Семейная тайна
Cаша Невская

Корректор Сергей Кузнецов

Автор аннотации Роман Башкиров

Дизайнер обложки Оксана Ветловская

© Cаша Невская, 2025

© Оксана Ветловская, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0067-8888-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава I

Мой дед никогда меня не любил.

Я не могу сказать, что я невыразимо страдал от подобного отношения ко мне, на тот момент тихому, пугливому несмышлёнышу, не имевшему за душой ничего, кроме многоликих историй, которые я прочитал в его огромной библиотеке. Эти истории были для меня всем, заменяли мне всё и всех – в том числе любимую матушку, умершую в бредовых мучениях от нестерпимой лихорадки, сопровождавшей её хронические приступы чахотки, в моём глубоком детстве практически сразу после ухода отца. Когда я вырос, я понял, что скончалась она вовсе не от пресловутой болезни – обычно в таких случаях говорят, что человек сгорел от любви. В её положении это звучало особенно символично, что усугубляло мою тоску по матери и ненависть к отцу, предавшему семейную святость.

Я любил её отчаянно. Любил, как может любить только ребёнок, несмотря даже на то, что ушла она тогда, когда мне едва исполнилось шесть лет. Возможно, именно поэтому она стала для меня чем-то вроде идола – она просто не успела превратиться в моих глазах, как это закономерно бывает в юности, в простого человека со своими пороками и добродетелями.

Я до сих пор в деталях помню её похороны. Был тягучий, томный летний полдень. В воздухе пахло влажностью пыли – той влажностью, которая бывает только перед наступлением неистовой грозы. Я стоял перед скромно украшенным гробом, будто прикованный к сухой, хрипло дышащей земле, и совершенно не понимал, что происходит. Солнце нещадно пекло макушку, рубашка противно прилипла к спине, а в голове что-то мерно пульсировало – это всё, что я чувствовал. Привычная вещь для человека в ступоре – автоматически фокусироваться лишь на физических ощущениях, чтобы не уйти в бесконечное, страшное поле душевной боли, развернувшееся в моем детском сердце, которое должно было быть слишком маленьким для таких чувств, но почему-то предательски вмещало их сполна. Бабушка держала меня за плечи – видимо, боялась, как бы я не упал от перенапряжения или от солнечного удара. Дед стоял где-то поодаль, будто стеснялся нашего общего горя. Его лицо не выражало ровным счётом ничего. В какой-то момент во мне внезапно промелькнула, как собиравшаяся в ближайшее время осветить безоблачное небо, молния ярости от того, что мы с бабушкой так страдаем, а он остаётся столь безучастным. Но мои мысли почти сразу же вернулись к сосредоточению на мокрой от пота спине и будто отстукивающему скрежетавшие на плотно сжатых зубах карамельные секунды пульсу в черепной коробке.

Сразу после похорон, будто природа специально решила пробить броню моего ступора, грянула жуткая гроза. Я лежал на смятой кровати в своей вдруг показавшейся мне размером со спичечный коробок комнатке, слушая завывания душившего меня ветра. Тогда я впервые понял, что человек рождается и умирает в полном одиночестве, хотя само понятие смерти всё еще не отпечаталось в моём сознании. Я чувствовал себя самым одиноким во внезапно хлынувшем на меня, как ливень за окном, мире, который начал казаться злым и жестоким настолько, что я зарыдал даже не от того, что лишился единственного любимого человека в жизни, а потому что понимал невозможность уйти вслед за ним.

Именно тогда я принял своеобразное книжное монашество – это был мой неосознанный побег от реальности, ставшей для меня невыносимой после всего того, что произошло. Я мог уйти и в другое направление эскапизма – религию, и для этого мне были предоставлены все условия. Бабушка и дед были очень воцерковленными людьми. В нашем деревенском доме всегда разносился густой аромат ладана, концентрация которого достигала такой степени, что порой я едва держался на ногах, чтобы не упасть в обморок от будто бы полного отсутствия кислорода в просторных комнатах.

Моим самым ярким воспоминанием из детства была бабушка, стоявшая на коленях у икон и шептавшая, как мне тогда казалось, неведомые заклинания. Они сулили мне, сироте, неподвижно лежавшему на застеленной хрустящими белоснежными простынями постели рядом с красным углом и боявшемуся даже дышать, дабы не прервать такое шаткое в своей загадочности таинство, благополучие и счастье.

