Салман Рушди
Гримус
Роман

Salman Rushdie

Grimus

* * *

© Salman Rushdie, 1975

All Rights Reserved

© О. Колесников, перевод на русский язык, 2011, 2025

© Б. Кадников, перевод на русский язык, 2011, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Издательство CORPUS ®

* * *

– Спеши, спеши, – говорила птица, – ведь людям
Труднее всего, когда жизнь реальна.[1]

Т. С. Элиот

Покорись же, о заблудший атом, своей Центростремительной Силе,
Стань тем Зеркалом Вечности, в которое смотришься сам;
Лучами, которые странствуют вечно сквозь беспредельную тьму,
Вернись, когда диск солнца опустится за земную твердь.

Фарид ад-Дин 'Аттар. «Птичий парламент», в переводе Фицджеральда[2]

Хромающий Ворон блуждал, пачкая то, что от него осталось.
Он стал собственной тенью, выплюнутым отбросом.
Он был тем, что его мозг никак не мог понять.

Тед Хьюз. «Товарищи Ворона по играм»

Пески времени текут к новому Истоку.

Игнатий К. Грибб. «Философия универсальных цитат»

Часть первая
Настоящее

I

Мистер Вергилий Джонс, человек без друзей и обладатель языка, чуть великоватого для его рта, любил спуститься со своего утеса посидеть на берегу поутру в день Марса. (Мистер Джонс, немного педант и человек, интересующийся природой вещей, именовал дни своей недели только как день Луны, день Марса, день Меркурия, день Юпитера, день Венеры, день Сатурна и день Солнца; наряду с прочими вещами подобное манерничанье и стало причиной того, что он остался без друзей). Было пять часов утра; без каких-либо очевидных оснований, совершенно случайно, мистер Джонс обычно выбирал именно это время, чтобы выразить свою любовь к единственному пляжику острова Каф. Слегка похожий на горного козла, он быстро спускался по серпантину тропинки, следуя за проворной сгорбленной старухой по имени Долорес О'Тул, несшей на своей спине исключительной красоты кресло-качалку из орехового дерева. Кресло держалось за счет ремня, изъятого из брюк мистера Джонса. Так что он был вынужден придерживать их обеими руками. Это чрезвычайно осложняло ему спуск.

Вот еще немного фактов о мистере Джонсе: был он тучен и близорук. Отказываясь верить в собственную немощь, его глаза часто моргали. У него было три инициала: В. Б. Ч. Джонс, эсквайр. Б. означало Бовуар, а Ч. – Чанакья. Все без исключения имена мистера Джонса имели свою историю и назначены были магически определять судьбу, и он, не имея никакого отношения к магии, считал себя своего рода историком. Ступив сегодня на бесплодные серебристо-серые прибрежные пески своего избранного острова, окруженного со всех сторон серебристо-серым туманом – тот вечно висел над омывающими остров морями, которые разделяли его и мир, – мистер Джонс обрек себя на встречу с событием пусть небольшим, но все же исторического масштаба. Знай он об этом наперед, он бы долго философствовал о шествии истории, о том, что историк не может стоять в стороне и наблюдать; это ошибка, сказал бы мистер Джонс, – видеть в себе эдакого летописца с Олимпа; историк – участник этого шествия. Он всегда подвержен влиянию настоящего, которое постоянно воссоздает прошлое. Мистер Джонс тщательно бы все это обдумал, хотя уже некоторое время шествие истории проходило без его помощи. Но по причине близорукости, из-за тумана и необходимости непрерывно поддерживать руками штаны он не сразу заметил тело Взлетающего Орла, прибиваемое к берегу приливными волнами; Долорес же О'Тул была избавлена от неприятной роли зрительницы.

Иной раз, пытаясь совершить самоубийство, люди попадают в такие ситуации, что от удивления у них просто дух захватывает. Взлетающий Орел, который сейчас быстро двигался в сторону острова на гребне волны, был весьма близок к открытию этого факта. Но пока что он пребывал в беспамятстве; он только недавно провалился в дыру в море. Это море когда-то называлось Средиземным; сейчас это было не так или, лучше сказать, не совсем так.

Старуха Долорес опустила кресло-качалку на песок. Мистер Джонс одобрительно следил за приготовлениями. Кресло стояло так, чтобы сидящий в нем оказывался спиной к морю, лицом к лесистым склонам горы Каф, занимающей большую часть острова и оставляющей свободным только небольшой карниз прямо над берегом, где как раз и жили мистер Джонс и Долорес. Мистер Джонс уселся в кресло и принялся покачиваться.

Долорес О'Тул некогда была католичкой. Иногда она предавалась порочному удовольствию, ублажая себя церковными или римскими свечами. Она делала это потому, что рассталась со своим мужем, но не со своими желаниями. Ее бывший муж, мистер О'Тул, заправлял питейным заведением в городе К., раскинувшемся высоко на склоне горы Каф, а Долорес относилась с неодобрением к городу К. в целом, к пьяницам в частности и к своему мужу в особенности. Она выражала свое неодобрение тем, что жила теперь уединенной жизнью вместе с Вергилием Джонсом (далеко от К., от бара мистера О'Тула и от его излюбленного места отдохновения, печально известного борделя мадам Иокасты). И каждый день Марса, на рассвете, она относила кресло-качалку мистера Джонса вниз на пляж.

– Скучное, – пробормотал себе под нос мистер Джонс, сидя к морю спиной. – Скучное сегодня море.

Тело Взлетающего Орла, покачивавшееся на волнах лицом вверх – это объясняло тот факт, что он так и не утонул, – наконец ткнулось в берег. Взлетающего Орла и спинку кресла-качалки мистера Джонса разделяло всего ничего, и набегающие волны раз за разом выталкивали Орла все дальше на берег. Ни мистер Джонс, ни миссис О'Тул его пока что не замечали.

Нужно сказать, что Взлетающий Орел был человеком в целом добрым и неплохим; тем не менее довольно скоро на его плечи предстояло лечь ответственности за изрядное количество смертей. Так же как и второй мужчина на берегу, Взлетающий Орел пребывал в здравом уме, а вторым мужчиной на берегу был не кто иной, как мистер Вергилий Джонс.

Взаимоотношениям Вергилия Джонса и Долорес О'Тул была свойственна необычайная симметрия: они любили друг друга, но не считали возможным выразить свою любовь. Их любовь не была прекрасной, поскольку и Вергилий, и Долорес отличались крайним уродством. Выражению любви как с одной, так и с другой стороны мешало то, что они оба были чрезвычайно глубоко ранены предыдущим опытом и теперь предпочитали лелеять свои чувства в укромной глубине собственных сердец, а не выставлять их напоказ, рискуя оказаться осмеянными и отвергнутыми. Разделенные этими личными тайнами, они все же сидели рядом, и Долорес принималась выводить надтреснутым голосом беззубые песни, траурные и просительные; Вергилий Джонс тем временем произносил свои бойкие эллиптические монологи, упражняя мысль и язык, для которых голова его была слишком тесным пристанищем. В такие минуты на пустынном пляже эти двое оказывались к своему возможному счастью ближе, чем где-либо.

– Любимый мой, желанный мой, да с белой бородою, – меланхолически пела Долорес в такт движениям кресла-качалки. Погруженный в свои мысли Вергилий поглаживал белесый подбородок и не слышал ничего.

– Язык, – вслух размышлял он, – язык создает понятия. Из понятий слагаются звенья цепи. Я прикован, Дотти, прикован и не знаю к чему и где. Недостаточно эфира, чтобы идти путем Гримуса, и недостаточно земли, чтобы идти путем К. – меня мысленно носит взад-вперед между ними и тобой. Долорес О'Тул. Печаль богов. Знаешь ли ты, дорогая моя, что я не всегда был таким, как сейчас. Гроза титек. Да, я. Когда-то. Тогда. Раньше.

– Рано-рано поутру, когда Сын рождался, шла я, дева, по лугу, слезы проливала, – надрывалась Долорес.

Пребывающего в беспамятстве Орла теперь отделял от кресла-качалки всего какой-то фут.

– Этот остров, – очень тихим, но твердым голосом продолжал рассуждать Вергилий Джонс, – самое ужасное место из всего сотворенного. Но поскольку мы как будто продолжаем жить и не вступаем на его пути, то мы как будто продолжаем любить.

