# Ее второй муж

Джейн Джеймс

Ваш муж мертв. Он никогда не вернется. Так почему же он на сайте знакомств приглашает вас на свидание?
У Линды были преданный муж, взрослые дочери и великолепный дом. Все это она променяла на любовь и брак с человеком, которого едва знала. Но сказка продлилась недолго.
Теперь Линда без гроша в кармане живет в съемной квартирке. От скуки она регистрируется на сайте знакомств и находит анкету мужчины, как две капли воды похожего на ее второго мужа.
Но это невозможно – ведь он утонул у берегов Корфу восемь месяцев назад.
Линда понимает, что мужчина, за которого она так опрометчиво и быстро вышла замуж, хранил от нее секреты – мрачные пугающие.
И единственный, кто может ей сейчас помочь, – это человек, имеющий все основания не вмешиваться.
Ее первый муж.

Jane E. James

HER SECOND HUSBAND


Данное издание опубликовано при содействии Lorella Belli Literary Agency Ltd и Литературного агентства «Синопсис»


© Jane E. James, 2023

© Миро А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство АЗБУКА®

* * *

Эта книга является вымыслом. Имена, характеры персонажей, названия компаний и организаций, а также места действия придуманы автором; все совпадения, вольные или невольные, с ныне живущими и почившими людьми случайны.

Я написала роман «Ее второй муж» для женщин моего возраста (то есть за пятьдесят) и для тех, кто не знает, как они красивы. Вы прекрасны! Так давайте же оставаться всегда молодыми душой…

## Тогда

Глаза голубые и теплые, будто вода. Волосы белые, как накатившая на берег пена приливной волны. Лучи заходящего солнца освещают его красивое, как у кинозвезды, лицо.

Но он не ангел. Его улыбка дразнит меня, оголяя острые, как у акулы, зубы. Он, как всегда, одет в льняные рубашку и брюки – комплект цвета слоновой кости, как нельзя лучше подходящий мужчине среднего возраста и среднего достатка. Он без обуви, ногти на пальцах ног идеально ухожены; заметив мой приближающийся силуэт, он останавливается на мокром песке. Мне показалось, или его мускулистая загорелая грудь, поросшая тонкими завитками седых волос, вздыбилась при виде меня, как у самца гориллы в зоопарке? Он имеет право беситься. Но еще он удивлен – и это дает мне преимущество, на которое я рассчитывала.

Вокруг нас упоительно жужжат насекомые; издалека, с променада набережной, доносится звон бокалов с прохладными коктейлями и смех влюбленных парочек; они перекатывают во рту оливки без косточек, их лица, красные от дневного солнца, наконец остывают; их пленяют темноволосые, с оливковой кожей официанты, которые выглядят как боги.

Пахнет табаком и чем-то еще… Дым долетает и, кружась, окутывает нас обоих. Запах пропитывает одежду, словно пот. Ноонведет себя совершенно невозмутимо. Достает из заднего кармана брюк смятую пачку сигарилл и, вынув одну, прикуривает. Прикрыв веки, он вдыхает дым с таким наслаждением, будто это аромат любимой женщины. И меня снова охватывает ненависть. Маркус – любовник. Маркус – бабник. Маркус – лжец.

Его взгляд затуманен алкоголем, и он с трудом держится на ногах – покачивается из стороны в сторону будто в медленном танце, но на сей раз в его объятиях нет женщины. Он делает вторую затяжку, и его пальцы подрагивают; я следую за его взором – он задумчиво смотрит на дальний албанский берег, щедро усыпанный руинами. Бросив зажженную сигариллу в накатившую волну Ионического моря, он проводит ладонью по поросшему щетиной лицу, такому же колючему, как песок под нашими ногами. Словно усталый гладиатор с налитыми кровью глазами, он ждет.

Мы молчим. Но наши взгляды говорят за нас. Он насмехается надо мной. Он смеет дразнить меня своим фирменным взглядом. Он не воспринимает меня всерьез. Пока нет. Не верит, что я достаточно храбрая. Думает, я не дам ему сдачи. Но я не трусиха, как он считает.

«Ну что, вот и пробил час», – словно говорит он, скривив губы в нарциссической ухмылке.

«Это твоя вина! Только твоя вина», – вспыхивают мои глаза.

Внезапно он теряет равновесие и выбрасывает руку в воздух, чтобы не упасть в вихрящуюся у его ног пучину. Он в панике отводит взгляд. А во мне что-то меняется.Теперь он в моей власти. В этот момент он понимает, каким уязвимым сделал его алкоголь, а я впервые с удовольствием отмечаю сомнение в его глазах.

Действо развивается быстро. Он подается вперед, чтобы не упасть в накатившую из ниоткуда волну, что грозит захлестнуть его по пояс, а я толкаю его, ощущая ладонью сильную для его возраста грудь. Он застывает, вода поднимается выше, песок вымывается из-под его ног. Всплеснув руками, он пытается побороть и меня, и темно-синюю воду, что до сегодняшнего вечера была его другом; но он пьян, а я быстрее него. Он в последний раз испуганно смотрит на меня. Я чувствую себя виноватой, но желание причинить ему боль так же, как он причинял ее мне, во сто крат сильнее. Этот человек думает лишь о своем счастье, и он не заслуживает жалости. Будь это хороший день – а он таковым не был, – Маркус согласился бы со мной.

Мы можем поговорить как взрослые люди и все решить. Нам не обязательно…

Его пьяный взор, не искрящийся весельем, а наполненный ужасом и непониманием, молит о помощи. Он привык, что все его прощают. Такие мужчины, как он, многое принимают как должное. Но ненависть, которую он, должно быть, видит на моем лице, не дает ему ни малейшей надежды на прощение.

Он и правда думал, что выйдет сухим из воды? Что избежит наказания? Я прожигаю его взглядом, давая понять, что эту битву ему не выиграть. На сей раз прощения не будет.