Меня, что вполне очевидно, тоже отчаянно пытались приучить к любви к тому, кто витал где-то наверху и скрывался за тяжелыми облаками, напоминавшими синяки на коленях той самой грозы. Это оказалось бесполезно, и на то было несколько причин. Прежде всего я отверг Бога – сразу же после того, как он отнял у меня мать – как и любой ребенок, я был уверен, что он, такой хвалёно-милостивый и добрый, просто не мог оставить меня в полном недоумении, как жить после её ухода (заметьте – я до сих пор с трудом произношу слово «смерть», когда вспоминаю о матери). Во-вторых, после пары попыток бабушки отвести меня на утреннюю воскресную службу, где я, частично осознанно, частично не отдавая себе отчета в своих действиях, устраивал потрясающие в своей артистичности истерики, как только видел батюшку, ассоциировавшегося у меня с отпеванием матушки, дед сам строго-настрого запретил своей жене водить меня в церковь.

В-третьих, со временем, взрослея, я начал осознавать религию не более чем фарсом, дающим отчаявшимся надежду на восстановление справедливости в мире. Видите ли, для меня церковь стала тем, куда приходят тогда, когда идти больше некуда, а Бог становится тем единственным собеседником, к которому приходят лишь для того, чтобы пожаловаться на свои беды за неимением близкого сострадающего друга.

Поэтому я, отрицая общение со сверстниками, сбежал в воображаемые миры. Я читал буквально запоем. Особенно мне полюбилось место, где царила вечная, успокаивающая меня мертвая тишина плеска волн – побережье на другой стороне деревни. Там я проводил всё свое свободное время, жадно глотая книжные строки и солёный морской воздух. Море и книги стали моими верными спутниками на достаточно ровной на тот момент дороге жизни. Сначала бабушка, горячо обожавшая меня, своего единственного внука и дрожавшая над каждым моим хоть сколько рискованным действием, надеялась удержать меня от таких прогулок. Потом, убедившись в том, что прятаться от неё где-то, кроме историй, мне негде, а дворовые компании меня попросту не интересовали, махнула на них рукой и встречала меня с наступлением сумерек дома лишь немым укором, пока дед, как обычно, запирался в своём тёмном кабинете и делал что-то, о чём не полагалось знать, по его собственным убеждениям, ни ей, ни мне.

Глава II

Историю своей семьи я знал лишь урывками – вопросов не задавал и довольствовался тем, что мне рассказывала сама бабушка. Дед старательно избегал этой темы, да и я был слишком отдалён от него и даже слегка побаивался его вечного, будто дерзкого равнодушия ко мне и ко всему, что происходит за пределами его кабинета.

Они познакомились, по её словам, в приходе нашей деревни, когда ей было семнадцать, а ему чуть менее тридцати. Она ходила туда с родителями с малолетства скорее по привычке, чем по собственному желанию – христианство было неотъемлемой частью их жизни. Дед приметил её не сразу – был слишком занят молитвами, как она любила неловко шутить. А вот она обратила на него внимание, как только он, серьёзный и как-то даже таинственно неразговорчивый, появился в церкви. Приехал он, как позже оказалось, из Петербурга. Он так и не поведал ей, как его занесло в такую глушь после столицы, а она не осмеливалась спрашивать. Она была от природы кроткой и верила в незыблемый авторитет людей, которых считала для себя достаточно близкими – если не говорит, значит, ей эта информация не будет важна. Я чётко видел, как бабушка уважает своего мужа – возможно, даже больше, чем любит, хотя её любви всегда хватало на всех, будто её сердце было безгранично огромным, бесконечным, как моё любимое море, уходившее далеко за ровную линию игравшего со мной в салки горизонта.

Её родители, недолго думая, одобрили выбор своей дочери после её быстрого сближения с дедом – он словно торопился выхватить её у них, забрать и не отдавать никому, как самоё дорогое, что может быть у одинокого человека. Бабушке, конечно, это очень льстило, хотя она это старательно скрывала из-за привитой ей скромности. Она видела в нём не только интересную, непостижимо глубокую личность, но и надежное плечо – а тогда оно ценилось простыми людьми гораздо больше, чем очаровательное франтовство, на которое были так падки знакомые ей девушки. Более того – он никогда ей не лгал и был безукоризненно верен, и это она возводила в главную его положительную черту. Не лгал, но и особо не нежничал, и она приняла это, как часть его достаточно жесткого характера. Смирилась, ей это было не в тягость.

