Анна Медь
Женская доля

Тайна барина -1

– Смилуйся, барин! – Марфа упала на колени перед барином. – Откуда ж мне пятьдесят рублей взять? Христом-Богом молю, повремени, пощади вдову с сиротами! Только вчера гробы к кладбищу увезли, не до денег было.

Марфа стояла посреди пустой избы, седые пряди выбились из-под платка, глаза ослепли от слез, а дрожащие пальцы мяли край поношенного платья. Лишь вчера схоронила она мужа да двух сыновей… Кричала над тремя домовинами, словно хотела докричаться до смерти, выкрикнуть ей свою боль.

Как же так? Была семья, полный дом, и вдруг холера забрала их в одночасье.

Да только пришла беда – отворяй ворота. Едва отплакали над покойниками, как утром заявился в избу барин Баранов, местный богатей. Долг требовать принялся, который еще муж покойный сделал, когда неурожай случился в деревеньке.

И сейчас Баранов ходил по тесной избенке по-хозяйски, высматривал, что бы забрать у вдовы в счет долга. Поправлял тугой воротник сюртука и отворачивался брезгливо, не по себе даже в этой ужасной бедности и черноте находиться.

Тем более такому, как он! Хоть и сорок пять лет стукнуло на днях, а за внешностью следит, усы подкручены, волосы маслом уложены, руки холеные, ноги в мягких сапожках.

Взгляд его скользнул по углам избы, задержался на образах, потом остановился на девушке, что притаилась в темном углу.

– А это кто у тебя? Младшенькая? – голос его стал масляным, точно кот мурлычет при виде сметаны.

Нехорошо екнуло у Марфы сердце. Настенка кинулась к матери, ухватилась за ее плечо тоненькими, почти прозрачными пальчиками. Четырнадцать лет девочке, легкая как былинка, личико справное, глаза в пол лица. Смотрит испуганно, зачем она богатею сдалась.

– Дитя она, барин, не вздумай!

Марфа поднялась с колен, загородила дочь собой. Сердце материнское почуяло беду в расспросах Баранова.

– Несмышленая совсем!

А тот не сводил уже с Настенки взгляда.

– В четырнадцать-то? Чего мелешь-то? Ребенок! Да моя покойная матушка в эти годы уже просватана была. Пригожа девка, ничего не скажешь.

Он рассматривал ее, словно какую-то вещь. И взгляд его ничего хорошего не сулил… Потом вдруг сплюнул прямо под ноги Марфе:

– В тебя пошла, ты молодая тоже была – любо-дорого смотреть. А сейчас… Аж воротит.

Марфа молчала, а что тут скажешь. Ведь сорок лет ей, а уже седая и в дугу гнутая. Тяжелая жизнь крестьянская, вот и красота вся ее в работе растерялась. Одна тень от той молодухи…

Вдруг грохнул ухват, это старшенькая у печи Дуня половчее его в руку прихватила. Вот она-то взгляда не прятала, не таилась от барина.

Двадцать лет ей, высокая, смуглая, с тяжелым взглядом исподлобья. Смотрит так, что непрошеный гость заторопился, занервничал, пора кончать с делом.

– Вот что, Марфа, – начищенные сапоги заскрипели по стареньким половицам. – Долг за тобой, ждать нет у меня корысти. Муж твой на кладбище, так что спрос с тебя. За долги младшую в услужение ко мне забираю. Будет в доме за мной ходить. И долг твой прощу, и девке пристанище, хоть поест досыта, а будет покладистой…

Улыбнулся Баранов гадкой, скользкой ухмылочкой.

– Так, может, и хорошей жизнью заживет. Я же добрый, если угодить мне.

Марфа вскрикнула, покачнулась. Знала она, о чем говорит барин, вся деревня им перепорчена. Падок он до греха и девчат невинных.

– Барин! Не губи! Сама пойду полы мыть, печи топить! Любую работу черную дай! Только Настеньку не трогай!

Баранов лишь скривился:

– Завыла, слушать тошно. Уймись, старуха, ты мне без надобности. Страшная, что глаза воротит.

Он ткнул кулаком в серую стену избы.

– Будешь упираться, так завтра становой приедет за долгом! Из избы вас всех на улицу погонит, пойдут твои девки нищенками по миру с протянутой рукой. А тебя, упрямицу, в острог за долги упеку. Проценты за долг идут, завтра не пятьдесят рублей, а больше будет.

Дуня выпустила ухват, тот с грохотом упал на пол. Баранов обернулся, прищурился на нее. Может, старшую тоже взять в счет долга?

И замотал головой, ну нет, больно суровая, взгляд что камень. С такой сладу не будет. Не то что эта, тоненькая, тихая, все сделает, как он велит. Он таких любит – покорных… Как же сладко Настеньку мучать будет до слез!

Дуня подняла ухват, и Баранов дернулся к двери. Ну ее, еще пришибет, с такой станется.

Уже с крыльца выкрикнул:

– Завтра заберу младшую! Смотри, Марфа. Худо будет, если надумаешь дурить. Я шутить не люблю. Тебя – в острог, а этих – на паперть!

Хлопнула дверь. Марфа на дрожащих ногах кое-как добрела до лавки и навзрыд расплакалась. Горько и безутешно… Что за беда с ее жизнью, одно за другим горе в дом стучится.

Младшенькая обняла за плечи.

– Маменька, не плачьте! Может, деньги где найдем? По соседям пойдем, попросим. Кто копеечку даст, а кто три.

Марфа вытерла слезы концом платка:

– Уже собрали всем миром на похороны… Кто же снова даст, да и отдавать не с чего. На пропитание нет, все на лечение ушло, что копили вам в приданое. Пятьдесят рублей… на рубль четыре пуда хлеба можно купить, откуда у нас такие деньги. Нам не долги отдавать, а с голоду бы не околеть.

Настенка заплакала следом за матерью, по-детски со всхлипами и большими слезами. Как им жить дальше? Неужели придется девичьей невинностью за долг платить…

Одна Дуня оставалась спокойной. Только руки выдавали волнение – дрожали мелко, пальцы дергались, будто до сих пор ухват сжимают.

– Матушка, я пойду к барину служить.

– Что ты говоришь?! – Марфа вдруг вскинулась. – Не бывать этому! Не пущу!

Но старшая упрямо замотала головой:

– А что делать? Настя маленькая еще, она не выдержит… того, что он задумал.

Марфа снова зашлась в слезах:

– За что нам такая напасть?! Муж помер, сыновья в сырой земле, теперь вот дочерей у меня отнимают!

Причитала Марфа, голосила, пока не упала совсем без сил. Дуня укрыла мать овчиной, а сама сестру уже тащит во двор.

– Бежать тебе надо, – в руках у нее оказался тощий узелок с пожитками, сухая краюха да луковка. – Уходи, пока матушка спит. Иди к тетке Прасковье в Семеновку, там тебя никто не найдет.

Младшая испуганно смотрела на черноту за воротами, где утонула сельская дорога.

– Как же я брошу вас? Как перед барином ответ держать будете? – она неуверенно взяла в руки узелок и все никак не решалась сделать шаг от родного дома.

Но Дуня уже все решила.

– Мы тут останемся. Утром скажем барину, что ты заболела, и тебя к знахарке отправили. Он побоится лихоманки, меня в услужение заберет. А уж я-то ему не дамся, отвечу!

– Не поверит он, – Катюша смелостью не отличалась. – Хуже будет. Матушке горе опять, как же без ее дозволения прятаться.

– А что может быть хуже? – Дуня повела младшую решительно на улицу. – Иди потихоньку, к утру в Семеновке будешь, тетка приютит тебя. А матери я все расскажу, как проснется. Дорогу знаешь? Через огороды, через овраг – и в лес.

Настенка сделала несколько шагов, слезы градом лились по щекам. Сестра обняла ее на прощанье:

– Не плачь, лучше молитвы читай. Вот увидишь, я беду отведу от нас. Уж придумаю что-нибудь!

Ночь выдалась темная, беззвездная. Настенка легким шагом пошла по дороге от родного дома, прижимая к груди узелок. И через миг растворилась в темноте, едва старшая успела проводить сестру крестным знамением.

Дуня вернулась в избу, проверила мать, и сама легла. Утро вечера мудренее. Правда, сон не шел. Все ворочалась, думала, как сестрица добралась, что утром барину сказывать о пропаже.

А на рассвете вскочила Марфа, глянула – нет младшей дочки. Закрутилась волчком по избенке, где она, куда пропала? Старшая давай ее успокаивать:

– Матушка, надежно она укрылась. В Семеновку к тетке ушла! Там схоронится, Баранову скажем, что в лихоманке свезли к знахарке. Испужается болезни и отстанет. Начнет стращать недоимкой, так я вместо Кати к нему в услужение пойду.

Но Марфа вдруг кинулась к Дуне:

– Нет! Нельзя тебе к Баранову, ни в коем разе! Такой будет грех, что не отмолить.

Та нахмурила широкий, круглый лоб:

– Знаю я тот грех, не маленькая уже. Ничего, стерплю, матушка, не дите. Зато от острога уберегу тебя, а нас – от волчьей жизни без приюта.

Мать же кинулась в ноги Дуне:

– Еще хуже грех… И язык не поворачивается сказать. Ведь не знаешь ты правды про Баранова.

Едва успела Марфа прошептать дочке тайну про барина, чтобы та готова была любыми путями спастись, как загрохотали двери. Баранов за мздой своей явился. И не один, с помощниками из дворни своей, парочкой дюжих молодцев.

Как увидел пустую избу, с лица спал. Обманула-таки Марфушка! Заревел, словно черт на костре адском:

– Где младшая?!

Крестьянка молчит. Дрожит мелко, молитву читает, приготовилась уже муку принять. В острог так в острог, хоть на плаху, лишь бы дочерей не тронул. Барин оттолкнул ее, кинулся к печи да в подпол. Пусто!

– Обыскать избу! – приказал он дворовым.

Те бросились переворачивать нехитрый скарб, заглядывать в сундуки, под лавки. Дуня стояла посередине избы, словно окаменевшая, бледная. На лице ни кровинки, и только глазами черными буравит Баранова.

Перевернули дворовые вверх дном все, но беглянки не сыскали.

– Нету девки, барин, – доложил один из них.

– Сбежала, значит.

Баранов снова принялся Марфу мучать. Добыча из рук ушла, как тут не обозлиться до черноты в глазах? Уже думал всю ночь, мечтал, как с ней будет.

Вцепился он в седые волосы крестьянки:

– Думала, перехитрить меня удастся? Сейчас же говори, куда спрятала!

А та молчала, будто онемела. Ни за что дочь не выдаст, хоть убивай. Баранов швырнул Марфу об пол. Дуня вдруг в себя пришла, метнулась к матери, но дворовые преградили ей путь.

Она выкрикнула приготовленную ложь:

– Занеможила Настенка, у знахарки лежит.

Баранов и дальше трепет Марфу, мучает от злости:

– Дурить меня вздумала? Ладно. Раз младшей нет, старшую заберу. И не на год, а навсегда. Буду делать с ней, что пожелаю. Пожалеешь, что добром долг не отдала, во сто крат заплатишь теперь.

По его приказу дворовые схватили Дуню за руки. А та не сопротивлялась, будто злость ее куда-то делась. За ухват не хваталась, покорно сама пошла. Только сказала тихо Марфе на прощанье:

– Не гневаюсь на тебя, матушка. Греха на тебе никакого нет, все отмолено давно.

Баранов хоть и недоволен был, что не та добыча ему досталась, но все-таки успокоился – доказал свою власть, раздавил упрямую лапотницу!

Пихнул Дуню в спину:

– Ступай! Хоть одна в семье с головой. К кучеру сядешь на передок. И чтобы без выкрутасов, а то шкуру велю на конюшне спустить.

Ушла Дуня, словно под конвоем, за своим мучителем… А у Марфы от горя и сил уже не было встать.

Ползла следом, крестом дочку осеняла и шептала молитву. Может, поможет она, отведет бог от Дуни страшную беду, черный грех, после которого и жить тошно станет.

Баранов в коляске думать забыл о несчастной. Он уже от удовольствия потирал руки. Приедет и велит, чтобы сразу девку отмыли и нарядили. А потом начнется веселье. Знал бы он чем все закончился, так бы не радовался

Тайна барина -2

Хотел ломать ее барин, топтать до той поры, пока Дунька не перестанет на него волком смотреть. Уж больно зыркает своевольно. Ну ничего, сегодня позабудет о своем упрямстве навсегда!

Правда, не видел мучитель Дуниного лица, а то поменьше бы ликовал.

Дуня перед тем как вскарабкаться на облучок, обернулась к избе, где корчилась в сердечной боли мать. И во взгляде ее было упрямая воля, словно пообещала она сама себе: «Я вернусь, обязательно вернусь».

Утро в барской усадьбе началось со страшной вести:

– Беда! Барин наш… помер!

Принесла ее перепуганная горничная. Она заколотила спозаранку в дверь к управляющему.

– Барин помер! Помогите!

Тот высунулся в одних портках:

– Как помер? Что ты несешь, дуреха неграмотная?!

А та трясется и божится:

– Вот крест! В кабинете лежит! Синий! А рядом девка деревенская, что вчера привели. Страшная такая, глаза как у мертвой!

Управляющий натянул рубаху и бегом в барский дом. Не соврала горничная!

В кабинете и правда на полу лежал Баранов. Мертвый, уже и остыть успело тело. Лицо у мертвеца перекошено, глаза вытаращены. А рядом в кресле сидит Дуня, руки на коленях. Раздетая до исподнего, платьем прикрывается.

А на белом кипенном белье багровые пятна. Кровь! Управляющий попятился от нее – убийца!

– Ты чего, девка, наделала? Пришибла барина али прирезала? Признавайся!

Только крик его Дуню не испугал, все так же она смотрела сквозь него, будто рядом никого и нет. Но ответила:

– Удар у него приключился. Захрипел, барин, да и упал замертво. Я хотела помочь, но где мне. Я же не знахарка. Помер.

– Что ты врешь! Вон все платье в крови! – ткнул управляющий в подол.

Дуня на разбитый бокал указала:

– Так то вино. Барин бокал уронил, когда падал.

Огляделся управляющий – и правда, на ковре лужа засохла, осколки кругом. Да все равно страшно, уж больно спокойна девка. Равнодушно смотрит на мертвяка, словно и не боится покойника.

Послал он за доктором и становым, а девку от беды подальше закрыл на ключ в кабинете прямо с мертвым барином. Пускай с ней начальство городское разбирается, виновата или нет.

Но в одиночестве недолго просидела Дуня рядом с мертвецом… Вдруг скрипнул ключ в двери, и в кабинет проскользнула сгорбленная старушка в темном платке.

Кинулась к девушке:

– Дуня, деточка, – прошептала она, озираясь. – Беги отсюда, пока не поздно. Я тебя не выдам, спасу. Беги, ведь слушать не будут господа городские тебя. Увидят крестьянку, враз на каторгу сошлют без вины виноватую.

Дуня смотрела на нее с подозрением:

– На мне греха нет, не побегу.

Старуха подошла ближе, ухватила ее за руку костлявыми пальцами:

– Я ведь нянька барина самого, всю жизнь при нем служила. И тайну знаю, кто ты такая. Добра тебе хочу же! Барыня мне покойная, матушка Баранова, велела за тобой присматривать и беречь.

Лицо у Дуни потемнело:

– Так что же, выходит, знали? И молчали!

Старуха оглянулась на мертвеца и перекрестилась:

– Не время сейчас говорить. Беги, пока можешь. А то ведь…

Не успела остеречь… В коридоре уже загремели шаги, зазвенели голоса – жандарм с доктором! Старуха заметалась по комнате:

– Господи, что же теперь будет!

Да поздно…

Дверь распахнулась. На пороге стоял становой пристав в мундире, за ним – доктор в сюртуке. В коридоре толпились дворовые, управляющий. Все смотрели на Дуню… Будто она не человек, а зверь в клетке.

– Вот она! – указал на нее управляющий. – С барином была, когда он помер!

Становой прошел в кабинет, осмотрел тело, повернулся к девушке:

– Имя?

– Евдокия Филиппова.

– Что здесь произошло?

Дуня спокойно ответила:

– Барин вина хотел выпить, да удар его хватил. Вот и все.

Становой слушал девку с недоверием. Врет, шельма! Если не врет, так все равно виновата. Почему сразу на помощь не позвала? Кто-то же должен ответ нести за смерть Баранова. Сослать ее в острог. И всех делов!

Старая нянька прижалась к стене, губы ее беззвучно шевелились – то ли молилась, то ли что-то шептала. Как приметила, что становой уже Дуне руки тянет, арестовать ее, так и упала перед ним колени:

– Ваше благородие! Грех тайный открыть должна!

Все замерли. Становой нахмурился:

– Говори, старая.

Нянька подняла дрожащую руку, указала на мертвого барина, потом на Дуню:

– Дочь она ему… Родная дочь… Баранова она по крови, по рождению, благородная девица, а не крестьянка.

– Что ты мелешь, старая? – становой схватил няньку за плечо. – Какая дочь? Откуда?

– Ох, ваше благородие, выслушайте! – нянька заголосила, раскачиваясь на коленях. – Двадцать лет назад покойный барин… Царствие ему небесное… Марфу-то, крестьянку молодую, силой взял, а она и понесла от него. Девка родилась, Евдокией назвали.

Покойная барыня про внучку прознала, признала ее. Да молчала, лишь велела мне за девчонкой присматривать, от беды беречь.

Нянька вытащила из-за пазухи пожелтевший конверт:

– Вот покойница все в грамоте прописала, мне на сбережение оставила.

Становой взломал печати, развернул письмо. Читал долго, лицо его менялось – то хмурились, то удивленно поднимались брови.

– Так-так, – пробормотал он наконец. – Выходит, крестьянка Филиппова дочерью Баранову приходится? Неужто не соврала ты, старая, правду сказала.

– Правду… – вдруг раздался тихий голос.

Это заговорила Дуня. Все повернулись к ней, а она стояла прямо, подняв голову. В глазах ее не было ни страха, ни раскаяния.

– Чистая правда, – тихо повторила девушка. – Матушка вчера мне тайну открыла, что от барина я прижиток, вне закона рожденный.

Она бросила взгляд на покойника.

– Батюшка он мне по крови.

Дуня вдруг отвернулась от всех, уставилась в окно, где за стеклом разгорался день, солнце золотило верхушки деревьев. Говорить так легче, когда не видишь десятка удивленных лиц.

– Я вчера и барину-то сказала о том, напомнила ему про молодые прегрешения. Знала, что снасильничать он меня хотел, для того и забрал из дому, от матери вместо сестры. Ему все равно, не одна, так другая. Он мне раздеться велел до исподнего, я все сделала… А когда вино наливал, спросила: «Знаете вы, что я ваша дочка от Марфы? Кого хотите спортить? Дочку ведь кровную».

– Он сначала смеялся… Как услышал правду, побагровел весь, за сердце схватился. «Врешь!» – закричал. Я ему в ноги поклонилась, сказала: «Матушка врать не станет, на кресте призналась. Батюшка вы мне родной».

Тут его и скрутило. Упал, забился в судорогах… Я хотела воды подать, да где там. Помер он, даже в память не пришел.

Доктор подошел поближе к покойнику, осмотрел. И правда, ни порезов, ни синяков. Все признаки сердечного приступа.

– Выходит, сама ты его не трогала?

Дуня покачала головой, лицо у нее было суровым, взгляд тяжелым:

– Не убийца я, на отца, пусть и такого, руку не подниму. Господь покарал его. За грехи тяжкие и жизнь неправедную.

Становой закрутил головой – дело темное, наказать все-таки кого-нибудь надо бы. Сложил письмо, сунул в карман:

– Надо разбираться. А ты, девка, пока под стражей побудешь. Уведите ее.

***

Весть о смерти барина мигом разнеслась по округе!

Марфа слушала рассказы на деревенском пятачке и заливалась слезами. Горевала о дочерях – одна в бегах, другая – в остроге. На третий день приехал новый барин, племянник покойного из губернии, в наследство вступать. Молодой, лет тридцати, с умным лицом и грустными глазами.

Первым делом он велел позвать управляющего:

– Докладывай, что тут у вас стряслось. Что за история с Барановым произошла.

Управляющий рассказал все как было. Молодой барин слушал, хмурясь.

– Развел тут покойник, конечно, дом терпимости. А дочка его Дуня где сейчас?

– В остроге сидит. Следствие идет.

Молодой барин нахмурился:

– Отпускать ее надо. Сам дядюшка виноват, что грехов наделал. Вот сердце и прихватило от такой жизни. Крестьянку отпустите, – он задумался. – И вот еще что. Семье этой несчастной Евдокии выдайте из наследства тысячу рублей. Пусть живут спокойно.

Управляющий вытаращил глаза.

– За что ж такая милость?

– За страдания. За поруганную честь. За двадцать лет молчания. Исполняйте.

***

Когда Дуню выпустили, она не поверила своему счастью. Надышаться не могла свежим воздухом, насмотреться на яркое солнце.

Ее уже и ждали…

На улице стояла телега, а возницей – Федор, сын старосты. Дунин давний ухажер. Уже с лета они друг друга заприметили и о сватовстве речь вели. Но теперь при виде милого девушка поникла. После такого позора замуж не берут…

Федор же кинулся навстречу:

– Дуня! Мать твоя послала встретить!

Она молча села в телегу, отвернулась. Говорить о том, что произошло, тошно и стыдно. Но Федор засыпал ее новостями:

– Все хорошо, сестрица твоя вернулась вчера от тетки. Новый барин распорядился – никого не трогать.

А потом затих, глядя на Дуню, которая не поднимала головы. Девушка с трудом вымолвила:

– Вся деревня теперь знает про меня? И кто отец мой. И что… произошло…

Федя нахмурился:

– Так что с того? Ты не виновата, пускай языки чешут. Баранов – мерзавец сколько бед наделал, все про то знают. Сдох – туда ему и дорога. Если бы я знал, что он тебя в поместье забрал, так сразу бы ему рожу начистил. А к тебе я свататься не передумал, даже не сомневайся.

Вспыхнула Дуня от радости и все-таки засомневалась, может, из жалости Федя-то ее утешает.

– Люди говорить будут… всякое. Что спортил он меня, что прижиток я барский. Ублюдками таких кличут.

– Пусть говорят, я рты кулаком-то быстро закрою, – насупился Федор. – Мне не с людьми жить, а с тобой. И ты мне мила, знаю я, что лучше тебя и чище нет никого.

Дуня посмотрела на него и впервые за эти дни улыбнулась.

Дома девушку встретили как с того света. Марфа плакала, обнимала дочь, целовала в обе щеки. Сестрица Настенка повисла на шее, тоже плакала, но уже от радости.

– Думала, не увижу больше!

– Видишь, все обошлось, – Дуня гладила ее по голове. – Теперь заживем спокойно.

***

А в горнице обомлела от гостьи – на лавке ее ждала старая нянька. Поклонилась старуха ей в ноги.

– Простите меня, Евдокия Степановна. Не хотела я беду вам накликать, да тайну больше нести не могла.

Дуня усадила ее за стол:

– Не вини себя. Видно, так богу угодно было. Может, оно и к лучшему.

Нянька достала из-за пазухи туго свернутый сверток:

– Велела передать покойная барыня вам. От бабушки вашей… Хоть и не по закону, а все кровь родная. Тут крестик нательный, колечко золотое. Еще записка есть.

Дуня развернула пожелтевшую бумажку:

«Внучке моей Евдокии. Прости меня, что не смогла признать тебя при жизни. Но знай, любила я тебя и молилась за тебя каждый день. Храни тебя Господь».

И на душе у Дуни вдруг потеплело.

Пускай и прижиток она, а все-таки ее любили. Если не отец кровный, так бабушка. Издали, но любила.

Нянька поклонилась на прощанье.

– Молодой барин распорядился избу вам новую построить. И землицы прирезать.

Вспыхнула Дуня, не нужны ей барские милости от наследства. Поскорее бы забыть обо всем. Да мать ее остановила:

– Не сердись. Почитай это долг Баранов за страдания наши возвращает, за честь поруганную. Хотел он тебя за долги забрать, а сам теперь в недоимках оказался…

Тут и не поспоришь – воздаяние каждому по заслугам дается.

***

К Пасхе новый дом уже святили. Народу собралось подивиться на хоромы – яблоку негде упасть. Марфа стояла на крыльце, не веря своему счастью. Рядом дочери – Дуня в новом сарафане, Настенка с новыми лентами в косах.

Даже на удивление всем барин молодой прикатил в коляске. При виде него смутилась Марфа, а Дуня не испугалась. Только замерла, что же снова судьба ей приготовила? Уже ничего не страшно – в остроге была, с негодяем-отцом столкнулась, смерти в глаза заглядывала.

А молодой барин протянул Дуне шкатулку:

– Это тетушка в завещании прописала тебе отдать. Велела передать, когда время придет.

Дуня раскрыла ларчик дрожащими руками. Внутри лежали документы, какие-то бумаги.

– Что это, барин?

– Вольная твоя. Тетушка хлопотала втайне, через губернского предводителя. Теперь ты не крепостная, а вольная крестьянка. И сестра твоя, и мать.

Толпа ахнула. Марфа упала на колени:

– Господи, дожила!

Барин поклонился ей:

– Я только исполнил волю покойной. Живите счастливо.

После его отъезда во дворе начался настоящий праздник. Играла гармонь, девки песни пели, парни вприсядку плясали. Дуня рядышком с Федором улыбалась. Как же жизнь ее ладно сложилась. Еще совсем недавно к каторге готовилась, рабой была у барина.

И рождение, и жизнь ее полны были испытаний и невзгод.

Да только она не сдалась, не сломалась. За свою честь не побоялась вступиться, за сестру горой встать, матери опорой быть. Вот и наградила судьба за хорошие поступки!

Теперь она вольная крестьянка! Зажиточная, с приданым, и жених рядом на загляденье. И впереди ждет долгая и счастливая жизнь.

Ты будешь молчать и дальше -1

Лена зажала рот ладонью, чтобы не заплакать. Никто не должен об этом знать! Катя стояла рядом, прислонившись к ободранной стене, и смотрела на подругу так, будто увидела привидение.

– Покажи еще раз, – прошептала она.

Лена снова закатала рукав школьной формы. На тонком запястье темнел синяк – пять отчетливых отметин от пальцев. Катя втянула воздух сквозь зубы.

– Это он?

Лена кивнула, натягивая рукав обратно. Руки дрожали, манжета никак не хотела укладываться вокруг тонкой девичьей руки. Это казалось каким-то безумием… о котором страшно говорить. И стыдно даже думать.

Ведь они школьницы!

Обычные девочки, и оттого еще ужаснее звучало признание Лены. И это казалось невозможным, недопустимым, когда ты болтаешь с подругой в обычном школьном туалете, который пропах хлоркой и сыростью. С липким кафелем под ногами и капающим краном.

Кап, кап, кап – текла вода, словно отсчитывая каждое скупое слово Лениной тайны.

***

– Поклянись, что никому не расскажешь, – голос сорвался, стал тонким и жалким. – Катя, поклянись нашей дружбой!

Подруга изумилась:

– Лен, да ты что? Надо маме твоей сказать!

– Нет! – Лена схватила ее за плечи. – Ты не понимаешь! Мама его любит. Никто не поверит мне!

В коридоре прозвенел звонок, Катя закусила губу, покачала головой:

– Ладно… клянусь. Но это неправильно, Ленка. Так нельзя.

Но подруга уже спешила из туалета, будто и не было сейчас произнесенных вслух жутких слов. Они поспешно шли по коридору на следующий урок, Лена впереди, Катя следом. А вокруг шумел обычный школьный день. В коридоре толпились младшеклассники, пахло столовскими котлетами и мокрой одеждой в раздевалке.

***

И никто не догадывался, что внутри у Лены все сжималось в тугой комок, который не давал дышать.

От того, что она поделилась с подругой своим секретом, легче не стало. Все равно уроки закончатся, и придется возвращаться домой.

В ее личный ад…

Хотя никому никогда бы не пришло в голову, что в Ленином доме творится беда. Никаких ужасов, обычная квартира обычной семьи: запах жареной картошки, громыхание посуды на кухне, девочка за столом корпит над раскраской.

Она вскинулась на звуки в прихожей, выглянула из своей комнаты.

– Ленка пришла!

Младшая сестренка Машка всегда ей рада. На шум из спальни сразу выглянул Виктор и двинулся ей навстречу. Высокий, широкоплечий, в домашних трениках и майке. Улыбается, зубы белые, как у актера на афише, а глаза следят внимательно за девочкой.

– Как день прошел, красавица?

***

Лена промолчала, лишь прижалась спиной к стене и проскользнула мимо. Как можно быстрее! Успела только вдохнуть запах его одеколона, резкий и душный. И от этого запаха девочку тотчас же замутило. Внутри тяжелый комок подкатил к горлу, скрутил желудок в спазмах.

Железные пальцы поймали тонкое плечо. Не успела… Виктор наклонился и выдохнул ей в лицо.

– Эй, я с тобой разговариваю! – голос стал жестче.

Мама выглянула из кухни, вытирая поспешно мокрые руки о фартук.

– Лена, язык, что ли, проглотила? Виктор с тобой здоровается, пытается поговорить, а ты как дикарка.

– Нормально, – буркнула Лена, не поднимая взгляд на взрослых.

– Да ладно, Ир, – Виктор снова улыбнулся, пальцы его разжались и выпустили свою добычу. – Подростки, что с них взять. Переходный возраст.

***

Мама покачала головой и тотчас же вернулась к сковородкам. Лена мелкими шагами прошла по коридору в свою комнату. Коридор казался ужасно длинным, бесконечным, потому что на спину давил чужой взгляд. Виктор смотрел на нее долго, внимательно, и у нее горела кожа на спине, на затылке. Будто острыми колючками рвали кожу.

Даже оказавшись в своей комнате, она не смогла опустить зажатые вверх плечи и сглотнуть комок, забивший горло. Нет, комната ее не защитит. Ее крошечный мир, когда-то любимый, навсегда потерял свое уютное спокойствие.

Маленькое, узкое пространство, куда поместилась лишь кровать у стены, письменный стол у окна да шкаф, забитый учебниками и одеждой. На стене – постер любимой группы. Края отклеились, держится на честном слове.

***

Больше это не обычное гнездышко школьницы, где можно мечтать и взрослеть. Спасения нет нигде!

Лена упала на кровать лицом в подушку. Ей хотелось кричать во все горло! Но младшая сестренка могла услышать, ее комната через стенку. На кухне гремит мама, а в конце коридора в спальне молчит Виктор.

Но хуже всего, что в горле опять и опять этот проклятый комок. Он не давал даже дышать и душил любые едва зародившиеся звуки.

Как было бы хорошо, чтобы пропал не только голос. Но и все ощущения… Тогда она больше ничего бы не чувствовала! Стала неживой, равнодушной, как мебель или камень.

И никогда бы не сжималась в своей кровати от ужаса, глядя на стрелки часов.

А они неумолимы… Отсчитывают каждым шагом приближение к страшному моменту. Почему, почему не могут остановиться навсегда?!

Но стрелки не слышали ее беззвучной мольбы, равнодушно продолжали перебирать минуты и часы. Осталось совсем немного… до той минуты, когда в ночной тишине он опять окажется рядом. Через дыхание спящих, через безмолвие квартиры.

Когда все обитатели квартиры уснули, Лена услышала тихий скрип двери. Потом шаги – мягкие, крадущиеся. Она зажмурилась, натянула одеяло до подбородка. Нет, нет, нет! Пожалуйста, не надо!

Но ничего не могло остановить его.

– Спишь?

Колючая щетина царапнула ухо, щеку обдало дыханием. Девочку затрясло от привычного терпкого запаха одеколона и еще чего-то, кислого, противного. Лена окаменела, старалась не дышать, не шевелиться.