Он не злится, как я ожидала. Мне кажется, он всегда знал, что этот день настанет и он пострадает от рук человека, у которого есть тысяча причин его ненавидеть. Кажется, он принимает происходящее. Этот мужчина, который заставлял всех вокруг, особенно женщин, плясать под его дудку, теперь даже не спорит со мной. Да что с ним такое? Он просто устало кивает, будто разрешая мне совершить самый жуткий поступок в моей жизни. Но я так не хочу. Не так я себе это представляла. Здесьяглавная. А не он. И не ему указывать мне, что делать. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Если я буду медлить, то никогда не доведу дело до конца. Пока Маркус жив, я представляю себе, как вспомню этот момент в будущем, много лет спустя, лежа без сна в своей постели, и как боль наконец пройдет. Боль и унижение – единственное, о чем я думаю. Они поглощают меня. Днем и ночью.

Наконец его охватывает паника, и я понимаю, что храбрость была картинной. И вот я толкаю его в грудь обеими руками. Не сопротивляясь, он падает. Он что, настолько пьян? Мне кажется, я слышу, как он хихикает, но это невозможно. Даже Маркус, при всей его любви к приключениям и опасности, не настолько безумен. Его запах, головокружительный микс секса, пота, сигарного дыма и крема после бритья, смешивается с запахом водорослей и соленой приливной волны. Он выныривает лишь раз, глаза выпучены, мокрая прядь волос прикрывает один глаз, он отчаянно втягивает воздух, но давится, расплевывая соленую воду.

Закрыв глаза – я же говорила ему, что не желаю его больше видеть, – я кладу ладонь на его макушку и давлю голову вниз, словно школьный хулиган, в шутку пытающийся притопить одноклассника в бассейне. Вода, внезапно похолодевшая, теперь достает мне до груди.Мне есть о чем волноваться?Вдруг мне кажется, что Маркус вот-вот утянет меня за собой, и мне становится страшно. «Как удачно все сложилось», – подумает он. Но он просто исчезает в волнах.

И только я решила, что все кончено, что он никогда больше не причинит боль ни мне, ни кому-либо еще, как из пучины вскидывается рука, пальцы разжимаются и сжимаются в последней мольбе о помощи. У меня сердце выскакивает из груди.Спасти его?Но тут я вижу блеснувшее в закатных лучах золотое кольцо, и что-то внутри меня медленно умирает – я смотрю, как кольцо сияет в угасающем свете небесного светила.


Когда все наконец заканчивается… когда рука с золотым кольцом на безымянном пальце скрывается в пене волн, я понимаю, что сердце в груди колотится громче океана. На то место, где еще недавно он возвышался надо мной, купался в феромонах своей мужественности, теперь обрушиваются волны и откатываются назад, размывая следы.

Вода унесла все доказательства нашего пребывания на этом берегу. И я, словно одно из бесшумных, скрытных морских созданий, быстро удаляюсь в темноту, оставляя за собой отпечатки ног, сбегающие вместе со мной.

## Глава 1

Это он. Я уверена. Но этого не может быть. Или нет? Человек на фото, хоть оно и размыто, похож на него, но я знаю, что это невозможно. Я либо пьяна, либо спятила – точно не первое, сейчас всего девять утра. Значит, у меня глюки. Депрессия может сыграть с человеком злую шутку, даже с таким ничем не примечательным, как я. Деловая Линда – это я со слов моих семьи и друзей, с которыми я в последнее время редко вижусь. Я их не виню. Кому охота проводить время с одинокой женщиной с менопаузой и вечным туманом в голове?

Вот черт! Ну почему фото размыто? Мне надо знать наверняка!

Стыдно признаться, но после того, как потеряла бол́ ьшую часть своих сбережений, я впервые в жизни выживаю на пособия и на деньги от подработки в закусочной через дорогу от дома, хозяин которой владеет и той неопрятной однокомнатной квартирой на втором этаже, которую я арендую. Так что денег у меня нет. И все же зря я не оплатила премиум-подписку на сайте знакомств «С возвращением» для тех, кому за пятьдесят, чтобы увидеть его четкое фото и прочитать полную биографию вместо ста слов для бесплатных аккаунтов, которые каждый обязан написать о себе при регистрации. Хотя, если верить рекламе, это не совсем сайт знакомств, скорее площадка для общения и поиска сверстников тех, кому за пятьдесят.

Увидев знакомые слова – «Привет, mooi vrou[1]», – я подавилась бутербродом с маслом. Африкаанс. Маркус родился в Британской Колумбии, а в восемь лет переехал в Южную Африку, так что обращение попало в точку. Владелец аккаунта снова перешел на английский: «Мой день озарился светом в тот миг, когда я увидел твой профиль. Мне кажется, мы давно знакомы. Уверен, тебе нравятся красивые вещи, коктейли на пляже и отличные рестораны. Я так и вижу, как морской бриз играет твоими волосами, пока ты смотришь на умопомрачительный закат. Но разве может быть закат прекрасным, когда рядом нет такой девушки, как ты?»

«Чертовски банально», – сказала бы на это моя лучшая подруга Гейл и, хихикнув, ткнула бы меня локтем в бок, а я ткнула бы ее в ответ и согласилась с ней, хотя втайне все равно бы заподозрила, что эти слова что-нибудь да значат. По крайней мере, для меня. Я не привыкла к красивой жизни, и мне всегда было некомфортно ужинать в хороших ресторанах, но эти слова все равно настолько отдают Маркусом, и я не могу выкинуть их из головы.

Решив немедленно оплатить премиум-подписку, чтобы наконец увидеть фото и понять, Маркус это или нет, я достаю кредитку из сумки, сбрасываю растянутый, поношенный халат на пол в тесной кухне без окон и сажусь обратно за маленький столик, на котором стоит старый тяжелый ноутбук, в раскрытом состоянии похожий на неприветливый, чересчур широкий зевок.

Почти десять часов утра. Мне придется пойти на встречу группы поддержки для женщин, которые (все, кроме меня) встают и рассказывают свои истории потери. Но того, кто придумал проводить эти встречи так рано утром, надо бы пристрелить. В это время я едва функционирую. Если бы я не нарвалась на похожий на Маркуса аккаунт, то до сих пор бродила бы по квартире с полуприкрытыми глазами. И, хотя я не ищу отношений – я говорю правду, в отличие от тех женщин, которые усиленно отрицают сей факт, а потом начинают жить с кем-то после десяти минут знакомства, – я все же слишком часто захожу на сайт.