Дальнейшие его излияния должны были коснуться ритуалов, одержимости, нервных срывов и механизма вытеснения, порождаемых изгнанием, возраста, ощущения западни, а еще любви и дружбы, состояния его мозолей, орнитологической стороны мифа; он бы оттачивал мысли и хватался за новые, навеянные мирным присутствием Долорес; сама она все так же пела бы и пела, до тех пор пока песни не выжали бы из нее слезу; и после этого они пошли бы домой.

Но тут тело Взлетающего Орла уткнулось в замечательные резные полозья замечательного резного кресла с замечательной резьбой, изображающей перевитых в танце граций. Словно оскорбленное, кресло остановилось.

– Смерть, – в ужасе воскликнула Долорес О'Тул. – Смерть из моря…

Вергилий Джонс в ответ не сказал ничего, поскольку рот его в тот момент был полон морской воды, прежде находившейся в легких Взлетающего Орла. Тем не менее он, хоть и усердно вдыхал в незнакомца жизнь, также был обеспокоен.

– Нет, – наконец отозвался он, желая убедить не только Долорес, но и себя. – Лицо слишком бледное.

Примечательный факт: обитатели острова, которые не должны были слишком удивляться прибытию Взлетающего Орла на остров Каф, тем не менее сочли его тревожным, более того, пугающим. Тогда как сам Взлетающий Орел, кое-что узнав и кое в чем разобравшись, быстро стал воспринимать свое появление на острове как совершенно ничем не примечательное.

То, что он узнал, сводилось к следующему:

Никто не попадает на остров Каф случайно.

Гора притягивает себе подобных.

Или, может быть, это делает Гримус.

II

День начался недурно. Вернее сказать, он был достаточно похож на предыдущий (в плане погоды, температуры и настроения), чтобы создавать у полусонного молодого человека иллюзию непрерывности. Однако этот день также достаточно отличался от недавно прошедшего (в плане таких тонкостей, как направление ветра, крики птиц, высматривающих сверху еду, и клекот женщин внизу), чтобы вызвать равную и противоположную иллюзию движения времени. Наслаждаясь гармоничной контрастностью этих двух миражей, молодой человек медленно возвращался в сознание, которое должно было изгнать контрастную пару и заменить ее третьей иллюзией: настоящим.

Этим молодым человеком был я. Я был Джо-Сью, индейцем аксона, сиротой, получившим смешанное имя из-за того, что до некоторого времени мой пол не был определен, девственником, младшим братом дикой самки по имени Птицепес, которая очень боялась потерять свою красоту, но по иронии судьбы красивой никогда и не была. В тот день мне (ему) исполнился двадцать один год, и мне предстояло стать Взлетающим Орлом. Перестав при этом быть кое-кем другим.

(Я был Взлетающим Орлом.)

Двадцать первому дню рождения индейцы аксона не придают никакого значения. Они празднуют только наступление половой зрелости, потерю девственности, доказательство храбрости, свадьбу и смерть. Когда праздновалось наступление моей половой зрелости, старейшины взяли козью шерсть и привязали ее мне как бороду под подбородком, после чего шаман натер мои наконец обретшие силу органы заячьими кишками для пущей плодовитости, вознося при этом молитвы богу аксона.

Заповедей у бога аксона было всего две: бог любил, чтобы аксона воспевали его как можно чаще: в поле, в туалете, во время занятий любовью, если получалось сосредоточиться, а еще он наказал аксона жить отдельной расой и не иметь никаких дел с нечестивым миром. Мне самому так и не удалось уделить богу аксона должного внимания, особенно после достижения половой зрелости, потому что едва мой голос сломался, он стал таким неприятным, что я полностью отказался от песнопений. А потом была Птицепес, которая испытывала огромный интерес к внешнему миру. Если бы не этот интерес, она, возможно, никогда не повстречала бы бродячего торговца по имени Сиспи, никогда не ушла бы из племени, а вслед за ней и я никогда не ушел бы из племени, и все могло бы пойти по-другому. Хотя не исключено, что какой-нибудь Сиспи появился бы все равно.

Теперь позвольте объяснить вам кое-что. Я родился и вырос на горном плато в стране, которая все еще (мне хочется верить в это) носит название Соединенные Штаты или, что более общеупотребимо, Америндия. На плато мы жили на полном самообеспечении: иными словами, там можно было найти всю необходимую для аксона еду. Ни один аксона никогда не спускался с плато на лежащие внизу равнины; после ряда кровавых стычек, в ходе которых нечестивый мир узнал, до чего аксона несгибаемы, он оставил нас в покое. Насколько мне известно, Птицепес первой из аксона побывала на равнинах; и она, несомненно, первой выучила язык жителей нижнего мира, нашла в их жизни вкус и прониклась к ним симпатией.

Для того чтобы понять, почему Птицепес так поступила, необходимо вновь повторить, что оба мы, Джо-Сью и Птицепес, были сиротами. Моя мать умерла за мгновение до того, как я появился на свет, поэтому мое настоящее имя – Рожденный-от-Мертвой. Меня называли Джо-Сью, уберегая от боли. Хотя насколько безболезненно можно двадцать один год носить имя гермафродита, которое заставляет любую симпатичную тебе женщину с отвращением шарахаться от тебя из страха нарушить табу, предоставляю вам судить самим.

Отец умер вскоре после матери, оставив меня на полном попечении Птицепес, которой тогда было тринадцать. Имя Птицепес не было дано ей при рождении. Настоящего имени моей сестры я ни от кого ни разу не слышал. А когда ей исполнилось шестнадцать, она сама выбрала себе имя воина.

Подобное редко случалось среди аксона, но нужно сказать, что после смерти родителей мы с сестрой Птицепес не пользовались среди сородичей горячей любовью. Дело вот в чем: сироты у аксона словно дворняжки среди породистых гончих. После того как наш отец скончался, мы сделались все равно что париями, а наши особенности только ухудшили наше положение.

Птицепес всегда была свободолюбива. Я говорю это с некоторой завистью, поскольку сам таким никогда не был и сейчас не такой. Условности никогда ее не волновали, и она всегда избегала искусственности. В детстве ее тянуло к луку и стрелам, а печь и котел она, к ужасу старейшин, терпеть не могла. Для меня это стало большой удачей. Это означало, что она может добывать для нас еду. Это означало, что на охоте она была не хуже большинства молодых мужчин. Птицепес была прирожденным добытчиком. Добытчиком с грудью. А таких у аксона было принято ненавидеть.

Я взрослел, и неодобрение становилось все более явным. Стоило мне появиться у колодца, как все разговоры мигом смолкали. Когда шла Птицепес, мужчины поворачивались к ней спиной. Задрав носы, аксона как могли подвергали нас самому безжалостному остракизму. Изгнать нас из племени они не имели права – никаких преступлений мы не совершали. Но они могли не любить нас, и так они и делали.

– Ну что ж, – сказала Птицепес в день моего шестнадцатилетия (каким же юным и беспомощным шестнадцатилетним мальчиком я был!), – если они не желают иметь с нами дело, то мы спокойно обойдемся без них.

– Да, – отозвался я, – обойдемся без них.

Я сказал это печально, потому что, хоть и легко поддавался влиянию сестры, тайное юношеское желание быть принятым своими было во мне очень сильно.

– Мы просто найдем себе друзей где-нибудь еще.

Птицепес проговорила это небрежно, но определенно с вызовом. Было видно, что она размышляла об этом годами. Эта фраза должна была изменить наше настоящее, наше будущее, всю нашу жизнь. Само собой, Джо-Сью не стал спорить со своей взрослой, опытной мужественной сестрой.

Меня Птицепес никогда ни в чем не обвиняла, и только после того, как она ушла, я узнал, что главной, истинной причиной нашей оторванности от племени было не наше сиротство, не ее мужеподобие и поведение, не то, что она выбрала себе имя воина, в общем, совсем не она сама. Это был я, Джо-Сью.