Прошло не так много времени после венчания, когда она поняла, что беременна. Реакция ее супруга, как она говорила с плохо скрываемой обидой, была очень сдержанна – он просто легонько, как бы боясь спугнуть внезапно наступившее счастье, похлопал её по плечу, улыбнулся и снова ушёл в свой кабинет. Сложно представить эмоции, которые обуяли бабушку – слушая это, я находился в смятении, не понимая цели, которую она преследовала, рассказывая мне подобное. Наверное, она хотела отдать мне кусочек до сих пор не зажившей от холодности мужа раны, потому что разделить свои чувства ей было (кроме Господа, конечно) не с кем – слишком крепко ей вбили в голову, что то, что происходит в доме, не должно выходить за его пределы.

Родилась моя мать – болезненная с самого своего появления на свет. Тут подробности своих рассказов бабушка сводила к минимуму, видимо, боясь воскрешения моей невыразимой любви к ней. Знаю только то, что её оберегали, как могли – от болезней, от несчастных случаев, от всяческого рода непотребностей. И это почти получилось. За исключением моего отца, который и стал тем единственным, от чего её спасти не вышло.

Мне говорили, что я внешне очень напоминаю его, и мне жутко претило это сравнение – не сложно догадаться почему. Я терпеть не мог его образ, оставшийся в моей памяти – настолько, насколько любил мать. Я считал его убийцей своего ангела-хранителя и даже в уже осознанном возрасте так и не смог до конца понять, что подобные ситуации – то есть измены, предательства и тому подобные людские пороки, несправедливо ломающие жизни других людей – являются частью человеческого естества. Я был даже рад тому, что он и не пытался поддерживать со мной никаких отношений. Думаю, что он знал, что его появление в нашем доме закончится тем, что дед просто свернет ему шею, не моргнув даже глазом с застывшим в нем выражением ледяного спокойствия.

В результате такого странного для меня симбиоза – святого для меня человека и последнего негодяя – появился я.

И мне было очень жаль, что моя мать не могла, подобно библейскому преданию, забеременеть мной от святого духа, потому что моя ненависть к отцу была столь велика, что я отрицал любые его проявления в себе – начиная какими-то внешними чертами и заканчивая врожденными повадками.

Какое-то время я думал, что холодность деда ко мне, опасно граничившая с полным равнодушием, заключается как раз в том, что я был мерзким выродком палача его дочери, ещё и похожим на него. Это было несправедливо, ведь я банально не выбирал этой участи, хотя, как упомянул выше, очень хотел бы. Первые несколько лет после опустения дома из-за так скоро пропавшего смеха моей матери я грустил по этому поводу, но позже отпустил ситуацию и перестал искать какие-то причины такого странного поведения деда, потому что бабушка давала мне любви с лихвой – и от себя, и от него. Порой мне казалось, что её было даже больше, чем могло бы потенциально вместиться в их души одновременно.

Так я оставил всякие попытки даже по-дружески общаться с отцом своей матери, не говоря уж об отношениях любимого внука со своим дедом. Я стал столь же безучастен к нему, как и он ко мне, поэтому вместе с бабушкой принимал его вечную работу над чем-то неизвестным, как данность. Она – потому что боялась его стеклянного взгляда, вмиг появлявшегося, как только она затрагивала любую, очевидно, неприятную ему тему; я – потому что он был для меня чужаком, тенью, молча передвигающейся по дому по маршруту кухня – кабинет – спальня.

Я и не предполагал, что этот самый кабинет однажды станет частью единственной почти книжной истории, которую я бы никогда не хотел знать.

Глава III

Моё затворничество, к моему безмерному сожалению, рано или поздно должно было закончиться, и его завершение действительно подкралось как-то абсолютно незаметно. Помимо книг в моей жизни, как и у любого ребенка, существовало такое не слишком приятное понятие, как учёба. Отличие заключалось в том, что моих сверстников она раздражала тем, что существенно сокращала время для игр на свежем и вольном воздухе, на равных гулявшего в их компаниях на побережье, а меня – тем, что постоянно прерывала чтение у моря – то, чем я хотел заниматься без всяких отвлекающих факторов.