Я убеждаю себя, что это безобидное занятие, которое помогает развлечься за неимением лучшего. Ведь когда ты отрезана от близких, у тебя появляется слишком много свободного времени.

Все, чего я хочу от сайта «С возвращением», – это найти друзей примерно моего возраста. Разве плохо искать собеседника? И не обязательно встречаться вживую. Онлайн тоже сойдет. Конечно, мне бы хотелось найти кого-то с таким же, как у меня, жизненным опытом, но вряд ли это возможно.

В отличие от загадочного мужчины, чье инфо исполнено страстью и любовью к приключениям – прямо как у Маркуса, – мне пришлось несколько раз переделывать описание своего профиля, и все равно в итоге оно оказалось малоинформативным:

«Меня зовут Линда. Мне пятьдесят семь лет (какие мои годы!), я люблю животных, особенно собак. Мне нравится путешествовать, но я боюсь летать, хотя в последнее время не делаю ни того, ни другого. Я мерзлячка, а значит, теплолюбивое создание. Мне говорят, что я выгляжу на десять лет моложе, но я ничего такого не чувствую. Лол. А еще я застенчивая и больше люблю слушать, чем говорить».

Наверное, поэтому мне не писали… до сегодняшнего дня. Но до тех пор, пока я не оплачу премиум (а я собираюсь сделать это немедленно! Куда делись мои чертовы очки?), я не увижу сообщение, которое загадочный мужчина прислал мне в два часа пять минут ночи. Он, видимо, сова, прямо как Маркус, раз не спит в такое время. Я обдумываю эту информацию, пока мне на почту, которая не менялась много лет, – lindadelamere@gmail.com – летит нужная ссылка. В период замужества я так и не завела почту с фамилией мужа, Бушар, которая все равно никогда мне не шла. Ведь Маркус был куда гламурнее, чем я, и мог носить ее красиво, а мне было некомфортно.

Письмо наконец прилетело. Я никогда не работала в офисе и так и не сделала карьеру, так что печатаю, тыкая в клавиатуру одним толстым пальцем. Не знаю, есть ли специальный термин для престарелых дам, которые так и печатают… Возраст всех нас превращает в ходячие клише, но, увы, не в хорошем смысле. Я люблю говорить, что по-старчески «готовлю по рецептам с консервной банки». Или «ну, как есть, так и будем жить». Я клацаю на ссылку и захожу в свой обновленный аккаунт, пальцы нервно подрагивают, словно я девчонка на первом свидании. Но сначала мне придется пообщаться с онлайн-помощником «удивительная Хелен», которая проведет для меня экскурс по новым функциям.

– Отвали, Хелен, – безжалостно шиплю я, хотя она просто пытается помочь. Пока она вещает, я спрашиваю себя, ее действительно зовут Хелен и женщина ли она вообще? Или она один из тех ботов, о которых столько разговоров? Наконец, Хелен бросает меня ради кого-то другого, и теперь я могу кликать и свайпать, или как это называется, когда ты отправляешь достойного, трудолюбивого человека в мусорную корзину лишь потому, что тебе не нравится его вид или цвет волос, или потому, что он кажется скучным, и все это до того, как ты успеваешь узнать его поближе. Вот как меня. Решив, что такие люди заслуживают шанса, я делаю мысленную пометку не отшивать никого, пока человек не поведет себя грубо или отвратительно. Ну да ладно, надо сосредоточиться на деле. Ну где он?

Он наградил меня большой зеленой галочкой, чем я, конечно, немного польщена, – да простит меня Бог за гордыню, – и наконец отправленное мне сообщение с сайта открывается, хотя и ужасно медленно. Нервы не выдерживают, и я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

«Милая Линда. Твой профиль похож на профиль человека, которого я знал и по которому я до сих пор скучаю. Если ты решишь дать старику хоть один шанс, я хотел бы с тобой пообщаться. Может, как-нибудь встретимся? С наилучшими пожеланиями, Тони Фортин».

Я бросаю взгляд в правый угол экрана и увеличиваю фото Тони. И теперь, когда размытие исчезло, я тут же его узнаю.

Взгляд затуманивается. Тело словно ватное. Меня окутывает тьма. Я не могу дышать.

Я больше не чувствую себя защищенной.

Как такое возможно?

Мне надо быть осторожнее с мыслями, иначе начнется паническая атака. Вспомнив, чему меня учил психолог, я пытаюсь убедить себя, что все в порядке.

Дыши, Линда. Вот так. Успокойся. Сосредоточься на дыхании. Ничего с тобой не случится. Это просто воображение.

– Черта с два! – Я не спятила, даже близко нет. И человек, что смотрит на меня с фотографии, это не Тони Фортин.

Это просто смешно.

«Ты выдаешь желаемое за действительное», – сказала бы моя младшая дочь. И была бы права.

И все же… я смотрю на смеющиеся голубые глаза, на опаленную кожу, на знакомую ленивую улыбку, от которой у меня сводит живот, и мне кажется, что меня вырвет прямо на ноутбук.

Это Маркус.

Если это не он… значит, его потерянный близнец. То, как он наклоняет голову, слегка налево, потому что это его рабочая сторона, вопит о том, что это мой муж. Он всегда был самовлюбленным, и ничего не изменилось.

Но этоне может быть он. Потому что мой муж мертв. Он пропал восемь месяцев назад, в тот день, когда в последний раз ступил в опасные воды пляжа Барбати на Северном Корфу во время наших каникул в Греции.

Его тело так и не нашли.

Но, если это Маркус, зачем он пишет мне в приложении? Почему он не пошел в полицию или не навестил меня лично? И если он каким-то образом выжил в тот вечер, значит, он вернулся, чтобы меня наказать?

## Глава 2

– Я совсем спятила? Что думаешь? – Поделившись своей теорией с лучшей подругой, я надкусываю ноготь – новая отвратительная привычка.