Если не двигаться, может, уйдет?

Как вдруг пришло неожиданное спасение! Из соседней комнаты раздался крик Маши.

Виктор выругался сквозь зубы беззвучно и быстро вышел из комнаты. Слышно было, как он шуршит ногами в тапках по деревяшкам пола в коридоре, как мама спрашивает сонным голосом:

– Что случилось?

– Машке опять кошмары снятся, – отозвался Виктор. – Пойду воды ей дам.

И Лена выдохнула. Каменный замок из рук и ног распался. Спасибо, Машка. Спасибо тебе, сестренка. Можно не трястись под одеялом в жутком ожидании шагов по коридору. Виктор теперь не придет, побоится, что Маша, чуткая после ночного кошмара, что-то услышит.

Утром за завтраком младшая сестра сидела над тарелкой с кашей, бледная, с синяками под глазами.

– Опять плохо спала? – мама погладила ее по тугим косичкам.

– Кошмар приснился, – девочка ковырнула ложкой завтрак и покосилась на сестру. – Будто кто-то в комнату заходит.

Лена так и замерла, когда они встретились взглядами. Маша смотрела на нее прямо, не отводя глаза. И взгляд серьезный, как будто ей не шесть лет, а все шестьдесят.

В груди кольнуло от подозрения, неужели знает? Неужели понимает?

– Глупости какие, – мама забрала тарелку, налила Маше чаю. – Это ты сказок на ночь начиталась.

Виктор сидел с газетой, лица его не было видно. Только надежный забор из черно-белых строчек. Казалось, что он и не слушает утреннюю болтовню. Но Лена видела, челюсть у него напряжена, жилка на шее пульсирует.

Боится, нервничает, потому что знает, стоит только кому-нибудь узнать о том, что он творит, прощения не будет. И скоро уже правда прорвалась наружу!

***

Через неделю после того разговора в туалете Катя не выдержала. Слишком жуткую тайну доверила ей подруга, не могла она вынести этой недетской ноши и рассказала матери. Та в тот же вечер отправилась к Ирине, подгадав время, когда Виктора не было дома.

– Ирина Павловна, – начала она осторожно, – мне нужно с вами поговорить о вашей Лене. Это очень важно. Я ведь тоже мать, я когда узнала…

Они сидели на кухне, а обрывки разговора Лена подслушивала из коридора, прижавшись к стене. От каждого слова сердце у девочки ухало вниз, комок все туже и туже передавливал горло.

– Катя рассказала мне кое-что про Лену и … Виктора. Понимаете, моя дочь очень переживает, ведь девочки дружат. Лена ей кое в чем призналась.

– Что именно она рассказала? – голос мамы был холодный и будто чужой.

И она рассказала услышанное от дочери.

***

Сначала была долгая тишина, секунды тянулись, как тягучая патока. Квартира и ее обитатели, кажется, застыли от того, что страшная тайна внезапно была произнесена вслух. И вдруг тишина разбилась вдребезги! Грохнул опрокинутый стул, взвился мамин крик.

– Как вы смеете?!

Ирине хотелось швырнуть в гостью чашкой. Что за чушь она говорит!

– Пришли в мой дом с такой грязной клеветой! Моя дочь – просто трудный подросток, она ревнует к отчиму!

– Ирина Павловна, я просто хотела… – Катина мама отступила к двери, что-то попыталась пролепетать.

Но все было напрасно, буря металась по кухне, Ирина сверкала глазами, надрывалась в крике:

– Убирайтесь немедленно! И чтобы ваша дочь больше не смела приближаться к Лене! Слышите?! Сплетница!

Хлопнула входная дверь. Лена юркнула в свою комнату и сползла по стене на пол – конец. Она так надеялась, что мама ее спасет. Но она даже не захотела слушать, не поверила. Мама выбрала Виктора, его фальшивую улыбку и лживую заботу.

***

С грохотом распахнулась дверь. Мама нависла над ней, рука занесена для удара. На красном от ярости лице сверкали почти черные от злости глаза.

– Ты! – голос вгрызался в уши, обидные слова рвали на части изнутри. – Как ты могла? Виктор так хорошо к тебе относится, заботится о нас! А ты! Наговорила гадостей, рассказала посторонним людям выдумку. Что теперь будут думать?! Ты все испортила, мою жизнь ты испортила!

Лена с трудом выдавила из себя слова, губы ее не слушались:

– Мама, но это правда…

Пощечина запечатала девочке рот, от второй загорелась щека огнем.

– Замолчи! Ты испорченная, злая девчонка! Уже не знаешь, как еще испоганить матери жизнь! Завтра же переведу тебя в другую школу! И чтобы я больше не слышала твоего вранья никогда!

Она снова хлопнула дверью и оставила Лену одну. Сломанную, поверженную, потерявшую последнюю надежду на спасение.

Вечером стало еще хуже. Когда Виктор вернулся с работы, мама пересказала ему все, про визит Катиной матери, про «клевету». Он слушал, качал головой, вздыхал.

– Бедная девочка, ей просто не хватает отцовской любви. Я понимаю, почему она так себя ведет. Хочет получить внимание любым способом. Но я не обижаюсь, Ир. Она еще маленькая, потом все поймет.

***

Мама расплакалась, уткнулась ему в плечо.

Виктор поверх ее головы смотрел на Лену. И его губы кривились в улыбке. Той самой, похожей на оскал. Той самой улыбке, от которой хотелось бежать без оглядки.

Но бежать было некуда…

***

Как и сказала мама, уже через три дня Лена пошла в новую школу. Добираться туда было далеко, через три района, приходилось ехать двумя автобусами с пересадкой. Она вставала в шесть утра, плелась через ледяные черные сумерки, ждала на морозе, выглядывая грязный бок автобуса, а потом качалась в равнодушной толпе.

Таким же выматывающим был путь обратно.

Но мама только морщилась, когда Лена возвращалась домой продрогшая, с оледенелыми ногами, измученная долгой дорогой. Раздраженно приказывала, стоило дочери уйти в свою комнату:

– Опять валяться будешь на кровати? Иди мой посуду! Нечего под одеялом сидеть, так тебе и надо, подумаешь как раз о своем поведении. Как врать и дружить с кем попало.

С Катей видеться ей было запрещено, чтобы она снова не распускала сплетни.

Мир сузился, стал совсем черным, только каждый день автобус-школа-дома.

В новой школе Лена ни с кем не дружила. И больше ни с кем о своей тайне не говорила. Какой смысл? Все равно никто не поверит, раз ей не поверила даже родная мама.

У нее была лишь одна отдушина – дневник. Его Лена начала вести с апреля. Делала украдкой записи ночью при свете луны и поспешно прятала обычную тетрадь в клетку под тонким матрасом. Писала все, каждый его визит, каждое прикосновение, каждый взгляд. Даты, время, подробности.

Вдруг когда-нибудь пригодится? Вдруг кто-нибудь прочитает и поверит? И еще чтобы убедиться, что она не сходит с ума, этот кошмар действительно происходит с ней.

«15 апреля. Пришел в два ночи. Сел на край кровати. Я притворялась, что сплю. Ушел через полчаса, когда Маша закашляла».

«23 апреля. Подкараулил в коридоре. Долго ругался. Сказал, что если пикну, то сестренке достанется. Я молчу».

«2 мая. Мама уехала к бабушке. Он пытался зайти в комнату, чтобы поговорить. Я подперла дверь стулом. Утром он сказал маме, что я истеричка и кричала всю ночь».

***

В их квартире будто сгущались грозовые тучи. Все молчали. Маша все чаще кричала по ночам. И Лена начинала догадываться, она делает это специально, сестренка защищала ее как могла.

Всего шесть лет, а уже все чувствует.

Может быть, не понимает, но догадывается, что по ночам за стеной в соседней комнате творится. И тоже молчит, потому что никто не поверит ребенку. И каждую ночь без сна, вслушиваясь в скрип шагов по коридору, Лена все отчетливее понимала – надо бежать.

Ничего не изменится, ее никто не спасет.

***

Она начала откладывать деньги на билет. Стало теплее, и она ходила долгие часы и длинные километры в школу и обратно пешком. Проходила мимо школьной столовой, зажимая деньги, выданные на обед, в кулачке. Хотя от голода кружилась голова.

Но боль, голод, холод, это все было неважно! Ничего не важно, кроме пачки купюр, которая постепенно росла.

К концу весны девочка накопила на билет до бабушки в соседний город. И теперь каждый день во время долгого пути размышляла без конца. Может, примет бабушка? Придется рассказать ей, почему она сбежала. Поверит ли?

В конце мая Лена пересчитала деньги и решила – завтра. Людей на улицах немного, мама с Виктором уедут на дачу к его друзьям вечером в пятницу. Она купит билет на автобус на утренний рейс, и кошмар закончится.

Идеальный план. Но случилось ужасное.

Ты будешь молчать и дальше – 2

Он ее караулил, он обо всем догадался! Лена поняла это уже в ту секунду, когда вдруг в утреннем тонком тумане ее настиг окрик знакомого голоса.

– Куда собралась?

Девочка заметалась на тропинке у гаражей, по которой торопилась в сторону городских улиц. Время пять утра, все спят, она же все продумала, каждый свой шаг! Рюкзак с вещами оттягивал плечо, в кармане лежал билет и последние деньги.

Как вдруг… Откуда здесь взялся Виктор? Как он узнал?! Высокая фигура шагнула навстречу из белесой дымки. Лицо с кривой ухмылкой казалось жуткой маской в молочной предрассветной дымке. Виктор больно сжал тонкие девичьи плечи, как он делал всегда, чтобы показать свою власть над ней.

– Куда собралась?

– В школу, – выдавила Лена первое, что пришло в голову.

– В субботу, в пять утра? С рюкзаком? – он усмехнулся.

А потом вдруг тряхнул со всей силы ее так, что замоталась голова на тонкой шейке.

– Я знаю, что ты сбежать задумала. Я нашел билет в твоей куртке! Специально сюда приехал, пока твоя мать спит на даче. Думаешь, я идиот? Я все про тебя знаю, маленькая лгунья! Ничего не выйдет, тебе никто не поверит. Бабушка вернет тебя назад к матери. И ты будешь молчать и дальше!

От его слов Лену будто кто-то толкнул в спину.

Беги! Спасайся! Она вывернулась из цепких пальцев и кинулась со всех ног вперед. Уже просто без цели, понимая, что ловушка захлопнулась. Но все равно бежала, куда угодно, как мечется несчастный зайчонок, загнанный охотником.

Он нагнал ее в пару шагов! Схватил за рюкзак и дернул со всей силы. Девочка потеряла равновесие и с размаху упала на асфальт. Только и успела выставить вперед ладони, чтобы не разбить лицо. И тут же почувствовала, как обожгло огнем кожу. По пальцам хлынула струйками кровь.

А Виктор схватил ее за шею в стальной обруч ладони и нагнул еще сильнее, почти уткнул лицом в багровые пятна под ее руками.

– Думаешь, Маша без тебя справится? – прошипел он. – Кто ее защищать будет?

Лена обвисла без сил. И снова без всякой надежды на спасение… У нее не получилось, она снова в его полной власти.

***

В понедельник Лена пришла в школу с перебинтованными ладонями. Учительница биологии долго смотрела на белые перевязки, но все-таки отвела взгляд. Так никто ничего и не спросил у школьницы. А Лена вдруг невыносимо четко осознала, выход есть – попрощаться со своей ужасной жизнью. Больше ничего не остается, потому что кошмар никогда не закончится.

В тот момент стало тоскливо и неожиданно легче. Пускай больно, страшно, зато, может, это что-то исправит. Ее наконец услышат, ей поверят. Оттого и записку она выводила тщательно. Каждую букву Лена писала долго, рука дрожала. Но все линии все равно выходили кривые, неровные.

А она все исправляла их, будто это что-то могло изменить.

Записка осталась на столе: «Мама, я не врала тебе. Я больше так не могу». А девочка отправилась в ванную.

Долго возилась под струей воды, сжимаясь от прикосновений металла к теплой коже. Хотя резала неглубоко, ведь было так страшно и больно… Да и ей не хотелось умирать по-настоящему. Просто не знала, как сделать, чтобы поверили.

И с ужасом смотрела на собственную кровь, которая текла тонкими струйками, теплая, липкая. Когда потемнело перед глазами, она оглянулась на закрытую дверь ванной, неужели это все? Никто так и не придет, не поможет ей?

И потеряла сознание…

Будто сквозь вату в последние секунды услышала крик. Это проснулась Машка, успела распахнуть дверь и закричала так, что проснулась вся квартира.

Очнулась Лена уже в скорой. Рядом качалась в такт движению машины мать, которая от шока не могла говорить, только смотрела на дочь круглыми глазами. Потом были белые стены больницы, запах лекарств, капельница в вене.

Лена лежала с закрытыми глазами, слушала, как мама плачет в коридоре, но с облегчением думала только об одном, пока я здесь, он меня не тронет. Впервые за несколько месяцев она заснула спокойно, без напряженного ожидания, не замирая от шагов в коридоре.

А проснулась от того, что на краешек кровати присела бабушка. Родная бабуля, старенькая и сгорбленная, гладила забинтованные руки внучки.

– Я приехала, как только мать позвонила. Записку твою прочла, – сказала она тихо.

В коридоре скрипнула половица, это Ирина прислонилась к двери, не решаясь зайти в палату. У бабушки вдруг запрыгали губы, из-под очков хлынули двумя ручейками слезы. Она прошептала:

– Прости, Леночка. Это я виновата в твоей беде. С меня все началось, потому что с твоей мамой было то же самое. Еще когда она была школьницей… И я тоже тогда ей не поверила, – бабушка смотрела в пол. – Она мне про отчима рассказала, про деда Николая. Плакала, умоляла разойтись с ним. Обесчестил он ее. Да я ее слушать не хотела, не могла поверить. Только отругала, назвала дрянью. Сказала ей, что она все придумала и своими враками семью позорит. Николай ведь был хороший человек, нас кормил. После войны такой мужик на вес золота.

Бабушка поникла, шепот ее было чуть слышно.

– Вот моя Ира и замолчала на всю жизнь. Прости меня, внучка, тогда я ее заставила молчать и терпеть. А теперь и с тобой все повторилось.

Распахнулась дверь, Ирина, дрожащая, испуганная стояла на пороге.

– Я все слышала. Мама, это правда? Про Николая ты все-таки знала правду? Значит, я не сошла с ума и не солгала!

Бабушка сползла с кровати и встала на колени.

– Прости, доченька. Я не хотела верить. Проще было закрыть глаза, он ведь кормил нас, всю семью тащил на себе, куда я без него с детишками? Не знала я, не думала, что все повторится. Ты стала мной, а Лена – тобой.

И от этих слов Ирина закричала во весь голос.

Обида, забытая, давно спрятанная глубоко внутри, прорвалась наконец криком. Криком отчаяния, разрывающим тишину, этот невидимый порочный круг, который изуродовал ее жизнь и теперь жизнь дочери. Ее крик был полон боли за сломанное детство. Он разлетелся по больничной палате, обрушился на седую голову и затих на жуткой, тоскливой ноте.

Тот день многое изменил.

Когда Ирина вернулась домой, Машка наконец показала ей дневник Лены, который нашла под матрасом сестры. Мать читала тоненькую тетрадку несколько часов, каждую коротенькую запись. Аккуратные, по-детски округлые строчки били как пощечина.

Ее девочка, она так страдала. А она словно ослепла и отказывалась видеть беду в своей семье.

Может быть, боялась всколыхнуть свою боль? Ведь с ней случилось то же самое, каждая деталь дневника совпадала с ее собственными воспоминаниями о пережитом насилии. Те же оправдания и угрозы, тот же страх. Все это напоминало о Николае, как он издевался над ней много лет назад.

Только теперь она была не ребенком и могла защитить свою дочь! Но не сделала этого…

Когда Виктор вернулся с работы, Ирина швырнула ему в лицо дневник. Не кричала, нет, но ровным, мертвым голосом приказала:

– Исчезни. Если не уедешь сам сейчас же, отнесу записи в полицию. Ты сядешь на много лет.

Виктор заюлил.

– Ирин, ты же меня любишь, – он пытался улыбнуться, но вышла кривая гримаса. – Ты что, веришь это девчонке? Да она все врет. Идиотка ревнивая, хочет избавиться от меня.

Но Ирина сжала в руках дневник дочери, двенадцать листов, исписанные горем.

– Я любила иллюзию. А ты… Ты не человек, ты чудовище, которое разрушило нашу жизнь! Убирайся, не хочу тебя видеть!

Уже через сутки Виктор все-таки уехал в другой город навсегда. Ирина не стала обращаться в полицию, чтобы не травмировать дочь допросами и судом. Может, и зря. Получается, что опять испугалась. Наверное, надо было бороться до конца, но сил уже у женщины не осталось.

Сломалась вся жизнь – ни дочери, ни мужа, ни семейного счастья. А Лена после больницы домой возвращаться отказалась. Договорилась с бабушкой, что будет жить у нее.

Ирина ни уговаривать, ни спорить не посмела. Понимала, что дочь имеет право ее ненавидеть.

Так и вышло. Лена больше никогда не общалась с мамой.

Школу она закончила у бабушки в соседнем городе. Ирина приезжала раз в месяц, они садились на кухне, пили чай, но дочь при этом уходила в свою комнату без единого слова. Как будто матери больше нет в ее жизни.

Лишь однажды Лена заговорила с матерью, когда та приехала на выпускной без приглашения. Ирина стояла в последнем ряду, смотрела, как дочь получает аттестат. Красивая, взрослая и… чужая.

И после церемонии мама подошла сама к дочери на школьном дворе. Они стояли и смотрели друг на друга, руку протяни – и дотронешься. Но между ними невидимая пропасть, которую не перешагнуть.

– Я не могу простить, – ответила Лена на немую просьбу мамы.

Ирина не поднимала взгляда от земли.

– Я виновата, живи своей жизнью. Просто помни, боль заставляет нас повторять то, что мы не смогли пережить. Надеюсь, ты не совершишь мою ошибку.

– Не совершу, – Лена покачала головой.

Взгляд у девушки был совсем не детский, слишком рано она стала взрослой.

– Ни твою историю, ни бабушкину.

Она развернулась и пошла к одноклассникам. Белое платье развевалось на ветру, волосы блестели на солнце. Молодая, сильная, свободная.

Вернувшись домой, Ира зашла в комнату Лены. Все осталось как было, постер на стене, учебники на столе, плед на кровати. Только здесь ее дочь не мечтала о будущем, а по ночам плакала, беззвучно умоляла о помощи.

А она… Она ничего не замечала или не хотела замечать.

И ее расплата теперь – тишина, вечное молчание опустевшего, мертвого дома. Молчание, в котором прожила всю жизнь и не решилась прервать. Ирина уткнулась в подушку, вдохнула родной запах. Лена, ее доченька, сейчас в другом городе празднует выпускной и свою молодость. Смеется, танцует, строит планы на будущее.

Она оказалась сильнее, прервала эту цепочку в три поколения и вырвалась из вечного молчания. Может быть, через годы Лена ее простит. А может, и нет.

Тишина квартиры окружила Ирину тугим коконом. Она навсегда останется один на один с пустотой и молчанием. То самое, которое она выбрала год назад, когда не поверила дочери. Теперь это молчание – ее единственный собеседник.

Навсегда.

Недоброе муж задумал – 1

Этот звук заставлял Марью вспоминать, как умирали ее сыновья. Она сидела днями и ночами напролет у постели детей, а они метались в тяжелом жару.

– Мама, холодно, – шептал тогда младший Ванюша.

Старший Петька уже не говорил, только хрипел, закатывая глаза. Горячка выжгла их за три дня, не помогли ни травы знахарки, ни молитва батюшки, ни микстуры городского лекаря…

Год прошел, а до сих пор сердце матери заходится от боли. Особенно сейчас, ночью, когда все будто вернулось назад.

Тогда ее муж Трофим всю ночь колотил маленькие гробики. Мальчишки лежали на столе, с заострившимися личиками, остывшие, мертвые. А на всю избу стонал камень, о который Трофим с каким-то упертым отчаянием правил топор до идеально острого края.

Вот и сейчас скрежет камня о металл разносился по избе и заставлял Марью вздрагивать на печи. Она лежала, вслушивалась в жуткий звук и глотала беззвучно слезы.

Сыночки!

Приподнялась на локте, вгляделась в сумрак избы. За окном полночь, спит вся деревня. И только ее муж не отрывается от своего занятия. При свете лучины видна его согбенная спина. Трофим сидел на лавке у окна и размеренно водил лезвием по точильному камню. Седые пряди выбились из-под картуза, плечи опустились, словно придавленные невидимой тяжестью.

Марья позвала его тихонько:

– Троша, ложись уж, скоро третьи петухи петь будут, а ты и глаз не сомкнул.

Но он даже не откликнулся… Лишь сильнее налег на топор, визг металла стал громче, искры взвились струйкой в темноте и тотчас же погасли. Сердце у Марьи зашлось от боли. Вот так же и ее сыночки погасли, как эти искорки, не успев и пожить.

***

Кое-как задремала крестьянка, а вскоре уже встала затемно. Пора разжигать печь, хлопотать по хозяйству – в деревне работы всегда много.

Пока возилась с лучиной, заметила под лавкой моток веревки. Сердце екнуло нехорошо, зачем Трофиму веревка? Она присела на корточки, разглядывая находку. Новая, крепкая, сажени три длиной. Будто только что из лавки принесли.

За спиной скрипнула дверь – Трофим! Он вошел со двора, грохнул охапку дров у печи. Увидел жену у лавки, нахмурился.

– Чего там рыщешь?

– Да вот… – Марья торопливо разогнулась, отряхнула подол. – Веретено искала. Куда-то закатилось.

Муж прошел к столу. Сел спиной к жене, уставился в окно. За ночь он еще больше осунулся, щеки ввалились, под глазами залегли черные тени. Одна тень осталась от того Трофима, за которого она замуж выходила. Не человек, а скелет, обтянутый кожей, одни глаза горят на почерневшем лице сумрачным, лихорадочным огнем.

– Каша подоспела, бери ложку, – Марья вытянула ухватом из печи чугунок.

Трофим бросил односложно:

– Не хочу.

У женщины выступили слезы от жалости и… страха за мужа. Сам не свой он со смерти сыновей, не пьет, не ест, с ней почти не разговаривает. Она робко подвинула ему чугунок поближе и ложку, может, от запаха аппетит появится.

– Так ведь вчера тоже не ел. Исхудал весь, в чем душа держится.

Неожиданно Трофим молча поднялся, накинул зипун. Марья бросилась следом, позабыв о каше:

– Куда ж ты?

Он буркнул:

– К Петру Кривому. Обещал помочь крышу перекрыть, – и стукнул дверью.

Марья проводила его взглядом, пока Трофим шел через двор к калитке. Что-то неладное творится с ее мужем… После смерти детей он то молчит сутками, то бормочет что-то невнятное. Топор все свой точит, теперь еще вот веревки прячет.

А ведь когда-то был веселый, разговорчивый да ласковый. За то его Марья и полюбила, сердечко ее растаяло от добрых слов. Сейчас же она будто с незнакомым живет, ни лицом, ни характером больше это не ее муж, словно подменили.

***

Только Трофим за порог, как в окно постучали. Марья выглянула, соседка Дуня стоит, озирается по сторонам.

– Открой, Маруся. Поговорить надобно, нехорошие вести тебе несу.

Марья впустила ее, усадила на лавку.

– Что случилось?

Дуня замялась, теребя концы платка.

– Да вот… не знаю, как и сказать-то. Вчера мужья, мой да твой, у амбара шептались. Я в хлеву с коровой управлялась, да и ненароком услыхала. Как они говорили, что, мол, к полудню завтра все решится.

– Что решится? – удивилась Марья.

Соседка пожала плечами:

– Так это я не расслышала. Только не с добра же они шептались, схоронясь ото всех. Благие дела так не делаются, Маруся. Сердцем чую…

Она спохватилась:

– Бежать надо, у меня там тесто подходит, коза без привязи бегает. Я уже к тебе забежала упредить, а о чем, так и сама не ведаю, – Дуня виновато погладила Машу по плечу. – Ты уж осторожничай, Маруся. Недоброе муж задумал. Твой-то Трофим сам не свой давно.

После ухода соседки Марья металась по избе, как загнанная. К полудню? Что может решиться к тому времени?

Да о чем может Трофим договариваться с соседом, если с женой и словом не хочет обмолвиться?! Только по делу цедит. Марья и забыла уже, когда с ним по душам беседовали и миловались.

Женщина вспомнила, как ее Трофим начал меняться после смерти детей…

Сначала стал уходить по вечерам, говорил, в кабак. Да люди добрые подсказали, к знахарке Федосье он бегает.

Однажды Трофим и сам проговорился. Вернулся домой дурной, осоловелый, глаза дикие.

Сел на лавку и заплакал.

– Федосья, ведунья, правду сказала… Ты, Марья, детей сгубила.

В тот момент Марья его только пожалела, с горя совсем ополоумел.

– Что ты мелешь, окстись! Какая правда? От горячки померли наши мальчики, от хвори! Приезжал даже лекарь. Ты что же, не помнишь? Он сказал, эпидемия сейчас, мор по всей волости.

– Врешь! – Трофим ударил кулаком по столу. – Федосья все знает! Ей видения бывают, она ясновидица. Ты на них порчу навела, ведьма! Из-за тебя сыночки мои в землю легли!

Марья тогда отмахнулась. Думала, от горя муж напраслину собирает.

Ей самой худо и тошно, жить не хочется от боли, что навсегда поселилась в материнском сердце. Еще и Трофим чудить взялся. Она решила, что придет муж в себя, со временем забудет.

Время ведь любое горе лечит.

Да только с той ночи супруг законный перестал с ней спать рядом. Вернувшись с сенокоса или других работ, уходил на лавку к печи. Ел молча, глаза на Марью не поднимал. Отворачивался, уходил, стоило ей шаг к нему поближе сделать. А если и смотрел…

Господи, как он смотрел! Словно не жену видел, а лютого врага. Теперь новая беда, замыслы какие-то строить начал.

Обозлилась Марья на знахарку. Ну что натворила Федосья, мужу ее голову забила дурью! И решила, надо к знахарке сходить, разузнать, что она мужу наговорила, какую смуту в душу вселила. Может, подскажет, что у Трифона в душе творится, как его прежним сделать?

Да только с порога разговор тот не заладился. Встретила Федосина изба женщину духотой и мраком. Федосья сидела у окна, перебирая какие-то корешки. Старая, сморщенная, с острыми птичьими глазками.

– Садись, Марья Семеновна. Знаю, зачем явилась.

Удивилась крестьянка:

– Откуда знаешь?

– А то ж не видно? – хихикнула старуха. – Муж твой приладился ходить, все на тебя жалится, сетует. Мол, жена детей извела. И просит, помоги, Федосьюшка, от напасти избавиться, жену душегубку извести, из-за нее враз ребятишки-то мои сгорели от лихоманки страшной.

– Так что ж ты ему сказала? – Марья подалась вперед.

Федосья чиркнула по ней черными глазками:

– Правду сказала! Не всякая баба детей своих хоронит, про то и без меня известно. Значит, грех на тебе есть.

Взвилась крестьянка:

– Какой грех? Да я честная жена, никогда от мужа не гуляла. Слова плохого людям не сказала. Никого не обманула. От болезни они померли, это и лекарь земской подтвердил!

– От болезни… – травница прищурилась. – А отчего болезнь та взялась? Может, ты сама ее накликала? Сердцем своим черным приманила?

Марья вскочила на ноги, опрокинула скамью в гневе.

– Врешь, старая! За что ты семью губишь, промеж мужа и жены встреваешь?

– А я-то при чем? – Федосья спокойно продолжала перебирать корешки. – Я глаза мужу твоему открыла. А уж что он решит… То его дело. В полдень и узнаешь, недолго ждать осталось.

Плюнула старухе женщина под ноги и выбежала из избушки. Знахарка знает что-то о задумке Трофима! Но правду говорить отказывается.

Солнце поднималось все выше. Марья бежала через село, металась от дому к дому. Где найти мужа? Поговорить с ним надо, образумить. Пока дурного не сотворил. Душа ее рвалась на части от боли и ужаса, неужели следом за детками и муж сгинет?

У Петра Кривого ворота заперты, в окнах темно. Соседи сказали, что еще три дня назад Петр в город уехал. Обомлела Марья, значит, соврал Трофим. Но где же он тогда, может быть, домой уже вернулся?

Кинулась Марья к своей избе, но там пусто. В доме – тишина, и топор исчез, и веревка, и самого Трофима нет нигде. Металась женщина по избе, не зная, что же ей делать. Как мужа сыскать, что он задумал…

Что делать ей? Может, к брату в соседнее село побежать? Он ведь по-мужски с Трофимом поговорит, уму-разуму научит, и прояснится у мужа взор. Опомнится он от мыслей черных. Да глянула на солнце, оно уже почти на самом верху небосвода, а до брата семь верст, не поспеет к полудню.

Как вдруг голоса за окном. Кинулась Марья к оконцу, вот он и Трофим!

Только не один, с ними еще трое мужиков, незнакомых, нездешних. Все оборванцы в лохмотьях, рожи красные, пропитые, сразу видно, что с кабака придорожного пьяницы. Один несет вязанку хвороста, другой – бадью с чем-то.

– На старой мельнице, – донесся до нее их разговор. – Там и покончим с ведьмой.

Марья отпрянула от окна в испуге. Сердце ухнуло вниз, вот-вот из груди выпорхнет птичкой испуганной! Задурила-таки знахарка голову Трофиму! Он с подельниками за ней заявился! Хочет убить собственную жену. Как ведьму!

Дверь с грохотом распахнулась. Трофим стоял на пороге, глаза налиты кровью, горят черным безумным пламенем, в руке поблескивает наточенный топор.

– Дома! – прохрипел он. – Уж думал, по деревне искать придется, сбежала чертиха, почуяла недоброе.

Марья попятилась назад к печи.

– Трофим, опомнись! Что ты делаешь? Ты что же, это я ведь, жена твоя любимая. Мы с тобой десять лет душа в душу же прожили.

Рявкнул на нее муж:

– Молчи, ведьма! – шагнул в избу. – Хватит морок плести! Знаю я теперь все. Ты сыновей наших сгубила, порчу на них навела. Думала, не узнаю?

Хлынули у Марьи слезы от обиды.

– Какая порча? Как мне детей своих губить? Да я по ним тоскую, убиваюсь побольше твоего. По ночам вспоминаю о моих деточках, молитвы Богородице кладу об упокое, а ты…

Не дал ей Трофим договорить, заткнул рот рукой:

– Все вы, ведьмы, врете! – подельникам приказал. – А ну, ребята, хватайте ее!

Подручные его кинулись вязать несчастную. Марья метнулась к двери, но дорогу преградил здоровенный детина. Она бросилась к окну, но там тоже стоял дружок Трофима. Муж рядом топором машет. Кто-то схватил Марью за руки, заломил за спину. Она вырывалась, кричала, но куда ей против троих здоровых мужиков?

Трофим рычал будто дикий зверь:

– На старую мельницу ее! Там и спалим, как с ведьмой положено расправляться!

А в руках у трех дюжих мужиков билась Марья, молила о помощи:

– Люди! Люди добрые! Помогите! Убивают!

Волокли они ее по двору, потом по улице. И никто не откликнулся на крик о помощи. Село словно вымерло… Все попрятались по избам, никто не спешил к женщине. Всяк в своей семье хозяин, пускай решают, кто прав, а кто виноват, промеж себя.

Как тащили Марью мимо избы Федосьи, вышла старуха, зыркнула недобро на плачущую женщину.

