с вами разбираться, так что посидите пока на гауптвахте. А уже потом, когда станут доподлинно известны все обстоятельства произошедшего, по вам примут решение. Одно скажу вам, господа офицеры, – дело скверное. Дуэль с иностранцами, подданными союзного государства, да ещё и в военное время, может стоить вам свободы. Ну уж карьеры точно. Ладно, не будем забегать вперёд. Покамест гауптвахта. Кашкин! – позвал он унтера. – Отведёшь со штабс-капитаном этих прапорщиков на гауптвахту. Передашь старшему наряда, что это я их туда определил до конца разбирательств. Пока пусть в большой офицерской камере их закроет, а уж дальше будет видно, где им сидеть. И это, скажи, чтобы чистой ветоши и воды в шайке принесли, у одного тут рана неопасная. Если надо будет, пусть за лекарем утром пошлют. Ну всё, ведите давайте.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – рявкнул унтер.

– Есть! – произнёс, поднимаясь со скамьи, Копорский.

В большой, освещённой двумя подвешенными к сводчатому потолку масляными светильниками камере было сумрачно. Гончаров, промыв рану на бедре, натянул серые суконные рейтузы с прорехой и огорчённо вздохнул. Ни у Маркова, ни у двух сидящих здесь же пехотных поручиков иголки с нитками при себе не было, а вызывать караульных было бесполезно, от них всегда в ответ – «не положено» и «завтра утром у начальства спросите». Поставив деревянную шайку у двери, Тимофей прилёг на покрытые сенным матрасом широкие нары.

– Ну вот, господа, и принял вызов Тимофей. А чего, неужто ему нужно было отказываться?! – горячась, рассказывал пехотным офицерам их злоключения Димка. – Француз выстрелил, да пуля Гончарову только лишь слегка ногу задела, а он прицелился, да не успел выпалить, замер с пистолем, и тут целая свора на конях к нам вылетела. «Стой! Прекратить дуэль! Опустить оружие!» – кричат. А потом арест.

– Правильно сделал, что принял вызов! – горячо воскликнул поручик из Саратовского полка. – Дворянская честь превыше всего! Отказался бы, и как потом с этим жить? Плохо, что сам стрельнуть не успел. Теперь вот принимай наказание и жалей, думай об этом.

– Да, Тимох, и правда, а ты почему не выстрелил? – поинтересовался Марков. – Чего-то я тебя сам не спросил, а ведь ты целую минуту стоял с наведённым на француза пистолем? Небось, этот Клермон уже десять раз за это время успел с жизнью попрощаться. Пистоль, что ли, неисправным оказался?

– Не успел, и всё, – буркнул Гончаров. – Вот оно надо тебе, Димка, сейчас былое ворошить? Ложился бы лучше спать.

– А может, и хорошо, что не выстрелил, – глубокомысленно произнёс второй поручик, из Кабардинского полка. – Душегубства на нём, получается, нет, более того, он даже и сам как бы в этом деле потерпевший. На дуэли был, честь свою сохранил и даже вон кровь пролил. А выстрел, ну выстрел, выходит, что за ним теперь останется. Глядишь, и отдаст когда-нибудь долг этот французишка. А нет, ну так и пусть живёт с этим. В этом случае сама его честь остаётся запятнанной.

– У таких людей, я полагаю, и чести нет, – перевернувшись на другой бок, пробормотал Гончаров. – Откуда же ей взяться у наполеоновских шпионов?

– А вы-то, господа, без дуэли, я смотрю, примирились? – насмешливо спросил Марков. – А ведь, как я слышал, тоже хотели стреляться?

– Так пятый день ведь вместе сидим, – ответил, улыбнувшись, саратовец. – Какая уж тут дуэль? Пьянка всему виной. Мы уже тут в камере подружиться успели. Теперь вот и самим смешно за ту склоку. И было бы с чего спорить! Что Сергея, что мой полк, оба они славные, и чего вот только сцепились, спрашивается?

– Это точно, Сашка, дурь пьяная всему виной, – согласился с ним поручик из Кабардинского полка. – Хорошо, что до горячего свару не довели, и правильно, что десять суток ареста каждому дали. Жаль вот только, карьеру теперь тяжелей будет строить. С пятном в послужном списке мне ещё лет пять, это уж это точно, придётся роту теперь ожидать. А может, и того больше.

– Да ладно, серьёзные баталии и штурмы будут, геройство в них проявим, а в полку убыль ротных командиров случится. И никуда от нас наше капитанство не денется, – успокоил товарищ. – Ладно, братцы, уже поздно. Давайте и правда, что ли, спать ложиться? Я одну лампу задуваю?

– Задувай, – послышалось с нар.

Два дня драгун не беспокоили. Потом по одному сводили всё к тому же комендантскому майору, у которого каждый собственноручно изложил все обстоятельства дела.

– А вот с вами всё плохо, прапорщик, – заметил он, читая рапорт Тимофея. – А ведь так хорошо начинали. Выпуск из рекрутского депо с отличием, исправная служба в рядовых, а потом и в унтер-офицерах, ранения, награды, благодарности. Потом офицерский чин и личное дворянство. И всё это перечеркнуть одним разом.

– Да не одним это разом, вашвысокоблагородие, – произнёс с досадой Тимофей. – Я ведь уже докладывал про случай у Аракса.

– Ты это, Гончаров, меня не перебивай! – рявкнул, багровея, майор. – Забыл, как в солдатах во фрунт стоял и ножку на плацу тянул?! Я гляжу, быстро вознёсся! Так это дело поправимое! Эполеты с погон слетят, и я лично прослежу, чтобы тебя к самому строгому батальонному командиру определили!

– Виноват! – Тимофей, вскочив, застыл по стойке смирно.

– Конечно, виноват, – буркнул комендантский офицер и углубился в чтение. – Красиво пишешь, складно, – наконец сказал он, откладывая бумагу. – Потому, небось, и продвинулся в службе. Так, ну ладно, послезавтра их высокопревосходительство будет лично решать вашу судьбу, все бумаги по делу будут ему переданы. А там уж как оно повернётся: или сам он вам наказание определит, или в военный суд дело передаст. В последнем случае для тебя лично, Гончаров, всё закончится очень плохо. Так что ждём. Конвой! – крикнул он, и в кабинет зашли два солдата.

Камера офицерской гауптвахты не пустовала. Поручиков из Саратовского и Кабардинского полков выпустили, зато одним разом зашло аж пятеро офицеров из других полков.

– В рождественские праздники всегда так, – сетовал, заводя через пару часов шестого, комендантский капитан. – Не умеем спокойно отдыхать, вечно у нас какая-нибудь дурь от безделья приключается. Только глядите, чтобы тут был порядок, господа! – Он окинул взглядом камеру. – А не то вместо гауптвахты и в настоящую тюрьму загреметь недолго.