В своём учебном заведении я не блистал, но и не оказывался в последних двоечниках – был стандартным учеником, на которого никто особо не обращал внимания.

Я был очень закрытым ребенком, которого все знали как чудака, либо черкавшего на задней парте что-то в своих постоянно сменявших друг друга тетрадках (иногда я баловался написанием небольших стихотворений), либо под шумок раздраженного крика одной из немногочисленных в нашей деревне преподавателей – наш класс отличался особой буйностью – читал и читал свои книжки, имена авторов которых мои одноклассники иногда даже не слышали. Однако мой любимый вариант эскапизма дал свои весьма положительные и продуктивные плоды, и я без особого труда поступил в университет слушателем дисциплин филологических наук. Вопреки моим домыслам, никто не стал препятствовать моему увлечению литературой и побуждать меня выбиться в люди посредством изучения естествознания и медицины, что, как мне казалось, и чем я, конечно, не делился, было гораздо перспективнее.

Я переехал в Петербург не только из-за наступавшей на пятки новой ветви обучения, но и по настоянию деда. Он ревностно ратовал за то, чтобы я ни в коем случае не оставался в нашем тихом приморском захолустье и постарался реализовать себя хотя бы в чем-то – по крайней мере, я обрисовывал круг своих перспектив именно так. Вообще я был немало удивлен такому резкому всплеску интереса деда, и во мне родилось смутное подозрение, что у него есть определенные планы на меня, заключавшиеся исключительно в моём будущем материальном благополучии. Я ведь не мог оставить своих самых близких без средств к существованию – как минимум из-за моральных воззрений, как максимум – из-за моей благодарности бабушке, вырастившей меня и постаравшейся дать мне столько тепла, сколько дала бы покойная мать. Я был уверен, что он прекрасно осознавал это и понимал, куда можно, в случае моей непокорности, с силой надавить – тем более, делать это он умел с завидным мастерством. К его счастью, я не противился его потенциальной задумке, потому что был заинтересован в ней сам.

О Петербурге я знал многое, но лишь из книжных строк, поэтому был особенно взволнован перед отъездом – мне не терпелось сравнить образ, с таким болезненным обожанием описанный моим любимым Достоевским, с его реальным лицом. Вещи я собирал, еле сдерживаясь от того, чтобы не положить в сумки все пожитки разом – не хотел расстраивать и без того страдавшую из-за грядущей разлуки со мной бабушку. В какой-то степени мне было не только грустно оставлять дом, в котором я вырос, и море, ставшее мне лучшим другом и самым гостеприимным пристанищем, но и покидать женщину, взвалившую на себя ответственность за моё воспитание – мне думалось, будто дед вконец замучит её, привыкшую к моей детской ласке, своим апатичным к миру и, в частности, к ней отношению. Представляю, как тяжело ей было отвыкать от всегдашней любви и даже больше, обыкновения дарить её и вновь погружаться в дремучий штиль жизни без нежности и заботы.

Провожали меня с мнимым спокойствием – бабушка притворялась, что счастлива за меня изо всех своих старческих сил, пытаясь не вызвать во мне чувство вины (у нас с ней изначально сложилось какое-то обоюдное внутреннее стремление доставлять друг другу как можно меньше душевного беспокойства), а дед, как обычно, даже не скрывал того, что ему не терпится переступить порог своей мрачной одинокой обители. Седовласая перекрестила меня дрожащей рукой, приложив к моим губам выцветший лик Богородицы, а незнакомец, за столько лет так и не предпринявший действий, чтобы стать для меня примером, а я для него – гордостью, важно кивнул и аккуратно приобнял бабушку – наверное, примерно так, как во время того, как окончательно осознал, что она беременна моей матерью. По крайней мере, я на то искренне надеялся.