Доволокли выбившуюся из сил Марью на старую мельницу, что стояла за селом на берегу заросшего пруда. Давно она была заброшенная. Уже и крыша провалилась, стены покосились. Заводь в болото превратилась, все в тине да ряске. Говорили, нечисто там, по ночам огни блуждают, стоны слышатся.

Сюда и притащили дружки Трофима заплаканную крестьянку. Она уже и ноги не поднимала, силы кончились. Голос сорвался от крика, и Марья потеряла надежду на спасение.

Никто не хочет под топор лезть…

Неужели и правда, как в ночном кошмаре все это с ней происходит? Неужто не снится ей?

Ведь сожгут сейчас ее…

Трофим схватил жену, швырнул о гнилой порог мельницы. Лицо его искривилось в лютой ненависти:

– Вот тут все и кончится. Говори, ведьма, как сыновей сгубила? Признайся, может, легче помрешь! Облегчи себе сердце черное, ведьминское.

– Не губила я… Троша, родной… опомнись…

Воздуха в груди не хватало, чтобы правду выкрикнуть, убедить мужа. Только хрипела женщина и всхлипывала, от страха ее оставили последние силы.

Зажмурилась Марья, мысленно прошептала:

– Иду к вам, сыночки. Принимаю смерть страшную. Но тут случилось неожиданное.

Недоброе муж задумал – 2

Крик мужа заставил Марью открыть глаза. Она ахнула, у мельницы стоит лошадь, а на ней всадник, брат ее родной Макар, из соседнего села примчался.

Он долго разговаривать с подельниками безумца не стал, кинулся на них с кулаками:

– Стойте! Что вы делаете, изверги? Отпустили ее, пока рожи не расквасил вам!

Наперерез ему выскочил Трофим:

– Отойди от ведьмы, а то и на тебя болезнь нашлет!

Макар кулак сунул ему:

– Не смей наговаривать на Марью!

Топором замахнулся на шурина мужчина:

– Не лезь, не твое дело! Между мужем и женой нечего соваться! Сделаю, что задумал, отомщу за детей.

Но Макара не так-то просто остановить, он мужик крепкий, в обиду ни себя, ни сестрицу не даст.

– Как это не мое дело? Сестру мою убить хочешь, а я в стороне стоять буду? Отпусти ее, пока цел!

– Она ведьма! Детей моих сгубила! Хворь наслала смертельную! – Трофим махал руками, не давая пройти защитнику. – Федосья все про нее рассказала. Порчу на них навела, кровь младенческую испортила! У нее сердце черное! И меня погубит, и тебя, весь род наш. И деревню!

Макар попытался его вразумить:

– Какая порча, очнись ты! От горячки ваши дети померли, вся деревня знает. Марья их лечила, ночами не спала. А ты ее в гибели винишь! Голову себе и другим дуришь.

Дружки переминались с ноги на ногу, не зная, что делать. Один отступил назад, подальше от семейной стычки и товарищам прошептал:

– Это ж Макар-силач из Покровки! Я его на ярмарке видел, быка кулаком валит. Сейчас и за нас возьмется. Убегать надо, братцы, пока не поздно.

И в разные стороны прыснули подельнички Трофима. Он за ними было бросился.

– Куда? Держи ведьму!

Да куда там. Связываться с Макаром, о котором по всей округе ходили легенды, никому неохота.

– Трусы! Иуды! – плюнул им вслед обезумевший крестьянин. – Сам управлюсь!

***

И кинулся на Макара, который собой прикрывал Марью, чтобы никто не обидел несчастную женщину.

Сцепились мужчины! Хоть и силен был Макар, но злоба придавала Трофиму силы. Кружились у мельницы, раздавая друг другу удары. Хрипят, ругаются, кровь во все стороны из разбитых лиц. Марья прижалась к стене, глаза закрыла и молится Богородице, только на божью помощь остается уповать.

Вдруг к ногам ее упал Макар. Толкнул его Трофим, оступились ноги на камне у брата, упал он навзничь. Взлетел топор в руках безумца, сейчас опустится на голову ее защитника.

– Нет! – вскрикнула Марья и бросилась на мужа.

Они покатились по земле. Марья царапалась, кусалась, била кулаками, откуда только силы взялись. Муж попытался ее оторвать от себя, но она вцепилась в него мертвой хваткой, не давая замахнуться смертельным, заточенным орудием.

В бешенстве Трофим отбросил топор и голыми руками впился в нежную женскую шею.

– Ведьма! Сдохни! – рычал он.

Макар, который смог подняться на ноги, кинулся на помощь к сестре, пока до смерти ее безумец не задушил. Отодрал старую доску от порога и что есть силы ударил Трофима по голове! Он обмяк, повалился на бок. Марья выползла из-под него, хватая ртом воздух, на шее алели следы от пальцев.

Едва живая кинулась к мужу, шевелится ли, дышит? Хоть и убить ее пытался, а все равно родной! Смерти она ему не желает!

Макар схватил сестрицу за плечи:

– Идем! Оставь его, живой, ничего не сделается. Желвак вылезет, и вся беда, голова у него и без того больная. Вставай, пойдем отсюда.

Но крестьянка от мужа никуда:

– Как же я его брошу? Ведь его в острог или в желтый дом упекут. Что мне делать? Муж меня ведьмой считает, люди прячутся…

Брат насупился:

– При мне будешь жить, А этот… – Макар пнул Трофима, который со стонами приходил в себя. – Может, образумится и поймет, что наделал. Послушал настоящую ведьму, оговоры злые, жену убить решил. Мне уже рассказали люди, что Федосья задумала, потому я к вам и снарядился. Да едва успел!

Он наклонился к сестре:

– Уезжать надо, Маруся, из деревни. Федосья-знахарка от вас не отстанет. Она такой яд в душу мужу твоему влила, не выветрится. Оболгала тебя.

– Знаю! – Марья вскочила на ноги. – Ходила я к ней, знаю, что она виновата, змея подколодная! Мужа против меня настроила. Про меня говорит, что сердце у меня черное от злого помысла, а сама…

Макар кивнул:

– У нее и душа, и мысли черные. Ради корысти она задумала сгубить тебя. Земля ваша и дом ей приглянулись, хотела заселиться и жить припеваючи. Вот она и придумала, как горем вашим воспользоваться. Трофима не в себя после похорон был, так она его травами опоила, в уши наплела про тебя злых мыслей, чтобы он тебя убил, а сам в острог сел.

Макар сжал кулаки.

– В нашей округе давно Федосью ото всех дворов гонят. Знают про ее злой язык и черный умысел. Не первый раз такое творит, сколько семей уже раскидала. Одному скажет, что жена изменяет, другому, что родня его обворовывает. А потом землицу их покупает за копейки. Землемер приезжал и бумаги показывал, по ним Федосья – богатая землевладелица, деньги гребет со своих уделов. А все бессребреницей прикидывается.

***

За разговором они не заметили, как к мельнице подкралась сгорбленная фигура. Федосья-знахарка стояла в тени, наблюдая за ними острыми глазками.

– Вот ведьма так ведьма! Настоящая! – Макар сплюнул с отвращением.

Как вдруг мелькнула черная тень, кинулась старуха к Трофиму. Сунула ему в руки оброненный топор:

– Вставай, дурень! Чуть не сбежала ведьма. Хватай ее, пока не поздно, сжечь надо.

Трофим едва открыл мутные глаза, увидел жену. И снова в ярости кинулся на нее. Макар на него, да только хитрая старуха свалилась ему под ноги клубком. Только и успел крикнуть братец:

– Беги, Марья внутрь! Запрись, я его остановлю! Спасайся!

Марья кинулась к двери мельницы! Внутри укрыться от безумца, спастись от его топора! Заскрипели проржавевшие петли, нырнула женщина внутрь старой постройки. Темно там, пахнет гнилью и плесенью. Затворила она дверь, нащупала засов и заперла.

А сердце колотится так, что, кажется, будто грудь сейчас лопнет! От страха руки ходуном ходят, ноги трясутся. И горло, горло саднит, будто иголками утыкано.

Металась Марья во мраке и не знала, как ей спастись. По двери грохочет топор, Трофим ревет:

– Открой, ведьма! Все равно достану!

Вскрикнул Макар и затих. Ахнула Марья, зашибли брата! Против топора не устоит никто. Спасать его надо и себя! Огляделась она, в лучах света, что падали через прорехи на крыше, темнеет гнилая, старая лестница наверх. Марья бросилась к шатким ступеням. Выбраться на крышу и крик поднять, может, прибегут с деревеньки люди?!

***

Ступени прогибались под ногами, ломались одна за другой в щепки, но Марья упрямо поднималась вверх, дрожа от страха. Но как добралась до второго этажа, глянула вниз через оконце и обмерла – все пропала!

На земле Макар стонет, встать не может, нога топором перебита, муж ее у двери мельницы неистовствует, одни удары слышны, рубит доски, чтобы до нее добраться.

А Федосья солому таскает к стенам! Поджигать собралась укрытие Марьи!

– Жги ведьму, бей, режь! – визжала знахарка.

И прямо на глазах у Марьи достала огниво, подпалила старые доски. Вмиг занялось пламя, пополз огонь по стенам. Горит женщина заживо! Укрытие стало огненной могилой!

В ужасе застыла Марья, что делать? Вниз сигать – в огонь попадешь, по лестнице бежать, так муж зарубит топором.

Дым становился гуще, огонь трещал, жрал все на своем пути.

На верхней площадке как в клетке металась Марья, а спастись не может. Только видит, как старуха вокруг мельницы огонь разносит, со всех сторон поджигает старую постройку. Дышать уже нечем, глаза щиплет, волосы трещат от жара, разгорается огненная ловушка!

Упала она на колени и взмолилась:

– Помоги, Богородица! Дай спастись от погибели и мужа с братом уберечь от смерти.

Как вдруг пол под ней с грохотом обвалился. Ухнула Марья вниз, кругом пламя гудит и сквозь него прямо над ухом вой, мужской, полный боли.

Завертела она головой, а это Трофим кричит рядом с горящей стеной. Дверь он проломил, да шага сделать не успел, придавила его горящая балка. Он корчился под ней, пытаясь выползти. Одежда уже его обуглилась, волосы дымились, языки пламени лизали несчастного, который не мог сдвинуться.

Завыл он при виде жены:

– Марья! Марья! – кричал он. – Прости меня! Спаси!

Поползла она к мужу:

– Держись! Я вытащу!

Сердце не помнит обиды, душа чистая не позволяет бросить родного человека на верную смерть. Жар опалил лицо, дым ел глаза, больно, страшно. Только Трофима в беде не могла она оставить, сердце не дозволяло. Ухватилась за балку, попыталась приподнять, ох, руки обожгло!

Но Марья не отпускала, тянула изо всех сил. И получилось! Балка чуть сдвинулась, Трофим смог выползти из-под нее.

Жена подхватила его, направила к пролому в стене. Хрипел Трофим сквозь дым:

– Марьюшка… прости… Федосья дурман дала… Я не ведал, что творю…

А она мотала головой только, потом расскажешь, к выходу.

Одежда тлела, кожа покрывалась волдырями, но они упрямо двигались вперед. Вот стена из огня, а за ней спасение! Да страшно шагнуть туда, и назад ходу нет, балки трещат, искры сыплются дождем.

В отчаянии застонала Марья, неужели не спастись. Но тут же сама себе велела, вперед иди, прямо через огонь! Сможешь! С Федосьей справилась, от смерти ушла, да и через стену смертоносную пройдешь. Ради семьи, ради мужа любимого, ради правды о себе.

Умрешь, сдашься, и Федосья победит. Скажет, что Трофим с ума сошел, жену убил, а себя в мельнице сжег. Схватила она крепко мужа за руку и ринулась прямо в пламя!

***

Боль и жар ударили по лицу, по глазам, затрещали волосы, вгрызлись горячие языки пламени в тело.

Но получилось! Проскочила Марья на другую сторону, от смерти к жизни! И Трофима провела!

Очнулась уже на земле, жадно глотая воздух. Рядом стонал живой муж! И братец родной водой лицо ей обтирает. Весь в крови, едва ходит, но тоже спасся.

– Где знахарка, ведьма старая? – вспомнила она о Федосье.

– Сбежала, змея! Но далеко не уйдет! – пообещал Макар.

Очнулся Трофим и кинулся жене в ноги:

– Прости… я чуть не убил тебя… Федосья туману напустила, а я и поверил…

Хотела ответить Марья, что простила уже его. Ведь знала она, горе с ума ее мужа свело. Да не успела… Рухнула вдруг мельница, подняв сноп искр! Остался один остов, быстро догорел пожар, превратилась проклятая мельница в пепелище.

А Марья и Трофим лежали рядом на земле, держась за руки, словно заново учились друг другу доверять. Любовь их прошла столько испытаний, но все их выдержала.

***

Через неделю пришла весть – Федосью поймали в соседней губернии. Махинации ее стали известны, кроме Марьи и Трофима, еще нашлись пострадавшие. Лишили старуху имущества, полученного нечестным путем, и отправили на каторгу.

Трофим и Марья вернулись в свой дом. По воскресеньям ездят на могилку к сыновьям, теперь всегда вместе. Судьба наградила их еще детьми, каждый год не сын, так дочка. Теперь не скрежещущий звук лезвия по камню был в их избе, а детский смех и веселые крики.

Старая мельница так и осталась лежать грудой обгорелых бревен. Местные ходить к ней боятся, говорят, по ночам там стоны слышны.

И только Марья знает, это просто ветер воет в головешках. Нет никакого морока, нет колдовства, но есть любовь и вера в себя, которые справятся с любой ведьмой и ее злым оговором.

Дочь поседела в двадцать лет от пережитого – 1

Настасья Петровна не верила своим глазам. Дуняша, ее ясная звездочка, брела по двору, словно древняя немощь… Ноги волочит, сгорбилась. Голова повязана низко платком по самые брови, а из-под платка выбиваются седые пряди. Девке-то двадцать лет, а выглядит – в гроб краше кладут.

– Господи, помилуй! – прошептала крестьянка и бросилась к двери.

Дуняша шла по родному двору будто мертвая. На мать посмотрела пустыми, выцветшими глазами и пошатнулась.

Настасья подхватила дочь под руки, завела в избу.

– Что с тобой, доченька? Третий месяц на глазах хиреешь. Отчего? Скажи матери, не таись. Я помогу. Хворь какая напала? К травнице отвезем или давай отца уговорю, пускай к фельдшеру тебя в волость свезет.

***

Дуняша молчала… Опустилась на лавку без сил, и с головы ее слетел платок.

Настасья со слезами погладила ее когда-то черные волосы… Что за немощь мучает ее дочку? За последние три месяца у юной девушки половина головы стала седой, будто снегом припорошило…

И от этих белесых густых прядей у матери шел мороз по коже. Еще в начале лета у ее Души были косы черные, как воронье крыло, густые. С какой радостью вплетала она ей цветные ленты, любовалась этой смоляной, блестящей волной.

– Батюшки святы! Да что ж это деется-то? Что за напасть, Дуняша, тебя гложет… – Настасья не смогла удержать слез.

В сенях загремели двери. Следом за дочерью вошел Степан, большой, грузный, лицо мрачное, брови грозные. Настасья кинулась к нему:

– К лекарю надо Дуняшу. Посмотри, третий месяц дочка тает на глазах. А ты все ее к работе приучаешь, с собой в контору возишь. Возьми лучше сына, а Дуне дай отлежаться. Захворала она!

Тот в ответ лишь рявкнул:

– Чего удумала, маята бабская все! Вожжами враз лечится. Отцу помогает, как и положено, чтобы в счете меня не обманули конторские. А то знаю я их, десять пудов считают, а двадцать берут.

Дуняша вздрогнула от отцовского окрика и голову опустила низко, глаза спрятала…

– Погляди-ка, что с ней! – Настасья указала на седые волосы дочери. – Может, сглазил кто, к ворожее отвести бы.

– Молчи, баба! – рявкнул Степан. – Чего ей сделается?! Пускай лучше в хлев идет за скотиной убирать. Рассупонилась, растеклась киселем, удумала себе хворь! Лишь бы бездельничать на печи. А ты с ужином управляйся, все вокруг нее вьешься. Кормилец домой пришел, а она жеребице нос утирает подолом.

Он ухватил огромной пятерней дочь за плечо и толкнул к двери.

– Ишь, первая прибежала к столу вечерять, хворая нашлась! Дров принеси печь топить!

***

Дуняша смотрела на отца и молчала. Хоть и дрожали у нее губы, слезы по щекам катились. Замахнулся Степан:

– Чего встала, упрямица? Я из тебя дух вышибу! Отцу перечить удумала!

– Степан! Не надо! – Настасья бросилась на защиту дочери, повисла на руке у мужа.

Да вспыльчивый он, удержу нет, если разозлить. Оттолкнул жену и снова замахнулся на дочь: учить таких надо уму-разуму, как положено, кулаком али вожжами! Кормит ее, поит, а она волком смотрит на отца.

И снова его остановили… Теперь стук в сенях. Степан было рот открыл горланить опять, но стук повторился – властный, требовательный.

– Степан Михалыч, открывай!

От звука знакомого голоса Степан побледнел, быстро одернул рубаху. Это без упреждения заявился новый управляющий из барского имения – Кирилл Иванович!

Зыркнул на своих баб хозяин избы, чтобы по углам разбежались. И кинулся кланяться гостю. Пусть и незваный, но какой важный. Три дня назад появился в их деревне, с хозяйством знакомится.

Кирилл Иванович, высокий, статный, в добротном сюртуке, с тростью в руке, застыл на пороге. Степан поклонился ему в ноги.

– Кирилл Иванович! Милости просим! Проходите, гостем будете!

От былого гнева и следа не осталось, голосок медовый, лицо благостное. Управляющий вошел в избу, его серые внимательные глаза сразу уставились на черную с проседью Дунину голову. Степан грозно зыркнул на жену – а ну, исчезните! И засуетился перед управляющим ласковым псом:

– Уж простите, не ждали вас, Кирилл Иванович.

Без крика уже обратился к жене.

– Настасья, ты бы Дуняшу в горницу отвела, пусть приляжет.

***

Мать под руки повела дочь подальше от чужих глаз. Дуняша шла покорно, только у порога оглянулась. Взгляд ее встретился со взглядом управляющего и… Кирилл Иванович отвел глаза.

А Степан тем временем заискивал перед гостем:

– Чайку не желаете? Настасья, самовар раздувай!

– Некогда мне, – управляющий присел на лавку. – Дело есть к тебе, Степан Михалыч. Мельница твоя мне приглянулась. Хочу в найм ее взять на годок-другой. Урожай большой, заказов много со всей волости. А у тебя…

Управляющий усмехнулся.

– Очереди нет. Говорят, цены ломишь до небес.

Степан прищурился. Вот так удача! Если мельницу в откуп отдать барину, так и самому работать не надо – спину гнуть, мешки таскать, а денежки те же! Но для солидности указал:

– Согласен я на такой уговор. Но за счет барина починки все, а то вернете переломанное, я в убытке останусь.

Кирилл Иванович только усмехнулся, до чего до денег жадный этот Степан, верно про него в деревне говорят, за рубль с чертом подружится.

– У меня тоже условие есть, – Кирилл Иванович постучал тростью по полу. – Мне помощник нужен надежный. Чтобы грамоте был обучен.

Мельник почесал в голове:

– Так в конторе-то барской счетоводов хватает. Я сам, ваше благородие, считать умею, а азбука с письмом мне не надобны в работе.

Только вот Кирилл Иванович вдруг уставился на Степана черными, колючими глазами:

– А что дочка твоя грамоте разве не обучена?

Крестьянин замялся.

– Дунька… грамотная. Покойный дед ее, дьякон, научил.

– Вот и славно, – мужчина поднялся на ноги и кивнул на занавеску, за которой притихли Дуняша с матерью. – Пусть завтра же в контору ко мне в усадьбу явится. Вечером, как стемнеет, жду ее. И одна чтобы явилась, ты вместе с нею не таскайся. Обойдемся без лишних глаз.

***

Настасья за занавеской так и ахнула. Какой же счет в ночи-то! Знамо дело, для чего девку могут без пригляду родительского заманивать…

Едва управляющий вышел из избы, кинулась крестьянка к мужу.

– Догони ты его, откажись! Дуняша хворая, лица на ней нет. И так замордовал ее работой, таскаешь с собой в контору барскую. А теперь одна будет туда ходить?

Да и нехорошо это, чтобы незамужняя девка крестьянская по ночам к господам шастала, – она перешла на шепот. – А если совратить он ее захочет, к блуду склонит? Позор такой, на порченой-то кто женится? Только будут насмешничать да ворота дегтем мазать. Нашей Дуняше, красавице!

В ответ на ее уговоры Степан только дернул плечом:

– Уймись. Пойдет, куда велено! Слышала, что управляющий сказал? На год мельницу наймет, а то и на два. Еще и заплатит втридорога, уж барин то за копейку не торгуется, как эти лапотники. Каждый день мне сетуют, что дорого за помол беру. Тошно слушать.

***

Настасья залилась слезами. В памяти всплыло, как она сиротой росла, без родни, без защиты.

Потому и пошла за Степана, хоть и не люб он ей был, грубый и жадный. Так и терпела всю жизнь от него тычки да крики, некому было заступиться, некуда деться. А дочке еще страшнее он судьбу хочет… В полюбовницы к управляющему!

Она кинулась мужу в ноги:

– Помилуй, Степан, ведь кровинушка она твоя, дочь родная. Зачем ее на грех отправляешь ради денег? Ведь Федор, кожемяки брат, с тобой про Дуняшу уговаривался. Они любят друг друга. Он парень хороший, ради свадьбы на заработки в город поехал, вот-вот вернется, сватов пришлет. А после такого какое венчание, какой жених… Никто на порченой не женится! Да всякий пальцем ткнет или плюнет.

Но Степан и слушать не хотел жену.

– Глупая! Не смей выть! На кой Федька этот нужен, ни кола ни двора. Из богатств одни руки. А тут управляющий сам, он же человек при барине! За счастье почитай, что Дунька ему приглянулась! Подати платить не буду, мельницу починят. Да я первым богатеем стану в волости!

В отчаянье вскинулась Настасья:

– Она же больная!

– Поправится! – отмахнулся Степан. – Главное, чтобы управляющему угодила.

Несчастная вскинулась против мужа:

– Не пущу я ее!

Степан шагнул к жене, глаза налились кровью.

– Это еще почему?

– Хворь у нее! Не даром же седая вся стала! Лечить ее надо, к травнице вести.

Но Степан одним движением толкнул жену к печи.

– Помалкивай да к горшкам своим иди. Управляющий дочку к себе требует, так пойдет! Чай не барыня.

***

Жена решила Степана умаслить, принялась собирать поспешно ужин. Хоть руки так и ходят ходуном от обиды и страха за дочку.

– Ведь не для работы ее зовут, мешки считать. Там и писарей, и учетчиков хватает. Сам знаешь, для чего Дуня управляющему. Сколько девок по господским усадьбам пропало! Уж ты ему скажи, упроси, чтобы не трогал девку. Всю жизнь же изломает ей. Никто не женится на такой.

Степан замахнулся ложкой на нее

– Цыц! Еще слово – прибью! Решишь хитрить, спрячешь Дуньку, так Митьку в призыв первым отдам! Мне писарь в конторе должен, договоримся. Скажу, что бунтует, родителей не слушает. В первую очередь его забреют! Будешь знать, как мужу перечить.

Настасья побледнела. Что же ее муженек творит!

Митька – единственный сын, надежда и опора. Восемнадцать лет парню, самое время жениться, хозяйство крепить. И в солдаты… Заберут – так пропал человек на долгие года службы.

Она едва дождалась, пока муж отужинает и завалится спать на полатях.

Ноги и руки ее не слушались, сердце колотилось, как пойманная птица. Знала она Степана, на все способен. Изверг, дочь родную продает. И сына погубит, если против его воли пойти.

***

Как захрапел Степан, кинулась мать к Дуняше.

Дочка лежала на лавке, лицо к стене. Словно неживая – ни слез, ни причитаний о своей судьбе. Глаза сухие и пустые.

– Доченька, – Настасья принялась гладить ее седые волосы. – Слышала, родная, что отец говорит. Что ж нам делать-то?

Дуня отозвалась едва слышно:

– Пойду, как велено, к управляющему. Митьку не дам сгубить.

– Может, убежим? – заливалась беззвучными слезами матушка. – Ведь погубит тебя, без семьи и детей оставит. Все ради своих мешков с рожью, ради прибытков дочь родную продаст. За что нам такое горе? За какие грехи?

Дуняша молчала. Потом тихо призналась:

– Уже продал…Потому я и седая…

Дочь поседела в двадцать лет от пережитого – 2

Настасья подняла голову, не понимая, о чем говорит дочка. А Дуня наконец заговорила о том, что лежало на душе камнем третий месяц:– Уже продал меня отец. Ничего не исправишь.

– Не впервой мне такое, мамань. Отец уже давно возит меня в контору барскую, с самого начала лета, как Федя уехал. Чтобы писарь и счетчик ему пуды лишние насчитывали и приписывали по бумагам.

– Что же они с тобой делают, окаянные? – Настасья зажала ладошкой крик, что рвался изо рта.

Дуняша отвернулась к стене:

– Не спрашивай, тяжко говорить. Стыдно…

Мать схватилась за сердце:

– Что же ты молчала?

– Митьку берегла и тебя, – Дуняша натянула на седую голову платок. – Отец грозился в солдаты его отдать, а тебя в приют. Вот и терпела…

***

За окном сгущалась ночная темнота, выстывала изба от осеннего холода. Но Настасья позабыла про печь. Сидела возле дочери, гладила ее по голове, сквозь слезы шептала молитвы. Обе и не заметили, как задремали.

На печи храпел Степан, и во сне он перебирал деньги. Те, о которых мечтал весь вечер. Звенели монеты, шуршали ассигнации. Амбары его были набиты зерном до самой крыши, и купался он в реке изо ржи.

Скрипнула дверь, и в избу прокрался младший – Митька. Все лицо в синяках и ссадинах, рубаха порвана. Кое-как утерся рушником и улегся на лавку, а перед сном показала спящему на полатях отцу кулак. Ух, завтра, он ему устроит!

Не зря по деревне слухи ходили… Поначалу он не поверил, даже в драку кинулся да добрые люди объяснили, как Степан свое добро копит. Теперь-то он, Митька, правду всю знает… и молчать не будет.

– Отца учить вздумал! – с размаху отец влепил сыну затрещину.

***

Наступило утро.

Митька, и без того весь в синяках, сжал кулаки.

– Не дам ни сестру, ни мать в обиду! Я обо всем теперь знаю. Ненавидят тебя в деревне, душишь ты народ и обираешь. Полные закрома ржи, десятки мешков зерна, а людям есть нечего. Ты их обманул! Ты их обобрал!

– Против отца поднимаешься! – Степан недобро усмехнулся. – А я тебя в солдаты! Сейчас же с обозом отправлю. Я в деревне главный, у меня вы все вот.

Огромный его кулак взлетел в воздух, выбирая, кого первого ударить – сына или жену, что прикрывала мальчишку. Степан и Митька набычились и стояли друг против друга. Между ними металась Настасья:

– Опомнитесь! Грех какой!

Спозаранку сцепились отец с сыном между собой, стоило лишь Митьке открыть глаза и увидеть угрюмое лицо Степана. Тотчас же паренек бросился к нему с криками и обвинениями, а Степан лишь отмахнулся, мальчишка его жизни учит. И со всей силы зарядил оплеуху щенку – пускай знает свое место.

Но Митьку удар не остановил, он дальше криком заходился от ужасной правды об отце.

До драки дело едва не дошло! Как за окном раздался конский топот и грохот сапог. Скрипнула дверь, и снова объявился управляющий. Не один, с ним исправник.

Исправник вышел первым слово держать:Настасья обняла дочь, прижала к себе. Митька встал перед ними, заслоняя от беды.

– Собирайся, Степан. С нами поедешь на допрос. Жалоба на тебя поступила. Дочь свою, говорят, на блуд понуждаешь.

– Кто сказал? Врут! – заметался Степан по избе.

Исправник повернулся к Дуняше:

– Скажи-ка, девка, правда ли, что отец тебя возил для дел греховных в контору?

***

Дуняша молчала, только прижималась к матери. Дрожала как осиновый листочек и бледнела все сильнее. Управляющий, что прибыл вместе со слугой закона, шагнул к перепуганной девице:

– Ну что молчишь, ведь вчера привозил тебя отец утром ко мне. А потом и вовсе согласился в полюбовницы отдать мне навсегда.

Тут Дуняша не выдержала… Закричала страшно, нечеловечески, упала на пол! Забилась в судорогах, разметалась седая коса. Мать кинулась над ней хлопотать, вместе с сыном отнесла несчастную за занавеску.

– Вот тебе и ответ! Поехали на допрос! – исправник уже готов был арестовать Степана.

Тот бросился к ногам управляющего.

– Помилуйте! Я же для вас старался! Вы сами велели эту дуру отправить в контору одну без лишнего пригляда.

Но Кирилл Иванович брезгливо отстранился:

– Дурак! Думал, я твою девку под себя возьму? Я дворянин! Зачем мне крестьянская подстилка?

– Так зачем же требовали? – изумился мельник.

– Барин велел приглядеть за тобой. Слухи до него дошли, что дочку под наших работников подкладываешь, а они за то тебе лишние барыши считают. Вот я и проверил, продашь ли дочь мне за протекцию. Продал! О сговоре вашем теперь мне все известно. Власти сообщников твоих арестовали, твоя очередь настала!

***

Рядом рявкнул исправник:

– Не только за дочку, а еще и сам ты обвиняешься в растлении и понуждении к блуду. Он приоткрыл дверь и кликнул вдову Аксинью, что таилась до сих пор в сенках.

Ступил она в избу, полная, под платьем выпирает круглый, тугой живот.

– Он это, мельник Степан. Ко греху меня склонил, отказывался зерно давать, пока не согласилась на прелюбодеяние с ним. Ребенка ношу от него, а он отрекается! И про Дуняшу все знаю! Сам хвастался, как, мол, дочку в барскую контору возит, велит ублажать тамошних работников!

***

Настасья ахнула. Митька сжал кулаки. Степан замер как громом пораженный, он же самый умный, хитрый, обдурил всех! Как дознались?

– Я и людей созвала! – крикнула Аксинья. – Пусть все знают, какой он! Натерпелись от него. Голодать заставлял, драл втридорога и обманывал на мельнице всю деревню.

– Молчи! – заорал Степан.

– Не замолчу! Хватит молчать! Все село знает, как ты нас обманываешь! На нашем горе наживаешься. Дети у людей мрут, мужики с бабами в поле надрываются, а ты обвешиваешь да воруешь последнее!

Дверь распахнулась, в избу ввалились мужики. Человек двадцать, а то и больше. Впереди – Иван Савельич, отставной солдат.

– Вот он, кровопийца! – крикнул кто-то из толпы.

– Сколько лет нас обирал!

– Дочку родную продал!

– Открывай амбары, показывай, сколько ржи утаил. Мешков у него до потолка, а у нас в деревне впроголодь люди маются.

Исправник нахмурился.

– Это что за сборище? Расходитесь!

– Не расходимся! – Иван Савельич выступил вперед. – Мы сход собрали и мельника судить сами будем!

– Без волостного правления не имеете права!

– А волостной уже едет, – пообещал кузнец. – Мы ему весточку послали, прописали грехи все, что тут творятся.

Степан озирался, как затравленный зверь.

– Врете! Все врете! – лицо посерело, на лбу выступила испарина.

Но толпа напирала:

– Последнюю копейку дерешь!

– С мельницы нажился! Мешок муки мелешь, а отдаешь половину!

– Баб замучал, требуешь не только деньгами платить, еще и подол для тебя задирать.

***

Гнев народный нарастал, мужики теснились, женщины голосили.