– Еще как! – хихикает Гейл, решив, что это все ерунда. – Все как обычно.

По тому, как она то и дело замолкает, словно не слушает меня, я понимаю, что она курит. Стабильно раз в месяц она бросает курить, пить и общаться с мужчинами, но сдается на третий день. Мне хочется просунуть руку в телефон и вырвать из ее пальцев проклятую сигарету.

– Но он очень похож на него.

– Как и сотни других мужчин. У всех нас где-то есть двойник.

Я вздыхаю – не хочется снова начинать этот разговор. Гейл, обычно рациональная, упрямая и здравомыслящая, верит, что где-то во вселенной у каждого из нас есть двойник. Может, даже на другой планете. Хотелось бы и мне в это верить.

Но не сегодня. Уж точно не сегодня.

– К тому же, – продолжает она, – даже если это Маркус (а это точно не так), почему он не пришел к тебе со словами: «Эй, детка, скидывай свой халат, я до смерти хочу перепихнуться!» Поняла?До смерти…

– Да поняла я. – Я пытаюсь спрятать раздражение в голосе. Гейл вечно ищет во всем забавные стороны, где я… мягко говоря, вижу совсем иное. Противоположное. Наверное, поэтому мы так долго дружим, еще со школы, когда она спасла меня от местной дылды Клэр Муллинс, что собиралась меня избить.

– Слушай, – говорит она покровительственным тоном. – Ты уже давно сидишь на таблетках, от которых становишься еще более слабоумной, чем обычно. И видишь всякую хрень. Пора с них слезть.

– Слезу. Но не сейчас. Они мне нужны. – Я морщусь при мысли о том, как жалко это звучит. Слава богу, она не видит моего лица. Она бы обмочилась от смеха прямо в свои постменопаузальные стринги. Хотя она права. Надо бы слезть с таблеток. Как говорит мой врач, один из ста пациентов страдает от серьезных серотониновых побочек, и, судя по моему самочувствию, я одна из них. У меня серотониновый синдром средней степени тяжести. Мне прописали антидепрессанты; от избыточной смеси таблеток сознание путается, и у меня начинаются галлюцинации – а я частенько перебираю с дозой. Только никому в этом не признаюсь – ни врачу, ни Гейл, ни кому-либо еще.

– Знаю, детка. У тебя депрессия, и это нормально. Ты через многое прошла и жутко по нему скучаешь. Ты не можешь смириться с тем, что он уже не вернется, и никто тебя не винит.

Я не могу рассказать Гейл о том вечере, когда утонул Маркус. Этот секрет я унесу с собой в могилу, но с каждым днем мне все сильнее хочется признаться. Она моя лучшая подруга, и я должна ей доверять. Я уже готова все ей рассказать, но жду, пока она договорит.

– Я думаю, тебе следует завязать с этим сайтом знакомств и ему подобным. Не то чтобы насовсем, но если ты ответишь на его сообщение, то можешь заболеть… – Она замолчала.

– Снова. Ты хотела сказать «заболеть снова», – беззлобно замечаю я. Все знают, что первые несколько недель после исчезновения Маркуса я была на грани. Сама удивляюсь, как меня не упекли в дурку. Как я вообще все это пережила?

– К слову, о мужьях… – Гейл тут же меняет тему. – Накануне вечером я видела Джима в клубе «Кози». Он был в рубашке и при галстуке. И пришел туда выпить.

Представляю, как Гейл при виде него закатила глаза. Джим, мой бывший, отродясь не носил галстук, разве что в день нашей свадьбы. Да и вечер в пабе был редкостью для такого домоседа.

– Он был с одной из девочек? – спрашиваю я в надежде выведать хоть немного информации об Эбби и Рози. Я сильно по ним скучаю, но Гейл бесится, когда я о них справляюсь. «Ты ставишь меня в неловкое положение», – замечает она. Но они мои дочери, не ее, хотя она им как тетя. Я молчу. Нельзя говорить такого Гейл, она грозная, хоть и моя лучшая подруга. Она настоящая тетя, готовая защитить девочек.

– Что ж, да, он был с девочкой, но не с той, о которой ты подумала, – швыряет Гейл; я чувствую, что немею, и я очень рада, что не успела рассказать ей всю правду. Ей как будто нравится причинять мне боль, хотя это не новость. Я всегда оправдываю ее тем, что она нечувствительна к чужой боли. Она ведет себя как неуклюжий лабрадор. Плевать ей на то, как ее поведение сказывается на других людях.

– О… – произношу я, не желая излишне любопытствовать. Мы с Джимом были женаты двадцать восемь лет. Так что, естественно, я интересуюсь его жизнью.

– Не надо так себя вести, – огрызается Гейл.

– Я не вела. Не веду…

– Я знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь, Линда Деламер – или Бушар, как там ты себя называешь, – без злости заявляет она. – Джим заслуживает счастья.

– После всего, через что я заставила его пройти. – Я сжимаю губы, и от этого мой голос звучит грубее, чем хотелось. На том конце повисает тишина. Гейл знает, когда надо заткнуться.

– И какая она? – шепчу я, не в силах совладать с собой.

– Я бы сказала, милая, солидная, на вид семейная женщина, – отстраненно замечает она, словно ее мысли уже заняты чем-то другим. Гейл никогда не стоит на месте – ни мысленно, ни физически. Она жутко нетерпелива и вечно в движении.

А я топчусь на месте, воображая своего бывшего с милой, солидной, на вид семейной женщиной. Не знаю, как Гейл поняла это все с одного взгляда, но лучше не уточнять. И я меняю тему.

– Значит, ты думаешь, мне не о чем волноваться? – продолжаю я про Маркуса.