Господа скучали. Отдушина была только одна – карты. Их тайно пронёс с собой бывалый штабс-капитан из гренадер, и целый день слышались шелест перемешиваемой колоды, оживлённые выкрики и смех.

– Да не грусти ты, прапорщик! – выиграв в очередной раз, крикнул гренадер. – Я вон пятый раз на гауптвахте сижу, и ничего. Пошли лучше сыграем? По двугривенному всего на кон с каждого. Авось с прибытком на свободу выйдешь!

– Или вообще без штанов останешься! – хохотнул артиллерийский поручик.

Звякнули дверные запоры, и в приоткрывшуюся дверь заглянуло усатое лицо дежурного унтера.

– Прапорщик Гончаров, прапорщик Марков, на выход! – раздалась команда. – Ежели личные вещи есть, так велено с собой их забирать!

– Удачи вам, господа! – прикрывая одеялом колоду карт, крикнул гренадер. – Димка, ты мне двадцать рублей должен! Не забудь отдать!

– Ла-адно, – отмахнулся Марков. – Если на воле оставят, завтра же твоему ротному занесу.

За спиной у Тимофея хлопнула дверь и щёлкнул, запирая её, массивный засов.

«Вот и всё, похоже, что всё-таки поведут в суд, – мелькнула в голове догадка. – С вещами велели идти, значит, на гауптвахте более содержать не собираются. А после суда обычно или в тюрьму, или разжалованным в пехотную роту». «Эполеты с погон слетят, и я лично прослежу, чтобы тебя к самому строгому батальонному командиру определили!» – всплыли слова комендантского майора.

– Ваши благородия, вам сюда. – Унтер показал на боковую дверь. – Толкайте сильнее, там вас ждут.

Тимофей приоткрыл её и шагнул внутрь слабо освещённой комнаты.

– Смелее, смелее заходим, господа прапорщики! Чего тянетесь?! – донёсся такой знакомый арестантам голос. У грубо сколоченного, массивного стола сидел на табурете Копорский.

– Пётр Сергеевич! Господин штабс-капитан! – воскликнули обрадованные драгуны. – Вы-то тут как? А мы уж думали, к судебному следователю заходим!

– Бог миловал, не по этой части, – усмехнулся тот, подкручивая ус. – Ну что, прохвосты и дуэлянты, присаживайтесь, разговор у меня к вам есть, – сообщил он и, подождав, когда прапорщики разместятся на скамье, продолжил: – Удивились, небось, когда меня увидали? То-то же! Значит, слушайте сюда, говорить буду кратко и самую суть, потому как времени рассусоливать у меня сейчас нет. Слышали, наверное, что я перевожусь в Румелию, в армию к Багратиону? Тут у нас долгое затишье на Кавказе предполагается, а там сейчас вовсю война с турками идёт. Скажу вам, не скрывая, всё равно ведь про это узнаете. В шефах Стародубовского драгунского полка состоит мой родной дядя генерал-майор Войнов Александр Львович. У него после потерь в прошлом году образовалось много вакантных командирских мест. Так что по прибытии в Румелию я должен получить эскадрон и капитанский чин. У вас есть возможность избежать суда и, отделавшись лишь записью в послужном списке, убыть вместе со мной. Что на это скажете?

– Так ведь наше дело решает сам Тормасов, неужели вот так просто с Кавказа отпустит? – промолвил огорошенно Димка.

– Ты, Марков, думаешь, я просто так с вами тут, в этом казённом месте, сейчас болтаю? – произнёс с лёгкой иронией Копорский. – Имейте в виду, их высокопревосходительство посвящён во все тонкости ваших хитросплетений с французами. Максимум, что он может сделать в этом весьма и весьма непростом деле, – это дать вам возможность от лишних глаз перевестись в другой полк и на другой театр военных действий. Ну и запись в послужном списке, конечно, получите, без этого уж никак, грубое нарушение дисциплины всё равно ведь имело место. Я убываю через два дня. С собой мне позволено взять два десятка из строевых нижних чинов, несколько нестроевых драгунов и двух нерадивых прапорщиков. Сами понимаете, меньшими силами выходить в дальнюю дорогу рискованно, а тут целый отряд. Ну-у, чего застыли?! Не вижу радости на лицах! Согласны со мной в Румелию убыть или вы всё-таки предпочитаете пойти под суд?

– Согласны, конечно, согласны! Ещё как согласны, Пётр Сергеевич! – вскочив, прокричали в восторге молодые офицеры.

– Ну, тогда марш в расположение полка! – рявкнул тот, вставая. – И без промедления начинайте сборы. Стоп! Куда?! Не так скоро! Каждый пусть подберёт по десятку из нижних чинов, включая унтер-офицера. И лучше, чтобы все люди сами горели желанием убывать с нами в Румелию, нечего их из-под палки туда загонять. Да, с денщиками тоже сами разговаривайте, поедут, значит, пусть тоже собираются. Всё ясно? Ну тогда кру-угом! Шагом марш!

Глава 6. Военно-Грузинская дорога

– Никого неволить не собираюсь, братцы, – обводя взглядом шеренги построенного взвода, сказал Тимофей. – Знаю, что такое артель, считай, та же семья, да и полк этот для многих уже родной, непросто его покидать. Поэтому подумайте. Если кто-то всё же решится со мной с Кавказа убыть – подходите. Много времени на раздумья дать не могу, от силы часа три, не больше. Ну, вроде всё сказал. Взвод, смирно! Вольно! Разойдись!

Тимофей развернулся и пошёл в тот дом, в котором они с Марковым квартировались. Нужно было перебрать все свои вещи, что-то из них упаковать в дорожные вьюки, что-то уложить в штатные заседельные чемоданы или оставить. У Тимофея ещё было порядка десятка чужих книг, все их нужно было перебрать и отнести хозяевам.

– Ваше благородие, вы бы сначала покушали, потом уж за сборы взялись? – Клушин поставил на стол горячий, вкусно пахнущий съестным чугунок. – Баранины с овощами мы с Антипкой вам потушили. А ещё и мясной пирог греется. И к чаю сладкий. Отощали вон на казённых харчах. Небось, Дмитрий Алексеевич не задержится, тоже скоро подойдёт?

– Скоро будет, Степанович, – подтвердил Гончаров. – Тоже ведь про вашу готовку слышал, небось, сейчас слюнями исходит. Ему в гренадерское расположение ещё нужно забежать и кое-какой должок отдать, потом он сюда прибежит.