Оснований было три: мой неопределенный пол, затем обстоятельства моего рождения и, наконец, цвет моей кожи. Рассмотрим все по порядку. Родиться среди аксона гермафродитом – это очень большая неудача. Я был чудовищем. Дальнейшее мое развитие из среднеполого существа в «нормального» мужчину было сродни черной магии. Это никому не понравилось. В моем появлении на свет из мертвого чрева видели дурное знамение; коли я принес смерть уже в тот момент, когда родился, то она, похожая на стервятника, должна была сидеть у меня на плече, куда бы я ни пошел. Теперь что касается цвета моей кожи: аксона – темнокожая и низкорослая раса. По мере того как я рос, становилось ясно, что по необъяснимым причинам я буду светлокожим и высоким. В дальнейшем это генетическое отклонение – белый цвет кожи – привело к тому, что сородичи начали бояться и сторониться меня.

Нас боялись, поэтому в их отношении к нам была толика уважения. Меня считали уродом, поэтому в их отношении к нам была толика презрения.

Само собой разумеется, что мы с Птицепес были очень близки. Она никогда не говорила мне, насколько сильно страдала из-за моих ненормальностей. Это был знак ее любви ко мне.

Так, сам того не осознавая, я с ранних лет готовился к путешествию на остров Каф. Я был изгоем в племени, отгородившемся от внешнего мира, и цеплялся за любовь к сестре, как утопающий за корягу.

В тот день, когда Птицепес произнесла непроизносимое, она открыла мне свою тайну.

– Однажды, когда мне было меньше лет, чем тебе сейчас, я спускалась Вниз, – сказала мне она.

Я был потрясен. В те времена мысль о нарушении законов аксона еще потрясала меня.

– А когда мне было столько же, сколько тебе сейчас, я отправилась в город, – продолжила она, – и подслушивала под окнами одного места, где люди собираются, чтобы поесть. Там внутри была поющая машина. Машина пела песню о существе под названием птицепес, умном, жестоком. Машина боялась этого существа. И я подумала: мне прекрасно подойдет это воинское имя.

Все еще не оправившись от потрясения, я спросил:

– А как же Демоны? – Мой голос сорвался. – Как ты сумела уберечься от Кружащихся демонов?

Птицепес тряхнула головой.

– Это оказалось несложно, – с пренебрежением бросила она. – Кружащиеся демоны – это просто воздух и ничего более.

С того дня она бывала в городе много раз. Она возвращалась и рассказывала о движущихся картинках и быстро движущихся машинах; о машинах, которые дают пищу и питье, о бесчисленных толпах людей… У меня никогда не хватало смелости совершить вместе с нею путешествие в город. Кстати, именно там, в городе, сестра узнала о смысле двадцать первого дня рождения.

– В этот день ты докажешь, что ты воин, – сказала мне она. – Ты отправишься в город. И что самое важное, ты отправишься в город один.

В этот же день сестра встретила мистера Сиспи и получила от него вечную жизнь.

Как я уже говорил, этот важный день начался для молодого человека по имени Джо-Сью совсем недурно. Но едва он окончательно проснулся, все пошло наперекосяк.

III

У Джо-Сью был день рождения: я поднялся и вышел из вигвама наружу. Небо было ослепительно голубым. Плато, усеянное красно-коричневыми вигвамами, было сочно-зеленого цвета – оно одиноко торчало над насыщенно-красным, бесплодно-коричневым миром большим зеленым пальцем. Если Кружащиеся демоны и кружились внизу, они не могли поймать меня, и с миром все, казалось, было в порядке.

На выступе скалы сидела Птицепес, зрелая женщина тридцати четырех лет, трех месяцев и четырех дней от роду, одетая в лохмотья. Черные волосы закрывали ее оливковое лицо. В руках у Птицепес были две небольшие бутылочки. Та бутылочка, которую она держала в правой руке, была наполнена ярко-желтой жидкостью. А та бутылочка, которую она держала в левой руке, была наполнена ярко-голубой жидкостью. Везде неистовствовали яркие краски. Кроме моей кожи. Я почувствовал, как облако заслонило солнце.

Сестра склонилась над своими сокровищами, и блеск возбуждения на ее лице развеял мрачный момент.

– Сегодня я опять была Внизу, – сообщила она. – Хотела посмотреть, спокойны ли сегодня Кружащиеся демоны. Они спокойны. Все тихо.

Голос Птицепес звучал рассеянно, она не сводила глаз с ярких бутылочек.

– Где-то на полпути отсюда в город я повстречала человека, – продолжила она задумчиво. – Он дал мне это.

– Что это? Кто этот человек? Зачем он дал тебе это?

– Он бродячий торговец. Его зовут мистер Сиспи. Очень приятный человек. А имя смешное, Сиспи. Он дал мне это, потому что я сама попросила.

– Но что это такое?

– Эти зелья позволят мне остаться молодой, – ответила Птицепес и сжала пузырьки еще крепче. – По крайней мере желтое.

Она показала мне бутылочку с желтой жидкостью.

– И как долго ты будешь молодой? – спросил я робко. Тень снова нашла на солнце.

– Вечно, – ликуя воскликнула сестра и разрыдалась от страха и радости.

Я обнял Птицепес и, мокрый от ее слез, задал новый вопрос:

– А что будет, если выпить голубого зелья?

Она ответила не сразу.

Даже теперь, когда я стал сильно старше, я не могу сказать определенно, что означает слово «маг». В тот день для Джо-Сью, рожденного и выросшего в индейском племени, где магия постоянно вплеталась в повседневную жизнь, оно обозначало кого-то, кто, по-видимому, обладал силами или знанием, которых у самого Джо-Сью не было. Возможно, другого смысла у этого слова просто нет; и с этой точки зрения для Джо-Сью и Птицепес, какими они были тогда, мистер Сиспи, вне всякого сомнения, казался магом. Вот как Птицепес описывала свою встречу с ним:

– Я сидела за камнем и высматривала Кружащихся демонов и вдруг позади меня раздался голос он шептал СИСПИ СИСПИ я обернулась быстрей всякого демона и увидела его там и он знал мое имя. Птицепес прошептал он, и это прозвучало так резко потому что говорил он так мягко и вздыхал словно ветерок но весь мир был его шепотом и это было как заклинание. Птицепес ты красива, спросил он, и если он так спросил то так оно и было и потому я ответила, да да я красива раз ты так говоришь и он сказал да ты красива но Птицепес ты умрешь и это прозвучало так же резко как и мое имя и я заплакала. Сиспи, плакала я, Сиспи. Но такая у него была улыбка в ней было солнце и лето тоже он улыбнулся и я больше не хотела плакать. Мир полон тайн, сказал он, и сюрпризов. Вот я говорю Сиспи у тебя за спиной и удивляю тебя. С секретом в мешке. Я странствую, сказал он, и ищу таких как ты а такие как ты ищут еще таких же и передают им мой маленький секрет. Красота его такова: с его помощью ты сохранишь свою красу, ты не умрешь, ты получишь дар времени и сможешь добраться до всего, что захочешь увидеть, и отыскать все, что захочешь узнать, совершить все, что захочешь сделать, стать всем, чем хочешь быть. А страшное в нем таково: все, кто владеет секретом, в конце концов хотят от него отказаться, однажды они падают на землю под его тяжестью, как под той последней соломинкой, которая переломила спину верблюду и заставила его пройти сквозь игольное ушко. Потом он дал мне эти зелья: желтое для солнца, света и жизни, а голубое – для вечности, покоя и освобождения, когда оно мне понадобится. Жизнь – в желтой бутылочке, а смерть – голубая, как небо, ледяная и голубая, как сталь, так он сказал. Он выглядел очень плохо: бедное платье торговца, а за спиной тяжелый мешок с заплатками, на которых были рисунки, и он повернулся, чтобы уйти. Тогда я сказала ему, что у меня есть еще брат по имени Джо-Сью, или Рожденный-от-Мертвой, и что сегодня он становится мужчиной – может быть, у тебя есть секреты и для него? Для юного Рожденного-от-Мертвой, сказал мистер Сиспи, у меня тот же секрет, что и для тебя. И прежде чем уйти совсем, он сказал еще: для тех, кто не выпьет из голубой бутылки, есть только одно место на свете, других я не знаю; я отправлюсь туда сейчас, и однажды, если ты не станешь пить из голубой бутылки, ты сможешь пойти туда вместе со мной. И он добавил напоследок: скажи своему брату Рожденному-от-Мертвой, что все орлы в конце концов прилетают в гнездо, а все моряки в конце концов сходят на свой берег. СИСПИ СИСПИ, прошептал он ветру, потом содрогнулся и исчез.