– Тихо! – рявкнул исправник. – А то всех в холодную!

На миг стало тише. И тут раздался новый голос, молодой и звонкий.

– Что, Степан, от меня избавился, отправил на заработки. Думал, не вернусь?!

– Федор! – со второй половины избы выбежала Дуняша на встречу жениху.

Он кинулся к девушке через толпу:

– Я, Дуняша. Как узнал в городе, что с тобой беда, сразу примчался.

Степан попытался преградить ему дорогу.

– Не твое дело! Дочки я тебе не обещал!

Но Федор оттолкнул мельника:

– Сватов засылал – вы отказали из-за бедности. А теперь знаю, не она помехой была! Без благословения на ней женюсь, ваше слово не указ больше.

Дуняша поникла, прошептала едва слышно:

– Да как же можно на мне жениться после того, что было?

Федор побледнел еще больше, но не отступил:

– Что было? Что отец родной тебя продавал? Так это не твоя вина!

Степан так и взвился:

– За бедняка не отдам ее!

– А я не тебя спрашиваю! – Федор повернулся к Дуняше. – Пойдешь за меня?

Дуняша молчала, слезы текли по щекам. Какой тут ответ можно дать, сгубил ее отец. Настасья погладила дочь по седым волосам.

– Скажи, доченька. Чего молчишь?

– Не могу я, – прошептала Дуняша. – Какая из меня жена?

– Не говори так! – Федор шагнул к ней. – Ты не виновата! Слышишь? Не виновата!

***

Вперед вдруг вышел Митька. Был он неожиданно спокоен и не сводил хмурого взгляда с отца.

– Мы теперь правду про тебя знаем. Сколько девок ты погубил, обрюхатил вдову, греховодничал. Мать бил, дочку продавал, а меня в солдаты грозился сдать! С такими прегрешениями не быть тебе главой семьи, отказываемся мы от тебя и знать не желаем. Я за главного буду, и я Федора с Дуняшей на венчание благословляю.

Загудела толпа:

– Правильно! Не крестьянин он, а диаволово отродье. Одни грехи за душой.

– В холодную его!

– На мельницу не пускать!

– Из села гнать!

Степан вжался в стену, с ненавистью зарычал:

– Не имеете права! Я мельник, уважаемый человек!

Выступила вперед Настасья:

– И я против мужа пойду, свидетельствовать стану. Двадцать лет молчу! Хватит! Он меня кулаками учил! Дочку родную сгубил! От сына хотел избавиться!

Кирилл Иванович кивнул исправнику:

– Записывайте показания, он за все ответит.

Исправник скрутил мельника под крики толпы. Степан не сопротивлялся, смотрел в пол. Вместе с арестованным ушли из избы и односельчане.

Остался лишь Федор. Поклонился Настасье, протянул сверток:

– Гостинцы вам вез, пряники, мед. Дозвольте с Дуняшей наедине перемолвиться словечком.

***

Оставила Настасья вдвоем влюбленных. А Дуняша головы не поднимает на жениха, только волос коснулась своих.

– Видишь, какая стала. Не надо тебе на мне жениться. Я теперь порченая… Найди другую.

Но Федор взял ее руку:

– Только тебя люблю. Ты добрая, красивая, умная. Что случилось – не твоя вина.

Так они сидели, держась за руки. Ни разлука, ни беда не разведет. Настасья смотрела на них и тихо плакала. Может, и правда, все образуется?

***

Степана судили, дали десять лет каторги за растление и воровство. Отправили в кандалах в Сибирь, откуда он уже не вернулся. Митька вместе с матерью раздал все добро, что отец накопил в сараях. На сельском сходе пересчитали недоимки, вернули муку и деньги.

Хоть и тяжело стало жить, зато на душе чисто. Ведь из ворованного зерна ни хлеба, ни каши не съешь – поперек горла кусок встает и горчит.

Не нужна им эта горькая рожь, которая собрана ценой Дуняшиной чести.

Душу и дочку сменял Степан на добро.

Мельница перешла Митьке. Парень оказался хозяйственным, дело пошло на лад. Работал он честно, лишнего не брал. И со временем забыла людская молва прегрешения его отца, с уважением и почетом стали относиться крестьяне к новому мельнику.

Осенью справили скромную свадьбу. Дуняша ожила, на лицо ее вернулась улыбка, зацвела молодуха, оттаяла душой после того, что с ней сотворил отец. Только волосы так и остались наполовину седыми – память о пережитом.

***

Шла под венец Дуняша в белом платье, с венком на голове. Седые пряди вплетены в косы вместе с лентами – не прячет их больше, не стыдится.

Аксинья родила мальчика. Крепкого, черноволосого. Настасья после родов пришла к ней с вышитой рубашкой для крещения младенца. Зла не держала на вдовицу, не от хорошей жизни та на прегрешение с чужим мужем решилась.

– Расти сыночка честным человеком, – попросила она Аксинью. – Чтобы не был как отец.

Та от такой доброты расплакалась:

– Простите меня, Настасья Петровна. Я ведь тоже виновата.

– Бог простит. Живи, расти сына. Мы поможем.

Жизнь потихоньку налаживалась.

Митька взял в жены тихую девушку из соседней деревни. Настасья нянчила внуков – сначала от Дуняши, потом от сына. И внуки ее росли здоровые, веселые. Не знали они того ужаса, что пережили их родители.

Забыли все о Степане, семья Настасьи стала в деревне уважаемой, никто слова дурного не скажет. Только иногда, глядя на седые волосы дочери, Настасья вспоминала то страшное время. И думала, почему добрым людям достается столько горя?

Но жизнь брала свое. Дети росли, хозяйство крепло. А в далекой Сибири на каторге доживал свои дни бывший мельник. Говорят, совсем с ума сошел. Все дочку звал, прощения просил. Но было поздно, не отмолить такие прегрешения.

Дуня часто учила молодых женщин:

– Не молчите, бабоньки. Зло от молчания только крепнет. Заступайтесь друг за дружку. Вместе – сила.

И женщины слушали, кивали. Знали – Дуня правду говорит, на себе зло от отца испытала.

Никто не поможет – 1

Больно, как же больно! Схватки накатывали волнами, заставляя ее то выгибаться дугой, то припадать к шаткому дну телеги. Прасковья корчилась, искала руками какое-то спасение, но пальцы лишь размалывали в труху гнилую солому.

Осенняя распутица превратила дорогу в месиво, и колеса то и дело застревали в глубоких колеях. При каждом толчке молодая крестьянка вскрикивала и хваталась за живот.

– Марфа Степановна, остановитесь! – взмолилась она к свекрови, что застыла изваянием на передке телеги. – Христом-Богом прошу, дайте передохнуть!

Свекровь даже не обернулась на ее крик… Сидела прямая как жердь и хлестала вожжами по взмыленным бокам лошади. В ее движениях была какая-то лихорадочная решимость, словно за ними кто-то гнался.

– Не дотерплю я! Вот-вот разрожусь! Остановитесь! – простонала несчастная роженица.

***

Прасковья попыталась приподняться, но новая схватка припечатала ее к соломе. Перед глазами поплыли красные круги. Она закусила рукав старенькой тужурки, чтобы не пугать и без того измученную лошадь криком.

Господи, за что такая мука?! И помощи попросить не у кого, кроме свекрови! Муж Петр на поденной в дальней деревне. Раньше чем через неделю не вернется. Свекрови же прижгло вдруг тащить невестку на сносях по разбитой после дождей дороге. С утра запрягла лошаденку и погнала Прасковью в телегу, мол, едем в уездную больницу за тридцать верст.

– В деревне Акулина-повитуха есть! – пыталась остановить ее Прасковья. – Что мне в больнице делать?

– Акулина пьяная, неделями не просыхает. Да ей не детей, а поросят только принимать, – отрезала Марфа. – В больнице врачи ученые, знают свое дело. Первенец у тебя, пригляд хороший нужен.

Странно это было…

Марфа всегда скупилась на каждую копейку. Даже на пеленки разрешила только старые изношенные рубахи пустить. Хорошо, что Петр не жадный, из заработанных денег все для малыша купил. И колыбельку своими руками смастерил – стоит она в сарае, ждет ребеночка.

Свекровь же все ворчала, что нельзя заранее, примета плохая. За каждый рубль корила невестку, что потрачен был в ожидании первенца. Как вдруг решила везти Прасковью в дальнюю больницу… Где за все платить надо.

Вот и приключилась в дороге беда – растрясла до родов беременную.

***

Дорога петляла между осенними полями. Жнивье чернело под низким свинцовым небом. Ветер гнал морось по воздуху, обсыпая телегу влагой. Но осеннего холода Прасковья не чувствовала. Боль схваток скручивала роженицу так, что в глазах стояла темнота, тело ходило ходуном по дну телеги. Ей казалось, что внутри что-то рвется, готовое вот-вот выйти наружу.

Она снова простонала через потуги:

– Остановитесь! Ребенок идет! Я чую уже!

Свекровь обернулась – лицо ее было белым как мел, глаза лихорадочно блестели.

– Потерпи еще немного! Вон и город виднеется!

И правда, впереди уже показались первые домишки предместья. Правда, Прасковье было все равно – хоть город, хоть чистое поле. Боль скручивала ее в тугой узел, не давая думать ни о чем другом.

Старая телега загромыхала по булыжной мостовой. Прохожие с любопытством провожали взглядами молодую крестьянку, которая стонала и металась на подстилке из старой соломы. Кто-то крестился, кто-то качал головой.

Старая Марфа же не обращала внимания на косые взгляды. Нахлестывала лошадь, подгоняя ее бежать из последних сил. По городским улицам они добрались наконец до больницы. Она располагалась на окраине города – длинное приземистое здание с облупившейся штукатуркой. У ворот дежурил сторож в засаленном тулупе.

***

Марфа подогнала телегу поближе к входу и спрыгнула на землю.

– Вставай! – скомандовала она Прасковье, что корчилась на старой соломе.

– Не могу! – простонала та и замотала головой.

Сил не было, даже чтобы встать на ноги. На крики из дверей вышла полная женщина в белом переднике – акушерка. Окинула взглядом телегу, цокнула языком.

– Давай заводи внутрь. Чего раньше не привезли? Еле живая!

Прасковья сквозь растрепанные волосы видела, как свекровь отвела акушерку в сторону. Они принялись о чем-то шептаться, поглядывая на несчастную женщину. Да той и дела не была до их разговора. Хоть бы кто помог уже, в голове был такой туман, боль перекрывала любую мысль.

Звон монет резанул где-то на окраине сознания несчастной женщины. За что платит свекровь? За помощь при родах? Но почему тайком? И тут же скрутило такой волной судороги внизу живота, что и думать уже было невыносимо. Вздохнуть бы через силу.

Акушерка подозвала санитаров. Прасковью перенесли на носилки и потащили по длинным коридорам больницы. Марфа шла следом, не сводя глаз с невестки. И наконец у дверей палаты отстала, растворилась в мареве, которое полосами плыло перед глазами несчастной молодухи.

***

Родильное отделение встретило Прасковью запахом хлорки и карболки. Ее уложили на жесткую койку в общей палате. Тут же акушерка Зинаида, та самая, что шепталась с Марфой, деловито засучила рукава.

– Задирай подол, ноги шире. Посмотрим, что там у тебя.

Прасковья с трудом натянула влажную юбку, облепившую ноги. Она столько часов уже мучилась, что каждое движение давалось с трудом. Долгая дорога и часы схваток лишили последних сил.

Зинаида осмотрела ее, покачала головой.

– Рожать будешь нескоро. Часа два-три еще схватки.

– Воды дайте! – прохрипела Прасковья.

Но акушерка отмахнулась:

– Потом, потом. Сначала дело сделаем. Роди, а потом будешь уже пить.

В щели дверей мелькнуло лицо Марфы. Свекровь заглянула внутрь, только не с любопытством или заботой. Нет, лицо ее было непроницаемым, как у каменной бабы.

Прасковья поняла – она не ушла далеко, осталась в коридоре. Что-то нехорошее было в ее поведении, странное, но что именно, женщина понять никак не могла. Не до этого…

Боль не давала сосредоточиться на тревожных мыслях, рвала на части, скручивала в три погибели. Время тянулось, как смола. Схватки шли почти без перерыва, и каждая ужаснее предыдущей. Прасковья металась по койке, впивалась руками в металлическую сетку, кусала губы до крови.

Зинаида изредка подходила, щупала живот:

– Рано, терпи.

– Врача позовите, – умоляла несчастная. – Мочи нету терпеть.

Но акушерка хмурилась лишь в ответ:

– Ничем тебе врач не поможет, первый раз всегда тяжело. Все терпят, и ты терпи.

***

Наконец, когда за окнами совсем стемнело, Прасковью буквально вывернуло изнутри. Она почувствовала, как неудержимая сила выталкивает ребенка наружу. Она закричала, выгнулась дугой. Подскочила на ее крик Зинаида и принялась командовать:

– Тужься! Давай, давай!

Прасковья старалась изо всех сил. Перед глазами плыли красные круги, в ушах звенело. Не кричала, уже сил не было на это, тяжело только хрипела. От напряжения пот ручьем лился, и муки этой, казалось, нет конца. И вдруг – облегчение! Что-то выскользнуло из нее, и боль отступила.

– Мальчик! – объявила Зинаида.

А следом раздался крик – громкий, требовательный, полный жизни. Прасковья приподнялась на локтях, пытаясь разглядеть ребенка сквозь туман и слезы, что застилали глаза. Но Зинаида подхватила малыша, ловко перерезала пуповину, обернула новорожденного в пеленку и отвернула от матери.

Прасковья потянулась к сыну:

– Покажите! Дайте взглянуть хоть на него!

– Потом, потом. Отдохни сначала, – бросила Зинаида. – Ребеночка обмыть надо, укрыть, осмотреть.

И вышла из палаты, унося сверток. Прасковья попыталась встать, но силы покинули ее. Голова кружилась, перед глазами плясали черные мушки. И она провалилась в забытье…

***

Очнулась женщина через несколько часов. За окном – глухая ночь, рядом – никого. Вскинулась она, где ее сыночек? Даже глянуть не дали на малыша!

Она поднялась с кровати – юбка в крови, ноги дрожат, но материнское сердце гнало вперед. Опираясь о стену, она выбралась в коридор.

– Где мой ребенок? – спросила у проходившей мимо санитарки.

Та испуганно шарахнулась в сторону.

Прасковья поплелась по коридору, заглядывала в палаты и кричала, заходясь от ужаса:

– Мой сын! Я слышала его крик! Где он?

Но никто не отвечал на ее вопросы… Все отворачивались, прятали глаза… Пока вдруг не прибежала Зинаида. Лицо у акушерки было хмурым, взгляд жесткий.

– Что кричишь? Рожениц разбудишь. Иди обратно в палату, нельзя тебе вставать пока.

Прасковья вцепилась ей в рукав:

– Где мой ребенок? Я слышала, как он плакал! Я хочу увидеть его.

Акушерка отвела глаза:

– Мало ли что тебе послышалось. Твой ребенок родился мертвым.

– Покажите его мне! Не верю! Он живой! – зашлась в крике Прасковья.

Но Зинаида выдернула руку, кивнула санитарке – уводи ее.

– Бывает так, ничего не сделать. Младенческая хворь приключилась, болезный родился. Два раза вдохнул и помер. Нельзя тебе на него смотреть, уже в морг снесли.

– Покажите бумаги! – надрывалась несчастная мать.

Вдруг кто-то вцепился ей стальными пальцами в локоть и поволок по коридору. Это оказалась свекровь. Марфа, бледная, с поджатыми губами, подтолкнула невестку к выходу в конце длинного коридора.

– Домой поехали, шевелись.

Видя обезумевшие от горя, полные недоверия глаза женщины, добавила:

– Сутки уже без памяти провалялась. Думали, и ты помрешь.

***

Зинаида вдруг куда-то исчезла. Санитарка помогла Марфе вытащить обессиленную женщину на улицу. От оторопи и свалившегося горя Прасковья ни крикнуть, ни шагу ступить больше не могла. Силы ее оставили, будто весь воздух вышел, вся жизнь.

Она попробовала кинуться к больничной двери, но свекровь с такой силой толкнула ее на телегу, что все перед глазами опять уплыло в темноту. Только и успела прошептать, когда теряла сознание:

– Сынок! Даже имя дать не успела тебе…

***

Когда Прасковья, обессиленная родами и потрясением, пришла в себя, телега везла ее уже рядом с деревней. Марфа погоняла лошадь, оглянулась на невестку.

– Очнулась. Все лежишь, а другие сразу за работу принимаются.

Прасковья попыталась соскочить с телеги.

– Разворачивай в больницу! Не поеду! Мне ребенка надо забрать!

Но Марфа уставилась на нее черным, тяжелым взглядом. И вдруг рявкнула так, что редкие прохожие оглянулись:

– Хорошо, что помер!

От ее слов женщина вскрикнула. За что же так про ее сыночка?! А свекровь скривила губы:

– Нагуляла ты его, пока Петр на заработках был, вот господь и покарал. Помер твой сын. Ты в этом виновата, распутница. Незаконнорожденному младенцу одна дорога – в землю.

Прасковья от удивления так и застыла – что за навет? Петр уехал на покос всего три недели назад, до того полгода из дома изредка выходил. А она всегда при нем, на глазах.

Но Марфа уже гнала лошадь дальше.

– Забудь про ребенка, не было его. Родишь еще, когда Петр вернется. Про свой грех молчи.

– Какой грех? О чем вы? – Прасковья не могла взять в толк, о чем говорит свекровь.

А та снова замолчала, словно воды в рот набрала. Только смотрит недобро… Довезла невестку до дома и ушла к себе в горницу. Прасковья осталась одна в пустой избе. Металась из угла в угол, все ей крик детский чудился.

***

Кинулась на улицу, а там детишки за воротами по улице бегают. Услышала их крики, пала на лавку и завыла в голос. Тосковала по-звериному, как скулит волчица, потерявшая волчат.

Соседки сбежались на крик… А Марфа встретила их у ворот и вытолкала прочь:

– Расходитесь! Ребенка потеряла она, с ума сошла от горя. Не трогайте ее.

Старая Акулина, та самая повитуха, заохала:

– Как так-то, Марфа Степановна? Здоровая баба же Прасковья, не должна была ребенка скинуть. Что же вы ко мне не пришли, помогла бы я ей разродиться. Первенца бы вашего уберегла.

– Много ты понимаешь, пьянь! – огрызнулась Марфа и вытолкала старуху за калитку.

Ночью Прасковья не спала. Перебирала в памяти все воспоминания, что остались полустертыми из-за боли в родах. Лежала на печи и прислушивалась к звукам. Все ей казалось, что плачет где-то младенчик, ее сынок. Зовет ее…

И услышала… Да такое, от чего волосы встали дыбом.

Никто не поможет – 2

Под окнами вдруг зашептали голоса – Марфа с кем-то разговаривала. Кое-как Прасковья сползла с печи и прокралась к окну. Прижалась ухом к щели между створок. Один голос свекрухи, а второй тоже она узнала – жена старосты, Антонина Матвеева.

– Все сделала, как договаривались, – бубнила Марфа. – Здоровый мальчик, кричал громко.

– Спасибо тебе, – ответил женский голос. – Мы уж думали, век бездетными останемся. Вот держи тысяча рублей, как и обещали. Главное, молчи, никому о нашем уговоре не проболтайся.

Послышался звон монет, шорох купюр.

Прасковью как огнем обожгло. Так вот за что свекровь акушерке заплатила – ребенка забрать. Поспешно зажала себе рот, чтобы не закричать от ужаса перед открывшейся тайной. Продали! Ее живого ребенка продали, как теленка на ярмарке!

Антонина снова что-то зашептала:

– А если Прасковья правду узнает? Слыхала, она в город собиралась ехать, документы на ребеночка требовать в больнице.

Свекровь ответила:

– Не узнает. Акушерка деньги получила, никаких бумаг не имеется. Она там и пробыла недолго всего, родила, и в ночь отвезла я ее назад. Она же без памяти была, не помнит ничего. А будет орать и выть, правду искать, так скажу Петру, что ребенок не от него. Нагулянный. Чтобы жену усмирил враз. Мне он поверит, мать родная все-таки. Прасковью можно и в сумасшедший дом упечь, если шуметь начнет.

***

У Прасковьи ухнуло сердце вниз в дикой ярости – вот для этого свекровь так на нее смотрела и караулила каждый ее шаг! И тут же всколыхнулась радость внутри – жив ее сынок! Жив!

Только как же теперь правду найти? И наказать Марфу, что такой обман устроила…

– Воровка! Детокрадка! – силы взялись из ниоткуда, кинулась во двор Прасковья. – Отдай моего сына!

Марфа при виде разъяренной невестки струхнула. Да тут же в себя пришла, только к груди покрепче прижала туго набитый мешочек.

– С ума сошла, что ли?! – рявкнула на женщину свекровь. – Какого сына? Помер твой ребенок, сколько раз повторять!

Но Прасковья наступала на нее с криками:

– Врешь! Я все слышала! Продала ты его Матвеевым за тысячу рублей!

Старостиха попятилась к воротам, Прасковья преградила ей путь:

– Стой! Где мой ребенок?

– Да что вы, Прасковья Ивановна, о чем вы? – залепетала Антонина. – Я просто в гости зашла, Марфу Степановну проведать.

– В гости? Ночью? А деньги ей за что принесли?

Прасковья выхватила мешочек из рук свекрови. Монеты и купюры посыпались на землю.

– За сына моего ей заплатили! Купили себе ребенка! О чем думали, когда с Марфой уговаривались? Вас бог накажет за такие грехи!

– Прасковья, опомнись! – Марфа попыталась схватить невестку за руки. – Бред это все! Привиделось тебе с горя!

– Привиделось? А это что? – Прасковья схватила с земли деньги и швырнула прямо в ненавистное, каменное лицо. – Что за деньги?

Марфа смолчала, сжав губы в тонкую линию.

***

А старостиха воспользовалась заминкой и выскользнула за ворота. Только и застучали по дороге ее ноги в новых сапожках.

– Верни ребенка! – кинулась за ней Прасковья, но та уже скрылась в темноте.

Марфа подхватила под руки невестку, потащила ее в избу:

– Идем, я тебе правду расскажу.

– О чем говорить? – оттолкнула ее Прасковья. – Ты моего сына продала!

– Для его же блага! – вдруг выкрикнула свекровь. – Что ждет его здесь? Нищета да голод! А у Матвеевых он хорошую жизнь хоть узнает!

– Он мой сын! Мой! Не имеете права решать, где ему жить.

– А какое ты имела право блудить, пока муж твой на заработках спину гнет?

– Да что несете? Петр три недели назад уехал!

Марфа усмехнулась.

– Ты мне-то голову не дури. Прошлой зимой, когда он на заработках в городе был, ты с приказчиком спуталась! Три месяца не было сына моего дома. Вот ты и забрюхатила от любовника. Уж я знаю! Я не мужик, в женских делах разбираюсь.

– За молоком приходил приказчик. У него жена больная была! – оправдывалась Прасковья.

Но свекровь и слушать не стала.

– Не выдумывай! – отрезала старуха. – Думаешь, я слепая? Думаешь, не видела, как ты расцвела, когда Петр уехал? Как глаза блестели, как песни пела?

От ее слов Прасковья разрыдалась – бесполезно доказывать. Марфа все решила заранее, все подстроила. И Петру внушит, что жена изменница. Неужто никто не поможет ребеночка вернуть…

Так все и случилось, как свекруха начернила.

***

Утром вернулся Петр с работ, ему уже весточку принесли, что первенец помер его в родах. Он с обозом почтовым приехал быстрее домой. Встретили его заплаканная жена и нахмуренная мать. Прасковья бросилась к мужу:

– Петя! Наш сын жив! Я слышала, как твоя мать с Матвеевой договаривались! Продала она его за тысячу, с акушеркой сговорилась в городе!

Петр отшатнулся, взглянул на мать. Марфа стояла прямая, непреклонная.

– Бред это все! С горя помутилась жена твоя. Ребенок помер при родах. Я самолично в больнице при ней была.

– Не верь ей! – кричала Прасковья. – Живой наш сын! Она его продала!

Петр смотрел то на мать, то на жену. Кому верить?

– Бред! – твердила мать. – С горя помутилась. Бегала ночью по деревне, кричала. Хорошо, люди добрые в дом загнали.

А жена билась в слезах:

– Петя, родной, поверь мне! Я слышала, как они договаривались!

Петр молчал долго, потом повернулся к матери.

– Мама, скажи правду. Где ребенок?

Марфа всхлипнула, закрыла лицо руками.

– На погосте похоронен. Слабенький был, не выжил.

– Покажи могилу, чтобы я поверил тебе.

– Безымянных младенцев в общей могиле хоронят. Не найдешь.

Мужчина тяжело опустился на лавку, Прасковья бросилась к нему, обняла за плечи.

– Не верь ей! Пойдем к Матвеевым, там наш сын!

– А если там чужой ребенок? Опозоримся на всю деревню. Они люди уважаемые, разве стали бы так поступать?

Но жена убеждала:

– Наш там! Я сердцем чувствую!

И он согласился:

– Идем, узнаем правду.

И тут же Марфа преградила ему дорогу:

– Петя! – вцепилась в рукав сына. – Не ходи! Не позорься!

Но он отстранил ее руку и с Прасковьей направился к Матвеевым. Если бы знал, какая беда выйдет от того.

***

Дом Матвеевых стоял на отшибе – большой, крепкий, обнесенный высоким забором. Петр уперся – надо все проверить. Обошел забор, нашел щель между досками и заглянул во двор. А в окне мелькнула женская фигура с младенцем на руках!

– Вижу! Ребенка вижу!

Следом Прасковья тоже припала к щели. Но рассмотреть не успела – далеко и темно в комнате. Муж принялся в ворота стучать, грохотать изо всех сил:

– Открывайте! Не откроете – дверь разнесу!

На шум выскочил сам староста Мирон Матвеев, грузный, бородатый, с маленькими глазками.

– Чего шумишь, Петр? Какое дело?

– Отдавай сына!

Матвеев побагровел.

– Спятил, что ли? Какой твой сын? Твой помер, а у меня сирота без матери и без отца! Доброе дело делаю, а ты ходишь шумишь только.

Не унимался Петр:

– Сын у меня родился недавно, мать моя тебе его продала. Все я знаю о вашем уговоре!

И только сказал, как Матвеев накинулся выгонять непрошеных визитеров:

– А ну, прочь!

На крики выбежали работники старосты, оттащили Петра. Он вырывался, за топор хватался. Да только по приказу Матвеева скрутили его, топор отняли. И так волокли, так пинали и крутили, что хрустнуло в колене у мужчины. Нога совсем ходить перестала, еле потом до дому дополз.

***

Вернулся домой Петр избитый, в разорванной рубахе. Нога правая не ходит. Рядом Прасковья в слезах. При виде матери еще сильнее злость вскипела у Петра. Последними словами кинулся ее костерить и виноватить.

И от его проклятий схватилась Марфа за сердце, осела на пол. Лицо посинело, дыхание стало хриплым. Смерть пришла за ней. А в такой момент ох, как за грехи становится страшно! Прощения хочется…

Призналась Марфа во своем преступлении против сына.

– Прости, – прохрипела она сквозь страшные судороги. – Правда все. Продала я младенца вашего. Тяжело живем, не потянем ребеночка. А староста Матвеев денег посулил. Я взяла… и ребенка отдала им. Прасковья молодая ведь, еще народит. А Матвеевы обещали… Обещали…

Глаза закатились у нее, тело обмякло.

– Живой твой сын… Прости меня…

Только и успела прощения попросить, да не получила его, умерла непрощенная, не смог Петр снести такого проступка.

***

И на похороны матери он даже не пошел. За гробом Прасковья одна шла, пока муж к Матвеевым снова в ворота ломился с криками. Только в этот раз дракой не обошлось. У дома старосты ждали уже его жандармы. Скрутили и увезли в тюрьму за нарушение общественного порядка и клевету на уважаемых людей.

Долго Петр сидел в камере, пока не явился однажды урядник и не пояснил ему – выпустят, если будет соблюдать условия. К Матвеевым не приближаться, про ребенка не заикаться. С женой в дальний район уехать, чтобы никто ничего не доискался.

А откажется – ему же хуже.

– Доказательств нет, свидетелей нет. За клевету на порядочных людей на каторгу отправят, а жену в сумасшедший дом упекут. Будьте благоразумны, поезжайте куда подальше…

Долго думал Петр, а потом… сломался. Прасковья все глаза выплакала, он еле ходит, мать в могиле. Не добиться ему правды.

Собрали супруги нехитрый скарб, продали свой домишко за копейки и поехали за новой жизнью. Прасковья ехала в телеге и все оглядывалась на деревню, не сводила взгляда с дома Матвеевых, что высился на отшибе.

Шепотом пообещала сыну:

– Вернусь я, – прошептала она. – Вернусь за тобой.

Но не вернулась… Не вышло. Двадцать восемь лет прошло в чужом краю. Петр надорвался на работе, и старая травма ноги дала о себе знать – стал инвалидом, едва ходил с палочкой. Детей больше в семье не случилось, Прасковья не могла родить после того, что пережила.

Не сложилась жизнь после пережитого горя. Сломал их обман Марфы.

***

Каждый день Прасковья о сыне вспоминала, мечтала узнать, как живет он в чужом доме. Хотела обнять его, хоть разок взглянуть на единственного своего ребенка.

И дождалась…

Спустя почти тридцать лет вдруг постучался к ним в дверь молодой человек.

– Здравствуйте. Я ищу Прасковью Ивановну и Петра Карповича.

Прасковья вгляделась в гостя. Сердце екнуло. Глаза мужа, ее нос и подбородок. А незнакомец уже кланяется:

– Николай Матвеев меня зовут. Но я знаю, что Матвеевы мне не родители.

Прасковья схватилась за косяк, чтобы не упасть. Петр едва тоже стоял, слабые ноги ходуном ходят, слезы текут по морщинистому лицу.

– Сынок? Ты?

Николай кивнул:

– Мать перед смертью призналась, что я неродной. Всю жизнь мучилась она своим грехом. Сказала правду как есть, украли меня у настоящих родителей. Я через деревенских вас искал, расспрашивал, куда уехали. И вот… нашел.

Прасковья бросилась к нему, обняла. Но в объятиях не было тепла – чужой человек. Двадцать восемь лет прошло. Сердце рвалось к сыну, но останавливалось, взрослый, незнакомый…

Он посидел час, выпил чаю.

– У меня семья, – Николай показал старикам фотографии. – Жена, сын. Я просто хотел узнать правду.

Рассказал о своей жизни – учился в городе, работает инженером. Матвеевы любили его, баловали. Он ни в чем не нуждался.

– Простите, что так вышло, – сказал на прощание.

И ушел. С тех пор больше не приходил.

***

Прасковья после его ухода слегла. Петр кое-как за ней ухаживал, но силы таяли. А вечерами смотрел на фотографии, что оставил им Николай на память.

– Вот и нашли сына, – горько усмехался Петр. – Только он нам не сын. Чужой совсем.

– Украли у нас счастье, – следом заливалась слезами Прасковья. – Не вернешь.

После этой встречи не протянула Прасковья и полгода – умерла, после нее через год Петр за ней тоже ушел. На похороны отца приехал Николай с семьей. Постоял у могилы, положил цветы. С памятника смотрели чужие люди. Родные по крови, но сердце не отзывается любовью. Отняли у них это счастье – быть семьей.

Николай смотрел на две свежие могилы и думал:

– Ведь любила меня моя настоящая мать, все эти годы мечтала найти. Но чужие люди сделали ее боль своим секретом. Столько лет страданий – и все напрасно.