– Ага, ну тогда не буду вынимать пирог, – сделал заключение Клушин. – А то кто его знает, сколько ещё ходить будет, а снедь-то и остынет.

– Так вы бы сами поели пока, – плотно увязывая стопку книг, предложил Тимофей. – Вот же, сам говорил, что не обедали.

– Успе-ется, – отмахнулся дядька. – Антип ещё нескоро с конюшни вернётся. Всех коней пока там почистит и обиходит. Вашбродь, я чего спросить-то вас хотел, слыхал, что только лишь две казённые вьючные нам положены?

– Ну да, две, – подтвердил Тимофей. – Одна под офицера и одна для строевого десятка. Ты, Степанович, точно решил со мной уходить? Тяжело ведь, дорога дальняя, больше двух тысяч вёрст пути. Может, лучше тут останешься?

– Обижа-аете, ваше благородие. – Тот укоризненно покачал головой. – Как же это я вас одного и безо всякой опёки оставлю? Да и не хочу я более господ менять, хватит уже, довольно. Вот вас догляжу и через годок, Бог даст, по большой выслуге с военной службы совсем подчистую выйду. А тут уж какая разница, хоть с Кавказа, хоть с Румелии, всё одно ведь откуда уходить. Да и тем паче был ведь я уже в этой самой Румелии. Бивал там турку с графом Александром Васильевичем. Антиресно на старые места опять поглядеть.

– Ну смотри сам, Степанович, – пожав плечами, проговорил Тимофей. – Мне-то с тобой хорошо. Как с отцом родным. Да и спас ты меня у той горной реки. Я даже сейчас и представить не могу, как же это без тебя вообще можно.

– Ох, ну вы и скажете тоже, господин прапорщик, – засмущался Клушин и, засуетившись, стянул висевшую на крючке бурку. – Всё имущество нужно ещё перебрать да починить. Сейчас бурочку с папахой поправлю, – приговаривал он, оглядывая вещи. – Местное, горское одеяние – оно ведь очень удобное для дороги. Кажному бы такую нужно при себе иметь – горя знать не будешь. И это, Тимофей Иванович, может, ещё одну лошадку для вьюков прикупим? Не увезём мы всё на двух вьючных. По уму бы вообще ещё пару с собой взять.

– Та-ак, сколько тут у меня всего? – Тимофей полез в баул и, достав из него кожаный кошель, забрякал серебром. – Ну не знаю, так-то две трети жалованья перед Рождеством давали, спасибо командованию в камеру посадили, даже и рубля не успел потратить, – заметил он и покачал головой, пересчитывая деньги. – Итого сто двадцать три рубля с копейками здесь. Сторгуешься на всю сумму, Степанович?

– Хм, всё тратить никак нельзя, – почесав голову, произнёс тот задумчиво. – Давайте, ваше благородие, сто, пробегусь по знакомцам, глядишь, и найду за такие деньги пару. Всё-таки не строевых ведь коней, а вьючных покупаем. Да у меня ещё и из трофеев кое-что на особый случай отложено. Сторгу-уюсь. – Он махнул рукой. – Вот вечером и пойдём с Антипкой вместе.

Вскоре с улицы заскочил в дом запыхавшийся Марков.

– О-о, какой у вас тут запах обалденный! – прокричал он с порога. – Вы, небось, и ждать-то меня не стали, а Тимоха?! Всё слопали со Степановичем?!

– Ага, одни крошки тебе остались, – подтвердил Гончаров. – Руки ополосни и подсаживайся. Ещё немного бы погулял и точно бы без обеда оказался. У тебя деньги-то остались от последней выплаты? А то Архип Степанович говорит, мало нам тех вьючных, что с казны дают, мы вот ещё пару хотим себе прикупить.

– Да я тоже об этом думал, – признался, подсаживаясь к столу, Димка. – Одного фуража и провианта сколько нужно с собой везти! А тот же котёл, десятскую палатку, свои вещи и артельные. И ведь голым в дальнюю дорогу и в такую пору не поедешь. Это ведь не лето, когда для коней прямо под ногами корм. Без двух рублей девяносто у меня, Тимох.

– Это ты куда же тридцать дел, Димка?! – воскликнул удивлённо Гончаров. – Получал ведь столько же, сколько и я? Ну ладно два десятка только недавно в камере проиграл, а остальные?

– А вот нечего чужое добро считать, – произнёс тот иронично. – Долги были кое-какие, рассчитался. Да ладно тебе. На одну-то хоть вьючную столько хватит?

– Это ты у Степановича уже спрашивай, – ответил Гончаров. – Архип Степанович, поможешь Дмитрию Алексеевичу верховую прикупить?

– А чего бы не помочь, помогу, конечно, – согласился тот, подшивая верхний крючок на бурке. – С вашим Антипом пойдём, ваше благородие, за ними. Мы уж с Тимофеем Ивановичем говорили про это. Сейчас наложу вам из чугунка, Антипка придёт, и пробежимся по знакомцам.

– Сиди, Степанович, сами! – воскликнул Тимофей. – Сиди, сиди! Чего у нас рук, что ли, нет? Давай миску, Димка! Ну как думаешь, много желающих будет из твоего взвода уходить?

– Даже не знаю. Из унтеров Пестов Егор согласен, и ещё трое рядовых сразу желание изъявили, остальные пока мнутся. Ну пару-то ещё точно уговорят. А вот дальше не знаю. Дал подумать время до вечера.

– Вот и я не знаю. Настаивать и приказывать не стал, пусть всё по желанию будет. Лёнька точно со мной согласится ехать, вот в ком в ком, но уж в нём я уверен, а дальше Бог его знает. Тяни к себе, Дим. – Он поставил на стол наполненную едой миску. – Мало будет – ещё подложишь. А так-то у Степановича два пирога в печи томятся.

– Да куда ещё пироги! – пододвигая к себе глубокую глиняную тарелку, воскликнул тот. – Это бы съесть! Я за сидение на гауптвахте отвык от таких порций.

Не успели ещё допить чай после обеда, как раздался стук в дверь.

– Ваше благородие, там это, там к вам пожаловали, – доложился Клушин. – Целая воинская команда во главе с унтер-офицерами. Сказать, чтобы подождали, пока вы с трапезой закончите?

– Нет, иду! – крикнул, выскакивая из-за стола, Тимофей. – Кто там подошёл?

– Взвод, смирно! – подал команду при виде офицера Плужин. – Господин прапорщик, четвёртый взвод второго эскадрона в полном своём составе изъявил желание убыть с вами к новому месту службы! И ещё трое из чужих взводов к нам притулились. Вон в конец строя их поставил.

Тимофей окинул взглядом замершие шеренги и пошёл на левый фланг.