Птицепес обычно не была столь многословна, поэтому Джо-Сью удивился бы, услышав из ее уст такой длинный рассказ, даже если бы она говорила о погоде. Ну а так история просто сразила его наповал. Птицепес засунула руку в глубокий карман своих лохмотьев и выудила оттуда вторую пару пузатых бутылочек, точно таких же, как те, что она гордо показывала недавно. Это были его, мои бутылочки. Желтая с вечной жизнью и голубая с вечной смертью. Джо-Сью схватил подарок и убежал с ним в вигвам, где откинул лежанку, на которой спал, выкопал в земле ямку и зарыл туда бутылочки. Когда он снова вышел наружу, желтая бутылочка сестры была пуста, а осколки голубой валялись на камне, где сидела Птицепес.

– Смерть, – проговорила она. – Смерть смерти.

Джо-Сью из своих бутылочек не сделал ни глотка. Вскоре это должно было разделить их.

После долгого молчания, во время которого расстояния растянулись, как вселенные, во все стороны, Птицепес наконец заговорила со своей обычной решительной суровостью:

– А теперь ступай, Джо-Сью. Ступай в город.

И я спустился с плато аксона на равнину Кружащихся демонов, которых я был приучен бояться; но невысокие вихри, которые возникали на этой бесплодной равнине, вскоре оказывались, как и говорила сестра, обычным ветром, поэтому, без труда уклоняясь от них, я добрался до города без приключений. В городе я увидел автомобили, и прачечные, и музыкальные автоматы, и одетых в пропыленную одежду людей с каким-то отчаянием в глазах; я увидел, как все это скрывается за дверями и заборами и таится в коридорах, но сам, думаю, оставался незамеченным. В конце концов я насмотрелся вдоволь; то, что я видел, навсегда заразило меня, хотя я еще не понимал этого, точно так же, как была заражена Птицепес.

И в городе жили белокожие люди.

На обратном пути со мной произошел любопытный случай. Я заметил на камне, примерно на высоте плеч, сидящего орла, который смотрел прямо на меня. Не скрою, что я остановился как вкопанный. Это был взрослый, жестокий на вид орел чудовищных размеров. Я медленно, очень медленно подходил к птице все ближе и ближе. Орел не шевелился и не выказывал страха, будто ожидал моего прихода. Я протянул к орлу руки, и птица мирно прильнула ко мне. Еще одно поразительное событие этого поразительного дня. Несколько мгновений я держал орла и гладил его, а потом вдруг птица – и это было так же неожиданно, как и ее прежнее спокойствие, – начала яростно вырываться. Само собой, я моментально раскрыл объятия, но орел уже успел оцарапать мне грудь своим могучим клювом. Потом он улетел. Я долго смотрел птице вслед; можно сказать, частица меня улетела вместе с орлом.

– Взлетающий Орел, – раздался у меня за спиной голос Птицепес. Она видела все, что произошло. – Вот подходящее имя для тебя. Взлетающий Орел. Зачем иначе этот орел, прежде чем напасть на тебя, подошел к тебе? Это твое воинское имя и никак иначе, – добавила она.

– Взлетающий Орел, – громко сказал Джо-Сью. – Да.

– Этому имени нужно соответствовать, – сказала Птицепес.

– Да, – ответил я.

– И теперь самое время начать, – сказала она.

Птицепес легла на камень, с которого она наблюдала за моей встречей с орлом, и высоко задрала свою потрепанную юбку.

Так в один день я получил возможность жить вечно, нарушил закон аксона, получил благодаря знамению воинское имя и потерял девственность с собственной сестрой. По мне, так всего этого вполне достаточно для того, чтобы почувствовать: когда тебе исполняется двадцать один год, начинают происходить особенные вещи.

IV

Шаман вошел в вигвам Взлетающего Орла с магическим посохом в руках, которым он потряхивал с видом мрачного школьного учителя-садиста, полный глубокого сожаления о том горе, которое он любил причинять. Шаман говорил, что любит причинять боль другим, только когда его к этому вынуждает долг, потому что он любит свою работу. Шаман походил на огромного неуклюжего моржа c бусами, а Взлетающий Орел был для него напряженной, молчаливой и тихой устрицей.

– Прошу простить за вторжение, – скорбным голосом произнес шаман. – Но мне кажется, нам нужно обсудить одно деликатное дело…

(Взлетающий Орел обратил внимание на рот шамана – по его углам была видна слюна.)

– Гм, – продолжил шаман. – Не знаешь ли ты случайно, где… она?

Как и большинство аксона, шаман не хотел признавать право Птицепес на воинское имя; и так же, как большинство аксона, он забыл, как ее звали раньше.

– Нет, – ответил Взлетающий Орел. – Но здесь ее нет. У аксона ее нет.

– Совершенно верно. Надеюсь, ты понимаешь, что это ставит нас с тобой в довольно неловкое положение? По отношению к закону, так сказать.

Все было очень просто. Исчезновение Птицепес означало, что Взлетающий Орел, следующий за ней по старшинству и единственный член ее семьи, должен держать ответ перед племенем. Поскольку нарушительницу закона нельзя было наказать, ее вина ложилась на Взлетающего Орла. Наказание было только одно: изгнание.

То, что Птицепес сказала ему перед уходом, сводилось к следующему: «Сегодня я снова видела Сиспи. Мы уходим». Сказано это было еще в предрассветные часы. И только потом Взлетающий Орел сообразил, что лет ему сейчас ровно столько же, сколько было сестре в день, когда она впервые повстречала бродячего торговца. Тридцать четыре года, три месяца и четыре дня. Словно его будущее вдруг соприкоснулось с ее прошлым.

Уход сестры стал неожиданностью для Взлетающего Орла, однако они стали отдаляться друг от друга еще с тех пор, как он отказался выпить желтый Эликсир. Взлетающему Орлу было тошно видеть, что его сестра застыла в неизменном возрасте: каждая клетка день за днем в точности воспроизводилась, каждый выпавший волос на голове заменялся новым. Что касается Птицепес, то для нее видеть, как младший брат медленно, но неуклонно становится ее ровесником, было постоянным отказом от себя и от принятого ею когда-то решения. Знакомство с желтым Эликсиром стало главнейшим событием ее жизни, но тут Взлетающий Орел отказался следовать за ней.

Они даже несколько лет не занимались любовью; и им обоим очень этого не хватало. Теперь, подумал Взлетающий Орел, у нее есть Сиспи. Женщина бродячего торговца – какой грустный финал.

Шаман откашлялся. Взлетающий Орел заставил себя прислушаться к его витиеватым словоизлияниям.

– Здоровье, – сказал морж напыщенно, – очень хитрая штука. Ужасно хитрая. Весь фокус вот в чем: для полной уверенности нужно всегда оказываться на шаг впереди. Это еще сложнее, чем крадущийся микроб, если, конечно, ты понимаешь, о чем я. Нужно успеть поймать червя, прежде чем он извернется, хм-хм.

Аксона были просто одержимы здоровьем и чистотой. На эту тему у них в запасе имелось больше метафор, чем у самого дикого ипохондрика.

– Боюсь, что сейчас (лицо шамана превратилось в трагическую маску) остов преступления категорически против тебя, дружище.

– Состав, – подал голос Взлетающий Орел.

– Вот именно. Категорически против. Температура поднимается. Плато лихорадит, если ты улавливаешь мою мысль. Кое-кто даже советует прибегнуть к небольшому кровопусканию (губы шамана слегка скривились в изящном отвращении), но, конечно, я не совсем согласен с этими людьми. Прошу заметить, я понимаю их точку зрения. Просто не могу согласиться. Должно быть, мешает мое либеральное воспитание.

– Что вы предлагаете? – поинтересовался Взлетающий Орел.