Дочку твою красотку жду к себе вечером – 1

Мелькнул синий платок и исчез за дверью немецкой комендатуры. Так каждое утро… приходится идти в логово фашистов ради спасения детей.

Вот уже третью неделю подряд Анна стояла и вглядывалась в предрассветную темноту. Смотрела до рези в глазах, как ее золовка Екатерина ходила в штаб гитлеровцев, чтобы прислуживать фашистам.

Утренний осенний туман окутывал деревню серой мглой, и фигура Екатерины растворялась в сумерках, словно тень. Только и можно рассмотреть синее пятно платка. Вот он мелькнул на фоне побеленной стены и исчез в черном проеме двери.

– Мама, а тетя Катя опять к фашистам в комендатуру пошла? Почему она не откажется? – дочка, шестнадцатилетняя Маша, не сводила с матери внимательных карих глаз.

***

Анна отвернулась от окна, передернула плечами, по спине пробежал колючий холодок от вопроса.

– Работает она там, знаешь же сама. Белье стирает офицерам, – ответила сухо.

Незачем девочке о таком думать!

Хотя сама понимала, как же тут не думать о таких вещах, пускай даже и в шестнадцать лет. Война кругом, их деревня оккупирована немецкой армией. И теперь фашисты здесь живут, чувствуют себя хозяевами, а они должны с этим мириться, чтобы выжить.

Мария недоверчиво покачала головой. Ее большие карие глаза смотрели на мать с укоризной.

– Ей там за это лекарства для Катюши дают? И масло сливочное?

– Что ж ты допытываешься? – резко оборвала дочь Анна. – Иди лучше ребятишек поднимай, пускай умываются и за стол. Мальчишки небось уже проголодались.

Мария наклонила упрямо голову, снесла упрек матери. Хотя так хотелось дерзко ответить, что она уже не маленькая, обо всем догадывается. Девушка нехотя ушла на вторую половину их дома. Загремела посудой, и сразу же затопали босые детские ноги.

***

Пятилетний Ваня и десятилетний Коля, сыновья Анны, и четырехлетний малыш Петька, Катин сынок, уже изнывали от нетерпения. Когда же можно будет сесть за стол и с наслаждением съесть завтрак, серую кашу на воде и кусок хлеба с половинку ладошки, чуть присыпанный сахаром-песком.

Скромная еда… так у остальных жителей деревни и того нет на столе.

Вместе с войной пришел страшный голод в мирные деревни. Немцы грабят местных, без всякой жалости отнимают все съестные припасы подчистую. А за сопротивление – расстрел на месте.

К общему столу не торопилась только семилетняя Варя, дочь Екатерины. Девочка долго и надрывно кашляла за печкой. Болела она уже несколько месяцев, с того самого дня, как в деревню вошли немцы.

– Мама, а ты завтракать будешь?

– Теть Ань, до чего хлебушек вкусный! Вот бы еще кусок!

Детские голоса щебетали звонко, наполняя большой дом радостью и беззаботностью. Будто и не было войны, оккупации. И они, как и раньше, живут в доме, поделенном на половины для двух семей, весело и дружно. Муж Анны еще не пропал без вести на фронте, а ее брат и муж Катерины не погиб при наступлении.

Женщина тяжело опустилась на лавку. Хоть желудок и сводило от голода, но сердце ее сжималось от недоброго предчувствия.

Когда же закончится во.йна и эта ежедневная пытка, когда каждый день золовка идет на каторгу, а Анна провожает ее взглядом? И ничего изменить не может…

***

Началось все в сентябре, когда переводчик при немецком коменданте Степанов объявился в деревне. В то осеннее утро немецкий патруль согнал всех баб на поле на уборку картошки.

До чего же тяжело, собирать урожай и знать, что ни картошинки из этих мешков твои дети не увидят. Все окажется на столах у гитлеровцев, а им и дальше мучиться от голода, считать каждую крошку хлеба, горстку муки.

Как вдруг на поле появился он, Степанов, в форме, с повязкой на рукаве, а следом идут фашисты с автоматами наперевес. Анна помнила мужчину хорошо. Как не помнить, считай, земляк.

До войны она часто ездила к родственникам в райцентр. Соседом их был учитель истории, которого тогда уважительно называли Борисом Ефимовичем, по имени и отчеству. А как пришел Гитлер на советскую землю, так из учителей Борис Степанов сбежал в переводчики. Потом поднялся до помощника при гитлеровском коменданте, назначенном управлять на захваченной советской территории.

***

При новой власти Борис Степанов быстро пристроился, стал своим в комендатуре. И был не просто хилфе (*название помощников фашистов от слова Hilfe – помощь), а настоящей правой рукой. Доносил на местных, потому что знал обо всех и каждом подноготную семьи. У кого мужики на фронте, кто запасами богат.

Дальше – больше, осмелел и не только информировал, а стал полицаем. Ездил с рейдами по деревням в сопровождении немецких вооруженных солдат. И его появление ничего хорошего не сулило…

Высокий, черноволосый, с холодными серыми глазами он прошелся по полю. Обвел взглядом работающих женщин и остановился на Маше. Интересом заблестели глаза. Хоть и исхудавшая, в тряпье, а все равно красота видна. Лицо с тонкими чертами, губы как вишни, темные глаза и брови вразлет.

– Это чья дочка? – спросил у старосты.

– Анны Петровой.

Полицай ничего не сказал, только губы растянулись в похотливую улыбку. Красивая… Любая женщина, девушка теперь ему на этой земле принадлежит. И уже вечером с нарядом Степанов заявился в дом Анны.

Развалился на лавке, не обращая внимания на испуганные лица ребятишек и притихших хозяек. Деловито заявил:

– Насчет дочери вопрос имеется.

– Нечего тут говорить. Проходи мимо, – мысленно ответила ему Анна. Сама же замерла, глаз не поднимая. Боялась, что как увидит снова эту поганую ухмылку, скользкую, не выдержит, кинется с кулаками на подонка. Но нельзя, у нее трое детей на руках. Да и за такое вся семья под расстрел пойдет, и Катя с детьми тоже.

Степанов ткнул в Машу пальцем:

– Комендант новый порядок установил – все девки на учет. Ты свою дочку в списки подала?

– Какие еще списки? – похолодела Анна.

Голос сорвался от страха. Надеялась, отобьется от полицая, не посмеет он в открытую Машу трогать. А тут вдруг…

– Такие, – щерился Степанов, а сам с девчонки глаз не сводил. – Отбирают, кто в Германию поедет работать. Молодые да здоровые в первую очередь.

***

Анна почувствовала, как подкосились ноги. Она ухватилась за косяк двери. Машу в Германию?! Доченьку ее родную, кровиночку! Едва смогла выдавить:

– Да как же, ей только шестнадцать исполнилось! Да она болезная у нас, худая! Куда она поедет…

Степанов вдруг заговорил тихо, ласково, и от этого еще страшнее стало:

– Вот я и говорю, такой красавице зачем биржа. Сгинет там заживо, дороги строить или на болотах торф добывать не для нее. Ты умная женщина, сразу поняла. Я человек не злой, почти сосед, могу помочь. Имя из списка вычеркну, и девчонка при тебе дома останется.

– И что ж ты за это хочешь? – спрашивала она, а сама знала ответ.

Полицай оскалился:

– Дочку твою красотку жду к себе вечером. У меня квартира рядом с комендатурой, хорошая, пускай заглянет. Я ее за это оформлю прислугой в комендатуре. Тогда на трудработы не угонят, паек получит. Не обижу, свои все-таки.

Лопнуло что-то в груди! Не помня себя от захлестнувшей ее ярости, Анна выкрикнула:

– Убирайся! Как язык поворачивается такое говорить! Учителем был, детей наших учил, а сейчас прихвостень немецкий. Из человека в подонка превратился!

Степанов на ее слова скривился. Побледнел, рука легла на пистолет в кобуре:

– Рот закрой! Или враз вычищу вас как неблагонадежных. И тебя, и твое отродье. Завтра чтобы у меня была, а откажешься, потом не вой. В Германии твоя красавица быстро завянет. Если доедет. Да и остальным недолго осталось, без пайка ноги протянете к весне.

***

Полицай что-то сказал по-немецки солдатам, и те кинулись обшаривать дом.

Забрали последний мешок муки, связку сушеных яблок, даже соль. Сушеные ягоды и грибы, что женщины все лето собирали в лесу, раздавили в труху тяжелыми сапогами. Ломали, крушили последние крупицы добра, что удалось припасти на зиму.

Степанов выкрикивал приказы и посматривал на поникшую женщину.

– Что, поняла, против кого пошла? И это еще не все. Жди.

Когда они ушли, Екатерина прибежала из своей половины.

– Аня, что эти подонки наделали! Мы же без запасов остались, уже осень, больше ничего не собрать. От голода и так измучились, теперь точно конец всем.

Золовка побледнела, лицо у нее стало каменным от тяжелых мыслей.

– Он же не отстанет теперь, Аня. Знаю я этих. Озвереют от власти, и нет на них управы.

– А что делать? Куда бежать? В лес… Кругом немцы. С малыми в лесу не выжить, – Анна металась по комнате, не зная, что ей делать.

Как отвести беду от семьи!

***

Закашляла Варя, и Екатерина кивнула:

– В лес идти смерть… – она вдруг тихо, будто сама себе сказала. – Варюша опять всю ночь кашляла. Наверное, чахотка. Лекарства нужны и питание хорошее. Иначе…

Но, как и обещал Степанов, дальше стало только еще хуже. На другой день в дом к женщинам уже стучался староста. Он сунул им книгу и ткнул пальцем в убористые строчки.

– С вас пять подписей, по каждой на ребенка.

Анна с ужасом отшатнулась от книги:

– Зачем это? Для чего? Не буду подписывать!

– Ничего подписывать не будем, – поддержала ее золовка. – Чего вам до наших детей?!

Староста рявкнул:

– Сказано, распишитесь, так делайте. Приказ вышел, завтра всех детей до четырнадцати лет на проверку. Кто не приведет, прятать будет— расстрел.

– Какая проверка? – спросила Анна.

Но Екатерина ее одернула. Она и так уже слышала не раз от деревенских, что в округе сгоняют ребятишек, отнимают от матерей. И отправляют в Германию в трудовые лагеря, чтобы на заводах и фабриках работали бесплатно на фашистов.

***

Когда староста ушел, женщины ринулись во двор. Подальше от детей, чтобы те не слышали страшные новости.

– Неужели детишек заберут? – Анна не могла поверить в происходящее. – Они же малыши совсем! Погибнут! На верную смерть отправлять деток? Что же делать, Катя! Все-таки в лес уходить надо. Там, может, партизан отыщем, своих! Они в топях прячутся, у них там лагерь есть, я знаю дорогу.

Но Екатерина покачала головой. Какая зимовка в лесу… Варюшка больна, все дети еще маленькие совсем и истощены за время оккупации. Не выдержат они суровую зиму без теплого дома. Но и в Германию в трудовое рабство отправлять – тоже смерть.

Куда ни повернись – везде беда. И она решилась:

– Пойду я к Степанову вместо Маши. В любовницы, в прислуги к фашистам. Ради детей… по-другому не спасти. Он из списка их вычеркнет, продукты будут, лекарство для Вари.

– Ты что?! – Анна не сводила потрясенного взгляда с золовки. – Он ведь Машу требовал… Да как же ты потом… Ты ведь замужняя женщина. Вся деревня узнает, что ты с полицаем спуталась. Люди, что скажут.

Но Екатерина потемнела лицом от ее слов:

– Что мне пересуды, совесть, когда детям смерть грозит?! Нет, я все сделаю, чтобы их спасти. И со Степановым разберусь, смогу его ублажить. Причешусь, платье надену довоенное, может, согласится на замену.

– Катя! Опомнись! – Анна была в ужасе от решения золовки.

А та вскинулась в ответ:

– Что мне твое опомнись?! Дочь умирает, сына фашисты забирают. И твоих троих тоже угонят, обратно они не вернутся… Придется ради них собой пожертвовать, тут уж вот так, или честь, или дети.

***

Анна замолчала. В душе она понимала правоту золовки, но сердце противилось.

– Не ходи, Катя. Придумаем что-нибудь.

Только утром, когда она принялась растапливать печь, Екатерины уже дома не было… Вернулась женщина лишь после обеда. Бледная, с потухшими глазами, зато в руках несла узелок.

– Вот, – выложила на стол. – Хлеб и лекарство.

Анна смотрела на золовку и не узнавала. Будто за полдня из нее душу вынули. Глаза пустые, лицо – черное от пережитого унижения.

– Что Степанов сказал?

– Согласился, – даже голос у Катерины стал тусклым, словно неживая она, а тень. – Если буду послушной, детей не тронет. Ни моих, ни твоих.

Женщина залилась слезами:

– Господи! Катя! Как же ты…

Но несчастная лишь тихо прошептала:

– Не надо, не совести меня. И так на душе черно… Что толку теперь причитать? Нет у меня другой судьбы.

***

С того дня Екатерина каждое утро спешила в комендатуру. Сначала делала работу прислуги, стирала форму, мыла посуду, а потом шла к Степанову.

Возвращалась к вечеру и тихо пробиралась на свою половину дома. Готовила ребятишкам еду, ухаживала за Варюшей, убиралась. Обычные домашние хлопоты, словно ничего не случилось. Только глаза стали совсем другими, пустыми, безжизненными.

И Анна с ужасом наблюдала каждое утро, как мелькает знакомый синий платок по дороге в комендатуру. И сжималась от мысли, что ж будет дальше с Катей… Когда закончится эта ежедневная мука…

Дочку твою красотку жду к себе вечером – 2

– Золовка-то твоя с немцами спуталась. Срам какой!

– Подстилка гитлеровская!

Соседи начали перешептываться. Анне и за спиной, и в глаза пеняли за поступок Екатерины. Она хоть и огрызалась:

– Не ваше дело!

Но на сердце было тяжело. Знала она, какой ценой покупаются хлеб и лекарства…

И все же молчала… Не ей Катерину судить. Маша жива и дома, дети при матери, хоть половину деревни оторвали от семей и отправили куда-то грузовиками. В каждом доме теперь горе, рыдают матери, молятся о спасении сыновей и дочерей своих. И с завистью глядят в сторону их детей, никого не тронули гитлеровцы…

***

Вот и сегодня Екатерина снова ушла. Третью неделю длится ее жертва ради детей, и конца ей не видно.

Из горьких мыслей вырвал голос Маши:

– Мама, ты тоже позавтракай.

Анна покачала головой – не буду. Без того немецкий паек в горло не лезет, а сегодня совсем тревожно. Сердце так и заходится, будто предчувствуя беду.

Притихли и ребятишки… На них подействовало напряжение, которое, как невидимая гроза, разлилось в воздухе.

Только маленькая Катюша, которая шла на поправку, щебетала что-то про куклу.

– Мама подарила! Красивая! – показала она родственнице изящную игрушку.

Анна отвернулась. Красивая, совсем не похожая на своих тряпичных подружек, что мастерят деревенские из тряпиц и деревяшек. Купила, наверное, мать на те деньги, что любовник-полицай дает. Кровавые деньги.

***

День прошел быстро в привычных хлопотах с оравой ребятишек. Пора было собирать к ужину, когда Маша вдруг поймала мать в темных сенках и шепотом предложила:

– Мама, может, я все-таки пойду? К Степанову. Я знаю, зачем Катя туда ходит. И знаю, что это из-за меня она мучается.

– Замолчи! – не удержалась от крика Анна. – И думать не смей! Слышишь?

В этот момент грохнула входная дверь. Екатерина! Раньше обычного! Сама не своя, не то испуганная, не то пришибленная бедой. Бледная, руки дрожат, синий платок сполз от быстрого бега.

– Что случилось? – встревожилась Анна.

– Плохие вести, – Екатерина ринулась внутрь, заметалась у сундука в поисках теплой одежды для детей. – Уходить надо срочно! Немцы отступать собираются. Степанов с офицерами пьянствует, вот и проболтался. Сказал, скоро уйдем, всю деревню спалим, кто в списке есть. В школу загоним, двери заколотим и сожжем, чтобы патроны не тратить.

Она принялась складывать припасы в мешок.

– Соседей надо предупредить.

– Да за что же нас жечь? – ноги у Анны сами подкосились, она поверить не могла в то, что слышала.

– Потому что родственники на фронте. Полдеревни в этих списках, и мы. Уходить надо, Аня. Не сиди, собирай детей.

***

Наступило тяжелое молчание. И вдруг где-то далеко завыл самолет, ухнул взрыв. Женщины переглянулись. Обе понимали – звуки боя, значит, и правда, фронт совсем близко. Сколько у них времени – неизвестно.

– Как же остальные… Если всей деревней побежим, так немцы нас враз найдут. А никому не скажем, так только мы и спасемся.

Екатерина так и застыла с узелком в руках посередине избы. Правильно Аня говорит, остальные погибнут, дети, женщины, старики… Все умрут, мучительно и тяжело от страшной гитлеровской казни.

Катя вдруг отбросила вещи, поправила решительно пальтишко, натянула снова синий платочек. Дошла до печки и взяла в руки топор, которым кололи лучину.

– Вот что, пока комендатура пьет, и все офицеры как свиньи нажрались, я туда пойду. Топор под подолом спрячу, – Екатерина пристроила орудие за пояс. – Когда совсем напьются… Всех порешу! И списки их поганые сожгу!

Анна вскрикнула от ужаса. Но Катерина только кулаки сжала:

– А что еще делать? Все одно помирать. Так хоть эти твари со мной.

Женщина схватила золовку за руки.

– Не смей! Тебя же убьют! Охрана увидит, что ты сделала, и на месте расстреляют.

– И пусть. Я уже мертвая, Аня. Три недели как мертвая. Только дети держат.

***

И вдруг загрохотали сапоги на крыльце, заорали пьяные голоса. Немцы! А с ними Степанов! Солдаты прикладами выбили дверь, в избу ввалился полицай. Едва на ногах держится, в руках – бумажки.

Екатерина и Анна переглянулись. В глазах обоих был один и тот же вопрос, неужели списки уже в ходу? Неужели не успели они спасти себя и детей от страшной смерти?

Рожа у полицая была багровой, глаза мутные.

– Вот ты где! – увидев Екатерину, он ухватил ее за рукав. – Сбежать думала?! А ну, давай назад! Напоследок натешимся с тобой!

Внезапно он заметил Машу и шагнул к притаившейся у стола девушке.

– Девчонку тоже забираю! Комендант лично велел красавицу к офицерам тащить!

Подонок, пьяно шатаясь, потащил Машу к выходу. Та зашлась от ужаса в крике:

– Мама!

Анна кинулась спасать дочь:

– Отпусти, гад! Не дам дочку забрать!

Удержать разбушевавшегося полицая попыталась Катя:

– Я с тобой пойду. Отпусти девочку!

Но тот рявкнул:

– Надоела ты мне! Молодую хочу!

И ударом кулака свалил Анну с ног, за волосы поймал Машу, задрал ей подол платья. Она вцепилась ему в лицо, попыталась укусить за плечо. Полицай взвыл, и в руке его щелкнул пистолет:

– Всех порешу, дряни!

Екатерина выхватила приготовленный топор и с размаху опустила его на голову насильнику! Топор вошел в голову Степанова с глухим хрустом. Он покачнулся и рухнул на пол. Кровь хлынула на половицы. Пьяные руки выпустили девочку.

Екатерина тут же кинулась к двери, подперла ее лавкой:

– Аня, бегите! Уходите!

***

Охранники снаружи что-то кричали, не понимая, что делать. Женщина выхватила у мертвеца из рук пистолет и направила на дверь:

– Стоять!

Испуганная Маша кинулась к матери, за ней бежали ребятишки.

– Уходите, Аня! – приказала золовка. – В лес! Пока они за подмогой не сбегали. Давай, через окно и огородом в лес!

Голос у Екатерины был хриплым от волнения, но снова живым, полным силы.

– Они же тебя убьют! – закричала Анна. – Не брошу тебя! С нами пойдешь.

Она на секунду ринулась к детям, обняла всех малышей:

– Уходите! В живых никого не оставят, я их задержу. Не дам семью свою сгубить. Ты должна жить, Аня. И твои дети, и мои. Позаботься о них, прошу, как мать позаботься. Уходите!

***

Анна захлебывалась от слез, но понимала – надо спасаться, другого выхода нет.

Одним ударом разбила окно. Обернулась напоследок, вот он, последний миг. Катя замерла с пистолетом в руках. Платок сбился с головы снова, дрожат руки от волнения, но стоит она против фашистов, одна против вооруженных солдат, что уже ломали дверь. И знает, что ждет впереди ее смерть.

– Катя! Сестра!

– Иди!

Екатерина сорвала с головы платок, сунула подруге в руки. Больше не пригодится, а дочке теплее будет.

– Варюшке отдай, на память о матери.

Через окно Анна с детьми выбрались из избы. Огородами, чтобы не заметили охранники с автоматами, пробрались к соседям. За спиной Анна слышала крики на немецком, грохот и выстрелы. Велела детям:

– Не оборачивайтесь!

Хоть маленький Петька и рыдал отчаянно:

– Мама! Хочу к маме!

Анна взяла его на руки:

– Я приведу маму, – сквозь слезы пообещала. – Потом приведу. А сейчас – бежим!

***

У соседей Анна рассказала о грозящей беде, и началось общее спасение. Как огонь полетела по домам новость о расстрельных списках. Люди собирали детей и бежали в лес укрыться от фашистов, спастись, переждать беду.

В вечерних сумерках вытянулась через старый овраг длинная цепочка из людей. Бежали, торопились к лесному массиву.

Среди людей и Анна, и ребятишки. Она несла на руках Варю, у Маши на руках был Петя. Шли и оглядывались – нет ли погони. Но тишина, только далеко совсем крики и выстрелы.

Анна шла и беззвучно рыдала. Оплакивала свою названую сестру, свою спасительницу, Катерину.

Как дошли до леса, она провела болотной тропой всех в чащу, подальше от деревни. От одной полянки к другой брели несколько часов, уже едва стояли на ногах от усталости, но все же остановиться боялись.

Все ближе и ближе грохот, совсем рядом бой идет. Или немцы за ними гонятся? Как вдруг процессию из женщин и детей остановил оклик:

– Стой! Кто идет?

– Не стреляйте! Мы из деревни, из Покровки! С детьми! – закричала Анна.

А когда вышел к ним молодой парнишка в форме, кинулась его обнимать.

– Наши, родненькие, ребятки! Мы от немцев уходили! Сжечь они нас хотели!

Вот оно спасение!

Оказалось, дошли они почти до передовой. Приняли солдаты женщин и детей, обогрели всех, накормили. Разместили в землянке на время.

***

Через день началось наступление. Беглецы ждали терпеливо в землянке, прислушивались к грохоту и гудению орудий. И дождались! Освободили их деревню!

Уже через сутки люди возвращались вместе с советскими солдатами в свои дома.

В большую избу вернулась и Анна с детьми. Зашли в дом – пусто, тихо. Где Екатерина, что с ней? А уже на следующий день Анна узнала судьбу золовки.

***

Ее вызвал к себе политрук в штаб.

– Мы узнали, что ваша родственница Екатерина Звонарева в одиночку спасла жителей от массовой гибели. Убила полицая, а потом из его пистолета постреляла часть немецкого командования в комендатуре. Ее расстреляли фашисты на месте. Погибла как герой, но не дала сжечь деревню.

Хоронили Екатерину на деревенском кладбище всей деревней. И плакали, просили прощения за злые разговоры за спиной.

Каждый знал теперь, что не ради куска хлеба она выполняла волю полицаев, но ради жизней детей, своих и чужих. Теперь деревенские называли ее героиней, а не немецкой подстилкой.

***

Ушла война с родной земли, началась мирная жизнь. Анна растила всех детей, каждого считала родным, не делила на своих и Катиных. Как та и просила… Тяжело было, но справлялась.

Дочка Маша стала учительницей. Детей учила и каждый год в день смерти Екатерины рассказывала школьникам о ее подвиге. Варюша выросла, выучилась на врача. Лечила людей в той самой деревне. Когда спрашивали, чья дочь, отвечала с гордостью:

– Екатерины Звонаревой. Той самой, что жизнь за детей отдала.

***

Навсегда подвиг Екатерины остался в сердцах ее близких. И спустя двадцать лет Анна за праздничным столом 9 Мая вспоминала прежде всего о своей спасительнице.

Вокруг – дети, внуки. На стене – фотографии, муж в военной форме, брат и Екатерина с детьми – довоенная карточка. Рядом снимки уже мирных лет – дочка Пети, маленькая Катюша в синем платочке на черных кудрях.

– Расскажи про тетю Катю, – просила внучка.

Анна рассказывала и каждый раз плакала.

– Она герой?

– Да, внученька. Настоящий герой.

По утрам пожилая женщина обязательно шла на кладбище к могиле Екатерины. Там всегда лежали цветы, люди приходили к скромному памятнику, благодарили за свою жизнь и жизнь детей.

Анна садилась на лавочку и разговаривала со своей спасительницей.

– Прости меня, сестра. Двадцать лет прошло, а я все прощения прошу. Ты за моих детей жизнь отдала. А я? Что я сделала? Молчала только, трусила.

Ветер шелестел в березах, кругом тишина и покой. Рассказывала Анна новости. Ведь не только за себя жизнь живет, и за Катю тоже:

– Дети выросли хорошие, твои и мои, наши, Катюша. Помнят тебя. Варенька каждую неделю к могилке ходит. У Пети дочка родилась, в твою честь назвали Катенькой. Спи спокойно, сестра. Мы тебя не забудем никогда.

Шла домой медленно. Думала, вот и вся жизнь прошла, война давно кончилась, дети выросли, внуки народились. А боль от того страшного времени не проходит и не пройдет никогда.

Потому что есть такие жертвы, которые не забываются. Материнская любовь, которая сильнее смерти, которая в любой беде выстоит и детей защитит, Екатерина это доказала. И пока живы те, кто помнит, жива и она. В их сердцах, в их памяти останется навсегда.

Не строй из себя недотрогу – 1

Они лгали! С самого начала ей лгали про попутку и командировку… Эти двое на заднем сиденье.

И теперь нависли над девушкой тяжелыми тушами, хищными лицами. Ее попутчики вдруг словно потеряли человеческий облик, только кривые ухмылки и масляные блестящие глазки.

Настя поняла – она попала в страшную беду!

А началось все с того звонка в общежитие… Соседка ворвалась в комнату красная, задыхающаяся:

– Настя! Беги на вахту! Тебя к телефону! Срочно! Из дома звонят!

У 18-летней первокурсницы сердце ухнуло куда-то вниз. Что-то случилось!

Из дома звонили только в крайнем случае – домашнего телефона нет, только у соседей. Денег на такую роскошь у них с мамой никогда не водилось. В деревне с работой тяжело, особенно если растишь дочку одна.

***

Оказалось, что звонила не мама…

– Настенька, – всхлипывал в трубке голос тети Нюры, соседки, – маме твоей плохо, врача сегодня вызвали, с работы увезли сразу в фельдшерский пункт. Сказали, завтра утром операцию делать будут, срочно ты нужна. Так и велел врач, дочке сообщите, срочно домой. Я бегом тебе звонить. Приезжай скорее, ради бога! А вдруг что, хоть свидеться.

Руки затряслись так, что трубка чуть не выскользнула из пальцев.

– Что, что с ней? Что случилось-то? Врач что говорит? – выкрикнула девочка с отчаянием.

Как же плохо слышно!

– Кишки. От тяжелой работы завернулись, говорят, – голос соседки тонул в треске помех. – Мучается страшно, стонет. Надо оперировать, бумаги какие-то надо тебе подписать. Без тебя нельзя, Настенька. Врач сказал, промедлишь, и все. Быстрее…

Последние слова потонули в коротких гудках.

***

Настя закрутила лихорадочно диск, набирая знакомые цифры. Но в ответ только гудки и скрип, неполадки связи. Она бросила трубку и побежала обратно в комнату. Что время терять! Соседка же сказала – срочно, как можно быстрее.

В голове в такт торопливым сборам стучало одно: «Успеть, только бы успеть!»

Запихала в сумку какие-то вещи, самое важное – паспорт и деньги.

А с ними беда…

Всего пятьдесят рублей. Хватит ли на билет? Вдруг цену подняли, сейчас времена такие, что каждый день все по-новому. А если придется на попутках добираться?

На бегу девушку стукнулась в пару комнат к соседям, перехватить хоть пятерку взаймы. Но девчата пожимали плечами, конец месяца, сами считают дни до стипендии.

***

По дороге на автовокзал Настя себя утешала:

– Ничего. Уговорю за полцены продать. Или потом деньги завезу. Ну беда такая, должны понять же люди. У каждого мама есть.

Однако оказалось, что все еще хуже… Касса уже была закрыта, последний автобус до районного центра ушел пять минут назад, а следующий только послезавтра утром.

В отчаянии Настя разрыдалась перед закрытым окошком кассы:

– Как послезавтра… Мне срочно надо! У меня мама умирает!

Но на нее равнодушно смотрела одна лишь табличка с расписанием рейсов. Рядом остановился мужчина лет сорока в кожаной куртке:

– Девушка, что случилось? Почему плачете?

Задыхаясь от слез, она выпалила ему про маму, про операцию, про то, что автобусы до райцентра уже не ходят. А ей срочно! Мамочке плохо так сейчас! Нужно помочь! Срочно нужно туда, в фельдшерский пункт!

Тот воскликнул радостно:

– Так повезло вам! Мы как раз в ту сторону едем! Вон наше такси, на площади. И место есть, давайте с нами, водитель согласится, уговорим.

Настя недоверчиво посмотрела на него. Высокий, крепкий, лицо простое. Одет вроде бы прилично, не алкаш какой-нибудь.

– У меня денег немного, – призналась она робко. – Пятьдесят рублей, больше нет. Только на билет.

Он уже подхватил ее легкую сумочку и понес к машине.

– Да хватит! Накиньте к общей сумме, и весь разговор. Мы с товарищем в командировке от завода, все контора оплачивает. Так что это так, водителю на чай, считайте.

***

Настя шла за ним осторожно, присматривалась издалека к людям на стоянке. У старенького желтого такси курили еще двое мужчин.

Девушка шла и замирала от страха, что за люди? Не причинят ли вреда? Ведь придется все-таки рискнуть и поехать на этой попутке. В другой раз бы не села с чужими людьми в машину, да только другого варианта нет.

Она должна добраться домой! Мама ее ждет!

В ночном сумраке лиц почти не было видно. Рассмотреть она смогла одного водителя, мужик за сорок, взрослый, лицо усталое, но доброе. Он представился – Володя. Когда узнал про Настину беду, с сочувствием покачал головой:

– Ох, вот так дела. Не надо денег, пригодятся на лечение. Сам молодым был, знаю, каково это, каждый рублик считать. Убирай обратно деньги, бесплатно отвезу.

Пассажиры тоже отнеслись с пониманием. Никто хмуро не посмотрел на нежданную пассажирку.

Сергей, что подошел к девушке у кассы, оказался инженером, с ним вместе Николай, рабочий с того же завода. По делам едут, в командировку от предприятия.

***

У Насти отлегло на сердце. Обычные люди, чего бояться. Радоваться надо, что попутку удалось поймать. Успеет к мамочке, к ночи, но приедет!

Расселись в салоне, Настю зажали в уголок. Да она не в обиде, пускай, как угодно везите, только бы домой попасть побыстрее. Все мысли о мамочке, как она там? Каждый километр кажется вечностью!

Досадовала Настя на себя, когда вспоминала, как мама еще летом начала жаловаться на боли в животе. А она нет чтобы отвезти маму к врачу. Беспечно отмахнулась:

– Да что ты, мам! Наверное, что-то не то съела.

И убегала на прогулки с подругами.