– Драгун Смирнов Марк! – представился вставшему напротив него прапорщику высокий кудрявый крепыш.

– Драгун Данилов Никита! Драгун Очепов Фрол! – выкрикнули почти одновременно оба земляка.

– Братцы, вы-то куда? – произнёс огорошенно Тимофей. – Я понимаю, мой родной взвод, вместе под одной шинелькой на привалах спали, из одного котла ели, а вы-то вообще из других эскадронов!

– Так-то, вашбродь мы с Никитой первей всех стоящих, окромя, конечно, Лёньки, с вами с одного котла кашу черпа́ли, – проворчал Очепов. – Ещё семь лет назад, когда в рекрутское депо Уфы на баржах плыли. Запамятовали, небось?

– Запамятуешь такое, – заметил, улыбаясь, Гончаров. – Я тебя, Рыжий, с нашей первой драки на берегу Белой на всю жизнь запомнил. Не боишься под моим началом служить?

– Не-е. Вы же, я знаю, незлобливый, да и не скучно с вами. Книжки людям читаете, всякие умности говорите, авось и меня грамоте научите, так и я, глядишь, тогда в их благородие вслед за вами выйду.

– Хм, ну ты и шустрый, Фрол! – усмехнулся Тимофей. – Ладно, попрошу у ваших командиров за вас. Всем троим команда – выйти из строя! Становись за моей спиной в одну шеренгу! Ну что, братцы, рад, что вы отозвались полным составом. – Он повернулся опять ко взводу. – Но сами понимаете, забрать всех я никак не смогу. С собой велено отобрать только лишь два десятка строевых чинов, и половина из этого количества будет за прапорщиком Марковым. Поэтому не обессудьте. Да и целый взвод никто ведь изымать из эскадрона мне не позволит. Кто же потом в нём воевать будет? Это пока ещё его новыми людьми укомплектуешь и боеспособным сделаешь. Из унтер-офицеров я забираю только Чанова Ивана. Из рядовых драгунов – Блохина Леонида, Ярыгина Степана, Балабанова Елистрата, Еланкина Николая!..

Драгуны при произнесении своей фамилии выходили из взводного строя и вставали за спиной у Тимофея в одну растянутую шеренгу, а он, оглядывая замершие перед ним ряды, продолжал выкрикивать следующих:

– Казаков Григорий! Ну и последний пусть будет Медведев Андрей. Всё, братцы, десять человек. Если Дмитрий Алексеевич не сможет к себе людей набрать и свободное место в его десятке образуется, то я ещё к вам обращусь. Ну а пока так. И спасибо вам всем за совместную службу. Мне вас будет очень не хватать.

– Рады стараться, вашблагородие! – рявкнул строй.

Плужин увёл два десятка людей, и, переговорив с оставшимися, Тимофей отпустил их собираться.

– Эта дорога не в пример всем остальным будет длинная, братцы, – напутствовал он их напоследок. – Выйдем с Кавказа на Моздок, а потом через Сальские степи к Дону и дальше на Днепр. Переправимся через него и дальше на Бессарабию с Молдовой уходим. Так что готовьте коней и всю амуницию со всем тщанием. Вы, конечно, и так всё знаете, ну да напомнить никогда не бывает лишним. Пока люди Маркова к полковому кузнецу не нырнули, сами туда поспешите, потом уж к каптенармусу и провиантмейстеру занимайте очередь.

Два дня сборов прошли в великой суете. Тимофей забежал попрощаться к Морозовым. Семья Захара занимала половину домика в пригороде. Внутри было тесно, но все выглядели счастливыми.

– Петька, Егор, Митька, кланяйтесь их благородию! – Хозяин толкнул вперёд сыновей. – Если бы не он, то не видать бы вам отца. Небось, уж черви давно бы съели, как Антипку.

– Помилуй Бог, – запричитала Марфа.

– Тихо! – одёрнул её Захар. – На стол накрывай, мать, видишь, господин прапорщик с холода к нам зашёл. Сейчас горячее будет, Тимофей Иванович, проходите к столу.

– Нет, Захар Иванович, прости Христа ради, бежать мне нужно! – воскликнул, отмахиваясь, Гончаров. – С интендантством не рассчитался, в канцелярию ещё зайти нужно, потом к фаншмиту и оружейникам, а уже вон вечереет. Эдак не успею всех обежать, а приказ завтра поутру убывать. Спасибо вам, дорогие, даже не суетитесь. Это вот гостинцы вам. – И протянул Марфе узелок. – А это вам, ребятки, учитесь читать, грамота – дело важное, батюшка не даст соврать. – Он подал самому старшему из мальчишек стопку книг. – Будете грамотными – в люди сможете выйти.

– Да куда столько книг-то, Тимофей Иванович?! – воскликнул Захар. – Они пока даже и слова складывать из букв толком не умеют! Им и лубяную с картинкой книжечку за счастье. Это же целое состояние! Такие только господам и держать, у нас они просто лежмя лежать будут!

– Ничего, научатся дети читать, потом за уши их от книг не оттащишь, всё перечитают, – произнёс с улыбкой Тимофей. – Берите, берите, ребятки. Иванович, дорогой, да мне ведь и не увезти их с собой. Куда в такую даль на вьюках тащить. А это тебе вот! – И сунул в ладонь три рублёвые монеты. – На гостинцы! Всё, счастливо вам оставаться! – И выскочил под крик хозяина за дверь.

Выправив все бумаги в канцелярии, напоследок, уже в густых сумерках, забежал к полковым оружейникам.

– Должок за мной, Савелий Макарович. – Он протянул Терентьеву свой мушкет. – За саблю с пистолями, что у меня остаются, я расписался. А вот его возвращаю. – И провёл с любовью ладонью по покрытому зазубринами стволу. – Хорошо мне послужил, спасибо, что оставили на летнем выходе. Не знай, как без него бы воевал и вернулся бы вообще? Это вот штык, пулелейка, пороховая мерка, тут приспособы для чистки, – перечислял он, выкладывая из мешка на верстак ружейные принадлежности.

– Любишь ты оружие, Тимофей, – заметил, ощупывая прицельные щитики, старый оружейник. – Вон чего нагородили с тобой, прямо как у новых штуцеров тут. Ну и как, пригодились?

– Да не особо. Прав ты был, Савелий Макарович. Тут прямой выстрел две, от силы три сотни шагов. И самого обычного прицела вполне на такое расстояние хватает. Ну, или только одной откидной планки вполне достаточно. Но всё равно чуток целиться было удобней. А так и пострелять, и штыком поработать в горах изрядно в этот раз пришлось.