– А? Что я предлагаю? Ага. Стало быть, ты хочешь это знать? Процитирую одну из заповедей аксона, и поправь меня, если я ошибаюсь: «Все, что Неаксона, Нечисто». Боюсь, мы не можем позволить заразе находиться здесь, пойми. Она распространяется быстрее лесного пожара. Не успеешь оглянуться, как, бац, появляется болезнь. Дело, естественно, не в тебе. Всегда думал, что ты скорее жертва, чем преступник. Но вот как все обернулось, и ничего не поделаешь, боюсь, из-за нее тебя ждет наказание. И если уж на то пошло, возможно, ты уже заражен.

– Так что вы предлагаете?

– Я тебе скажу. Я тебе СКАЖУ. Сегодня вечером, после наступления темноты – следишь за моей мыслью? – почему бы тебе не уйти куда глаза глядят? Это избавит всех нас от кучи неприятных сцен. Вот что я предлагаю. Подумай об этом. Мне очень жаль, что так вышло.

Оставшись в вигваме один, Взлетающий Орел откинул циновку и принялся копать ножом землю. Вскоре они обе уже были у него в руках: и желтая, и голубая.

– Если уж мне суждено жить дальше на равнинах, – сказал он себе, – то по крайней мере у меня будет одно преимущество.

И он выпил Эликсир жизни до дна. Вкус у него был горько-сладким. Голубую бутылочку Взлетающий Орел спрятал в карман.

Выше я уже упоминал, что жизнь с аксона во многом подготовила меня к острову Каф. В частности, таким образом: она научила Взлетающего Орла тому, что в одержимости есть сила.

Город назывался Феникс, потому что когда-то давно он восстал из пепла другого города – тот был гораздо больше и тоже назывался Феникс, но его уничтожил великий пожар. Никто не знал, почему старому городу дали такое имя. Новый Феникс был значительно меньше предыдущего.

Проезжая по улицам таких городков, как Феникс, Ливия Крамм внимательно за всем наблюдала, хотя и напускала на себя вид томный и скучающий. Миссис Крамм была хищницей в обличье человека: с совершенно нездоровой алчностью она насыщалась любовным пылом мужчин. Она выжала все жизненные соки из несчастного мистера Крамма, несуразного миллиардера небольшого роста и в очках, после чего он, шепча слова благодарности, испустил в ее сокрушительных объятиях дух и оставил ей все свои миллиарды. Кроме того, мистер Крамм оставил молодой супруге свои автомобили, лошадей, поместья в Америндии и на Кавказе и, что самое главное, яхту. А если в мире и существовало нечто, способное соблазнить миссис Крамм сойти на время с пути соблазна, это было море. То была их общая с мистером Краммом любовь: единственная их общая любовь.

– У мистера Крамма, – частенько говаривала миссис Крамм в те дни, когда еще не облагородила свою речь, – была излюбленная морская шутка. Если вдруг моряк на корабле почувствует себя грустно или растерянно, так заявлял мистер Крамм, ему нужно вспомнить про нежности. Понимаете, промежности. У него было ужасное чустваюмара. Он, в некотором смысле полиглот, называл меня своей юнгфрау. А когда я однажды спросила, почему он так меня зовет, то он моментально ответил: мол, детка моя, называть тебя фройляйн уж никак нельзя! Хоспади, вот такое чустваюмара. Я люблю остроумных мужчин. Особенно тех, у которых есть морское прошлое.

В тот день, когда миссис Крамм повстречала Взлетающего Орла, она была уже гораздо более изысканна и менее разборчива. Она любила мужчин молодых, но не слишком; высоких, но не слишком; светлокожих, но с легким темным оттенком. Другими словами, она принимала их такими, какими они были. В городах вроде Феникса она всегда внимательно за всем наблюдала, поскольку в таких местах было полно достаточно молодых, достаточно высоких безнадежно неустроенных кандидатов любых оттенков.

При виде Взлетающего Орла сердце Ливии Крамм учащенно забилось. Охотничий азарт никогда ей не приедался. Вот это да, мелькнула у нее в голове мысль.

– Эй, ты, большеглазый, – позвала она. – Ку-ку.

Этот зов заставил Взлетающего Орла прервать ленивую прогулку и поднять глаза. Пустая жестянка, которую он гнал перед собой, загремела еще раз и замерла.

– Работа нужна?

– А что нужно делать? – спросил Взлетающий Орел, стараясь не показывать свое воодушевление.

– Зарабатывать деньги, что же еще, – гаркнула в ответ миссис Крамм. – Разные поручения. Что-то типа того.

Взлетающий Орел обдумывал услышанное от силы мгновение. Потом смело приблизился к длинной машине миллиардерши.

– Мадам, – произнес он, – там, откуда я родом, есть одна поговорка. Живой пес лучше мертвого льва, но смерть предпочтительней бедности.

– Чувствую, мы с тобой замечательно поладим. Мне нравятся мужчины с мозгами.

Покуда машина мчала их дальше, Взлетающий Орел мысленно сказал себе, что им снова управляет женщина старше его. Но он не имеет ничего против – сразу же пришла следующая мысль. Я умел приспособиться к любым условиям, был скорее хамелеоном, чем орлом, и всегда лучше реагировал, чем действовал. Впрочем, миссис Крамм выглядела вполне подходяще для активных действий.

V

Николаса Деггла Взлетающий Орел сразу же невзлюбил. Во-первых, он не мог взять в толк, кто он миссис Ливии Крамм. Казалось, Деггл лишь изредка показывает ей магические фокусы и получает за это крупные суммы – или разные драгоценности.

– Это подарки, дорогой, – объясняла миссис Крамм. – Николас – мой хороший друг, и, что еще важнее, он гений. Настоящий злой гений. Могу я преподнести своему другу подарок?

Взлетающий Орел не видел в Николасе Деггле ничего гениального, за исключением, может быть, гениальной способности с изящной непринужденностью принимать щедроты от своей благодетельницы. Ничто – ни его темное утонченное одеяние, ни его перстни и духи, ни роза в петлице – не говорило о том, что он нуждается в подарках.

Пока еще незнакомый с опустошительными последствиями возраста, Взлетающий Орел не способен был понять причины столь сильной зависимости Ливии от Деггла. По мере того как она старела, она все больше увлекалась сверхъестественным. Она погружалась в таро, священные писания, каббалу, хиромантию, в общем, во все, что свидетельствовало о том, что в действительности мир – это гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, и физический конец, по сути дела, вовсе не конец. Поскольку Деггл не только активно разделял интересы миссис Ливии, но был в этих областях гораздо более сведущ, та находила его совершенно незаменимым.

У Деггла была привычка всегда носить с собой один предмет, который он называл волшебной палочкой. Вещица эта была занятной: цилиндрической формы, около шести инчей длиной, слегка изогнутая. И самое поразительное – палочка Деггла была искусно выточена из цельного камня. Ничего подобного Взлетающий Орел в жизни не видел.

– Где вы нашли эту палочку? – спросил он однажды Деггла. Тот недоуменно взглянул на него и ответил:

– Это стебель Каменной розы; я отломил его собственными руками.

Взлетающий Орел почувствовал себя глупо; но, задав такой вопрос, он сам напросился на издевку.

Волшебной палочкой Деггл пользовался во время нечастых демонстраций своего магического искусства, когда он, длинноносый и мрачный, в черном плаще, творил чудеса из воздуха. Зрелище производило впечатление даже на Взлетающего Орла, что настроило его против Деггла еще сильнее. Маг никогда не раскрывал своих секретов, но за эти трюки Ливия его обожала.

Однажды, после очередного сеанса, миссис Крамм тоже пожелала продемонстрировать свои сверхъестественные способности. Он властно поманила Взлетающего Орла.

– Иди присядь со мной, дорогой, и позволь Ливии прочитать линии на твоей ладони.

Взлетающий Орел неохотно повиновался. Ливия долго рассматривала его ладони, сжимала, мяла их, водила по ним пальцем; потом напустила на себя вид величайшей серьезности.

– Ну что же, дорогой мой Орел, – произнесла она. – У тебя ужасная рука.

Сердце у Взлетающего Орла екнуло.

– Ты точно хочешь знать, что я там увидела? – строго спросила миссис Крамм.

Послушать ее, так может показаться, что у меня есть выбор, подумал Взлетающий Орел. Заглянув в ее нетерпеливые глаза, в которых поблескивало роковое знание, он кивнул.