Если бы знала! Если бы только подумать могла! Сразу отвела бы ее в больницу. И не в фельдшерский пункт в райцентре, а в город, к лучшим врачам. Мамочка же – ее единственная родная душа, самый близкий человек.

Работа на ферме у нее тяжелая, мужских рук там всегда не хватает. И маме приходится поднимать самой бидоны, ворочать мешки с кормом. Ради нее, Насти, старается. А она…

Хоть бы быстрее приехать, подержать маму за руку и сказать ей, как она ее любит. Сразу станет легче. С врачом поговорить, попросить по-человечески, спасите, вылечите маму!

***

Из тяжелых мыслей девушку вдруг вырвал голос над ухом:

– А давай познакомимся поближе, – Серега навис над ней. – Раз уж ехать долго. Все молчишь, даже не улыбнешься. Как зовут хоть?

– Настя, – тихо ответила девушка.

Хоть и не хотелось ей сейчас разговаривать, не до этого, когда такая беда. Но неудобно… Все-таки попутчики, помогли, согласились подвезти.

– Красивое имя. А учишься где? – Сергей не отставал.

– В техникуме на бухгалтера.

– Молодец! Профессия нужная, везде пригодится.

Мужчина достал из кармана плоскую фляжку, отвинтил крышку, окликнул водителя:

– Володя, как насчет того, чтобы дорожку обмыть? А то путь неблизкий.

– Я за рулем, не положено.

Даже в полумраке машины Настя видела, что водитель хмурится. А Сергей уже делал жадные глотки.

– Да ладно тебе! Все правильные. Гаишники попрятались в такую холодину, не бойся. Всего глоточек для сугреву. Осеннюю сырость разогнать.

– Сказал же, не пью за рулем, – оборвал его Владимир.

К фляжке уже тянулась рука Николая. Только вот Сергей почти ткнул горлышком с резким запахом в лицо девушке:

– Настя, давай. Хоть повеселеешь, а то прокисла совсем.

Она забилась в угол, подальше от назойливых расспросов и соседей, что все сильнее и сильнее теснили ее. Пробормотала тихо:

– Спасибо, не пью я.

– Эх, молодежь нынешняя все нос задирает. Строят из себя недотрог, – Колян наконец добрался до горлышка и припал к нему, будто умирал от жажды.

Фляжка пошла переходить из рук в руки, мужчины отхлебывали и довольно крякали.

– То-то лучше! А то совсем закиснем в этой телеге.

– Повеселее, хоть не тошно ехать. Молодая, а сидит с постным лицом. Так-то бесплатно едешь, за наши деньги.

– Мужики, может, хватит? – Володя хоть и не отрывал внимательного взгляда от дороги, все же косился на хмелеющих на глазах пассажиров. – Девушка едет к больной матери, не до вашего веселья.

***

Но у Сергея уже лицо раскраснелось, а движения стали неловкими, размашистыми.

– А мы что, бузу поднимаем? – огрызнулся он. – Культурно выпиваем, никого не трогаем. Ты деньги взял, вот и вези молча. Мы тебе за дорогу платим, а не за замечания. Нашелся тут воспитатель.

И фляжка снова пошла по кругу… И еще раз. По салону пополз табачный дым. Тихий шепот радио заглушили громкий смех и возгласы попутчиков. Настя сидела, прижавшись к дверце, и чувствовала, как в машине становится душно от табачного дыма и алкогольных паров.

***

Володя бросил быстрый взгляд на ее бледное личико в зеркале заднего вида.

– Плохо? Сейчас остановимся, – пообещал он. – Километров через пять будет хорошее местечко.

– А чего останавливаться? – хмыкнул Серега. – Окошко приоткрой, девушка, и весь разговор.

Его голос изменился, стал развязным и чересчур громким.

Мужчина потянулся к ручке на двери и словно ненароком его пальцы оказались вдруг на колене у девушки. Руку он не убрал, только уставился на нее остекленевшими глазами с наглой ухмылкой на губах.

Колян хихикнул, наклонился через его плечо:

– Ты чего такая серьезная, Настенька? – голос у него был сиплым, а язык заплетался. – Кислая вся. Мы же добрые, не кусаемся.

– Ага, – протянул Сергей с какой-то странной, ледяной интонацией, от которой у нее по спине пополз холодок. – Мы же просто знакомимся. Поближе. Или нельзя?

***

Настя почувствовала, что сердце начинает колотиться от тревоги. Что-то было не так в этих взглядах, в этих усмешках. Только бы поскорее доехать! Вдруг машина дернулась и скатилась на обочину, почти в овраг.

Настя в ужасе дернулась:

– Почему остановились?

Водитель открыл дверцу:

– Технический привал, – буркнул он. – Машина греется, надо двигатель остудить.

Настя запаниковала:

– Да какой привал?! Мне к маме надо! Срочно! Каждая минута дорога! Я же говорила вам!

Но Володя выключил фары. В наступившей темноте слышались только шорохи леса и тяжелое дыхание захмелевших мужчин. Вот тогда она поняла – они лгали. С самого начала лгали! И водитель, похоже, с ними заодно. Что там замыслили ее попутчики? Точно понятно, что ничего хорошего…

Она нажала на ручку двери. Стараясь, чтобы голос не дрожал, выпалила:

– Пойду пешком.

Но вдруг ее вдавили в сиденье сильные мужские руки, в лицо пахнуло перегаром:

– Все, приехали, – объявил Серега.

***

В тусклом свете луны его лицо было похоже на маску, провалы глаз и кривая, дергающаяся ухмылка.

Ей казалось, что она говорит твердо. Не показывает свой страх, который опутал словно цепями:

– Отпустите меня. Немедленно.

– А может, не будем торопиться? – Колян кривлялся за плечом Сергея, ему не терпелось сесть тоже поближе к испуганной добыче, юной, беззащитной девочке. – Посидим, отдохнем. Познакомимся получше.

Рука Сергея нырнула под пальтишко, с силой впилась в сжатые девичьи коленки.

– Куда собралась? – он хрипел ей в ухо, наваливался все сильнее так, что дышать уже было трудно. – Тут кругом лес, заблудишься. Лучше с нами посиди, поговори. Мы же хорошие ребята.

– Отстаньте! Хватит! Отвалите! – девушка попыталась вырваться, замотала головой.

Но рука Коляна схватила ее за косу:

– Эй, потише, чего орешь? Мы же просто познакомиться хотим. Чего ломаешься, недотрогу строишь из себя? Бесплатно думала? Покатаем за красивые глазки?

Настя выхватила взглядом через лобовое стекло глаза водителя, беспокойные, мечущиеся. Володя застыл над капотом с канистрой в руках. Но совсем позабыл о поломке, увидев, что творится на заднем сиденье в салоне.

– Володя, помогите! – взмолилась Настя.

У него единственного был человеческий, а не звериный взгляд.

– Вы же обещали! – она кричала, как умирающая птица, которой вот-вот сломают крылья. – Вы обещали отвезти к маме! Пожалуйста! Она умирает! Она же умирает!

Володя вздрогнул, но ничего не ответил. Лишь опустил голову. Сергей рванул пальто так, что посыпались пуговицы.

– Тихо ты, тебя же никто не обижает. Домой довезем, не переживай. Только сначала погреемся немного, отдохнем.

Не строй из себя недотрогу – 2

Колян не выдержал и тоже запустил лапы под тонкое платьице:

– Чего торопишься, ночь на дворе. Какие больницы, по врачам не побегаешь. А время у нас есть. Развлечемся и поедем.

Вдруг что-то щелкнуло в темноте и уперлось больно острием в Настино бедро. Она вскрикнула. Колян одним движением распорол подол платья.

– Тише, не бойся. Он же маленький, складной. Просто так нужен, для порядка. Чтобы ты не кричала и не дергалась. Тихонько все сделаем, по-хорошему.

Вдруг по стеклу ударил кулак водителя.

– Эй вы, хватит. Отпустите ее! Она же девчонка совсем.

Сергей лишь огрызнулся в ответ:

– Чего прицепился? Иди гуляй пока. Позовем потом, как закончим.

Володя растерянно топтался у машины:

– Я на это не подписывался.

– Заткнись, водила! – нож блеснул лезвием в темноте. – Че мало заплатили? Потом еще накинем. А сейчас отвали.

Настя через стекло видела его бледное лицо. А Володя смотрел с ужасом, как в темноте салона два бугая уже терзают, ломают несчастную девочку.

– Парни, не надо, – это была его последняя попытка остановить озверевших мужчин. – У меня дочка такого же возраста. Вы чего мужики, она же ребенок почти!

Колян рявкнул:

– Достал! Я ему щас покажу!

Он прикрикнул на перепуганную девушку:

– Сиди тихо, не рыпайся.

***

И выскочил из машины. В руках нож, в глазах – безумие. Безжалостное, звериное, похотливое желание довести дело до конца.

Настя закричала изо всех сил. Помогите! Хоть кто-нибудь! Но из горла вышел лишь тихий стон. Слишком сильно придавил ее Сергей, навалившись всем огромным, крепким телом на хрупкую девочку.

Неужели все? Умрет мама, не увидев дочку перед смертью? Погибнет она здесь, истерзанная и поруганная?

***

– Беги! – дверца с ее стороны вдруг распахнулась, и она оказалась на свободе.

– Спасайся! – оказалось, что это Володя дернул дверцу с Настиной стороны.

Она упала на землю, Сергей не удержал равновесия и полетел тоже вниз. Не помня себя, Настя выскользнула из-под его туши и бросилась в темноту между деревьями. Сзади послышались ругань, удары! Володя что-то прокричал, а потом его крик вдруг стал тихим, жалобным… И смолк.

Настя оглянулась, ничего не видно! Лишь две фигуры у застывшей машины. Водителя нет… И от ужаса она кинулась бежать еще быстрее!

Неслась, не чувствуя земли под ногами, как стрела, на одном дыхании. Бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и ветки. Лицо раздирали сучья, ноги проваливались в ямы, но она бежала, бежала, бежала.

В голове стучало только одно: «Вырвалась! Спаслась!»

***

Как вдруг темноту расчертил луч фонаря. Она заметалась в его свете, словно испуганный зайчонок, и сиганула в бурелом.

Ее преследователи взревели:

– Вон она! Там в кустах! Далеко не убежит!

Настя упала на ледяной ковер из гнилой травы и листьев. Голоса были совсем рядом:

– А водила-то! Герой нашелся!

– Ничего, научили его в свое дело не лезть.

На ее тонкие пальцы больно надавил тяжелый ботинок. Попалась… Пальцы хрустнули под тяжестью грубого ботинка. Как же больно! Сейчас не выдержит и закричит от боли.

– Никогда не сдавайся, внучка! Что бы ни случилось, не сдавайся! – в голове вдруг прозвучал дедушкин голос.

И ни единого звука не вырвалось из ее горла. Лишь рот раскрылся в беззвучном крике, чуть дрогнуло тело. Но рука, на которую наступил ее мучитель, не шевельнулась, не выдала…

И они прошли мимо…

***

Настя выдохнула, только бы не выдать себя. В висках кровь била от страха громким пульсом, грудь разрывало болью после стремительного бега, а тело все еще сжимал ледяными пальцами страх.

Однако через всю эту какофонию пробивался дедушкин голос: «Не сдавайся!»

Он знал, о чем говорил…

Ее дедушка воевал, четыре года бил фашистов. Он выжил в окружении и потом в немецком в плену. Даже потом в мирное время учил внучку:

– Главное – не поддаваться страху. Думать головой и не сдаваться.

– Думать головой, – повторила про себя его слова Настя. И это помогло. Она успокоилась, прислушалась, где ее мучители?

Голоса доносились слева, значит, надо идти вправо. Как можно тише. Она осторожно поднялась на ноги и огляделась. Ничего не видно, слишком темно, куда идти?

Лес был густой, старый, на земле лежал толстый слой иголок. Хорошо, шаги не так слышно. Но в какую сторону ей двигаться?

– Надо к воде, – решила Настя. Дедушка говорил, если заблудился в лесу, ищи ручеек, он приведет к речке, речка – к деревне.

***

На ощупь девушка прошла несколько метров в правую сторону. Прислушалась внимательно к лесным звукам. Вот оно! Что-то совсем слабо журчит, звенит по камням.

Настя осторожно двинулась на шорох воды, стараясь не хрустеть ветками. Фонарь мелькал в лесу, но пока далеко. Кричали ее преследователи, переругивались между собой. Хорошо, что злятся и мечутся, значит, потеряли ее след.

Ручеек нашелся быстро. Он оказался совсем маленький, зато хоть какой-то указатель. Настя пошла дальше, движения отдавались ноющей болью после стычки в машине и побега. Ноги до сих пор дрожали и плохо слушались.

Она двинулась вдоль ручья, вниз по течению. Разорванная одежда не спасала от холода, ее начало трясти от сырости, тоненькие туфли быстро промокли. И все же по этой тропке идти проще, хоть какой-то путь в огромном, черном массиве деревьев.

Голоса за спиной совсем почти стихли. Правда, испуганной девушке спокойнее не стало. Куда они делись? Может, все-таки отстали от нее и к машине вернулись? А что с Володей? Он же ради нее пострадал, ради чужого человека. Почему его не было видно рядом с машиной? Живой ли?

Ручей раздвинулся вширь, зажурчал громче, превратившись в серебряную ленту.

И Настя зашагала быстрее. Где-то впереди должна быть речка, а за ней, может быть, деревня! Главное – идти, не останавливаться. Появилась надежда, она успеет добраться до мамы, до дома!

***

Вдруг кусты справа хрустнули. Настя застыла, насторожилась, словно зверек, что чует опасность. Тишина. Показалось? Или нет…

Как вдруг луч фонаря ударил рядом, и сразу загремел мужской голос:

– Сюда! Прямо пошла, вдоль ручья! Вижу следы на грязи!

Сердце бухнуло и плеснулось ужасом в груди. Нашли! Как быстро нашли! Настя кинулась бежать по тропинке вдоль ручья. Стремительно, во всю силу, уже не таясь.

Быстрее, быстрее! Найти укрытие!

Сзади зачавкали тяжелые шаги, полетели маты и угрозы:

– Дура, не убежишь! Везде лес!

– Вон она! Держи ее, Серега!

– Ну все, за упрямство пощады не будет! Тебе конец!

– Стой, зараза! Все равно поймаем!

Двое мужиков бежали со всех ног за хрупкой девочкой. А она летела по тропинке, как легкий олененок, только волосы во все стороны, и ноги почти не касаются скользкой дорожки.

«Укрытие! Где укрытие? Чаща! Кусты, можно спрятаться!» – билось пульсом в ее голове.

Они будут гонять ее по лесу всю ночь, пока не упадет без сил у их ног. И загнав, словно добычу, все-таки получат что хотели.

Надо спрятаться!

Только вот ручей будто в насмешку вывел несчастную девушку к болоту… Огромному, черному пятну, затянутому ряской. Без сил она упала на краю, что делать?

Обходить долго, она уже едва может встать. Последние силы растеряла в погоне. И голоса все ближе, пятно фонаря уставилось прямо на нее.

Нагонят и сделают то, что задумали. И еще хуже будет, больнее, жестче за то, что посмела сбежать.

***

И Настя решилась… Спасение в болоте! Дедушка рассказывал, как партизаны по трясине уходили от немцев.

– Оно сверху страшное, топь, а под водой кочки и земля, – говорил он.

Правда, она здесь не местная, дороги через болото не знает. Мечется по лесу, как испуганный, загнанный зверек, никак не найдет спасение. Но другого выхода нет…

Лучше уж в болото, чем в лапы этих уродов.

Стащила туфельки, завязала шнурки, повесила на шею. Босиком лучше чувствуешь, где твердо, где зыбко. Ступила на кочку. Качается хрупкая опора, но держит. Еще шаг, еще нащупала прочную кочку.

Ноги сразу у нее онемели. Вода холодная, зато не глубокая, вытерпеть можно. Главное – идти плавно и не терять равновесие.

По худенькой фигурке мазнул луч фонаря.

– Вон она, в болоте! – Сергей зашелся в крике на краю топкой черноты. – Полезла в трясину, чокнутая!

Колян метался рядом и скрипел зубами, ушла добыча!

Настя не оборачивалась, шла дальше. Вода поднималась с чавканьем все выше. Вот уже до колен, сковала ноги ледяной броней. Страшно, как же страшно! Болото втягивает ее в свои объятия, ледяные и безжалостные. Но деваться некуда… Мамочка ждет ее, надо дойти! И пружинят под ногами кочки, старается хрупкое тело, рвется из смертельной топи.

Колян взмахнул ножом, в азарте ринулся в черно-зеленую жижу… и с визгом вылетел обратно на твердую почву.

– Да не полезем мы туда! Пусть тонет эта дура! Не захотела по-хорошему, сдохнет здесь. И следа не останется.

– А если выберется? – забеспокоился Сергей.

Его приятель отмахнулся.

– Куда?! Болото большое, кругом глушь. Даже до утра здесь не доживет.

Они несколько минут еще смотрели на тонкую фигурку, которая все глубже уходила в жуткую трясину. Пока она совсем не исчезла в темноте, слившись с болотом.

А Настя шла дальше…

***

Содрогалась от ужаса и холода. Сдерживала стон от боли во всем теле, которое пронзали иглы, скручивала в судорогах густая, холодная муть. Вода поднялась до груди… Настя едва двигалась, с трудом вытягивая руки и ноги из зыби.

Влага заливала глаза, и девушка даже не понимала, куда движется. И все равно шла, ползла, упиралась. Нельзя останавливаться! Остановишься хоть на секунду, потеряешь равновесие, и болото сожрет в один миг.

От слабости кружилась голова, руки и ноги не слушались. И она, чтобы привести себя в чувство, принялась шептать:

– Мамочка, я дойду. Я обещаю! Скоро буду рядом! Ты будешь жить!

Как вдруг почуяла под онемевшими ногами твердую землю. Последние несколько метров тянулись целую вечность. Еще немного, еще чуть-чуть!

Выбралась из густой, вязкой топи мокрая, дрожащая от холода. Зубы стучали так, что, казалось, их слышно за километр. Но живая! Живая и свободная!

***

Несколько минут Настя лежала без сил, не могла даже шевельнуться. Но вдруг мысль о маме ее так и подбросила. Небо светлеет! Голосов неслышно! Спаслась! Надо теперь бежать со всех сил, искать людей, искать помощь!

Настя поднялась на ноги, деревья вокруг редкие, значит, где-то недалеко поляна или дорога. Кое-как натянула мокрые туфли на распухшие, красные от холода ноги и пошла на свет.

И скоро оказалась у дороги! Узкой, грунтовой, но все-таки дороги. По ней можно дойти до деревни. А там уже как-нибудь доберется до мамы.

Шла и слушала, как просыпается лес. Птицы поют, солнце гладит деревья, и они шумят в ответ листвой. Обычная жизнь, тихая и спокойная. Как будто она не вырвалась только что из кошмара, не убежала от смерти и насилия.

Мир жил по-прежнему, а у нее все перевернулось за одну ночь.

Идти было невыносимо трудно, ног почти не чувствовала, тело било лихорадкой. Сил, казалось, совсем нет, даже чтобы сделать шаг. Одежда мокрая прилипла к телу, стала ледяным одеялом на осеннем ветру.

Хотелось упасть и закрыть глаза. Чтобы эти муки уже закончились…

А она шла и шла, через силу, через боль. Потому что помнила – мама ждет. И ей нельзя сдаваться.

Одеревеневшие ноги ступали в такт этим словам, зубы стучали от холода, и губы шептали как молитву – никогда нельзя сдаваться…

Рассвет застал ее на краю какой-то деревни. Над крайним домом уже вился дымок. Настя добрела до калитки и просипела:

– Помогите.

***

Сил не было, чтобы сделать последние шаги к дому.

На ее стон из стайки выглянула женщина лет пятидесяти. И тут же кинулась к калитке, как была, в телогрейке, с ведром в руках:

– Господи, девонька! Ты откуда такая? Что с тобой стряслось?

Она подхватила несчастную девушку под руки. Вся мокрая, грязная, трясется. Одежда вся изрезана! От ее тепла и ласкового голоса девушка разрыдалась:

– Помогите. Я к маме ехала, а они меня в лес… Там люди плохие были.

Та уже вела ее к дому, гладила по голове:

– Беда какая! Заходи быстрей, согрейся. Как звать-то тебя?

В доме, закутанная в теплый платок, у горячей печки Настя рассказала ей все. Про маму, про попутчиков, про то, как Володя заступился за нее.

Хозяйка, Мария, слушала, ахала:

– Господи, какие времена пошли! Раньше такого не бывало. Попутчика подвезти – святое дело было, а теперь… – женщина покачала головой. – А водитель-то как? Живой остался?

– Не знаю, – всхлипнула Настя. – Они на него набросились, когда я убегала.

А ее спасительница хлопотала у шкафов.

– Одежду сейчас сухую найдем и поедем в милицию. Заявление на этих негодяев писать.

****

В райцентре заявление приняли сразу. Милиционер обрадовал Настю новостью:

– Водитель тот жив, Владимир Сомов. Утром его тракторист нашел у дороги. Еле дополз. Избили его, ранили серьезно, но живой.

И Настя кинулась со всех ног в больницу. Сначала к маме!

Она успела! Ее мама лежала бледная, слабая, но в сознании. Увидела Настю и заплакала:

– Доченька моя! Приехала все-таки! А я думала, не увижу больше. Так хотела увидеться перед операцией, вдруг последний раз.

– Мамочка, – Настя осторожно прижалась к маме. – Конечно, я приехала и буду с тобой до конца. Ждать тебя буду, потом останусь ухаживать. Ты не сдавайся главное. Слышишь? Никогда не сдавайся, борись до конца! Всегда можно выкарабкаться, я теперь точно это знаю.

Уже повезли каталку в операционную, Настя шля рядом, сжимала мамину слабую руку.

А та смотрела на нее и улыбалась, лишь на секунду удивилась:

– Как же ты добралась? Ведь автобусов вчера не было.

– На попутке, – улыбнулась в ответ дочка. – Добрые люди подвезли.

Про остальное рассказывать не стала. Зачем маму расстраивать? Она и так пережила достаточно. Пока шла операция, она разыскала того, кто спас ей жизнь. Прошла по больнице и нашла палату, где лежал Володя.

***

В бинтах, бледный вчерашний водитель вытянулся на казенной койке. Лежал, закрыв глаза, от потери крови и слабости ничего не мог делать. Все силы растерял в эту ночь.

И об одном лишь жалел и переживал, что стало с той девчушкой-попутчицей? Успела убежать от этих уродов?

Как вдруг кто-то тронул его за руку.

– Спасибо! Вы мне жизнь спасли…

Он открыл глаза, а это она! Настенка!

Плачет и улыбается…

– Спасибо! Я смогла от них убежать. Если бы не вы… то… я не знаю, что случилось бы. Никогда больше в попутку не сяду.

Володя покачал головой, собрался силами и прошептал:

– Молодец, выстояла! Не думай больше об этом. Бывает всякое в жизни. Главное, что живая осталась, люди хорошие попались. В самой страшной беде найдется человек, который поможет. И дальше в людей верь.

Говорить было тяжело, но он шептал, теряя последние силы. Важные слова, которые должны были вернуть этой девочке веру в людей:

– Любой бы так поступил. У меня ведь дочка есть твоего возраста. Не мог я тебя в беде бросить. Как тут иначе… Ты молодец, что не растерялась, – похвалил ее Володя. – В лесу выжила, через болото прошла. Характер у тебя сильный.

Он едва заметно улыбнулся. Слабо, как получилось, но светлее от той улыбки стало в палате. И на душе…

***

В больничном коридоре Настя потом долго думала о его словах. Прав Володя, страшно было, чуть жизнь ее не оборвалась. Мерзко оттого, что столкнулась с подонками.

Но в то же время и радостно как-то теперь. Потому что поняла, не все люди плохие. Есть такие, как Володя, который чужую девчонку как собственную дочь защитил. Собой пожертвовал ради нее.

А еще есть она сама, та, что нашла в себе силы не сдаваться!

Потому что в тяжелой ситуации человек на многое способен. Особенно когда рядом хорошие люди, которые в трудную минуту не пройдут мимо.

Операция у мамы прошла успешно, через две недели ее выписали. Правда, Настя, чтобы ухаживать за ней, взяла академический отпуск. Но ничуть об этом не жалела. Учеба подождет, главное – здоровье матери.

А когда уже вернулась Настя в город и снова начала учиться в техникуме, разыскала Володю. Это было легко, о его смелом поступке написали в газете. Громкое дело вышло, преступников поймали и дали огромные сроки, доказательств их зверства хватило.

***

Это история объединила их. Настя была благодарна ему за спасение и часто навещала мужчину в больнице, чтобы отдать благородный долг. Так и подружилась с его дочерью и женой, стала частью их семьи, названной дочерью.

А еще Настя, когда закончилась эта история, поняла, что та страшная ночь изменила ее навсегда. Сделала взрослее…

Она навсегда усвоила урок, что жизнь штука непростая, всякое может случиться. Мама может заболеть, плохой человек встретиться, попутка не туда попадется.

Но со всем можно справиться… Если не сдаваться и верить в людей, то все преодолеешь.

Грех ведь – 1

– Ни ты мне не нужна, ни ребенок! И чтобы я о тебе больше не слышал!

От слов жениха у юной красавицы подкосились ноги. Разве такое может быть? Ее мечта о красивой свадьбе превратилась в кошмар…

А началась эта история весной, когда сады зацветали, девичьи сердца таяли от весенней истомы. Грезила наяву и Наточка Гаврилова, юная прелестница, невеста на выданье, чья красота гремела по всей губернии.

Женихи так и вились вокруг девушки – и благородные господа, и студенты, и зажиточные разночинцы. Даром что семья их крестьянская, так ведь отец ее, Афанасий Гаврилов, булочник, известной во всем городе лавкой владеет. Стоит она на главной улице, и хлеб от Гаврилова подают даже самому губернатору к обеду.

***

Так что у Наточки не только красота и свежесть в приданом, а еще и небольшие сбережения, что всю жизнь копили родители для любимой дочери.

Да и жених уже определен, Федор Орлов, заводчик и настоящий дворянин. Стоило ему только явиться с визитом, как сразу отец согласие дал. Ликовал Афанасий тогда, вот оно, счастье дочери! И ему удача! Породнится с дворянином, так сразу в купцы первой гильдии выйдет. У зятя будущего заводик свой имеется, так что одни выгоды от дочкиного замужества.

И Наточка тоже радовалась. Федор Орлов собой красив, всегда нарядно одет, говорит складно. О таком суженом каждая девушка мечтает.

И на подарки щедр, всегда с конфетами или букетом. До того красиво ухаживает! То на прогулку с матушкой приглашает, то к обеду с пирожными придет. Обещал Наточке, что на венчание ей купят самый красивый наряд, она будет лучшая невеста в городе. Свадьбу уже на осень назначили, а пока что заручились, благословение от родителей получили.

***

Лето в прогулках и увеселениях прошло незаметно. Немудрено, когда рядом такой пылкий ухажер, который так и норовит то обнять свою невесту, то припасть к ручке. Уже и несколько раз получилось у Орлова сорвать поцелуй с девичьих губ, пока не видела матушка.

И страшны такие ласки Наточке и… приятны. От прикосновений Федора в жар бросает, все вокруг плывет, будто она не на земле, а на небесах.

Правда, родители строго бдили за девицей, даже когда Орлов принялся их уговаривать ехать за платьем в другой город, заартачились. Да только он уговаривать умел.

– Нет, нет, непременно надо в ателье у французов наряд шить. Здесь у нас что за портнихи? Так, ремесленницы. А там журналы имеются модные, ткани, кружева, бархат. Закажем самое лучшее, чтобы жемчугом непременно расшили. Так, чтобы весь город ахнул от красоты дочери вашей. Для прекрасного бриллианта нужна достойная оправа.

Наточка смущалась, а отец руки потирал от удовольствия. Уже представил, как все купцы завидовать будут, Гаврилов на свадьбу дочери не поскупился.

А Федор дальше мед льет:

– Все расходы за мой счет! Для Наточки я никаких денег не пожалею.

Да только матушка была строга:

– Что люди скажут? Девица с мужчиной вдвоем по гостиницам… Нет, возьмите с собой Николку для порядку. Он хоть и гимназист еще, но бойкий.

***

Николка, которому едва исполнилось шестнадцать, брат Натальи, сразу согласился. Поездка в город – дело заманчивое. Столько развлечений найдется, еще и в гостинице настоящей в нумерах жить. Как хорошо, что сестрица замуж выходит!

На том и порешили. Хлопотать принялись, собираться в дорогу. Никто из семьи Гавриловых даже думать не мог, чем обернется поездка…

Отправились в дорогу в субботу ранним утром. Орлов коляску хорошую подал, Наточка в дорожном платье, легкая и нарядная, светится от счастья, только успевала головой крутить. Сколько же всего интересного в пути, то трактир проедут, то лес темный по краю, березки будто бегут рядом с коляской.

До чего же весело! Сколько счастья у нее впереди! Свадьба, семейная жизнь, муж самый лучший.

***

В гостинице заселились в нумера, у Наточки, как и положено приличной девице, отдельный. Весь день катались то в салоны, то в торговые ряды, то к портнихе.

Николка таращился на городские чудеса, а Наточка радовалась, какой у нее жених заботливый! Шелка, бархат, кружева – чего только не было в тех мануфактурах! У нее голова кругом шла от такого богатства. Выбрали платье самое лучшее, портниха мерки сняла и обещала через неделю готовое прислать. Не платье, а сказка, красоты невероятной!

И Федор ей ручку пожимает, по щечке погладит, прижмет к себе.

– Выбирай, милая, что душе угодно. Такой красавице отказывать нельзя.

Уже и не так страшно Наточке, ведь муж он ей, почти законный супруг, венчанный. Уже все к свадьбе почти готово!

Вечером Орлов повел их в ресторацию. После дороги, после прогулок аппетит разыгрался у всех зверский. Николка уплетал за обе щеки, до того забавный. А Федор подливал ему вина в бокал.

– Пей, братец, не робей! Есть повод! Пора учиться, как на застолье выпивать, чтобы на свадьбе в грязь лицом не ударить. Скоро будет такой пир, а ты пить не умеешь. Давай-ка мадеры отведай, да не поморщившись глотай.

Николка мальчишка почти, с непривычки и от устатку захмелел так, что за столом сомлел. Орлов его самолично в номер утащил, уложил в кровать.

Посмеивался:

– Эх, молодежь. Не умеют стакан держать.

Наточка следом шла, хохотала звонко над братцем. Да только не до веселья стало ей, когда Федор Орлов уложил Николку и вдруг ринулся за ней в номер. Испугалась девица:

– Вы что? Нельзя вам ко мне в комнату! Что люди скажут!

А он кинулся к ней с горячими поцелуями:

– Да что они могут сказать? Мы же с тобой почти муж и жена. Скоро венчаться будем.

***

Что-то неладное почувствовала девушка в его голосе, но понять ничего не успела. Руки Орлова потянулись к Наточке.

– Милая моя, красавица, – зашептал он. – Давно я о тебе мечтал.

Она пыталась сопротивляться:

– Что вы! Грех ведь!

Но не вырваться… Самой кричать стыдно о помощи. Узнает кто, так разговоры и слухи поползут. Попыталась она выскользнуть из объятий жениха. Да у него пальцы словно из железа, тянут одежду, рвут на части платье. И голос хриплый, глаза блестят.

Орлов выкрутил ей руки:

– Тихо! Не крутись ты, упрямица! Мы же обрученные! Уже можно, как же такую красоту не отведать.

Полились у нее слезы, да поздно.

– Прошу вас, – умоляла несчастная. – Подождите до венчания!

Но Федор будто озверел от ее красоты и девичьего тела. Слезы, мольбы, попытки вырваться – ничего не помогло… Так из невесты Наточка сразу превратилась в любовницу не по своей воле.