– Мой тебе добрый совет, Тимофей, – почесав нос, задумчиво изрёк Терентьев. – Прикупи по случаю хорошее ружьё. Можешь даже и винтовальное. Господам офицерам позволительно ведь в боевом походе личное оружие при себе иметь. Это уж в местах постоянного квартирования и на генеральских смотрах нужно его убирать, а так, в повседневной службе и слово никто не скажет. Вот и пользуйся им на здоровье. В новом полку советую к оружейникам подойти и познакомиться, они купленное ружьё до ума, как и мы, легко сумеют довести. Человек ты не заносчивый, не жадный, сам родом из мастеровых уральских, так что, думаю, сойдётесь.

Возвращался уже к своему дому Тимофей в темноте, около калитки мелькнули две тени, и по выработанной привычке он выхватил из кобуры пистоль.

– Мы это, вашбродь! Не стрельните ненароком! – послышался возглас. – Чанов Ванька и Лёнька Блохин! Узнали?

– Узнал, узнал, – проворчал прапорщик, убирая оружие. – Чего это вам не сидится? Чего в ночи бродите?

– Ваше благородие, мы это, принесли вам тут кое-чего, – раскрыв горловину мешка, сказал Чанов. – Лёнька говорит, вы свой мушкет оружейникам снесли? Ну как же это вам да с одними пистолями оставаться? Привыкли ведь за столько лет к дальнему бою и к штыку.

Пошарив внутри, он вытянул за ствол новенькое ружьё.

– Возьмите себе его, Тимофей Иванович. То самое, из арестантского сарая. Ну чего оно у нас будет лежать? А вам как раз сгодится, всё равно ведь завтра уходим с Кавказа. Никто и не спросит, и худого слова не скажет.

– Приспособы, надеюсь, все там, ничего не потеряли, пока прятали? – ворчливо спросил Гончаров.

– Да все, все, Иванович! – в голос откликнулись драгуны. – И ремень, и пулелейка с меркой, и для чистки всякое! Не сумлевайтесь, всё здесь!

– Тихо вы, не орите! – рявкнул Гончаров. – Давайте мешок, разберусь в доме. Спасибо, ребята, хороший подарок.

Отряд драгун выходил из Тифлисских ворот в предрассветных сумерках. Сонный поручик проверил путевые бумаги и козырнул старшему офицеру.

– Проезжайте, господин штабс-капитан. Как раз вы успели удачно до утренней сутолоки выехать.

До Мцхеты, древней столицы Иберии, путь в два с половиной десятка вёрст проехали всего за четыре часа. Выпавший накануне снежок едва ли закрывал коням копыта и движению не мешал. Дувший с востока лёгкий ветерок бодрил и морозил щёки кутавшихся в бурки и шинели кавалеристов.

– Прямо как два года назад, когда мы на охрану дороги шедшим в Тифлис подкреплениям выходили, – произнёс, оглядывая предгорья, Марков. – Тоже ведь тогда пришлось хорошо на перевалах помёрзнуть. Помните, Пётр Сергеевич?

– Помнить-то я помню, Димка, – ответил ехавший рядом с прапорщиками Копорский. – Только тогда у нас весна была, а сейчас самое холодное зимнее время. И ладно ещё холод, как бы снега не навалило. Говорят, у Большого перевала или Дарьяльского ущелья бывает, что и неделями путники ненастье пережидают.

– В интендантстве сказали, что на всех трудных участках сейчас укреплённые посты стоят, – заметил Тимофей. – При каждом запас провианта и фуража на такой случай держится.

– Это да-а, и я такое слышал, – подтвердил Копорский. – Наконец-то по уму Военно-Грузинскую дорогу начали обустраивать. Потому и нападений горцев гораздо меньше стало, и людей с грузами перестали, как раньше, терять. Всё у нас в России через преодоление больших неприятностей происходит. Пока кровью не заплатим, ничего по уму устроить не можем.

Пообедав в Мцхете, отряд прошёл ещё три десятка вёрст и заночевал в большом селении. Наутро, наскоро перекусив, продолжили движение. С каждой пройденной верстой дорога уходила всё выше и выше в горы. Возле селения Млеты Копорский дал отряду дневной отдых.

– Отец, давай я ещё полтину накину, и уступай! – донеслось до Гончарова от занимаемого его десятком дома. – Ну чего ты жмёшься?! Сейчас зима кончится, и твоя шкура совсем в цене упадёт, и за половину стоимости её никому не продашь.

– Что у вас тут за торговля?! – зайдя с улицы на внутренний дворик, грозно спросил Тимофей. – А ну-ка, покажите!

Драгуны расступились. Около пожилого селянина, державшего в руках две подержанные бурки, стоял Очепов.

– Ваше благородие, да вот никак не уступает в цене, – стал объяснять он и кивнул на грузина. – Я и так уж и эдак с ним, нет, ни в какую не соглашается, а у Казакова с Медведевым и денег-то своих кот наплакал. Молодые же, в рекрутском депо с них большую часть жалованья удержали, что-то они в артельную кассу сдали. Чего уж там могло остаться, так, кошачьи слёзки. А этот цену ломит. – Он показал на грузина. – Никак не соглашается уступать. У всех старослужащих при себе бурки есть, хотели и они себе прикупить, в шинелях-то гораздо хуже по горам ехать.

– И сколько даёшь за две? – поинтересовался Тимофей.

– Три рубля, – ответил, пожимая плечами, Фрол. – А чего, для поношенной простой бурки и полтора рубля – хорошая цена, это же самая простая из грубой шерсти. Я понимаю, была бы она из козьего пуха или с богатой отделкой. А в этой только овец пасти. Да и ношеные опять же.

– Отец, сколько просишь за две? – Гончаров повернулся к грузину. – Эс ра гхирс?[2] Обе, обе. – Он показал на пальцах.

– Хути[3]. – Тот растопырил пальцы на руке.

– Три. – Тимофей опять показал на пальцах. – И ещё полтина. – Вынув из кошеля, он показал серебряную монету.

– Ара! Ара![4] – замотал головой продавец. – Хути, хути. – И опять показал растопыренную пятерню.

– Ну вот что за человек?! – воскликнул раздосадованный Фрол. – Ну ты чего, дядя?! Тебя уважаемый человек просит уступить. Цельный господин офицер! Ваше благородие, да давайте мы ему три рубля оставим и заберём их?! Ну чего он артачится?

– Отставить «забирать»! – рявкнул Тимофей. – Не хватало ещё под суд за грабёж загреметь. Забыли, что с российским подданным торгуетесь? Так вам мигом напомнят под свист шпицрутенов. Запамятовали, как в Елисаветполе пехотинцев насмерть забили за такое же? Не уступает, ну и Бог с ним. Кру-угом! Пошли все отсюда!