Прибыв в город, сошедший со страниц в мою реальность, я растерялся. Уезжая, я даже не подумал о том, насколько огромным он будет по сравнению с моей родной деревней – это первое, что бросилось мне в глаза. Позже пришло бунтарское осознание того, что теперь я волен делать всё, что мне вздумается – в моей голове даже возникли образы непрерывного кутежного бессмысленного существования, хотя я никогда не был, как вы уже могли понять, к нему склонен. В последнюю очередь – полная и безоговорочная влюбленность в то, что я видел, выходя из своей аскетично обставленной комнатушки близ Сенной площади. Отпала всякая потребность преследовать цель сравнения бумажного варианта города и настоящего – я просто жадно питал своё сознание всем, за что цеплялся мой затуманенный очарованием взгляд. Я был настолько потрясен, что с огромным усилием воли сидел на лекциях, стремясь оказаться на шумных улицах, рассматриваемых гранитными атлантами, как можно скорее. Я не нуждался в каком бы то ни было обществе – мои самостоятельные ночные рейды по городу доставляли мне гораздо больше удовольствия, чем светские разговоры с однокурсниками.

В таком неспешном восхищенном наблюдении за моим новым домом – я крайне быстро ощутил своё родство с Петербургом, и ощущал от этого щемящий стыд перед брошенной на произвол дедова равнодушия бабушкой – прошли несколько месяцев.

А потом жизнь круто изменилась. И виновен в этом был не кто иной, как Ники.

Глава IV

Ники был одним из моих товарищей по курсам. Громкий, шебутной, до неприличия харизматичный, он был одним из самых известных гуляк в нашем произвольно сложившемся социуме. Недолгое созерцание его вечных, непременно забавляющих всех и каждого поступков дало мне понять, что он явно вырос не в провинции и привык к всеобщему вниманию. Он и впрямь буквально купался в нём – настолько, что даже я, целиком и полностью погруженный в книги и город, в котором мне посчастливилось обитать, стал невольным заложником наблюдения за его разномастными жестами, направленными на всё, чтобы завоевать у всех своих однокурсников признание – не уважение и не авторитет, а именно признание, чуть ли не поклонение.

Думается, именно это желание изначально побудило его однажды подскочить ко мне, корпевшему над недавно написанным текстом, неприметно сидевшему в уголочке аудитории, и тряхнуть золотом густой копны волос, за которые его так обожала каждая курсистка.

– Ну и? – он вопросительно изогнул бровь и с грохотом отодвинул стул, стоявший около меня.

– Что? – тупо ответил я, ошарашенно смотря на него и не понимая, чему удивлен больше – его вниманию или беспардонности его поведения.

– И что ты тут сидишь? – Ники развалился на стуле, не спеша перебирая пальцами по столу.

– Пишу, – я вдруг осознал свою ошибку, предугадывая то, как будет далее разворачиваться неожиданный диалог и крепко прижал рукописи к себе – возможно, даже излишне показательно.

– Спокойнее, Лекс, – он как-то очень просто, очень искренне расхохотался, – не отниму.

Именно с этого – не с беседы, а с фамильярного «Лекса» – так называл меня только он – и непредвиденного мной отказа от шага, сулившего ему взрыв смеха наших однокурсников, а значит, очередной приступ обожания толпы – и началась наша дружба.

Ники всегда умел меня удивлять до глубины души, и с самого начала наших непринужденных разговоров, инициатором которых первые недели был исключительно он. Я поразился тому, насколько образованным и приятным, так сказать, персонажем он оказался. Я употребил слово «персонаж» не просто так, а потому, что в течение нашего общения он будто скидывал свою повседневную маску шута для друзей по лекциям и угодника для всех дам в округе. Какое-то время я старался соответствовать его стилю взаимодействия с людьми, делясь с ним своими поверхностными мыслями, засыпая его остротами и подколами, но вскоре понял, что он воспринимает меня всерьёз настолько, что практически не реагирует на мои потуги быть столь же обаятельным и поднимает в наших разговорах такие глубокие темы, размышлений на которые я от него совершенно не ожидал. Со временем мы очень сблизились, и я сам не заметил, как Ники поменял мой монашеский образ жизни, очень мягко превращая меня из дикаря, страшащегося даже простого обмена приличиями с окружающими, во вполне себе социализированную личность.

Местом наших встреч стали не только курсы, но и простые променады, на которые я ранее отправлялся в полном одиночестве. Оно внезапно опротивело мне, и я уже не мыслил прогулок по Петербургу без его компании. Не сказать, что я стал таким же открытым и весёлым человеком, образ которого он так естественно транслировал в мир, но знакомиться и общаться с другими мне стало значительно легче. Будто нутром почуяв изменения, происходившие во мне без моего, но явно не без его ведома, он начал потихоньку вводить меня в так называемое светское общество, в котором был, конечно, любимчиком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.