Ливия Крамм опустила веки и нараспев произнесла:

– Ты будешь жить долго и перенесешь всего одну серьезную болезнь. Эта болезнь будет болезнью разума, но ты излечишься от нее, хотя она может сильно повлиять на твою карьеру. Ты никогда не женишься и не будешь иметь детей. Никакой профессии ты не приобретешь, и большого таланта в тебе нет. Удача не будет тебе сопутствовать. Твой удел – быть ведомым другими; в конце концов ты примешь его. Но самое главное – ты опасен для окружающих. Ты принесешь боль, горе и страдания всем, кого знаешь. Не преднамеренно; по натуре ты добрый человек. Но злые ветры следуют за тобой всюду. Там, где ступаешь ты, ступает Смерть.

Чтобы унять дрожь в руках, Взлетающему Орлу пришлось напрячь мышцы. Сама того не зная, Ливия Крамм в точности повторила проклятие его рождения и настоящего имени.

Она подняла голову и улыбнулась, словно желая утешить.

– Но ты очень привлекательный мужчина, – закончила она обычным голосом.

Следом за Ливией улыбнулся и Деггл.

День ото дня зависимость миссис Крамм от Деггла росла. Что бы ни предложил Взлетающий Орел – направить ли яхту туда, перезимовать ли здесь или даже пообедать в том или в другом месте, – головка миссис Крамм неизменно совершала вопросительный полуповорот в сторону Деггла, и только после этого она либо с радостью соглашалась, либо мягко отвергала предложение. Все это немало раздражало Орла. Принятые решения не обсуждались.

Более всего Взлетающему Орлу досаждали две фразы. Одна принадлежала Ливии Крамм. Когда бы с мрачных уст Деггла ни слетело очередное темное соцветие глубокомысленных слов, Ливия неизменно горячо хлопала в ладоши на манер молоденькой девушки пубертатного возраста, которой за розовым кустом показали что-то неприличное, и восклицала (а в ее восторге проскальзывал тщательно выработанный акцент): «Да неужто это сам Деггл соблаговолил заговорить с нами». Шутка эта нравилась ей чрезвычайно. Взлетающий Орел всякий раз поджимал губы и уходил в себя.

Автором второй фразы был как раз Деггл. На вилле миссис Крамм на южном побережье Мориспании он всегда появлялся и исчезал неведомым образом, неспешно заходил в нее и так же выходил. И каждый раз, покидая виллу, Деггл без улыбки махал рукой и говорил:

– Эфиопия!

Эта сложная и чудовищная шутка корнями восходила к архаическому имени этой уединенной, отгородившейся от всего мира местности (Абиссиния – I'll be seeing you – Увидимся…) и портила настроение Взлетающему Орлу, стоило ему услышать ее. Эфиопия. Эфиопия. Эфиопия.

Присутствие Деггла иногда заставляло Взлетающего Орла задуматься о том, способен ли он вынести назначенную ему судьбу.

Став личным жиголо Ливии Крамм, Взлетающий Орел прожил при ней двадцать пять лет. Резоны были самыми простыми: в его распоряжении имелось больше времени, чем у любого существа во вселенной, но не было денег. У Ливии же было много денег, но очень мало времени. Таким образом, предоставляя в распоряжение миссис Ливии небольшое количество своего времени, Взлетающий Орел приобретал изрядную часть ее наличных. Решение, которое он принял, было чрезвычайно циничным, рожденным отчаянием и не обещавшим ему никаких возможностей мертвенным будущим, которое со всей очевидностью ожидало его до того момента, как в городе Феникс миссис Крамм заметила его. Вполне возможно, что он мог бы чувствовать за собой большую вину, если бы не одна важная деталь: Ливию Крамм он не любил.

Ливии Крамм было сорок пять лет, когда она повстречала Взлетающего Орла, и тогда в ней можно было найти лишь остатки былой красоты, но при этом значительную сексуальную притягательность и магнетизм. С тех пор, к семидесяти годам, сексуальная притягательность миссис Крамм исчезла. А магнетизм превратился в надоедливое, клаустрофобное приставание. Ливия яростно цеплялась за Орла, словно желала умертвить его на себе, как это вышло когда-то давно с уже забытым мистером Оскаром Краммом. На людях ее костистая лапа никогда не отпускала его; наедине с ним она лежала, положив голову ему на колени и обхватив свои ноги руками так крепко, что костяшки пальцев белели; в постели она обнимала его с силой просто поразительной – нередко он чуть не задыхался. Если Ливия вдруг замечала, что Взлетающий Орел разговаривает с другой женщиной, то немедленно нависала над ними и принималась отпускать своим хриплым каркающим голосом такие вульгарные и оскорбительные замечания, что несчастная дама спешила спастись бегством. После этого миссис Ливия тоном девочки-скромницы (это было тошнотворное зрелище) приносила Взлетающему Орлу свои извинения:

– Ах, прости меня, дорогой, я, наверно, испортила тебе все веселье?

Деваться от миссис Крамм было просто некуда.

Деггл появился на сцене сравнительно недавно – всего каких-нибудь восемнадцать месяцев назад. Появление мага сделало жизнь Орла еще более невыносимой, поскольку с этих пор он перестал быть тем единственным, кто помогал Ливии определяться с ее шагами на тривиальном пути неуклонного умирания. Он был просто символом ее людской власти, воплощением мужской физической красоты – и размышления никак не входили в круг его обязанностей. Он был ее прибежищем от разрушительного потока одряхления.

– Мой Орел не знает, что такое старость, – гордо заявляла иногда она. – Взгляните на него: в пятьдесят один год (в день первой встречи Взлетающий Орел сбавил себе с десяток лет) он выглядит не старше тридцати. Наглядный пример пользы хорошего секса.

Вежливые знакомые миссис Крамм обычно отвечали:

– Он не единственный пример, Ливия. Вы выглядите просто невероятно, поверьте.

Это и было настоящей целью ее замечания. Но таких знакомых оставалось все меньше и меньше.

Единственной дозволенной Взлетающему Орлу возможностью контакта с реальным окружающим миром был Николас Деггл. И время от времени Орлу приходилось пользоваться этой возможностью, до того ему было тесно и душно в навязчивом обществе миссис Крамм. Взлетающий Орел старательно убеждал себя, что относится к Николасу Дегглу как к шлюхе Ливии в социальном плане, притом что он сам был ее шлюхой в сексуальном смысле; но Деггл слишком часто брал верх в их разговорах, чтобы его можно было целиком вписать в это определение.

Деггл откинулся на спинку парчовой софы.

– Сомнений больше нет, – протянул он. – Ливия Крамм – чудовище.

Взлетающий Орел ответил молчанием.

– La Femme-Crammpon, – продолжил Деггл и разразился пронзительным смехом, похожим на фальцет.

– Что?

– Мой дорогой Орел, я только что все понял. Знаете ли вы, к кому на крюк вы попали?

Деггл снова зашелся смехом от своей совершенно непонятной шутки.

Взлетающий Орел попросил объяснений:

– Давайте. Растолкуйте, что к чему.

– Да ну что вы, дорогой мой, ведь она la Femme-Crampon! Женщина-крюк! Старуха из моря, если так понятнее! Сама костлявая!

От неудержимого смеха Деггл схватился за бока. (Я сидел неподвижно, побледнев как полотно. В такие минуты Николас Деггл меня пугал.)

– Все сходится, – выдавил Деггл сквозь душащие его спазмы. – Она достаточно стара. Она достаточно уродлива. Она живет морем. Она высматривает по пути молодых бродяг вроде вас, хоть лично вы и не так молоды, как кажется. После этого она цепляет вас на крючок и трясет, тормошит и дергает, пока из вас весь дух не выйдет вон. Ливия Крамм – гроза путешественников! А что – она даже привила вам любовь к морю, чтобы легче было вами управлять! Бедный морячок, несчастный красавчик матрос – вот кто вы такой. Вы всего лишь ходячий труп с костлявой на плечах, ее ноги крепко-крепко обхватывают вас и подобны мертвой петле, которая, пока вы с ней боретесь, все туже и туже затягивается вокруг вашей – ха-ха – трахеи.

– На вашем месте я бы и бороться не стал, – закончил Деггл, утирая слезы.

Вот другой отрывок из разговора Взлетающего Орла с Николасом Дегглом:

– Вас никогда не интересовала судьба старого Оскара Крамма?