– Э-э батоно! – увидев, что русские расходятся, всполошился грузин. – Бери, бери! Корошо! Отхи![5] – И загнул на пятерне один палец.

– Ну вот, другое дело, – усмехнулся, разворачиваясь, Тимофей. – А вы говорите – не уступает. Держи, отец. – И положил в протянутую ладонь полтинник. – Сами добавить сможете или доложить? – задал он вопрос стоявшим тут же молодым драгунам.

– Чего, братцы, докинем ребяткам? – спросил у артели Блохин. – У нас так-то после рождественской выплаты казна полная.

– Докинем, докинем, – послышались возгласы. – Доставай полтину, Лёнька!

– Ну доставай так доставай, – пробурчал тот и вытащил из кармана кожаный кошель. – Держи, жадюга! – Он протянул серебряный кругляш грузину. – Защищай их, а они до портков готовы служивых обобрать.

На Большой перевал, или, как его называли местные, Джвари, выходили из селения Гудаури в темноте. Два десятка вёрст за день пройти не удалось, что было не удивительно для зимнего времени. Дорога была ужасная, всё обволакивал густой туман, караванная тропа была завалена снегом, а ведущих за повод лошадей кавалеристов сбивал с ног сильнейший порывистый ветер. Каким-то чудом удалось не сбиться с пути, если бы это случилось, последствия могли бы стать для всех плачевными. Заночевали в примеченной ещё в прошлых переходах боковой седловине. Как видно, она и раньше использовалась тут путниками для отдыха. Ровная, очищенная от камней площадка здесь была небольшая и могла едва уместить всех людей и животных. Но выбора не было, здесь хотя бы не так задувал ветер, как на открытых участках, и уже через час на перевозимые с собой колья натянули две большие солдатские палатки, около которых развели огонь.

– Дмитрий, ты со своим унтер-офицером коней всех проверь, – распорядился Копорский. – Посмотрите, хорошо ли стреножены. Чтобы, не дай Бог, не сорвался какой в пропасть. Тимофей, тебе со своим обойти стоянку и ближние окрестности, определить, где лучше караулы выставить. Ну и первая половина ночи пусть за твоим отделением будет.

– Слушаюсь! – козырнули прапорщики.

– Ваня, вот тут у большого камня часового нужно выставлять. – Гончаров показал на возвышенное место. – Отсюда всё хорошо просматривается. Ещё одного у палаток поставим и одного у восточного склона. Там хоть и неудобный подход, однако если бы я и замыслил нападение, то именно там бы и крался.

Вскоре на всех определённых местах замерли одетые в бурки часовые, а от палаток уже пахнуло съестным духом.

– Одну вязанку, вот эту, которая побольше, на разогрев оставляйте, – руководил процессом приготовления пищи самый опытный из всех присутствующих нижних чинов Клушин. – Эти две для готовки держим. И ты куды столько сразу подкидываешь, Гришка?! – крикнул он Казакову. – Вон одну уже спалил почти всю! Понемногу подкладывай, по одному обрубку, чтобы под каждым котлом только лишь костерок горел. Конечно, ежели эдак-то жечь, так и дров тогда не напасёшься! Где ты их тут на перевале найдёшь? И под самый конец побольше голышей прямо в костёр подкинь. Ну таких крепких, которые с голову ребятёнка.

Поужинав, все залезли в палатки и внутрь каждой у станового шеста сыпанули гретых камней. Хоть какая-то прибавка тепла.

Поутру, наскоро похлебав горячую болтушку, отряд отправился дальше. Бросая в лицо колючий снег, яростно ревел ветер, и приходилось, сопротивляясь его порывам, тянуть за собой лошадей. Шаг за шагом за два дневных перехода драгуны преодолели самый высокогорный перевал Военно-Грузинской дороги и уже под вечер вторых суток спустились в долину реки Терек к селению Коби. Ещё через три дня, оставив с левой стороны Казбек, отряд приблизился к Дарьяльскому ущелью. В Степанцминде к нему присоединился курьер фельдъегерской службы с охранной полусотней из казаков. Неспокойное место проходили сторожась. Здесь всё так же происходили нападения горцев и лилась кровь. Низкие тучи, закрыв сверху небо, обратили дневной свет в густые сумерки. Совсем рядом с караванной тропой грозно ревел Терек, бросая на людей ледяные брызги, а они шли с оружием в руках, ощупывая своими взглядами враждебные скалистые склоны. Нападения не случилось. Как видно, воинственные горцы сами сидели в эту непогоду в своих саклях, и собрать их для нападения было не так просто.

– Опытный казак. – Копорский кивнул на подхорунжего, седлавшего коня при выходе из ущелья. – Правильно, что не в Степанцминде заночевали, а загодя, в долинке перед селом. Видели дымы, когда мимо проезжали? Станичники говорят, что так местные знак подают, когда русский отряд к ущелью идёт. На ночёвку бы в селе встали, точно бы без боя ущелье не прошли. Нас и восьми полных десятков здесь нет. Много ты ими против окрестных племён навоюешь!

Самая опасная часть Военно-Грузинской дороги осталась позади. Оседлав Янтаря, Тимофей обернулся. Там, позади, в сумерках виднелись заснеженные горные пики. Сюда на Кавказ он пришёл наивным юнцом и здесь стал совершенно другим человеком. Как же давно всё это было: родители, универ, совершенно другая жизнь, пещера и рекрутское депо, а потом война в горах. Словно бы всё это ему приснилось в каком-то удивительном и сказочном сне.

– Тимофей, ты чего?! – окликнул его отъехавший Марков. – Догоняй! До Ларса уже недалеко, быстрее доедем – быстрее на отдых встанем!

– Но-о, вперёд! – Прапорщик дал шенкелей, и Янтарь, приняв чуть вбок, поскакал по обочине мимо растянувшегося по дороге отряда.

Глава 7. На Дунай

В начале февраля, получив проездные в военной инспекции Кавказской линии, отряд нарвцев отправился в сторону новой столицы Войска Донского – города Новочеркасска. Три с половиной сотни вёрст по Сальским степям шли, стараясь делать ночёвки в станицах. Дважды пережидали в них буран и зашли в город тринадцатого февраля.

– Здесь, вот здесь, в этой хате и в той на постой вставайте, – показывал места квартирования военный чин из войскового штаба. – Для господ офицеров вон та, которая с крышей повыше, там и почище, чем в остальных будет. Только вы до своих драгун доведите, господин штабс-капитан, чтобы не озоровали на отдыхе. У нас тут, у казаков, порядки очень строгие. Мигом любого выпорют, и это самое малое, что может случиться.