***

После всего уснул Орлов, а поруганная девица в темноте плакала безутешно до утра. Будто чувствовала, что впереди ее ждет беда. В душе все перевернулось от стыда и обиды. Как же теперь смотреть людям в глаза? Как венчаться после такого?

Только утром жених снова был весел, трепал за щеку бледного Николку и невесте своей на ушко шептал:

– Ну не горюй так, что ты унылая? Какая тут беда, сплошная сладость! Что случилось, то случилось. Вот вина выпей, да и забудь обо всем. Сама виновата, – и щипал ее больно за нежные округлости. – Зачем такая ягодка поспела? Не пройти мимо!

Бедная Наточка молчала. Что тут скажешь? Надеялась только, что никто не узнает о том, что произошло этой ночью.

***

Домой вернулись с покупками, все домашние принялись ахать. Упрашивали ее нарядиться, покружиться, а ей плакать хочется. Слезы сами из глаз бегут. И стыдно, как же стыдно! Какая фата, ведь больше нет в ней чистоты девичьей…

Жених же ее как ни в чем ни бывало уехал побыстрее, от обеда отказался:

– Устал с дороги. И дела ждут, заводик без меня ни дня не может. Глядеть надо в оба за приказчиками и мастерами.

На прощанье тихо прошептал Наточке:

– Ну что ты как размазня?! Вся в слезах, бледная, не пугай родителей. Узнают, так такой будет скандал. Лучше молчи!

С того дня своего жениха Наточка больше не видела.

Вся семья о свадьбе хлопотала, обсуждала наряды и угощения. А несчастная дочь хоть и улыбалась через силу, только по ночам подушку слезами мочила. Хотелось ей кинуться к матушке, обо всем рассказать, пожаловаться на обидчика. Но как подумает, что потом будет, и язык сам немеет.

Вскоре уже и батюшка забеспокоился:

– Наталка, куда жених твой пропал? Я ему шлю записки, он не отвечает, к дому ездил – все заперто. Это что за выкрутасы? Мне не до смеху! Свадьба – дело хлопотное, надо же все обсудить, кого приглашать, что на стол ставить.

***

И правда – пропал Орлов. Батюшка весь город объездил, никто не видел дочкиного жениха. И завод закрытый стоит, и дом пустой. Что за чертовщина!

Не приехал, весточки не прислал, что с ним случилось…

– Что такое? – недоумевал отец. – Куда он делся?

Наталочкино сердце чуяло, что-то неладное происходит. От Федора больше добра не ждала. И о свадьбе думала с ужасом, а не радостью.

Как вдруг поутру прибежал Афанасий бледней стены, в руках газета. А там черным по белому написано и фотокарточки пропечатаны. Женится Федор Орлов на наследнице состояния Дарье Воронцовой, дочери миллионщика.

Батюшка за сердце схватился.

– Беда какая! Через купцов знакомых разузнал, разорился Орлов! Банкрот его заводишко, лопнул! Вот он под венец и кинулся с богачкой. Ох, набедокурил, чуть не опозорил нас! Хорошо, что об обручении не рассказали никому и венчание не назначили. Сейчас бы пришлось родниться с банкротом!

Матушка кинулась его утешать:

– Ну и хорошо, и пускай! Обманул нас, а мы ему этот грех простим. Мы люди простые, зла не держим. Наточке еще лучше жених сыщется, у нее очередь из ухажеров. Хорошо, что людям и словечка не сболтнули. Никто в городе не знает о вашем уговоре, и ты забудь, Афанасий. Словно и не было этого приживалы. Отвел бог беду.

Никто не обращал внимания на Наточку, которая едва держалась на ногах. Она вдруг поняла всю правду. Орлов никогда жениться на ней и не собирался! Ее просто использовал для забавы. Слова ласковые, подарки, поездка в город – все это было игрой.

И какой страшной!

Вот только не может она, как родители, забыть о несостоявшемся женихе и простить его… Связаны они навсегда вместе той страшной ночью.

****

В день свадьбы Федор Орлов в нарядном фраке, с бутоньеркой жениха в петлице остановился на секунду в коридоре своего дома.

С раздражением пнул стопку писем. Записки, требования по векселям, напоминания о долговых расписках. Ну теперь с этим покончено! Рассчитается со всеми и будет жить как король, скоро он будет богат!

Как вдруг от дверей к нему бросилась какая-то тень. Он отшатнулся – Наталья!

Грех ведь – 2

Бледная, растрепанная и опухшая от слез она упала ему в ноги:

– Федор Андреич! Что же вы со мной сделали? Зачем обманули? Прошу, венчайтесь со мной. Я буду хорошей женой, никому не скажу о том, что было!

Он зажал ей рот, в ужасе потащил подальше от дверей.

– О чем это ты? Какая свадьба? Я жених Дарьи Воронцовой, меня невеста в коляске ждет, кортеж, гости. Ты что выдумываешь?

А Наточка захлебывалась от слез.

– Как же обручение? Платье? Клятвы ваши?

– Платье оставь себе, подарок за ту ночь! – усмехнулся Орлов. – Кто тебе еще такое купит. Что до клятв, так я тебе ничего не обещал. Выдумки все, шутил я. Где ты видела, чтобы дворянин на крестьянке женился? Ты мне не ровня.

Наточка прошептала страшную тайну, которую хранила от всех:

– Федор Андреич, у меня дитя будет. Ваше…

***

Орлов скривился, сунул упрямице крупную купюру:

– Ни ты мне не нужна, ни ребенок! Сходи к повитухе, сделай все как положено! И чтобы я о тебе больше не слышал!

Большой кулак завис у лица несчастной девицы.

– Смотри, держи язык за зубами! Будешь болтать, так я тебя на весь город ославлю. Скажу всем, что ты с разными водилась. И сама ко мне в номер пришла. Кто тебе поверит, девке крестьянской?

Наточка и сказать слова не смогла в ответ… будто онемела от горя.

Орлов отшвырнул ее, как надоевшую игрушку, и ушел. Несчастная на дрожащих ногах вышла из дома, когда свадебный кортеж уже несся по улице. Богатые кареты, лошади в лентах, невеста нарядная, в белом платье. Рядом улыбается бывший жених.

Только этот праздник не для нее… Чужая свадьба гуляет, гремит, и она там лишняя

***

– От твоего бесстыдства жених сбежал! Что же ты с ним творила, что он с другой венчался, а тебя беременную бросил?! Растили тебя, ничего не жалели, а выросла потаскуха! – кричал в сердцах отец.

Вскоре после свадьбы Федора Орлова случилось то, чего так боялась Наточка, – родители узнали о ее беременности. Хоть и покаялась она перед ними, всю правду рассказала.

– Не блудница я, батюшка! Орлов обманул меня!

Только все напрасно, отец и слушать не хотел.

– Врешь! Вела себя непотребно. Вот и поплатилась за свою блудливость! Не захотел порченую в жены брать Орлов.

Мать плакала.

– Что же теперь будет, позор какой! Ведь никто больше не посватается, доченька.

Родители винили дочку, соседи пересуды пустили по всему городу. Но деваться было некуда, к повитухе родители не пустили. Нерожденное дитя убивать грешно, будет дочь носить малыша под сердцем и дальше.

***

С того дня не прекращались попреки в сторону порченой невесты…

– Срам на всю семью! Теперь все знают, у Гаврилова дочь – блудница! Стыдно людям в глаза смотреть. В лавке от приказчика до пекаря надо мной смеются все!

– Перед соседями стыдно! Женихи разбежались!

– Вот изгаляются над Гавриловым, в купцы первой гильдии собрался. А у самого дочка подол задирает.

Когда родился сын Миша, красивый и крепкий, у молодой матери не было и капли радости.

Глядя на малыша, оттаял отец, и матушка приняла внука. Пускай он и незаконнорожденный, так ведь сердце о том не ведает. Но Миша рос, и молодая женщина стала забывать о несчастье, которое с ней приключилась. Со временем позабылись беды, успокоились семейные ссоры. В городе забыли об испорченной невесте, мало ли других новостей да слухов.

Наточка перестала плакать о несостоявшемся замужестве и обмане жениха. Стала заменять отца в булочной, когда тот слег от тяжелой болезни. Матушка возилась с Мишей, во внуке души не чаяла.

***

Все наладилось, но по ночам не спала Наталья. Обида на Федора осталась лежать тяжелым камнем на душе молодой женщины. Больше она не плакала, наоборот, сгорала от желания отомстить своему обидчику.

Из Наточки, несчастной и наивной, молодая женщина превратилась в мудрую Наталью. Расцвела еще больше прежнего, покупатели в лавке не могли налюбоваться ее красотой. Ухажеры снова закружились в хороводе, никто и не вспоминал о ее девичьей ошибке.

Как вдруг однажды в лавку рано поутру заявился Федор Орлов!

***

При виде его холеного лица, нарядного костюма Наталья похолодела. А он ни капли не был смущен встречей.

– Здравствуй, красавица, – сказал он, будто вчера расстались. – Соскучился по тебе. Приехал повидать тебя и сыночка.

Федор всмотрелся в личико малыша.

– Похож на меня. Значит, не врала.

Но женщина подтолкнула сына к лестнице.

– Иди наверх к бабушке.

А с посетителем заговорила как с незнакомцем.

– Что желаете? Белого, ситного?

Как вдруг Орлов наклонился к ней, обнял как раньше и зашептал на ушко:

– Ну хватит, не дуйся. Знаю же, что лила ты по мне слезы. И я о тебе забыть не мог, по ночам вспоминал о твоей красоте. Вот и приехал. Иди ко мне в полюбовницы, не пожалеешь. Торговать не придется больше, работать не надо. Денег у меня теперь много, капитал знатный! На полном пансионе будешь жить, лучшие наряды носить, сына на воспитание возьму.

– Чтобы я любовницей стала при живой жене? Да вы в своем уме?! – возмутилась Наталья.

Но Орлов раздраженно отмахнулся:

– Жена мне пустая досталась, бесплодная. Еще и страшна как кикимора, одно в ней хорошо – деньжищи огромные в приданом. А с тобой, помню, как сладко было.

Этот человек сломал ей жизнь, а теперь еще и издевается! От возмущения Наталья задрожала. Все внутри всколыхнулось от обиды затаенной.

– Убирайтесь прочь! Не нужны мне ваши деньги!

– Не торопись, – усмехнулся Орлов. – Подумай. Что тебя тут ждет? Как отец от зари до зари спину гнуть среди калачей? Он всю жизнь батрачил, и ты так же желаешь? А сына как растить будешь? Таким же крестьянином, а он происхождения благородного, моей крови. Ну же, соглашайся, не упрямься, ты теперь не девица глупая, знаешь, как в кровати сладко бывает. Неужто не хочешь жить как королева? При мне забудешь, как каждый рубль считать. Жены капитала на всех хватит!

***

Вдруг у молодой женщины в голове мелькнула мысль, а если согласиться? Не по-настоящему, а притвориться! Тогда она сможет ответить подлецу за свою сломанную судьбу!

Наталья кивнула:

– Хорошо, я согласна.

Ее мучитель был вне себя от радости:

– Вот и умница! Закрывай лавку, едем в гостиницу! – он уже тянул к ней руки.

Но женщина отстранилась:

– Нет, сначала деньги, потом все остальное.

– Хитрая стала, – расхохотался Орлов. – Ладно, от ожидания еще слаще будет грех. Завтра приеду с деньгами, и тогда уж все сладится по-моему.

Он ушел, а Наталья принялась обдумывать свой план. Орлов думает, что она прежняя глупышка, наивная и покорная. Вот только она изменилась за эти два года. Поняла, что такое мужская подлость, и решила отплатить той же монетой.

Вернуть бывшему жениху все обиды! И поруганную честь, и слезы родителей, и ее сломанную судьбу.

***

На следующий день Федор с Натальей встретились в гостинице. Орлов с восхищением рассматривал женщину:

– Как же ты похорошела! Еще красивее стала!

А она покорно кивала:

– Федор Андреич, простите меня за то, что вчера грубо ответила. Поняла, глупая, что вы правы. Что мне одной с сыном делать? Зачем в булочной надрываться за работой тяжелой? Лучше под вашим крылышком быть. Я же вас до сих пор люблю, обиды не держу. Вы мне такие подарки дарили, а я дурочка была, не оценила. Платье свадебное дорогое купили, потратились.

Орлов растаял:

– Вот и правильно! Поумнела ты! Теперь плакать и кричать не будешь. Сделаешь все, как я велю.

С того дня они стали близки. Орлов приезжал к Наталье раз в неделю, осыпал ее подарками, а она притворялась влюбленной. Хоть и тошно было от его ласки, но все же терпела она, поджидала случая для своей мести.

Федор сам не заметил, как бывшая невеста очаровала его. Он жаловался ей на жену:

– Она такая некрасивая, неласковая. Богатая, да что толку? Деньги есть, а тепла никакого. Вот ты совсем другая, и красивая, и нежная. Хорошо, что по полгода она у тетки живет в Петербурге. Хотя бы не видеть ее рожу страшную, а любоваться на тебя, моя прелесть.

Наталья лишь кивала ему согласно. Зато каждое слово, каждую жалобу запоминала. Еще каждый день сама писала ему письма и записки. Были они такие нежные, что Орлов совсем потерял голову.

Он тоже отвечал ей записками, в которых признавался в любви и мечтал, чтобы жена никогда не возвращалась назад в город.

– Мне с тобой так хорошо, – писал он. – Ты одна понимаешь мою душу. Жена моя холодна как лед, а ты – огонь. Если бы можно было развестись, я бы на тебе женился. Видеть ее пакостную морду не могу, и до чего же она худа, как палка. Никакого от нее проку, ни детей, ни мужской радости. Еще и характеру вредного, так что пока придется тайно встречаться. Терпи, моя дорогая. Надеюсь, эта кикимора однажды упадет с лошади, и я буду свободен.

Все его ответы до единого листочка Наталья складывала в шкатулку.

***

Пока не прислал ей любовник записку: «Милая моя, вернулась эта жена-уродина. Настали в моей жизни тоскливые дни без тебя. Скучная наседка сидит дома, за каждым моим шагом следит. Придется реже видеться».

Наталья сердце екнуло – вот он, настал ее час для мести! Пора делать то, что задумала!

Она собрала всю любовную переписку в одну пачку – достаточно доказательств неверности Орлова. И поскорее уселась за письменный стол. Только в этот раз письмо из-под ее руки было не для Федора Орлова, а для его жены.

«Многоуважаемая Дарья Петровна! Спешу сообщить вам, что ваш муж давно обманывает вас. Он содержит в городе любовницу, тратит на нее ваши деньги. Он желает вам смерти и грубо о вас отзывается. Высылаю вам доказательства его измены. Жалею вас как женщину, потому пишу эти строки».

Письмо Натальи было без подписи и обратного адреса. Зато к нему она приложила главное – все записки любовника с его признаниями и проклятиями в адрес жены. Скоро посылка будет доставлена прямо в руки…

Наталья вызвала посыльного, и опасная корреспонденция отправилась по указанному адресу.

Свершилась месть, выношенная годами!

***

Долго от Орлова не было известий, в гости больше не приезжал, записок не писал. Лишь ходили по городу слухи о разводе богатой наследницы и страшном скандале в его семье.

И все же Федор Орлов снова появился на пороге дома Натали. Вломился без стука, взбешенный, лицо бледное, руки дрожат.

– Жена узнала! Кто-то ей рассказал! Она подает на развод и оставляет меня нищим!

Он вдруг кинулся в ярости к бывшей невесте:

– Это все ты! Ты ей прислала мои письма? Признавайся!

– Вы же хотели развода, жениться хотели! Жену ненавидели, – Наталья едва сдерживала радость.

Наконец ее обидчик получил сполна.

Орлов схватился за голову:

– Ты что?! Я без ее капитала нищий! Дом, завод – все принадлежит жене! Она выставила меня на улицу! Я пришел к тебе переночевать, поесть, а потом… надо придумать, как вернуть все назад. Ты обязана мне помочь! Я столько денег потратил на тебя!

Но Наталья захлопнула дверь прямо перед его лицом.

И через окно смотрела, как дрожит от холода ее мучитель. При виде его слез и гнева женщину наполняла радость. Она ликовала, все-таки смогла за себя постоять.

***

Как же долго она этого ждала! Боль и страдания, что ей причинил бывший жених, вернулись ему сполна.

Через месяц Наталья встретила Федора Орлова на улице. Оборванный, грязный и хмельной он преградил ей дорогу.

– Ты разрушила мне жизнь! Это ты отправила переписку жене! Я видел их в суде, и твое письмо! Его прочел судья и развел нас, ты во всем виновата! За что? Я ведь дарил тебе подарки. За что ты меня лишила всего?

Наталья смотрела на него без всякого испуга.

– За что? Вы спрашиваете меня об этом? Вы обесчестили меня, оставили сына без отца, принесли горе моим родителям!

– Да что ты несешь? – завыл Орлов – Я же любил тебя! От красоты твоей голову потерял. Столько потратил!

– Любили? – горько усмехнулась Наталья. – Вы любите только деньги. Меня использовали для забавы, как игрушку красивую. Теперь мой черед настал над вами забавляться. Говорили, что любите меня и сына. Да все ваши слова – ложь. Вы лишили меня надежды на честную семью, а я лишила вас вашей главной любви – денег.

Нищий и сломанный Федор застонал:

– Как же мне жить дальше? Ты меня погубила. Куда мне идти, на что жить?!

Но бывшая невеста оттолкнула его в сторону.

– Сами себя погубили. Я только справедливость восстановила, – она отвернулась от него навсегда. – Пропустите, мне надо идти.

Орлов шагнул в сторону и долго потом смотрел вслед своей бывшей невесте, матери своего ребенка, любовнице. Смотрел на нее и не узнавал. Где была прежняя кроткая и покорная, крестьянская простушка Наточка? Сейчас это была другая женщина, сильная, непреклонная, дорогу лучше такой не переходить.

***

Когда Наталья скрылась из виду, бывший дворянин и миллионер Орлов побрел дальше на поиски пропитания. Больше его не видели в городе. Говорили, что он спился и закончил свою жизнь в приюте.

Наталья осталась одна с сыном. Все та же булочная, все тот же город и отражение красивого лица в зеркале.

Но теперь она не чувствовала себя обманутой и обиженной. Справедливость восторжествовала, тот, кто разрушил ее жизнь, получил по заслугам. Только глаза стали чуть грустнее, а взгляд мудрый не по годам.

Сын ее рос хорошим, умным мальчиком, совсем не похожим характером на отца. Наталья продолжила дело отца, управляла булочной, кормила горожан свежим хлебом.

Время залечило раны. Обида и боль внутри нее стихли. Молодая женщина повзрослела и помудрела. Она знала теперь, что справедливость существует. Иногда ее надо добиваться самому, не ждать с неба.

Охота на Дуняшу – 1

Она бежала со всех ног, задыхаясь от ужаса. Ноги уже не слушались, спотыкались на каждом шаге. Сердечко, казалось, вот-вот выскочит из груди – до чего же страшно! Ведь гонят Дуню, как дикого зверька, испуганного зайчишку.

Собаки хрипят за спиной, грохочут копыта всадников. Но самое страшное – люди! Огромные все, с ружьями, с плетками, улюлюкают, гикают, свистят и хохочут, когда она падает и снова встает.

Хоть и было четырнадцать Дуне, простой крестьянской девчонке, да только понимала она уже: если поймают, жизнь кончена. Бежать надо, бежать что есть силы. Тогда, может, не успеют ее нагнать, добежит она через редеющий лес до своей деревеньки Калинино. А там на окраине уже дом родной. Закричит, и сестрица Настенька на помощь придет, отобьет ее у разбойников.

Откуда они взялись, Дуня даже не поняла.

***

Ходила с корзиной в чаще, собирала ягоду – на обед подспорье. Как вдруг налетели всадники, зарычали собаки, и девочка из человека превратилась в добычу. Со страху кинулась бежать. А они словно этого и ждали!

Устроили на несчастную Дуню загонную охоту!

Ветки хлестали по лицу, сарафан цеплялся за колючки, ноги подкашивались от страха у испуганной беглянки. Корзина давно уже брошена, ягоды рассыпались по траве красными капельками.

Стрелой вылетела Дуня на полянку. Вот она их изба, крохотная, черная, самая последняя на краю деревни стоит. Над деревьями уже и конек крыши виден – спасение!

И во всю силу, что еще осталась, закричала девочка:

– Настя! Настя! Помоги! Уб.ивают!

Как вдруг что-то больно прожгло до костей. Плеть одного из всадников обвилась змеей вокруг ног, ударила, и покатилась кубарем девчонка прямо на землю. Сверху загоготали голоса:

– Попалась! Ату ее!

– Думала убежать! Босоножка темная!

– Собакам отдать дикарку!

Закрыла ладошками лицо Дуня.

***

Все, смерть ее пришла. Сейчас собаки свое дело сделают. А если живая останется, так разбойники, что гнались за нею, пиками или ножами страшное дело завершат. За что ей такая кончина страшная, за какие грехи? Ведь она и пожить толком не успела…

Но лай собак и крики вокруг вдруг стихли.

Приоткрыла глаза Дуняша, а на нее сверху смотрит князь Гагарин. У нее глаза чуть на лоб не вылезли. Неужели он на нее охоту устроил? А тот рассматривал Дуню жадно, взглядом словно ощупывал ее. Вот так удача – это же дочка Василия!

И Дуня сжалась от ужаса под злым взглядом, сгубил он их отца Василия, а теперь добрался до сироты. Не зря их с сестрицей Настенькой тятька учил:

– Берегитесь вы, голубушки, князя Гагарина. Лютый он зверь, мстить мне будет через вас, он обиды не забывает.

***

Прогневал Гагарина, местного князя и владельца всех земель, их тятя покойный. Три года назад осмелился жалобу подать на княжеские поборы. Написал челобитную простыми словами, мол, берете с нас, князь, втридорога, а земли дали худые, каменистые. Как тут прожить?

Дошла та жалоба до воеводы, а воевода давно с Гагариным во вражде. Укорил он князя при людях, назвал вором да сквалыгой. С тех пор точил Гагарин зуб на семью Василия. Сначала его самого в острог засадил по подметному доносу, потом на барщину лишнюю загнал. От мук и страданий заболел Василий и умер. Сгубил мужика. Теперь очередь дочерей пришла!

От радости расхохотался Гагарин. Вот так повезло, за одним зайцем погнался, двоих получил. Лицо его, красное от вина, стало багровым. Вот так удачная охота! Васькину дочку изловил!

Он с жадностью рассматривал лежащую на земле девочку. Хороша, девка. Даже в грязи вся перемазанная, все равно, как ягода душистая. Личико белое, коса до пояса, свеженькая, невинная. Только-только соком женским начала наливаться, еще не молодка, но уже и не девчонка.

Не зря она ему в лесу попалась. Думал сначала ради забавы погонять лапотницу с гостями, пускай как заяц побегает. А теперь его мысли изменились, с такой-то красавой можно и получше забаву придумать!

Давно в его в тереме, где серальки-наложницы живут, пополнения не было. А уж он-то любитель до таких утех. Со всех деревень самые красивые девки у него собраны в поместье. Сидят в тереме и ждут, когда князь решит пировать и веселиться. Тогда и начинается утеха ср.амная для Гагарина и его гостей.

***

Всю ночь напролет бражничают дворяне, гуляют с крестьянскими девками, творят с ними, что угодно.

Гагарин кликнул своего помощника, верного слугу Терентия.

– Давай девчонку к себе на седло! Отвезешь в поместье, скажи, пускай отмоют и приготовят к первой ночи.

Князь задыхался от радости, грузное тело так и ходило волнами.

– Для кого-то невеста росла, а мне досталась. Это за Васькину дерзость расплата, дочка мне его послужит. Вяжите ее, чтобы не сбежала. И в поместье. Ух, будем изгаляться! Тятька ее в могиле перевернется, что я с этой девкой глупой сделаю!

Дуню схватили за руки-ноги, связали и бросили на седло. Она простонала, позвала сквозь слезы:

– Настя!

Правда, сама уже и на спасение не надеялась…

***

Как вдруг на полянку из-за деревьев выбежала Настя. Все-таки услышала она крик сестрички младшей. Тяжело было бежать молодой женщине, мешал большой живот, ведь на сносях, рожать скоро. Но все равно торопилась она, сердце было не на месте – что случилось с Дуняшей? Отчего так кричит жалобно в деревьях, а домой не бежит?

При виде князя и связанной сестры у Настасьи сердце ухнуло. Предупреждал отец – князь злопамятный, обходите его стороной. Не получилось…

Но ведь тятька уже за свою челобитную ответил, в могилу лег. Может быть, хоть сироту помилует Гагарин? Ведь Дуняшка – девчонка совсем, дитя невинное!

– Отпустите сестрицу! – молодая женщина упала на колени перед конем, на котором сидел князь. – Ради Христа, отпустите! Помилуйте! Она ребенок, за отца не в ответе.

В тугом животе зашевелился еще не родившийся младенец, почуял страх матери. У Настасьи подступили к глазам горькие слезы. Ведь не думала, не ждала беды в свой дом. Надеялась, что наконец закончилась черная пора в их с Дуняшей жизни.

***

Год назад они, две сестрички из деревни Калинино, остались сиротами. После смерти отца сразу мать схоронили. От страданий по мужу она сгорела как свечка за неделю. Казалось, горе навсегда поселилось в их избе.

Да пожалел ее бог, послал жениха хорошего – Макара. Полюбил он ее и обвенчался, не глядя на то, что Настя – бесприданница. Из всего добра у нее только довесок – малая сестра Дуняшка.

Макар и сам был середнячком, да руки золотые, характер веселый, до работы охочий. Вот и Настю он в жены взял не за богатство, а за доброе сердце. И Дуню как родную принял, сестрицей звал. Ждали они уже первенца, а тут опять беда пришла…

И снова от князя Гагарина!

А дворянин смотрел на беременную крестьянку свысока, красное, толстое лицо скривилось от раздражения:

– А ну, молчать, чернушка крестьянская! При мне не смей рта открывать! Вы не люди. Благо для твоей сестры делаю, в гарем свой забираю. Как сам натешусь, гостям отдам. Будет послушной, может, и замуж выдам за кого пожелаю.

Настя от ужаса в крике зашлась. Про княжеский терем, где девиц мучают, многие говорили. Неужели и сестрица ее там окажется? Она кинулась к Дуне, что висела кулем на седле у Терентия, обхватила сестру – не отдам.

Охота на Дуняшу – 2

– Это же грех! Невинная она, ребенок! В куклы играется еще!

Но князь пихнул сапогом молодую женщину:

– А ну, пошла вон! – и она полетела в землю животом.

В отчаянии рванула Настя монисто, что висело на шее. Единственная ценность, подарок мужа на свадьбу, но ради сестрицы ничего не жалко!

– Возьмите! – протянула князю свое нехитрое богатство. – Выкуп за Дуняшу! Больше у нас ничего нет! Отпустите, прошу!

А тот побагровел от ярости. Грязная лапотница идет против княжеской воли! Копеечную побрякушку с ярмарки ему сулит, которая и его пуговицы одной на камзоле не стоит. Ничем эту наглянку не унять! Ну сейчас он ее проучит!

Черная молния плети ударила по протянутой руке, бусинки полетели в траву.

– Ах ты, наглая баба! Против моего слова идешь, как отец ваш! Таких же вырастил настырниц! – от гнева у Гагарина крошечные глазки налились кровью. – За наглость твою будешь наказана. На цепь посажу перед моим домом во дворе! Как зверя дикого, чтобы знали все, какова моя власть над крестьянским отродьем!

***

Дитя в животе забилось, словно от материнского страха проснулось. Настя в приступе боли согнулась в три погибели.

– Что же вы делаете? Я же брюхата! Не губите младенчика!

– Тем лучше! – ненависти Гагарина не было края. – Будешь примером всем! Чтобы знали, такое с каждым будет, кто против моей воли идет! Родишь в цепях, и дитя твое в неволе расти будет! Зверенышем таким же на цепи!

Опомниться не успела Настя, как оказалась рядом с сестрицей. Ее тоже спутали веревками по рукам и ногам, и лошади понесли сестер к княжескому поместью. Кричали они, билась, молили о помощи, пока совсем сил не лишились.

Да никто не слышал… Крестьяне в поле на работах спину гнут, дорога пустая, некому спасти несчастных пленниц.

***

К вечеру вернулся Макар с покоса, да только в пустой избе встретил его остывшая печь и пригоревшая каша. Обошел он двор – пусто. Ни жены, ни Дуняши…

Кинулся в лесок соседний, а там монисто порванное среди травы валяется, а неподалеку – корзина. Ягоде все растоптаны, кусты переломаны. Что случилось, неужели зверь дикий напал? Ведь люди рядом, отбили бы, помогли.

Поспешил назад в Калинино, по соседским избам пошел. Но все лишь руками разводят – не видели. Он уже всю деревню обошел, как вдруг встретил на улице страницу-богомолку.

Она ему поведала:

– Сегодня на дороге встретила всадников, нарядно одеты, богато. На седле две девки висят, по рукам-ногам крепко связаны. Плакали горько, на помощь звали. Свезли их за реку, а куда дальше, и не видела.

– За рекой поместье Гагарина, – ахнул Макар.

И понял наконец, пришла в их дом беда, жену с сестрицей увез князь со слугами. Прямо в лапы к зверю попали они, о котором дурная слава по всей округе ходит! Что теперь будет с ними?

***

Вернулся Макар в пустую избу и понял, нет, не смирится он с княжьим своеволием! Не отдаст свою семью на потеху Гагарину. Не мог он бросить их. Любил он Настасью, а она под сердцем от него дитя носила. И Дуня совсем еще девчонка малая, некому за них заступиться.

А что делать? Решил, что проберется в поместье, там и видно будет. Даст бог и придумает, как спасти жену с Дуняшей. Прихватил с собой топор и выдвинулся в путь.

К утру Макар добрался до владений князя Гагарина. Пока перед рассветом спали и слуги, и сторожа, смог парень незаметно перелезть через забор и затаиться у поленницы. Но когда поднялось солнце и осветило огромный двор, Макар увидел такое, отчего сердце его облилось кровью.

В центре возвышался нарядный дом с высоким крыльцом, резными дверями. Напротив окон спальни по указанию князя в ворота загнали огромное железное кольцо. На нем висела толстая железная цепь, ржавая и грубая. И на конце этой цепи в железном ошейнике сидела не дворовая собака. Нет! Его жена Настасья!

Ее словно охранную псину заковали в цепи. Несчастная лежала на ледяной земле, рядом с ней – щербатая плошка с грязной водой.

***

Настасья плакала горькими слезами. Тугой ее живот стянуло словно камнем, дитя в утробе билось без перерыва от материнского страха и боли, а цепь растерла до крови нежную кожу.

Но еще хуже было то, что все вокруг только смеялись над ее ужасным положением. Слуги по приказу князя тыкали в несчастную пальцами, кричали, пинали плошку с водой:

– Беременная на цепи сидит!

– Крестьянская чернь! Будешь знать, как князю перечить!

– Знай свое место!

Настя на грубости не отвечала. Лежала на земле, руками сжимала тяжелый живот, словно пыталась утешить ребеночка. Только губы ее шептали молитву:

– Богородица, смилуйся, пошли спасение.

Думала несчастная о Макаре, где он теперь, знает ли об их беде? И что будет с ребенком, если родится в неволе?

И даже не догадывалась, что муж ее сейчас совсем рядом. Смотрит на ее страдания и скрипит зубами. Задыхается от гнева и бессилия. Уже схватился, не помня себя, парень за топор. Кинуться, перерубить цепь, освободить жену! А там будь что будет!

***

Как вдруг на крыльце показался и сам князь Гагарин, пришел проверить свою пленницу.