Вместо слов поддержки я слышу, как захлопывается дверь, шуршат подошвы по гравийной дорожке и скрипят ворота. Эти звуки мне знакомы. Скорее всего, заняв сразу два парковочных места, Гейл поставила машину за пабом, где подают органический сидр и жареную картошку в пивном кляре с сыром халу-ми, и направляется к своей пришвартованной в красно-коричневых речных водах лодке «Великосветская дама». Интересно, где она провела ночь? Наверняка не на лодке. Я представляю, как ее стриженные под пикси ярко-рыжие волосы разметались по чужой подушке, как размазалась ее тушь, а кружевной лифчик с чашечками 34Е торчит из кармана узких джинсов.

– Что ты говоришь, детка? – Она возвращается к разговору до того, как я, объятая завистью, успеваю нажать отбой.

– Про Маркуса. Ты думаешь, мне не надо ничего делать? Рассказать кому-нибудь?

– Боже, конечно нет. Тебя замотают в смирительную рубашку и выкинут ключ от палаты.

Вздохнув, я прощаюсь, притворившись, будто со мной все в порядке, что у меня просто период горевания и я лишь хотела пожелать ей удачи на завтрашнем собеседовании, про которое она напрочь забыла. Мне хочется кричать.Это нечестно. Ненавижу. Я просто хочу, чтобы боль наконец утихла. Я так больше не могу.Но если я начну орать, Гейл вызовет полицию, моего врача, своего врача, Джима, санитаров, Рея из бара «Кози», с которым она несколько раз спала и не знает, хочет ли переспать еще разок, и вообще всех, до кого дозвонится.

Повесив трубку, я обдумываю, а не права ли Гейл. Многое из сказанного ею имеет смысл. Возможно, антидепрессанты сыграли со мной злую шутку и мне стоит воздержаться от посещения сайта хотя бы какое-то время?

Но история с Маркусом куда более запутанная, чем думает Гейл. И чем больше я думаю про тот вечер, тем больше убеждаюсь, что я в ответе за произошедшее. Мы ссорились. Это я помню, как и ревность, смешанную со злостью. Я ли его толкнула? Неужели все эти месяцы я зря себя наказывала и это был просто несчастный случай, как и заключило следствие? Вот бы мне вспомнить… Я даже хотела сходить к гипнотерапевту, но испугалась того, что могу узнать. Как я буду жить дальше, зная, что позволила мужу умереть или, еще хуже, сама его убила?

Мой врач сказала, что я испытаю всю гамму чувств, включая самобичевание и вину. И того, и другого у меня в избытке, но не по тем причинам, по которым она думает. Знай она, что я и правда могу быть виновна, она бы точно нацепила на меня смирительную рубашку, как и сказала Гейл.

## Глава 3

Я расстроилась из-за приложения, да еще и поговорила с Гейл, и из-за этого опоздала на пятнадцать минут. Но, несмотря на противный ноябрьский мелкий дождик, я добралась до места и, пригнув голову, чтобы никто меня не заметил, проскользнула на свой пластиковый стул.

К счастью, кто-то уже рассказывает свою историю, и никто не обращает на меня внимания – ненавижу быть словно под светом софитов. Заталкивая промокший анорак и дешевую сумку из кожзама под стул, я улавливаю обрывки сказанных женщиной фраз, что-то вроде:прощение, доказательства, мифы о горевании, способы справиться, растерянность, забота о собственном выздоровлениии конкретные действия– эти слова окутывают меня, но не успокаивают; они мне знакомы, как и ласковый тон ее голоса.

Ее зовут Сью, и она оказывает специализированную помощь по проживанию горя; ее муж умер пять лет назад от рака кожи, и, чувствуя потребность помочь другим, она открыла центр помощи. Похвально, конечно, но даже на третьей встрече я так и не почувствовала себя вовлеченной в общий процесс. Если бы я могла позволить себе частные консультации, то сделала бы это, но эти сессии организованы службой поддержки жертв насилия, и я не могу на них не ходить, ведь все присутствующие отчаянно нуждаются в месте, где смогут выговориться. На прошлой неделе я объяснила Сью, что она очень милая и заботливая женщина и мне хочется ее порадовать, но я понять не могу, как письмо покойному близкому человеку поможет преодолеть боль потери.

Она ответила, что дело не в самом письме, но еще и в тех шагах, которые включают в себя групповые обсуждения, а этого я боюсь так же сильно, как ежегодной вакцинации от гриппа, после которой меня по трое суток кряду мучает мигрень.

Сегодня, закончив говорить, она снова просит меня рассказать свою историю. Не то чтобы я не хочу. Я тренировалась, зачитывая свои показания в полиции вслух. Просто от необходимости сделать это перед шестью женщинами, которых, кроме Сью, я совсем не знаю, меня начинает подташнивать. Я совершенно не понимаю, откуда у моих дочерей, Эбби и Рози, берется уверенность для презентаций на работе – уж точно не от меня и не от Джима.

Я прихожу сюда лишь потому, что это полезно, но не в том смысле, в котором считает Сью. Когда я нахожусь среди людей, то перестаю одержимо листать сайт знакомств, глядя на человека, который выглядит точь-в-точь как Маркус. Несмотря на предупреждение Гейл, на его предложение встретиться я ему ответила: «Да, давай. Как только, так сразу». Потому что я просто умираю – боже, опять это слово! Я такая же нетактичная, как Гейл, – от желания узнать, он это или нет, хотя Гейл считает, что это точно не может быть он. Согласно логике, она права.

Но мое сердце считает иначе. Никто не знает Маркуса так, как я. Особенности его поведения. Его улыбка. Его взгляд, который дает тебе понять, как сильно он сам собой доволен. Его фото профиля, инфо о себе – все в его стиле, словно его имя написано поперек его личной страницы.

Сью заканчивает говорить, и мы делаем перерыв на чай и печеньки «Хобноб». Я жадно пожираю три штуки в надежде, что никто этого не заметит. Умираю с голоду и не помню, когда в последний раз ела что-то, что смогла удержать в желудке. Я нервничаю. Даже напугана. Потому что при первом удобном случае Сью снова просит меня встать и поделиться своей историей, и на сей раз ответ «нет» ее не устроит. Она объясняет, что этот шаг критически важен для моего исцеления, к тому же никто не осудит меня и не обеспокоится, если я вдруг разрыдаюсь.