– Не беспокойтесь, порядок знаем, – заверил штабного Копорский. – Да и устали мы, из Закавказья ведь идём, полагаю, что целую неделю передохнуть нам придётся. Внимание, отряд, спешиться! – гаркнул он, оглядывая замершую на улице колонну. – В две шеренги становись! Выкликиваю сейчас пятёрки, которые будут квартироваться в указанных домах. Во главе каждой из них есть свой старший, тот, кто и отвечает за всех. Смотрите, чтобы везде был строгий порядок! К бабам не приставать, хмельное не жрать, к местным не задираться, в противном случае после сурового наказания прямо тут, на новочеркасской гауптвахте, останетесь и не видать вам более родного полка и товарищей. Так, в доме за моей спиной располагается пятёрка под начальством младшего унтер-офицера Чанова. Через два дома по этой же стороне улицы заселяется пятёрка во главе с драгуном Блохиным. Напротив них квартируется пятёрка Терехова и по соседству младшего унтер-офицера Пестова. Всем всё понятно? Ну тогда заводим коней в хозяйские сараи, у казаков они большие, должно места всем хватить, а если нет, то в загон нашего офицерского дома определяйте. Разойдись!

Неделю отдохнуть не получилось, вечером следующего дня Копорский вернулся из войскового штаба сильно озабоченный.

– В Румелию, господа, к армии Багратиона выходит только что сформированный Донской полк майора Иловайского, – поведал он своим офицерам. – С собой казаки гонят две тысячи коней для нужд воюющей у Дуная кавалерии. Тут и строевые, и вьючные в табуне. Убыль в лошадином поголовье в конных полках высокая, так что приходится постоянно её восполнять. Можно выйти, как мы и планировали, двадцать первого числа или же пристроиться к этому казачьему полку, но тогда придётся выходить уже послезавтра. Что скажете?

– Люди и кони устали, Пётр Сергеевич, – высказался Марков. – А впереди ведь ещё более тысячи вёрст пути. Зимой да по степи, то ведь ещё это удовольствие идти.

– Зато тут вместе с казаками можно двигаться, – проговорил задумчиво Тимофей. – Кто, как не они, знают, где лучше заночевать, где обойти овраги или плохой участок стороной, а где, напротив, на прямой дистанции ходу прибавить. Да и две тысячи сменных коней – это ведь не шутки, неужто не договоримся вьючных менять?

– Вот и мне штабные посоветовали к казакам пристроиться, – заметил Копорский. – Дескать, протянете время – и только лишь в мае в Валахию сможете заехать, да и то к концу месяца. Уже с середины марта и до конца апреля тут половодье большое, и все южные степи совсем малопроходимыми станут при разливе рек. Это ладно, совсем недавно мы Дон по хорошему льду перешли, а ведь у нас, не забывайте, господа, впереди ещё и Днепр с Южным Бугом, а за ним дальше полноводный Днестр и Прут. Пока ещё весь лёд с них сойдёт да пока понтонные мосты поставят, армия уже и боевые действия начнёт. А у меня предписание прибыть в Стародубовский полк до апреля.

– Ну так-то да, некрасиво это на новом месте службу начинать с опоздания, – произнёс озадаченно Марков. – Тем более нам, штрафникам. Да ведь, Тимох? – Он подмигнул другу.

– Это точно, – хмыкнул тот. – И так не знаю, как с таким послужным списком примут. Я за то, чтобы выходить пораньше, Пётр Сергеевич. Драгунам объясним всё как есть. Неужто не поймут они?

Через день после разговора отряд драгун, пристроившись к длинной колонне казачьего полка Иловайского Петра Дмитриевича, ехал неспешной рысью по хорошо набитой степной дороге на запад. Казаки не жадничали, уступили каждому по сменной и вьючной лошади. Поделились и фуражом с провиантом.

– Только чтобы нам не тянуться из-за вас, – поставил условие пожилой хорунжий, исполняющий роль и полкового интенданта, и начальника штаба в одном лице. – Так что не медлите. Ежели совсем худо будете ехать, оставим и коней своих с собой заберём.

– Ой-ой-ой, какие мы важные. – Марков покачал головой, глядя вслед отъехавшему казаку. – Они что, нас совсем за неумелых держат?

– Похоже на то, – согласился с ним Тимофей. – А чего ты хочешь? Для них, Димка, платок с земли сдёрнуть на полном скаку не велика задача или соскочить с седла и вскочить в него на полном карьере. А могут стоять на полном скаку ногами, опираясь на седло, али пролезть под шеей или животом коня. И всё это, Димка, повторюсь, на полном ходу. Наши кто-нибудь так сумеют?

– Ага, конечно, – хмыкнул тот. – Посмотрел бы я, что было бы с драгуном, если бы его полковой командир за таким занятием застукал.

– Коня бы отобрали, а самого к штрафным работам на первый раз приставили, – произнёс молчавший до этого Копорский. – А на второй раз бы выпороли – и в обоз. Вроде и мы, и казаки – конница, а вот предназначение у нас разное. Казачья – иррегулярная, создана для лёгкого наскока на неприятеля, для преследования его, и для дозорной службы, с необременительными затратами государству и со своей вольницей. У нас же – драгунская, предназначена для удара по боевым порядкам противника и для стрелковой поддержки своей пехоты в бою, со строгими и сложными построениями и манёврами, с единообразием в службе, характерным для всякого регулярного войска. Всем хороши наши казаки, только вот стойкости у них не хватает. Это как скифы: налетели с гиканьем и свистом, посекли паникующих, а чуть организованное сопротивление встретили – отстрелялись и откатились в степь.

Полк, гоня с собой большой табун, шёл ходко, преодолевая по пятьдесят-шестьдесят вёрст за сутки. Пройдя земли Войска Донского, остановились на днёвку в Мариуполе[6]. Город был грязный, имеющий только лишь в центре несколько каменных зданий. С Азовского моря дул сырой, пронизывающий ветер, нагнавший вскоре дождевые тучи. Заморосило, и Иловайский ещё затемно погнал полк по степной дороге.

– Рано оттепель нынче пришла, – хмурясь, ворчали бывалые казаки. – Эдак ежели большие дожди зарядят, то не езда, а сплошная му́ка будет. Бывает такое изредка, так лучше в это время дома под крышей сидеть, чем под дождём мокнуть. Неделя тепла с таким дождём постоит, и вся степь раскиснет, конь копыто из грязи устанет вытаскивать.

Прошли сотню вёрст по Екатеринославской губернии и встали на отдых в ногайском ауле Киз-Яр[7], располагавшемся на впадающей в азовский лиман реке. И кони, и люди устали, радовало только лишь то, что направление ветра сменилось и он теперь дул из глубины степей в сторону моря.