– Ну что, бесовка, уразумела, как против моего слова идти?

Молчала Настя, больше не просила о пощаде. Поняла, что от такого изувера милости не дождаться. Ему людские страдания в радость. Тут же притащили слуги под руки Дуню. Едва стояла девочка на ногах, чуть живая дрожала тонким листиком от страха. Впереди ждала ее страшная мука, хуже сестриных цепей.

В издевку нарядили девчонку будто невесту – белое платье, венок из цветов на голове. Только не замуж готовили, для плотских утех князя…

Захохотал Гагарин при виде сестер. До чего же ловко он Василию отомстил, одна дочь ему псиной дворовой служит в устрашение прислуге, а вторая станет развлечением для гостей.

Князю веселье, а Настя сжалась как от удара, неужели погибнут они с Дуней здесь?

***

А у поленницы Макар покрепче взялся за топор – единственное оружие.

Только вот как подступиться к задуманному не знал, ведь слуг у Гагарина полный двор. Только кинется, так враз скрутят. И будешь терпеть такие же муки, как Настя с Дуней. Уж Гагарин на подлые выдумки хитер, устроит такие пытки, что останется только о смерти молить.

Как же с бедой справиться?

– Крестьянская девка четырнадцати лет. Чистая и невинная, лицом хороша. Кто в карты выигрывает, тот первый ее с ней плотским утехам предается! Сможет тешиться с ней сколько пожелает. А как надоест, так каждому из гостей будет право распутничать и творить бесчинства любые с чернушкой.

– Приготовил для вас, гости дорогие, еще одно развлечение – деревенская баба в образе дворовой псины, на цепи ворота сторожит. Любой желающий сможет выпороть или кость кинуть для потехи. Жду вас сегодня вечером в своих владениях. Записал?

Гагарин допивал утренний кофе, сидя в бархатном кресле, которое ему вытащили на крыльцо. Любовался пленницами и предвкушал сегодняшний вечер, на который срочно составлял приглашения своим приятелям, таким же старым греховодникам.

Терентий поклонился:

– Как есть, ваше сиятельство, все слово в слово записал.

– Перепиши в записки и разошли гонцами срочно! Чтобы к вечеру уже гости здесь были. Устроим веселье! А ну, подведи-ка невесту!

***

К крыльцу поближе подтащили заплаканную Дуняшу. Она озиралась по сторонам, не понимая, что происходит. Слышала она, конечно, про зверства, что творятся в поместье Гагарина. Да только из-за малых лет и не понимала, что там с девками творят. Ребенок еще.

Ни о женихах не думала, ни о гуляниях, а бегала на сеновал, чтобы в куклы наиграться всласть. Завернет в тряпицу кукленка и качает, колыбельную поет и матушку вспоминает.

Да только князь ей все и втолковал:

– Сегодня гостей привечаю, ты – главное угощение. Обещал им потеху особую, ночь с девственной девой. Возляжет с тобой как муж с женой, кто в карты выиграет. А потом и остальные гости будут тешиться. И не смей орать или царапаться! Должна лежать да все приказы наши исполнять, крутиться, как скажем. Рот раскроешь, так велю до смерти засечь!

Дуня залилась слезами, поняв наконец, что ее ждет:

– Сейчас велите запороть. Лучше сразу смерть, чем такая пагуба!

От ее наглости Гагарин вскочил с кресла и за косу подтащил Дуняшу к сестре на цепи.

– Смерти легкой захотела? Не выйдет! Будешь брыкаться да выть, так я сначала сестрицу твою высеку! Бить велю не по спине, а по пузу, где ваше поганое отродье сидит! Смотреть будешь на ее муки, пока не покоришься.

От угроз князя даже его слуги переглядывались. Иные и сами от такого зверства морщились, но слово сказать боялись.

***

А Дуняша так вовсе сникла, обвисла на руках, как неживая, пускай делают с ней, что желают старые греховодники, лишь бы Настю не мучали.

У Макара от гнева внутри все кипело. Что творит Гагарин! Ни креста не боится, ни людского суда. Жена его на цепи, как животное, а золовку к поруганию готовят. Как остановить его? Как спасти их?

И придумал хитрость – поджег сенной сарай!

Сухое сено вспыхнуло мгновенно. Пламя поползло по дровяннице, занялось жарким столбом и взвилось к небу. Заржали кони от страха, поднялся крик по всей усадьбе:

– Пожар! Пожар! Тушите!

В суматохе Макар перерубил Настину цепь, освободил жену.

– Дуню! – умоляла она его. – Спасай Дуню!

Кинулся Макар на Терентия, что держал Дуню, взмахнул топором, тот и выпустил из лап девчонку. Все трое бегом прочь из поместья! А сзади уже крик:

– Лови их! Живыми не оставлять!

***

Правда, огонь задержал княжеских слуг, успел Макар с женой и Дуней добраться до дороги. Хотя тяжко им было бежать. Макар почти на руках жену тащил, тяжело с животом со всех ног улепетывать. Да и Дуня от страха ноги еле переставляла.

Торопятся беглецы, бегут со всех сил. Да только уже земля гудит под ногами, позади стучат копыта лошадиные. Погоня от Гагарина! Впереди сам князь, от ярости багровый, в руках сабля лезвием переливается.

Не будет больше никаких цепей, сразу смерть!

Как вдруг словно божьим промыслом встретился несчастным крестный ход. Шли монахини местного монастыря с чудотворной иконой Богородицы, новую церковь освящать собирались. Матушка Евдокия впереди, почтенная игуменья, а за ней сестры молодые с пением святых молитв.

Евдокия увидела погоню и сразу остановила шествие:

– Расступитесь, сестры! Закройте собой несчастных! – приказала она монахиням.

Завели беглецов в середину процессии, окружили стеной. Евдокия выставила вперед икону, стараясь уберечь людей от расправы князя.

– Стой, окаянный! Не смей крестный ход нарушать!

А тот совсем озверел, ничего ему не преграда! Ни крест, ни слово человеческое.

– Отдай беглецов! Против моей воли пошли, должны быть наказаны! – взревел Гагарин во всю мочь.

– Накажет тебя господь бог за грех! – Евдокия подняла вверх икону.

Может, хоть она остановит безумца. Но пинком выбил Гагарин из рук святыню.

– Какой мне господь! Я на этой земле бог! Я тут государь над всем! Моя воля – закон! Хочу жизнь дарю, а хочу – смерть! А ну, расступитесь, дуры! Отдавайте эту скотину сюда, судить их буду!

***

По его приказу кнутами погнали слуги монахинь. Кинулись матушки в стороны с криками о помощи, разбежались, разогнал Гагарин процессию, икону святую наземь сбросил. Зато в суматохе и беглецы успели ускользнуть.

Один Макар на дороге остался, в одной руке топор, в другой – икона. Успел лишь жене крикнуть:

– Бегите, спасайтесь! В монастыре укроют вас! Мне туда дороги нет! Я здесь останусь, задержу погоню! Прощай, Настенька! Дитя береги!

Разъяренный Гагарин со слугами уже как воронье над ним кружил.

– Пожар устроил! Добычу мою увел! Теперь получай по заслугам!

Только и успел Макар поднять над собой икону… Взлетела сабля, перерубила доску! Кинулся парень с топором на князя, вонзил лезвие ему в ногу.

Больше ничего и не успел…

***

Тут уж посыпались удары со всех сторон. Били плетьми, палками, топорами. Пуще всех Гагарин зверствовал, изрубил несчастного парня на куски.

Смерть принял Макар страшную, зато семью спас, успели добежать до монастырских ворот Настасья с Дуняшей. Евдокия рядом спешит, криком кричит монахиням, велит монастырь запирать, чтобы обезумевшего изверга не пустить в святую обитель.

Когда закрылись ворота, Настя упала на колени в монастырском дворе. Дуня рядом билась в рыданиях, а старая Евдокия молча крестилась. Такого зверства и она, повидавшая много горя, не знала.

До сих пор перед глазами у них умирал в последних муках беззащитный Макар. Уже и топор выпал из израненных рук, только половинку иконы он вверх поднимал в надежде на божью помощь.

Вторая половинка у игуменьи в руках осталась.

***

И так горько стало Насте от княжеского зверства. Сгубил он всю ее жизнь, родителей, мужа. И только выйдут они за стены монастыря, примется снова князь травить сестер.

Дитя в утробе билось, чувствовало материнское горе. Настя гладила живот, шептала:

– Тише… Отца твоего злодей этот убил, а мы с тобой жить должны. Отомщу за все Гагарину, терпеть не стану больше его истязательств!

Принялась ее матушка Евдокия увещевать:

– Не бери ты грех на душу. Лучше молись, господь терпел и нам велел. Муж твой теперь в раю, с ангелами светлыми. И ты там окажешься, коли будешь жизнь праведную вести.

Взвилась молодая вдова:

– Какой мне рай?! Жить мне теперь одной, дитя растить без отца. И икона святая не спасла моего Макара! Никто не помог, когда Гагарин меня на цепь садил, а сестрицу собирался снасильничать и растлить. Нет, я все делаю, чтобы этот зверь более людей не мучал!

Евдокия тяжело вздохнула, понимала она Настино горе. Сама когда-то от Гагарина пострадала. Брата ее младшего князь в солдаты отдал за недоимки, а сестру в монастырь загнал.

– Напишем жалобу государю, – предложила матушка. – Опишем все злодеяния княжеские. Может, дойдет до царя правда, накажет он тирана.

***

Всю ночь писали жалобу при свечах. Евдокия грамоте обучена была, а Настя рассказывала, как отца их сгубили, как сестру к поруганию готовили, как мужа невинного убили. Каждое злодеяние прописали, и нападение княжеских слуг на крестный ход, и святотатство над иконой святой.

– Это уж богохульство, – качала головой игуменья. – За такое и царь не простит.

Да только молодая вдова не хотела ждать царского суда. Душа ее требовала мести. Уговорила Настя сестрицу:

– Идем в самое больше село за помощью! Созовем народ, расскажем про изуверства, все за нас стеной встанут. Воеводу призовут, он найдет управу на Гагарина.

Дуня снова в слезы от страха:

– Как же выберемся? У монастыря наш мучитель караул поставил. Схватят опять!

– Не схватят. По реке уйдем ночью. Плот давай вязать, а как стемнеет, проберемся черным ходом, – твердо отвечала старшая сестра.

Внутри росла ее уверенность, надо народ поднимать. Довольно князю издеваться над простыми людьми!

***

Когда село солнце, перебралась она с Дуней через монастырскую стену. Страшно было плыть сестрам на утлом самодельном плотике, да друг друга они подбадривали.

– Не страшись, Дуняша, выплывем.

– Подмогу, Настенька, во всем тебе, только скажи!

Для божьей помощи половинку иконы уцелевшей положила себе Настя за пазуху. Отведет Богородица беду!

Когда Настя из сил выбилась совсем, младшая велела:

– Отдыхай, я грести буду! – и вцепилась руками что было сил в шест, которым направляли плот.

Посмотрела, как сестра держится перед бедой, не сдается, и тоже решила, буду бороться до конца! Ни смерти, ни князю не даст себя сломать! Ради сестрицы, ради ее малютки нерожденного, ради памяти доброй о Макаре.

***

Так приплыли сестры из Калинино десятки верст по реке. Вода словно сжалилась над ними, перестала кидать плот из стороны в сторону, утихомирилась и несла его по течению мягко, будто в ладошках.

Наконец на рассвете оказались сестры из Калинино в огромном селе, где жил воевода. Мокрые, замерзшие не греться они пошли, не крова искать, а по избам.

Настасья людям правду рассказывала о зверствах князя, а когда силы покидали ее, речь подхватывала Дуняша.

Как Гагарин крестный ход разогнал, над сестрами издевался, Макара страшной смерти предал без вины по своей злой воле. Ее поддерживали крестьяне:

– Богохульник он! Против самого бога пошел!

– Накажем его, православные! Казним кровопийцу, коли управы на него нет божье и государевой! Пускай перед людьми ответит за свое зло!

– Не первый год нас мучает! Девок насильничает, зверства творит по деревням!

***

Боялись крестьяне князя Гагарина. Все-таки вельможа, да и денег полно, чтобы глотку любому судье заткнуть. Но когда услышали про поругание иконы, зашлись от праведного гнева.

– Это уж грех страшный! – говорили старики. – За такое и бог покарает!

Горе Насти, ее слезы материнские тронули женщин. Видели они, беременная вдова, дитя скоро родить должна, а мужа ее убили, сестру малую чуть не погубили.

– Поможем! – и бабы поднялись на бунт вместе со своими мужьями. – Не дадим в обиду сирот!

К общему сбору и воевода Иван Грозин подоспел. Давно он с Гагариным враждовал, из-за земель спорили и власти. Услышал про восстание, обрадовался:

– Бунт против богохульника – дело святое, – наставлял он своих ратников. – Поможем крестьянам справедливость восстановить.

За один день собрали настоящее войско, и бабы с ухватами там, и мужики с топорами да вилами, и ратники с ружьями. Впереди Настя идет с половинкой иконы поруганной! А рядом Дуняша с палкой! Измученные, ослабевшие, но дух не сломлен.

– За мужей наших! За детей! За веру! – толпа подхватывала их клич.

***

Увидел их у своего дома князь Гагарин и понял – беда пришла. Ответ держать заставят за все горе, что людям простым причинил. Пытался он скрыться через черный ход, да слуги собственные его выдали крестьянам. И им он тоже приелся своими зверствами.

Схватили изверга, притащили обратно на княжеский двор. Судили при всем народе за убийство, за богохульство, за издевательства над людьми.

Вся спесь из Гагарина вмиг вышла, как увидел, какое войско народное против него сестры подняли. Валялся в ногах он у Насти с Дуней, просил пощады:

– Деньги дам, землю отдам! Отпустите!

Но сестры были непреклонны. Не простить того, что с их семьей душегуб сделал. Лишил родителей, мужа, самих измучил издевательствами. Вместе совершили крестьяне праведный суд. Того, кто их за скотину считал, собственными руками покарали.

***

Воевода Грозин представил дело так, будто бунт против богохульника пресек. Никого не наказали за восстание и смерть Гагарина.

После и царская грамота в ответ на жалобу пришла, князя признать виновным, после смерти его имя предать анафеме, а пострадавшим крестьянам раздать наделы от княжеских земель, чтобы покрыть их страдания.

Настя и Дуняша прожили долгие жизни после тех страшных дней. Настя родила сына здорового, нарекла Макаром – в честь отца. Дуню, как подросла, замуж выдали за доброго парня.

Получили сестры тоже землю под хозяйство и посевы из княжеских владений. Настя сыну, когда те поля распахивали и сеяли, всегда наказывала:

– Эта земля кровью отца твоего полита. Береги ее, помни, за что она нам досталась.

А имя князя Гагарина стало в народе проклятым. За дьявола он прослыл в тех деревнях, который и после смерти мается, за слезы невинных людей свои муки вечные терпит.

Матушка Евдокия в монастыре молитвы за невинно пострадавших от злобного нрава Гагарина читала, а Настю благословляла:

– Показала ты себе и другим, что есть в людях правда. Любовь и надежда любого злодея одолеет.

На том и закончилась история сестер из Калинино. Но осталась она в народной молве. Вспоминали о них еще много лет и рассказывали друг другу, как не сломались они под ударами судьбы, а подняли целое войско против своего мучителя. Наказали изверга и остались в памяти людей героинями на долгие века.

Греховодница – 1

– Прошу тебя, отпусти! – голос Марьи едва было слышно.

Совсем ослабела за три месяца сидения в подполе. Одна тень от нее осталась. Только живот все рос и рос, несмотря на то, что Прасковья давала падчерице лишь кусок черствого хлеба.

Девушка, бледная, почти ослепшая в вечной темноте земляной ямы, заплакала тонко, беззащитно. Взмолилась перед мачехой:

– Отпусти. Все сделаю, что велишь. Скажи, что хочешь, почто мучаешь? Ведь заживо уморишь и меня, и ребеночка.

Прасковья лишь скривилась, брезгливо стряхнула с себя слабые пальцы.

– Завыла. О чем думала, когда блудила со своим Егоркой? С ним миловалась? С пузом ходила, от меня позор прятала. Думала, я не догадаюсь? Прикрыть грех хотела?

***

Марья сжалась в углу, стыдливо накрыла тугой живот руками. Лицо ее осунулось, глаза ввалились, но она не отвечала мачехе. А та в ярости стукнула кулаком по деревянной лестнице.

– Чего молчишь, как немая? Сразу язык проглотила!

Крепкие, крестьянские пальцы вцепились в растрепанную косу:

– А ну, кайся, проси прощения, греховодница.

Несчастная только закусила губу. Но молчала – упрямица! Прасковья со злостью выкрикнула:

– Что думаешь, Егорка твой придет? Все ждешь! Да забыл он о тебе уже, больно нужна ему такая уродина, как ты. Погулял да забыл!

Сердито заскрипели ступеньки под крепкой крестьянской фигурой Прасковьи, грохнула крышка подполья. Мачеха поднялась наверх, а несчастная Марья снова осталась в сырости и темноте. Одна… Вот уже много дней одна, без надежды на спасение. Так много, что она сбилась со счета.

И что делать дальше, не знала… Как выбраться из жуткого плена, куда заперла ее мачеха?

***

Да и не знала уже, а надо ли требовать, кричать, просить о помощи? Может, приберет ее бог, так тому и быть… Справедливое наказание за сотворенный блуд и незаконное дитя, как говорит Прасковья.

Так бы легла, да и не шевелилась больше… Сил нет выносить муки голода, дрожать в стылом земляном мешке. Если бы не ребенок! Она его уже чувствовала, он крутился, толкал ее изнутри каждый день. Будто умолял: не надо, не губи меня, не сдавайся. Я так хочу жить, мама.

Вот и сейчас, как будто перышком изнутри провели, живой, протянул ручку или ножку.

Марья покрутила головой, стряхивая туман обморока. Поднялась на дрожащих от слабости ногах и принялась ощупывать ледяные стены подпола. Нет, надо найти отсюда выход. Хоть какую-то лазейку, через которую можно выбраться наружу.

А у самой текли ручьем слезы из глаз. Ведь всего несколько месяцев назад судьба у нее совсем другая была! И любовь в душе, и достаток в доме. Казалось тогда, что конца-краю не будет простому девичьему счастью!

***

Все началось летом, когда на деревенские гуляния приехали на трех телегах парни из соседнего села. И среди них был Егор… С первого взгляда на парня забилось у Марьи сердце, как птичка. Ах, какой красавец! Косая сажень в плечах, глаза голубые, будто васильки в поле. И он тоже на нее все смотрел и смотрел весь вечер.

Перед отъездом подошел, поклонился в пояс девушке:

– Скажи, как звать тебя, красавица? Кто твои родители?

Марья потупилась, оробела. Подруги вокруг принялись насмешничать на все лады.

– А тебе почто? Как приехал, так и уедешь.

– Ишь какой пострел! Самую завидную невесту на селе высмотрел.

Егор в ответ нахмурился:

– Перестаньте! Свататься я хочу, приглянулась она мне. Хоть есть приданое, хоть нет, мне все равно. Главное, я увидел, какая она внутри чистая и хорошая.

Зашептал ему на ухо побратим:

– Брось, Егора, не отдадут ее за тебя. Худо вы живете, небогато. А Марья хоть сирота, да тятя после себя хозяйство крепкое оставили и избу-пятистенку. Мачеха ее жениха ищет зажиточного, под стать.

Да только Егору все слова и насмешки были нипочем, так в душу запала девушка. Решил он все равно попытать своего счастья. Поклонился Марье, тихонько спросил:

– Посватаюсь, пойдешь за меня?

А она кивнула в ответ.

***

Самой же от радости плясать хотелось, петь! Невестой она станет этому красивому и хорошему парню, женой! Будут жить ладно! До чего же судьба у нее счастливая. Да только вперед радости горе прибежало в жизнь Марьи.

Уже на следующий день прибыли сваты на двор. Гостей встретила Прасковья, ее мачеха. И не пирогами, не хлебом-солью, как положено, а… бранью. И даже в дом не пустила.

Уперла руки в боки:

– Чего явились? Нечего здесь делать. Марью за босяка не отдам.

Напрасно уговаривал ее Егор, ломал перед упрямой крестьянкой шапку в руках:

– Я ведь умелый, всякое дело в руках ладится. Что вам еще нужно?

Но Прасковья только хмурилась:

– Бобыль ты безземельный, при дядьке живешь. Вот и живи дальше, а сюда носа не показывай. Усмотрел богатую невесту на свой пустой карман!

Захлопнула дверь перед самым носом жениха, отправила восвояси сватов с позором. Марья в своей светлице слышала все до единого слова. И сердце у нее ныло от жалости и любви к Егору. Хороший он парень. Ну и что, коли бедный? Так тятя добра нажил много – и дом, и хозяйство, и наделов. На десятерых хватит!

А самое главное – он любит ее. Это она видела по его глазам, чувствовала душой.

***

Ах, если бы родители были ее живы! Тятя бы любимую дочку послушал. Матушка бы благословение свое дала. Они жадными до добра не были, как Прасковья.

Вечером, когда мачеха ушла к соседке, Марья выскочила во двор. Как бы весточку передать Егору? Что не она это, а мачеха против их свадьбы! Вдруг придумает он, как уговорить упрямую Прасковью?!

Оказалось, что и Егор ее караулил у ворот. Кинулся со всех ног к своей зазнобе:

– Марьюшка! Я тебя жду. Ведь согласие ты дала, когда про сватов спрашивал. Почему отказала? Мачеха твоя нас со двора погнала. Неужто передумала из-за моей бедности, из-за того, что нет у меня ничего за душой? Так не беда, рукастый я! Работать буду ради тебя с утра до ночи. Со мной нужды не узнаешь, обещаю!

Марья схватила его за руку, повела к сараю, подальше от любопытных соседских глаз. А то мигом мачеха узнает, что она с Егором разговаривала у дома.

Там девушка призналась парню:

– Не я отказала, Егорушка. Прасковья, все она, сватов отправила прочь. Я же тебя… люблю, Егор. Как увидела, так и полюбила всем сердцем. А мачеха против всех женихов, не хочет в дом отцовский чужого пускать.

Они стояли так близко, что Егор не удержался, обнял любимую.

– Я не отступлюсь! Убежим куда-нибудь… в другое село, там и обвенчаемся. Что она нам сделает, когда дело уже будет сделано?

– Боюсь я, Егор… – голова у Марья закружилась, земля ушла из-под ног от шепота парня и его рук, что гладили ее волосы и плечи. – Свадьба-самокрутка не по-христиански. Что люди скажут…

Но страх перед всеми бедами отступил, когда Егор поцеловал ее! Вот оно счастье девичье!

***

Долго еще шептали они друг другу слова любви, мечтали о свадьбе. И до того сладко им было вдвоем, что случилось то, что и должно случиться между любящими людьми.

Согрешили…

Правда, тогда Марья и не поняла, что они наделали. Перед тем как отправиться домой, Егор пообещал:

– Моей будешь женой, никто меня не остановит! На заработки поеду, а осенью вернусь. Перед подарками Прасковья не устоит, согласится на наше венчание!

Вот только обещания своего исполнить не смог…

***

Через два месяца Марья поняла, что носит ребенка. Хотела рассказать Егору, послать весточку, но не придумала как. Мачеха же косилась на падчерицу, что по утрам воротила нос от еды и наливалась на глазах.

В конце лета случилась беда: Прасковья прокралась в баню, когда только стянула с себя сарафан Марья. Увидела ее округлую фигуру и схватилась за розги!

Греховодница – 2

– Ах ты, греховодница! – зло завывала мачеха и секла тяжелой рукой перепуганную девицу. – Нагуляла себе в подол!

Несчастная в ужасе металась по крошечному предбаннику, удары так и сыпались – по спине, по животу, по голове.

– Не надо! Пустите!

Ее мольбы Прасковья будто не слышала, в ярости визжала, словно ведьма:

– Пузо спрятать от меня удумала? Думала я и не замечу? Кто отец, говори сейчас же! С кем распутничала?

Рвала волосы, лупила всем, что под руку попадалось.

– На мою голову навязалась, блудница! Столько лет тебя терпела, как ты в три горла ешь и пьешь, добро тратишь! Если б не тятька твой, то в монастырь тебя отправила бы давно! Там тебе место, грешница! Там такие, как ты, кто юбки перед парнями задирает, всю жизнь свой грех отмаливают!

***

Марья, ослепшая от боли и слез, наткнулась на горячую печь. Закричала во все горло и кинулась, не разбирая дороги прочь. Лишь бы подальше от лютой мачехи. А та вцепилась в волосы, потащила несчастную в избу. Там раскрыла подпол и толчком отправила ее в вниз.

Каждую ступеньку Марья пересчитала, в кровь расшиблась. От боли и страха в темноте во весь голос рыдала, молила о пощаде всю ночь. Но мачеха будто оглохла, затихла наверху.

Утром приоткрылась узкая щель, туда полетела старая заплесневелая корка. Показалось злое лицо Прасковьи:

– Сиди тихо! Будешь выть, так враз кочергой отхожу.

Падчерица бросилась перед ней на колени.

– Простите, что согрешила! Да не виноватая я, полюбила всем сердцем! Передайте Егору весточку, он тотчас вернется! Он меня не бросит. Ведь сватался он, а вы отказали. Разве же виновата я, что душа моя потянулась к нему. Приедет Егор с заработков, повенчаемся мы, прикроем грех. Еще успеем!

От такой новости чуть не упала Прасковья. Давно она свою падчерицу невзлюбила, еще когда за вдовца замуж пошла. Так и жгло ее от жадности, что часть добра достанется девке. Как же радовалась, когда преставился муж, наконец будет она хозяйкой над всем добром нажитым.

А тут свадьба! И жених, и ребеночек на подходе! Объедят ее, ограбят три нахлебника! Нет, такого она не допустит!

***

Прасковья рявкнула в ответ на мольбу беременной девицы:

– Ишь, удумала она свой грех прикрыть! Заговорила, заплакала. Когда подол задирала, надо было о кресте вспоминать! Какая тебе свадьба! Позор перед всеми! Думаешь, люди дураки, не приметят, что ты гулящая?! Я не позволю, чтоб говорили – смотрите, в доме Прасковьи блудница живет!

И злобно расхохоталась.

– Про Егора своего забудь! Зачем ему жениться на блуднице с брюхом? Да он первый от тебя отвернется, как узнает. Мужики они такие, пока девка юная и чистая, так и ластятся. Как свое получат, так и след простыл. Сиди тут, сколько велю. И о свадьбе не мечтай, грех свой замаливай.

А сама уже задумала, как от надоевшей падчерицы избавиться. Никакой ей свадьбы, никакого семейного счастья!

***

С того дня жизнь Марьи превратилась в сущий ад. Целыми днями она плакала от голода и холода, тряслась в узкой, сырой яме, чтобы была похожа на могилу. И казалось ей, что похоронила ее мачеха заживо.

Только ребеночек, что рос и жил внутри нее, напоминал ей о жизни. Заставлял двигаться, жевать плесневелый хлеб, которым кормила ее мачеха, собирать по капельке воду, что сочилась по мерзлым, земляным стенам.

Прасковья решила неугодную Марью заморить до смерти. Не от голода помрет, так от лихорадки замерзнет в стылом погребе или в родах преставится. Самой убивать девку – грех, господь накажет. А так сама грешница пузатая преставится, так оно вроде и не лиходейство, никакого греха за Прасковьей не будет.

Соседям же рассказывала, что падчерица заболела чахоткой и лежит при смерти.

– Зараза страшная! – пугала она односельчан. – От этой лихоманки даже самые здоровые на тот свет отправляются. Я сама боюсь. А что делать… Родная ведь мне Марьюшка. Я ее с ложки кормлю, отварами пою, ухаживаю как могу, молитвы читаю… а толку мало. Видно, господь ее к себе зовет за грехи какие-то тайные.

***

И вся деревня сочувствовала Прасковье. Вот же горе. То муж прибрался, теперь вот и падчерица.

Объявился в деревне Егор. Приехал с подарками и деньгами к дому Марьи. Но Прасковья его в дом не пустила.

– Нечего тебе здесь делать. Девка при смерти лежит, последние молитвы читает. Не до твоего сватовства ей.

Тот почернел лицом от страшной новости. Взмолился:

– Тетка Прасковья, пустите увидеться с ней! Хоть на минутку… – Егор не мог поверить, что страшная болезнь забирает у него невесту. – Может, увидит меня, так и поправится?

Прасковья приобняла его, прижалась к парню. До чего ж хорош! И далась ему эта Марья! Уж она-то, вдовица, ублажила бы его как следует. Так что вмиг забыл бы про свадьбу и про Марьку глупую.

– До чего же ты, Егор, молод еще. Зачем тебе хворая сдалась, коли здоровая есть? Прогулялись бы с тобой лучше до лесу, полянки бы проверили, где трава мягче. Ты молодой и крепкой… Чего время терять на эту немощь?

Парень лишь помрачнел еще сильнее, но отдал все-таки подарки Прасковье.

– Марью я люблю! И смерти ее не отдам, так и знайте. Вот, платок и бусы для нее передайте. Скажите, что Егор привез. Обрадуется, и лихоманка отступит, – он вытащил тяжелый кошель, тоже отдал мачехе. – Лекарей зовите со всей волости, пускай лечат любыми микстурами. Я еще заработаю! Сколько скажут, столько и дам.

***

Все подарки сгребла Прасковья! Кинулась в избу и перед зеркальцем обрядилась в невестин платок, развесила по груди бусы. От радости так и светилась, ничего, помается парень, да и сломается! Потом, как помрет Марька, так настанет ее время. Приголубит красавца, пожалеет, а там, глядишь, женится он на ней. Парень рукастый, щедрый, работящий, ух, хороший женишок!

Красовалась Прасковья перед зеркалом и мечтала о сладких ночах с молодым мужем.

А у нее под ногами едва живая от голода падчерица сжимала руками живот, где шевелился ребенок. Ее последняя ценность, которую не забрала мачеха. Эти слабые движения не давали Марье сойти с ума. Они напоминали ей: она все еще жива, а значит, сможет выбраться из этой могилы.

***

– Смотреть страшно на эту Марьку, одни глаза, сама как скелет, кожа да кости. Сидит в лохмотьях, кожа в язвах, грязная, волосья дыбом. А пузо на лбу! Вот упрямец, только о ней и думает! Сдалась ему эта девка! – плевалась Прасковья.

Все потому, что смотрела через щель, как снова Егор стоит у ворот. Каждый день он приходил к дому невесты. Стоял и с неугасающей надеждой ждал, не покажется ли вдруг Марья, не передаст ли ему весточку.

Прочь мачеха не гнала парня. Наоборот, наряжалась и выходила к нему, будто со двора за водой пошла.

– Все, Егор, маешься? Не жилец Марья. Ох, совсем иссохла девка, зеленая да худая. Зачем тебе такая невеста немощная? Такому парню, как ты, нужна баба-огонь. Вот как я. Заглянул бы, уж я тебя бы утешила, позабыл бы сразу эту нежилицу.

***

Становился Егор черный лицом и уходил. А утром снова стоял у ворот и ждал вестей о любимой.

Его верность к несватанной невесте выводила из себя Прасковью. Она кидалась к погребу злая, как бешеная волчица. Набрасывалась с кулаками на несчастную падчерицу и орала проклятия:

– Что, блудница поганая, еще живая? Никак не издохнешь! Сразу бы околела, так тогда бы мне проще было. В скотную яму скинула бы тебя вместе с твоим отродьем, да и дело с концом! Соседям я сказала, что ты сбежала с полюбовником. Пусть знают, какая ты гулящая, без венца ноги раздвигаешь! Вся деревня знает про то, что ты потаскуха. От твоего имени люди плюются!