– Не особо, – отозвался Взлетающий Орел. У него было слишком много других тем для размышлений.

– Против этой старой людоедки у него не было ни единого шанса, – сказал тогда Деггл. – Знаете, ходят слухи, что он отдал концы, занимаясь с ней любовью? Интересно, не было ли у него следов укусов на шее?

– Вы хотите сказать… – начал Взлетающий Орел.

– Все возможно, – улыбнулся в ответ Николас Деггл. – Знаете, он был совсем не стар. И если Ливии вдруг придет в голову, что вы стареете, то она может начать подыскивать вам замену.

– У вас нет абсолютно никаких причин… – снова начал Взлетающий Орел, но Деггл опять его перебил. В разговоре с этим мрачным шутником Орлу удавалось закончить лишь считаное число фраз.

– Я хотел сказать только, что по непонятным причинам питаю к вам привязанность и мне не хотелось бы, чтобы вы, такой красавчик, закончили столь же печально, как некоторые.

После этого разговора Взлетающий Орел ловил себя на том, что следит за миссис Крамм; и когда она обвивала его руками или ногами, он вспоминал, как умер Оскар Крамм, и начинал нервничать. В итоге переживания несколько раз пагубно сказались на его мужских способностях, и после таких конфузов миссис Крамм задумчиво хмурилась, поджимала губы и лишь потом принималась уверять его, что ничего страшного не произошло. Она выпивала немного воды из кувшина, который всегда стоял на ее прикроватном столике, окруженный великим множеством таблеток, поворачивалась к Орлу спиной и засыпала.

Одной ночью Взлетающему Орлу приснился поразительный сон. Кошмар. Ливия Крамм крепко обхватила его горло тонкими руками и давила, давила большими пальцами. Во сне он тоже спал и проснулся, лишь когда почувствовал, что жизнь выдавливают из его тела. Он вступил в борьбу, пытаясь освободиться, и, когда он это делал, она непрерывно превращалась во всевозможные мокрые, отвратительно пахнущие, бесформенные скользкие вещи. У него не получалось ухватиться за нее, а она все крепче сжимала его горло. И уже теряя сознание, он выдавил из себя такие слова:

– Ты старая, Ливия. Ты жалкая старуха. Ты не найдешь никого другого.

И вдруг (он ничего не видел, ибо в глазах у него потемнело) миссис Крамм ослабила хватку. Он услышал ее голос:

– Да, мой Орел, моя вольная птица. Ты прав.

Проснувшись на следующее утро, Взлетающий Орел обнаружил, что Ливия Крамм умерла и окоченела, а руки ее застыли, впившись пальцами в ее же собственное горло. Графин был опрокинут, таблеток на столике заметно поубавилось.

И только позднее Взлетающий Орел неожиданно обнаружил, что его драгоценная бутылочка с голубой жидкостью, со снадобьем, сулящим освобождение, исчезла. Он бросился разыскивать Деггла, которого обнаружил раскинувшимся в привычной позе на парчовой софе в гостиной, в неизменном темном одеянии, на этот раз весьма уместном.

– Ливия была не из тех, кто кончает жизнь самоубийством, – сказал Взлетающий Орел.

– О ком это вы говорите, глупый мальчишка? – спросил его Деггл. – Она была стара.

– Вы ничего не знаете о некоей бутылочке? Она принадлежала мне, а теперь ее нет, – поинтересовался тогда Взлетающий Орел.

– Вы переволновались, – отозвался Деггл. – Вы мне нравитесь, я уже говорил это. Все, что вам нужно, – это уехать от всего этого подальше. Берите яхту. Плывите в открытое море. Море такое, ха-ха, голубое.

Что говорить человеку, который мог быть, а мог и не быть убийцей, который, может быть, спас вам жизнь, а может быть, и нет?

– Судьба замечательно бережет вас, – улыбнулся Деггл. – Должно быть, у вас есть ангел-хранитель.

Или дьявол, подумал про себя Взлетающий Орел.

По завещанию я получил деньги, а яхта досталась Дегглу. Причиной смерти было названо самоубийство.

Поскольку Дегглу яхта была не нужна, а я отчаянно стремился бежать, я принял его предложение и отправился в плавание к неизвестным портам – в полном одиночестве, впервые за четверть века.

VI

Он был леопардом, меняющим свое логово; ловким увертливым червем. Текучим песком и уходящим отливом. Он напоминал круговорот времен года, был пасмурным, как небо, безымянным, как стекло. Он был Хамелеоном, вечно меняющимся, всем для всех и ничем ни для кого. Он превращался в своих врагов и поедал друзей. Он был всем чем угодно и ничем.

Он был орлом, царем птиц – но был и альбатросом. Она обвилась вокруг его шеи и умерла, и мореход сделался альбатросом.

Не имея большого выбора, он выжил и направлял судно от одного неведомого берега к другому, зарабатывая себе на пропитание, заполняя пустые часы досужных дней бессмысленных лет. Удовольствия без радостей, достижения без целей, парадоксы на его пути поглощали его.

Он видел то, что большинству людей не удается увидеть за всю свою жизнь. Вот что он видел.

Нагую деву, распятую на песке незнакомого пляжа, по бедрам которой к своей цели ползли гигантские муравьи; он слышал ее крики и проплыл мимо.

Человека, пробующего голос на краю утеса: голос незнакомца был то высоким и жалобным, то низким и мрачным, то тихим и вкрадчивым, то резким и скрипучим, то напитанным болью, как кусочек хлеба – медом, то сверкающим от смеха, то голосом птиц или голосом рыб. Он (проплывая мимо) спросил человека, чем тот занимается. Человек прокричал ему в ответ – и каждое его слово было словом иного существа: «Я выбираю себе подходящий голос». Чтобы это крикнуть, человек подался вперед, потерял равновесие и сорвался вниз. В его вопле был только один голос; камни у подножия утеса оборвали его, отпустив на волю все заключенные в нем голоса.

Нищего на плоту, дрожащего от голода и жажды, и рыб, которые сами выскакивали из океана, попадали в его миску для подаяний и умирали для него.

Занимающихся любовью китов.

И множество других вещей; но нигде в морях, при всей безмятежности вод, при всех чудесах за изогнутым жидким горизонтом, не заметил, не почуял и не услышал он своей смерти.

Смерть: голубой флюид, голубой, как море, исчез в бездонной глотке чудовища. Оставалось только жить. Отказавшись от прошлого, забыв родной язык ради языков архипелагов мира, забыв об обычаях предков ради обычаев тех стран, мимо которых он проплывал, забыв и помышлять об идеалах перед лицом тех постоянно меняющихся и противоречивых идеалов, с которыми ему приходилось сталкиваться, он жил, делая то, что ему выпало делать, думая так, как от него требовалось, становясь тем, чем его желали видеть, надеясь только на то, на что позволено было надеяться, и выполняя все это так ловко, с такой естественной легкостью, словно на все это была его воля, и потому нравился всем встречным. Он любил многих женщин – без труда приспосабливаясь к потребностям и желаниям любой из них.

Несколько раз он менял имя, которым представлялся людям. Его лицо было таким, его кожа была такой, что во многих странах он мог легко сойти за местного жителя; и он пользовался этим, оборачивая свое проклятие себе на пользу. Он должен был менять свои имена, иначе его бессмертие могли бы раскрыть. И бессмертие же гнало его вперед: никогда не переставал он искать такие места, где был бы неизвестен или забыт.

Он убивал борцов за свободу для тиранов; в свободных краях он поносил тиранию.

Среди пожирателей мяса он восхвалял дающую силу плоть животных; среди вегетарианцев он рассуждал о душевной чистоте, коей можно добиться, отказавшись от такой плоти; среди каннибалов он пожирал своих товарищей.

Он был мягок по своей природе, но тем не менее некоторое время служил палачом, совершенствуясь в умении владеть топором и ножом. Несмотря на то что он считал себя хорошим человеком, он предал множество женщин. Лишь очень малому их числу удалось бросить его: обычно он делал это первым.

Прошло достаточно времени, пока он вдруг понял, что так ничего и не узнал. Он много видел и испытал, сошелся с тысячами людей и потерял счет своим преступлениям, но опустел внутри; ухмылка без лица, вот чем он стал. Кивок согласия, поклон принятия, не более.