– Ну, добре. Скоро путь затвердеет, и как по ноябрьской, по «костеровской»[8] дорожке пойдём, – судачили станичники. – Так-то оно даже и лучше, такая крепкая дорога обычно долго стоит.

Действительно, после днёвки в ауле идти стало не в пример удобнее, и повеселевшие сотни с гиканьем и свистом нет-нет да и пускали коней в галоп.

– Хоро-ош! Хватит! – осаживали самых горячих казаков седобородые дядьки. – Не горячи коня, а то вон какой «северняк» дует! Враз просквозит! Не любит конь такое!

Вскоре пошли по Таврической губернии. По левую сторону оставался Крым, и с каждой пройденной верстой полк всё ближе подходил к Днепру и стоящему на нём Херсону. Лёд около этого города вскрывался всегда в разное время. Изредка, в особо тёплые зимы, случалось, что река и вовсе даже не надевала здесь на себя ледяной панцирь. Влияло то, что море было совсем рядом. Но на этот раз повезло: у старинной переправы возле больших островов стояла цепочка забитых шестов, по которым и следовало ориентироваться при переходе на правый берег.

– Всем спешиться! – скомандовал Иловайский. – Идём по льду растянутыми сотнями. Вьючные на длинных поводьях. Табун гоним в самом конце. Пошли с Богом помалу!

Одна за другой спускались сотня за сотней на лёд, и спешенные казаки осторожно вели коней на противоположный берег. Уже в глубоких сумерках переправлялся и табун. Лошади без всадников шли осторожно, чувствуя под ногами опасность.

Херсон активно строился. К 1810 году, согласно утверждённому ещё Екатериной Великой градостроительному плану, здесь уже было более двух десятков чётко размеченных улиц, располагалось своё адмиралтейство с большими корабельными верфями, монетный двор, крепость, несколько площадей и дворцов. Работал первый в Новороссии литейный пушечный завод и более десятка крупных мануфактур.

– Размещаемся в западной слободе, в старых казармах конных пикинёров, – скомандовал Иловайский. – Два дня вам, станичники, чтобы отдохнуть, не более. Пока дорожка в степи хорошая, нужно идти.

В сторону Южного Буга ускакал дозор, чтобы проверить переправу. Так же как только недавно по Днепру, вскоре переходили сторожко и эту большую реку. До Бессарабии оставалось всего три сотни вёрст.

В Бендерах от коменданта крепости, прикрывающей главную переправу через Днестр, были получены сведения о расположении подразделений русских войск в Молдавии и Валахии.

– Граф Ланжерон со своим корпусом расположился в Яссах, – рассказывал представляющимся офицерам майор. – Корпус генерала Эссена стоит в Бырладе, генерала Платова – в Рымнике, а Засса – в Бухаресте. Ваш полк, господин штабс-капитан, буквально неделю назад проследовал из мест своего зимнего квартирования в сторону Гирсово, – сообщил он Копорскому. – Как раз там по приказу нашего нового командующего и сосредотачивается пятый корпус армии под командованием графа Каменского Николая Михайловича.

– Нового командующего?! – переспросил удивлённо Иловайский. – Так ведь уже целый год, как Пётр Иванович Багратион в главнокомандующих состоит? Или мы чего-то не знаем?

– Вы когда из своего Новочеркасска вышли? – поинтересовался у него комендант. – Вот то-то и оно, что в середине февраля. Видать, не поспело до вас сие важное известие. А тем не менее уже четвёртого числа этого же месяца на должность командующего всеми нашими силами у Дуная государем назначен граф Каменский 1-й, Сергей Михайлович. Между прочим, родной брат вашего нынешнего командира корпуса, господин штабс-капитан. – Он посмотрел на Копорского. – Боевой генерал, столь много отличившийся в сражениях против французов и шведов в недавних войнах, да и при Суворове он славно повоевал. Теперь ему предстоит решать судьбу и этой кампании.

– Вот дела! – воскликнул, услышав известие от командира, Марков. – Это же какой по счёту командующий в Дунайской армии меняется, а Пётр Сергеевич?

– Пятый, если учитывать отставленного со скандалом Мейендорфа, – ответил Копорский. – Ладно, небось, разберутся там наверху, как и кому здесь командовать. Наше дело сейчас маленькое – представиться полковому командиру к указанному сроку. А сейчас запасаемся в крепостных складах провиантом и фуражом, ночуем и уходим поутру в сторону Гирсово.

От Бендер драгуны свернули резко на юг в сторону Дуная, а полк Иловайского продолжил своё движение на запад к Яссам. После захода в столицу Молдавского княжества ему ещё нужно было поворачивать в сторону Рымника и, уже достигнув его, вливаться в корпус генерал-лейтенанта Платова.

– Прощевайте, ребятки, глядишь, ещё увидимся! – кричали, махая драгунам, казаки. – Скачите только резвее, а то эдак и турку не застанете, всех их без вас в поло́н возьмём!

– Ох ты, герои! Как распетушились-то! – отвечали те. – Да мы первей вас на него выйдем!

– Аллюр прибавили! Рысью марш! – скомандовал Копорский. – Вьючные, не отстаём, не сбиваем скорость!

Двадцатого марта отряд подошёл к стоящей у Дуная крепости Измаил. Понтонный мост из-за высокой воды здесь ещё не навели, и ожидавшие у реки воинские подразделения переправляли на правый берег большими баржами. Очередь у пристани была огромной, и удалось переплыть реку только лишь двадцать второго к вечеру.

– Ходу, ходу! – подгонял отряд Копорский. – Чуть-чуть нам времени осталось! Марков, посмотри, у тебя опять Лыткин отстаёт! Ну что такое, он всех нас назад тянет!

– Пётр Сергеевич, да у него вьючная медлительная, он и так и эдак её подгоняет. Может, ну её? Спихнуть местным за полцены, всё ведь заботы тогда меньше будет?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Чёрт! Идиот! (фр.)

Вернуться

2

Сколько стоит? (груз.)

Вернуться

3

Пять (груз.).

Вернуться

4

Нет (груз.).

Вернуться

5

Четыре (груз.).

Вернуться

6

С греческого «Город Марии», основан летом 1780 года и назван в честь Марии Фёдоровны, супруги великого князя Павла Петровича, будущего российского императора Павла Первого.

Вернуться

7

Вскоре на месте аула будет основана слобода Новоалександровка, которую в 1842 году переименуют в город Мелитополь, в переводе с греческого «Медовый город».

Вернуться

8

От словосочетания «твёрдая как кость» – местное диалектное название пути.

Вернуться