# Безымянный и Отец Арсений

Юрий Ольшевский

Встреча сельского священника и анархиста-механика выливается в напряженный философский диспут. Образ Бога как коллективной визуализации человеческих молитв, проклятий и надежд предстает в ужасающем виде – вечно умирающим и воскресающим под нескончаемым потоком человеческих страстей. Починка сломавшегося холодильника становится поводом для разговора о вере, свободе и цене иллюзий.

Безымянный и Отец Арсений


(Редакция 2.0)


Тишина деревенского вечера была не отсутствием звука, а плотной, уютной материей, выстеленной криком петуха на дальнем подворье, шелестом листьев в палисаднике и мерным скрипом флюгера на коньке крыши. Эту материю вспорол – не разорвал, а именно вспорол, как скальпелем – натужный, яростный треск двухтактного сердца. Honda Gyro Canopy, урбанистический саркофаг под пластиковой крышей, ящик с колёсами, подкатила к калитке "бревенчатого храма простого быта" и замерла, выдохнув облако сизого масляного дыма. Безымянный, анархо-буддистский механик-призрак, чье тело было кармой города, а лицо – маской безличной пустоты, вывернул ручку газа до упора. Мотор взвыл в последнем, предсмертном усилии, кашлянул и заглох.


Наступила тишина. Но иная. Самадхийная, звенящая, после катарсиса рёва. В этой тишине карканье вороны звучало как изречение древнего патриарха.


На покосившемся крыльце, в раме из света, лившегося из открытой двери, и запаха свежеиспеченного хлеба – запаха, который был самой сутью дома, – стоял его опора и его хранитель. Отец Арсений. Не иконный лик, не лик святого, а лицо-пахаря. Широкое, скуластое, испещренное бороздами-морщинами, которые лучиками расходились от глаз и веером – от губ. Глаза – не гневные, не святошеские, а усталые и теплые, как вечернее солнце в конце августа, которое уже не греет, но светит по-особенному, прощально. На нем – поношенная ряса, на локте аккуратная заплатка, рукава закатаны, открывая жилистые, крестьянские предплечья.


Из глубины дома донёсся визгливый крик: «Пап, он опять меня стукнул!»


Арсений,не меняя позы, обернулся к дверному проему, и его голос, резкий, как удар ваджры, отсекающий всё лишнее, прогремел в ответ: «А ты не дразнись! И оба – марш руки мыть! Ужинать будем!»


Безымянный, не говоря ни слова, слез с мопеда. На боку Gyro, криво, чёрным маркером, сияла коаническая надпись: «Ом Мани Падме ХУЙ». Он вынул из кофра свою брезентовую торбу, тяжелую, отзывающуюся лязгом железа – его священных реквизитов. Под расстегнутой курткой мелькнула грязная чёрная футболка. И на груди – выцветший, в трещинах и масляных пятнах, герб его дхармы: чёрный лотос, пронзённый в самой сердцевине ярко-алой, как свежая рана, буквой «А» – символом великого отрицания, великой пустоты.


– Холодильник окаянный, – пояснил Арсений, кивая в сени. – Морозилка теплая, как парное молоко. Мясо протухает – пропадет добро.


—Починим, – хрипло бросил Безымянный, и его голос прозвучал как скрежет гравия на дне колодца.


Они вошли в кухню. В самое сердце семейной сансары. Её встречал уютный, живой хаос. Не бедность, не нищета – изобилие бытия. На столе – неубранные тарелки с хлебными крошками, как остатки ритуальных подношений. На подоконнике – банки с закатками, целые вселенные огурцов и помидоров в солевом нирваническом растворе. Пол был усыпан фломастерами-скандхами и листами бумаги с кривыми детскими рисунками-мандалами. Посреди кухни, на старом половике, сидела девочка лет пяти, упоенно кормя куклу из игрушечной тарелочки – живая бодхисаттва, погруженная в игру самсары. В углу, накрытый чехлом, стоял компьютер – черный зеркальный лотос, хранитель иных, цифровых миров.


И над всем этим, как белый холодный истукан, возвышался холодильник "Haier". Большой, современный, с зеркальной дверцей, на которой магнитами были прилеплены детские рисунки – солнышко, домик, семья из палочек. Он молчал. Не гудел, не вибрировал – мертвая тишина. Запахи смешались в единый аромат бытия: свежий хлеб, парное молоко, печенье, и подспудно – сладковатый, тревожный запах горелой проводки, запах сломанной кармы.


Безымянный, не церемонясь, опустился на колени перед агрегатом. Это была его поза лотоса, его дзадзен. Отвертка звякнула о бетонный пол, и этот звук был ударом в поющую чашу, начинающую медитацию. Ловкими, привычными движениями он снял заднюю пластиковую панель, прикрывавшую «внутренности». Оттуда хлынул ядреный запах – смесь паленой меди, тлеющей пластмассы и горькой пыли. Он заглянул внутрь, фонарик, выхватил из тьмы клубок проводов и труб – нервную систему механизма, его нади и чакры.


– Компрессор, – констатировал он, хрипло. – Дохлый. Сгорел в хлам. – Его сильные, но исчерченные мелкими шрамами и черные от въевшегося масла пальцы ухватились за черный, пыльный боченок. Провода, ведущие к нему, были обуглены, скручены в предсмертной агонии, как нервы в состоянии кенсё. Он приступил к работе. Отрезал трубки от старого компрессора, выдернул его резким движением и поставил в сторону. Полез в торбу, достал новый компрессор – такой же черный, холодный, бездушный, завёрнутый в промасленную бумагу – новое воплощение, готовое занять место старого.