– Слезы разрешены и даже поощряются, – убедительно заявляет она, заметив, как мне кажется, крошки от печенья в уголках моего рта и не осудив меня за них.

Хотела бы я рассказать ей, что там, откуда я родом, при виде слез люди хмурились. Мы с Джимом выросли в одном пригороде Стамфорда, и у нас с ним одинаковый жизненный опыт. Мы оба плохо учились. Я даже не сдала экзамены на окончание девятого класса, которые в наши дни называются GCSE. А потом у меня появились Рози и Эбби, я работала на низкооплачиваемых сдельных работах, а вот столярный бизнес Джима, что удивительно, пошел в гору, и мы смогли позволить себе нормальную жизнь, а потом и ветхий, нуждающийся в реставрации дом. Джим потратил восемь лет, ремонтируя по вечерам и выходным, чтобы переделать его в дом нашей (а точнее, моей) мечты.

Несмотря на то что мы теперь владели домом в популярном районе на Виктория-роуд, который с годами стал стоить полмиллиона фунтов, в глубине души мы не изменились. Джим никогда не говорил о своих чувствах, даже когда умер его отец. Он считал, что психические болезни – это то, от чего страдает кто-то другой, но не мы. Я же, в отличие от Джима, была более открыта к общению на эмоциональные темы, по крайней мере ради своих дочерей, но со временем, как мне казалось, в этом уже не было нужды. А потом я встретила Маркуса, и моя жизнь изменилась.

Нервно улыбаясь и прижимая помятую сумку к животу так, словно она маленький ребенок, я смотрю на окружающие меня лица, старые, молодые. Кто-то из присутствующих одет лучше, чем другие. Шесть незнакомцев и Сью. Как мне сказали, это моя новая семья. Они улыбаются, подбадривают взглядами и кивками головы. Они желают мне добра. И, хотя я не знаю этих женщин, от их присутствия у меня на глазах внезапно вспыхивают слезы – в отличие от моих дочерей, они проявляют ко мне симпатию и понимание, в которых я так нуждаюсь.

– Меня зовут Линда Деламер. Если быть точной, то Бушар.

Голос мой звучит странно высоким. Роскошным – а я отнюдь не роскошная женщина. Эбби обвинила бы меня в том, что я специально говорю не свойственным мне голосом, чтобы произвести впечатление, – и была бы права. Хотя сейчас думать о дочерях – что воду в ступе толочь.

– Я вдова.

А теперь мой тон бесцветный, словно я говорю о чем-то незначительном. Таким же голосом я заказывала жареную картошку в промасленном кафе, куда мы с Джимом ходили посидеть в те годы, когда у нас было туго с деньгами.

И вдруг все присутствующие встают и начинают аплодировать. Поначалу меня это шокирует, и я отступаю на шаг назад, но потом понимаю, что происходит. Они думают, что я наконец разрушила барьер, призналась и себе, и остальным, что мой муж мертв и уже не вернется и я теперь навсегда одинока.

А я все не могу избавиться от мысли: а что, если они ошиблись? Что, если Маркус, как я и подозреваю, жив? Что они обо мне подумают? Знай они правду о том, что я с ним сделала, вместо аплодисментов они заковали бы меня в колодки. Но потом я думаю: а если Маркус жив, то почему бы не поговорить о нем? Ведь если он не умер, то вся боль последних восьми месяцев была пережита напрасно. Значит, никакая я не вдова и все тяжелые чувства исчезнут как не бывало. И вина тоже. И мои визиты в группу поддержки прекратятся сами собой. От этой мысли мои губы растянулись в дрожащей улыбке, и я посмотрела на сидящих передо мной женщин с жалостью, потому что этомнетеперь предстоит проявить к ним симпатию.

– Прошло восемь месяцев, – осторожно выговариваю я, словно читаю вслух строчки разыгранной по ролям пьесы, думая о том, что Маркус вот-вот просунет голову в дверь и войдет в комнату, мотая головой так, словно все это дурная шутка. «Не смотри на меня так, Линди», – засмеется он, сжимая меня в медвежьих объятиях и глядя на других женщин в надежде, что и им он тоже нравится.

Маркус всегда был отличным актером. Ему бы понравилось быть вдовцом. В отличие от меня, он с размахом сыграл бы эту роль. Влюбил бы в себя всех вокруг, играя так, словно это последний спектакль в его жизни. Уже через неделю его завалили бы приглашениями на ужины и коктейли, кто-нибудь связал бы ему шарф, какая-нибудь вдова испекла бы для него пирог, и он убедил бы ее, что это самый вкусный пирог в его жизни. В общем, «искренне ваш, Маркус».

Одернув себя, что это не мыльная опера и не шоу Маркуса Бушара, я вдруг осознаю, что мой муж может быть и правда мертв, и нервы берут надо мной верх. С каждым разом мне все тяжелее вспоминать о том, что я его потеряла. По пробуждении утром меня охватывает жуткое осознание, что его больше нет. Кажется, все присутствующие здесь женщины чувствуют то же самое. Даже эта, с волосатыми ногами, огромными родинками и редеющими волосами, знает, каково это – любить и желать кого-то. Никого не должен вводить в заблуждение чужой внешний вид, особенно меня, старую дряблую тетушку.

– Разве мы, вдовы, заняты не этим? – признаю я, делая глубокие вдохи и выдохи так, чтобы они поняли, к чему я веду. – Готовимся к очередной панической атаке. – Я делаю еще один глубокий вдох и чувствую, как воздух, содрогаясь, проходит сквозь все мое тело. – Итак, о чем я говорила… Да, прошло всего восемь месяцев с тех пор, как я потеряла мужа. – Интересно, для этих женщин имеет значение, сколько времени прошло? Мы же все в одной лодке. Задержав дыхание, я жду, когда кто-нибудь возразит, что мои восемь месяцев ни в какое сравнение не идут с их тремя. Вечно я что-нибудь брякну, особенно когда нервничаю. Вот как сейчас. Или когда пытаюсь рассказать о личных обстоятельствах. Обо мне и Маркусе. Словно «мы» все еще существуем. По непонятной для меня причине я вдруг добавляю короткое «ха» в конце предложения, громко, словно это смешок. Хотя это вообще не смешно.

