# Урок труда

Nikita Zevs

В каждой школе есть своя легенда. В нашей это был Вовчик Дармоедов — человек, чей талант к троллингу мог бы войти в учебники, если бы их не пришлось сжигать от стыда. Его новой целью стал трудовик — кремень-мужчина, способный одним взглядом заставить табуретку стоять ровно.

Что будет, если неудержимая сила сарказма столкнётся с неподвижным объектом советской закалки? Скажу вот так: серпом и молотом от Вовчика не отделаться...

Урок труда.

Он был с утра.

Мы лобзиком пилили все трудовика.

Арни & Марат


Наша классная руководительница, Светлана Борисовна, обожает заводить свою любимую, заезженную до скрипа шарманку:

– Вот, какие же вы все неблагодарные исчадия! – тут она непременно делала театральную паузу и обводила нас тяжёлым, как чугунный утюг, взглядом. – От вас трудовики бегут, как крысы с «Титаника»! Последний, говорят, вообще просился в армию, лишь бы подальше от восьмого «А»!


И в такие моменты мне всегда хочется вставить свои пять копеек. Сказать что-нибудь вроде: «Ну что вы, Светлана Борисовна, мы же почти интеллигентные люди. Да, пошаливаем, но строго в рамках Уголовного кодекса… той его части, которую мы пока не дочитали. Будто вы сами в наши годы не подкладывали гвозди на стул физруку?».

Но тут в памяти всплывает ангельский лик нашего прекраснейшего, великолепнейшего, скромнейшего мальчика в мире – Вовчика Дармоедова. И я тут же понимаю: обвинения нашей классной не то что обоснованы, они преступно мягкие. После тех двух случаев, что вошли в мой нетленный сборник «ВОВЧИК», наш последний трудовик уволился, оставив на столе лишь записку «Я ухожу в тюремную колонию. Там спокойнее и люди более интеллигентные».

Но между этими двумя эпическими провалами был ещё один, ставший, так сказать, контрольным выстрелом в его педагогическую карьеру.

Кабинет труда у нас располагался стратегически – на первом этаже, прямо напротив малого спортзала. Поэтому все трудовики, словно сговорившись, начинали урок с армейского построения в коридоре. Это была их личная минута славы и садизма. Особенно усердствовал последний из могикан – Павел Сергеевич. Представьте себе сухонького, как прошлогодний веник, дедка с черепом, отполированным до зеркального блеска десятилетиями педагогического выгорания. Звали его Павел Сергеевич, но за глаза мы величали его Пал Сергеич. Или просто Палач. Его взгляд мог заставить завянуть даже пластиковый фикус в углу, а скрип его ботинок действовал на нервы похлеще бормашины. Я был уверен: любая шутка в его сторону приведёт к последствиям, описанным в книге Оурэлла «1984». И оказался прав.