Мне трудно говорить о случившемся, и я не хочу соревноваться с другими вдовами, но не могу представить, чтобы кто-то горевал так же, как я. Не то чтобы я хотела быть королевой-маткой улья горюющих пчелок, но… Ведь на свете был лишь один Маркус. Меня предупредили, что группа принимает всех переживших потерю любого рода. Не только тех, кто потерял близкого. А если человек лишился собаки? Не поймите меня неправильно. Я люблю собак, но это не одно и то же. Поверьте мне. Но этого я вслух не скажу – в нынешние времена отовсюду раздастся хор возражений.

И когда мы стали такими политкорректными?

Я три с половиной года прожила за границей и не заметила, как чума серьезности охватила старушку Британию. Но, вернувшись на родину, я это ощутила. Безумие, ну правда. Мне сказали, что это веяние, навязанное миллениалами и снежинками, но я даже не знаю, что эти слова значат.

Мои дочери, конечно, в курсе. Рози, старшая, хотя послушать ее, так и не подумаешь. А Эбби – босс-молокосос. Откуда в ней это? Точно не от меня с Джимом. Наверное, от тети Гейл.

Хотя какой смысл о них думать, если я уже с ними не увижусь? Я их не виню, особенно после того, как себя вела, но я же вдова, ради всего святого, и толика понимания была бы не лишней. Я все еще их мать. Даже несмотря на то, что забила на них, чтобы начать новую, полную впечатлений жизнь, в которой им не было места. Я думала, они будут рады, что я наконец могу осуществить свои мечты и увидеть мир – жить, а не существовать, на что я их всегда и вдохновляла, – но я зря надеялась. Они видели только, как много боли я причиняю Джиму – чего я, честно говоря, не особенно замечала, – и то, как я их предала. Но если нельзя оставить своих детей, когда те уже выросли, то когда вообще можно это сделать?

Тяжело вздохнув, опустив голову и не в силах продолжать, я опускаюсь на голубой пластиковый стул, который уже считаю своим, потому что всякий раз, входя в комнату, я иду прямо к нему. Женщина с дредами, большими руками и коричневыми возрастными пятнами на коже похлопывает меня по спине, вырисовывая круги на моем джемпере, а Сью передает мне пачку салфеток, хотя глаза у меня сухие, а потом она, нарушая неловкую тишину, занимает место в кругу. Не знаю, что было дальше, потому что все, о чем я могла думать, это голубой цвет стула, похожий на цвет глаз Маркуса, и мне хотелось поскорее вернуться домой, открыть ноутбук и впериться глазами в его фото.

## Глава 4

Накинув промокший до нитки, купленный в благотворительном магазине анорак на единственный в квартире крючок для одежды, я беру ноутбук, пухлый, как талия маленького ребенка. Перенеся его в гостиную, где хотя бы есть окно и вид на бетонную стену закусочной, в которой я работаю, я плюхаюсь на жесткий диван с уродливой грязно-оранжевой накидкой. Открыв ноутбук, я проверяю заряд – шестьдесят один процент, ровно столько лет сейчас было бы Маркусу, будь он жив. Я весь день не могла выкинуть его из головы. Его голос. Эти слова. Это фото. Его образ преследовал меня по всему Стамфорду.

Я продолжаю повторять себе, что зарегистрировалась на сайте знакомств, чтобы не утонуть в печали, но я все равно начинаю жалеть об этом. При беглом просмотре истории поиска я понимаю, что когда-то прочитала все о вдовстве и потерях, и, хотя надежда и вспыхивала в моем разуме на пару минут, потом я снова погружалась в свое патологическое «жизнь кончилась, какой смысл быть одинокой». А потом я поняла, что общение с такими же, как я, – это шаг в правильном направлении. Я не собиралась использовать сайт для свиданий, потому что, видит бог, я не готова ни к чему подобному. И, наверное, уже никогда не буду.

С самого начала я знала, что сайт был создан, чтобы люди постарше могли завязать знакомство и найти старых друзей. Судя по количеству седины и блеклых старческих глаз, которые выдала страница при регистрации, я поняла, что бол́ ьшая часть аудитории здесь старше меня: и я долго не могла понять, хорошо это или плохо. Я волновалась, что едва ли буду на одной волне с семидесятилетним пенсионером. Но потом напомнила себе, что все мы в одной лодке и мне не стоит судить людей по возрасту. Я, конечно, тоже не цветущая роза, но пятьдесят семь – это же не совсем старость. Хотя попробуй сказать это кому помоложе, тем, кто отшивает тебя, как только тебе исполняется пятьдесят. Грустно. Но опять же, вспоминая себя в молодости, я тоже считала древними всех, кому за тридцать или сорок лет. Смешно.

Этот сайт удобнее большинства других, потому что сделан с расчетом на таких, как я, кто едва справляется с компьютером, но делает над собой усилие, когда это нужно. А мне это нужно.

Пособий, выплаченных государством, не хватит, даже чтобы прокормить собаку, поэтому я немного подрабатываю в закусочной, хозяин которой платит мне наличными, о которых я никому не отчитываюсь. Эбби, что работает в службе занятости, была бы в ярости, узнай она о моем приработке, и потребовала бы вернуть все социальные выплаты до последнего пенни, или меня швырнули бы в тюрьму. Она и не знает, как близка была бы к истине про тюрьму, – и вот я снова возвращаюсь мыслями к тому вечеру на пляже, к тому, что я сделала или не сделала, так что я очень рада, что все еще на свободе.

Эбби всего двадцать три, но она ужасно суровая, порой даже брутальная, и, еще раз повторю, это не в меня и не в Джима. Мы с ним мягкие, как попки младенцев. Это нас роднит. Вся семья боится Эбби. И даже Рози, старшая сестра, двадцати пяти лет отроду, предпочитает делать, как Эбби скажет, чтобы облегчить себе жизнь. Рози в этом смысле похожа на Джима.

Эбби скоро выйдет замуж, но меня на церемонии не ждут. Она ясно дала это понять. Мне жаль ее будущего мужа. Гейл говорит, он милый, а моя дочь крайне требовательна, и я не уверена, что он справится. Они оба амбициозны, так что я надеюсь, у них все получится. Ради ее же блага. Эбби еще никто никогда не отвергал. И мне кажется, нечто подобное ее убьет.

На другой стороне улицы в закусочной зажегся свет. В этом заведении я провожу пятницу, субботу и понедельник, по ночам вырезая глазки из картофелин, а потом работая за стойкой. Мне бы испытать вину за то, что я должна была сегодня открыть заведение, но, как обычно, я вообще ничего не чувствую. Никаких подобающих случаю эмоций. Джордж чистит картошку автоматической машинкой, но он не любит, когда в ней остаются глазки. Бедняга, он тоже вдовец и понимает мое положение, но я не знаю, как долго он еще будет терпеть мои прогулы. Интересно, что он скажет, когда поймет, что сегодня я не приду. Опять. Попозже он позвонит, потом постучится в дверь, чтобы узнать, все ли в порядке, но на самом деле в душе он будет сетовать, что его клиенты вынуждены есть жареную картошку с глазками.

До сих пор я притворялась, что все-таки выйду сегодня на работу, как обычно, и забуду про ноутбук, про сайт, про Маркуса, но все это время знала, что сама себя обманываю.

Вместо того чтобы после встречи группы поддержки пойти домой, я отправилась к начальной школе, где работает учителем Рози, постояла под дождем напротив здания, в надежде хоть мельком на нее взглянуть во время обеденного перерыва или на детской площадке, но ее либо сегодня не было, либо она не выходила из-за дождя.

После этого я посидела на ограде напротив Отдела по выплате пособий – или как его теперь называют? Не знаю. Тут мне повезло больше. Младшая дочь прошла мимо. Она маршировала (Эбби никогда не ходит) по красивой, закатанной в брусчатку, которой так славится Стамфорд, улице прямиком к модному турецкому ресторану, говорила по телефону и то и дело выглядывала из-под сине-красного зонта. Она останавливалась, чтобы переждать катящиеся по лужам автомобили и не забрызгаться, а я смотрела на ее идеально выпрямленные волосы цвета платиновый блонд, которые она раздраженно откидывала назад всякий раз, когда на них попадали дождевые капли.

Я на нее смотрела, а она меня не видела. А кто вообще видит вдов? Мы же невидимые. Смерть проворачивает такой фокус. Никто не хочет знаться с человеком, чья неудача может перескочить на собеседника. И еще люди ненавидят, когда им напоминают об их собственной смертности.

По счастью, сегодня, совершив привычный маршрут по дорогим сердцу местам, я не встретила никого из старых знакомых, даже когда сидела на скамейке с памятной надписью «Дорогой Айви, что так любила сидеть здесь и смотреть, как мир проносится мимо» на заливном лугу у пруда, к которому приходила каждый день, чтобы покормить уток и лебедей, если те мне позволят. Я приношу им черствый хлеб, хотя ненавижу гнусавых представительниц среднего класса, которые делают мне замечания.

Однажды я ответила такой доброхотке, что «утки на хлеб еще не жаловались», и та отшатнулась, точно как сделала бы Эбби, погрозив мне тем, что добром такие трапезы не кончатся. И после этого я каждый день высматриваю дамочку, но она не появляется. Значит, она просто прикинулась яростным борцом за здоровье уток, а на деле… Печально.

Несколько недель назад – неужели так давно? – я приметила Сейди и Рейчел в парке. Они толкали перед собой коляски с внуками, одетые, как сладкие мамочки, в кожаные ботинки, рокерские куртки и дизайнерские шарфы, несмотря на то что давно вышли из подобающего прикиду возраста. У меня с ними никогда не было много общего, ведь они обе окончили старшую школу и работали в офисе. И все же мы с Гейл проводили с ними некоторое время, парами – я и Джим, Гейл и Адам, Сейди и Чарльз, Рейчел и Джон. Но, когда Адам бросил Гейл ради другой женщины, а я ушла от Джима, наша компания распалась, и ничто уже не вернулось на круги своя.

Я знаю, что в тот день они меня видели, и я заметила ужас в их глазах, они прямо прижались друг к другу, чуть не соприкасаясь рукавами, углядев пожилую женщину с немытыми, не выпрямленными плойкой волосами, в помятых бесформенных джинсах, поношенных кроссовках, воняющую салом после смены в закусочной, кормящую птиц. Но они меня не узнали. За что им большое спасибо. Что бы я им сказала? «О, привет, дамы, разве вы не рады меня видеть? Ведь оказывается, вы были правы, а я была не права. Вам ведь доставляет удовольствие причинять боль другим, разве нет?»

Горечь, она ведь как желчь. Подкатывает к горлу, и тебя тошнит, и от себя, и от всех вокруг. Так что я спрятала голову в ладони и позволила им пройти мимо, позволила не делить со мной чувство вины, потому что по сути они ничего плохого не сделали. В отличие от меня.

Я провела день, как и многие другие, шатаясь по знакомым местам, вспоминая наше с Джимом детство, ранние годы нашего брака, посетив церковь, в которой мы поженились, наш первый дом на Блекфреирс-стрит, где родилась Рози. Думаете, я должна избегать этих мест, потому что они стали частью давно потерянной жизни? Но нет, они меня успокаивают. И сколько бы боли я ни причинила Джиму, Рози и Эбби впоследствии, в те годы я чувствовала себя в безопасности.

## Глава 5

Открыв ноутбук, я мельком вижу свое отражение на заляпанном отпечатками пальцев экране. Мне всего пятьдесят семь, у меня впереди еще много лет, но выгляжу я на десять лет моложе. Я не солгала, когда включила эту информацию в описание профиля. Не хочу показаться тщеславной или высокомерной, но мне многие об этом говорили, так что, скорее всего, это правда.

# Примечания

1

Красивая девушка (язык африкаанс) (Прим. пер.).