Его тело оставалось в идеальном состоянии; разум был все так же светел. Снова и снова он проживал один и тот же физиологический день. Вот его тело: страна, над которой никогда не заходит отсутствующее солнце.

Однажды, качаясь на волнах посреди очередного моря, он сказал вслух самому себе:

– Я хочу стать старше. Не умереть – просто стать старше.

Ответом ему был насмешливый крик чайки.

Взлетающий Орел начал методичные поиски Сиспи и Птицепес. Он вернулся к берегам Америндии и направился вглубь страны, до земли аксона и Феникса, города, откуда тянулся весь этот холодный след. Безрезультатно. Казалось, Сиспи и Птицепес никуда не уезжали. Просто исчезли, и все.

– Сиспи? – переспрашивали его люди в Фениксе. – Какое дикое имя. Должно быть, иностранец?

После неудачи в Фениксе Взлетающий Орел решил отбросить всякую систему. Он наугад вел свою яхту по морям, каналам, рекам, озерам, океанам и, когда где-то причаливал, спрашивал, не знает ли кто-нибудь о его сестре или о бродячем торговце.

Он понимал, что надежды почти нет; они могли быть в любом месте планеты; они могли сменить имена; могли утонуть или умереть какой-нибудь насильственной смертью; могли, наконец, расстаться.

Только две мысли заставляли Взлетающего Орла продолжать поиски: первая – только Сиспи мог знать способ если не умереть, то по крайней мере вернуть тело к нормальному, уязвимому в той же степени, как и у других людей, состоянию. Сиспи мог сделать так, что Орел начнет стареть.

Вторая была связана с тем давним посланием, которое бродячий торговец передал ему устами Птицепес в день своего первого появления:

Скажи своему брату Рожденному-от-Мертвой, что все орлы в конце концов прилетают в гнездо, а все моряки в конце концов сходят на свой берег.

Сиспи сказал это еще до того, как Джо-Сью стал Взлетающим Орлом; за много лет до того, как у того возникла мысль отправиться в море. Возможно, думал Взлетающий Орел, моряк, Сиспи умеет читать будущее.

Эти мысли не вселяли особого оптимизма, но это было хоть что-то.

Он вспомнил и другое сказанное Сиспи: Для тех, кто не выпьет из голубой бутылки, есть только одно место на свете, других я не знаю.

Раз за разом Взлетающий Орел твердо повторял себе: такое место есть; рано или поздно ты найдешь его, нужно только запастись терпением; а когда ты найдешь его, то узнаешь его тотчас же, ведь его жители будут похожи на тебя. Старые или молодые, они не смогут спрятать от меня глаз. Их глаза будут похожи на мои: все видевшие и ничего не знающие. Глаза выживших.

Но годы уходили за годами. Прошло много лет. Потом еще много лет.

Взлетающий Орел начал задумываться о том, в здравом ли он уме. Возможно, никогда не было никакого Сиспи, никакой Птицепес, шамана и Феникса; может быть, не было даже Ливии Крамм и Деггла. Да. Безумие объясняло все. Он был безумен.

И когда его судно зашло в родной порт – порт Х на мавританском берегу Мориспании, взгляд его был застывшим и отстраненным.

Он подумывал о самоубийстве.

VII

Николас Деггл сидел в просторном шезлонге у самой оконечности самого конца далеко выступающего в море мола, все такой же длинный и темный, а на губах его играла необычайно лукавая улыбочка.

– Уверен, что морская прогулка удалась на славу, не так ли, красавчик? Как ветер? Не слишком сильный? Но и не слишком слабый? Извините, я не очень силен в таких вопросах.

Взлетающий Орел медленно поднял голову. Сомнений больше не было – он действительно сошел с ума.

– Деггл… – начал он.

– Он самый. И никакой другой. Единственный и неповторимый. Но позвольте одно словечко в ваше раковинообразное отверстие: теперь у меня другое имя. Времена меняются, друг мой, а с ними и имена.

– Да, – пораженно согласился Взлетающий Орел.

– Теперь меня зовут Локки. Великий Локки к вашим услугам. Могучий Маг Манипулирует Массой Материала. Дорогой мой, времена теперь тяжелые, приходится приспосабливаться. Все мы слабы. Вот и я – жертва обстоятельств. Я стал своим собственным наследником или своим собственным предком – выбирайте, что хотите, зависит от того, как вы смотрите на ход истории. Путаница с законом ужасная, проблемы с легализацией неразрешимые. Одно хорошо – благодаря вашей любезности я сохранил свое судно. Спасибо.

– Не за что, – прошептал Взлетающий Орел.

– Локки, – повторил Деггл, перекатывая на языке букву Л. – Хорошее имя, не хуже других, как считаете? Отголосок древнего севера или что-то в этом духе. Для артиста звучное имя – залог успеха, по имени нас встречают. Жалко, что с Ливией так вышло, да? По-моему, вы поступили правильно, уплыв тогда отсюда подальше. Наверное, получив такую кучу денег, вы не сразу пришли в себя? Но сейчас-то вам уже лучше, верно?

Глаза.

Глаза Деггла – глаза выжившего, сверкающие нестареющим блеском.

– Деггл, вы…

Деггл по-прежнему умел мастерски перебивать. Он взмахнул унизанной перстнями рукой.

– Ну прошу вас, дорогой мой. Я же говорил вам. Зовите меня Локки. Люди могут услышать.

– Локки. Если вы все еще живы спустя столько лет, то вы должны знать Сиспи.

– Сиспи, – задумчиво повторил маг, – Си-ис-с-пи-и. Что это такое, добрый мой Орел? Название супа? Звучит ужасно знакомо.

– Вам хорошо известно это имя. Сиспи. Сиспи, бродячий торговец. С бутылочками. Ну же, Локки. Голубая бутылочка. Вы же помните Ливию.

Взлетающий Орел пытался вложить в свой голос угрозу, но Деггл только весело рассмеялся.

– М-м-м, – протянул он. – Конечно, Ливия – вы, вероятно, имеете в виду Ливию Крамм, вдову Оскара Крамма, жестяного короля, – она умерла давным-давно. Задолго до того, как на свет появился я. Если бы мой знаменитый предок Николас Деггл был бы жив, он бы точно понял, о чем вы говорите.

Он ослепительно улыбнулся. Очень похоже на улыбку старого Деггла, сказал себе Взлетающий Орел.

– А теперь, – продолжил Локки, – позвольте предложить вам выпить.

Великий Локки жил в караван-сарае в окрестностях Х. Он владел лошадью и домиком-фургоном. При их приближении из фургона выглянула невероятно красивая и очень глупая девушка. Помощница мага.

– Это Лотти, – почему-то смутившись, объявил Деггл. – Локки и Лотти – понимаете?

Внутри Взлетающего Орла нарастало разочарование – вековое разочарование.

– Деггл, – заговорил он, не обращая внимания на выражение муки на лице собеседника. – Перестаньте дурачить меня – сколько можно?

– Но, дорогой мой, – быстро отозвался Деггл, не сводя с Орла немигающих глаз, – ведь это так просто.

Взлетающий Орел был близок к совершению физического насилия, когда Деггл внезапно бросил девушке:

– Свали, Лотти.

За прошедшее время речь Деггла сильно изменилась, опустившись до уровня, соответствующего новому упрощенному уровню жизни, и теперь он допускал в разговоре некоторые обороты, которых раньше за ним не замечалось. Как бы там ни было, но Лотти свалила из фургона и пошла поговорить с лошадью, которая смогла почувствовать себя интеллектуально более развитой, чем хотя бы один человек на свете.

– Похоже, к отправлению на остров Каф вы уже готовы, – сказал тогда Деггл Взлетающему Орлу.

Многое из услышанного от мага Взлетающий Орел не понял, например то, что по пути ему необходимо будет «пройти через врата». Многому он не поверил. Со слов Деггла выходило, что весь путь занимает не одно столетие, состоит из нескольких попыток и, вне всякого сомнения, грозит опасностями. Орел растерялся, но ему было все равно. Речь, несомненно, шла о земле обетованной, которую упоминал Сиспи; туда-то Взлетающий Орел как раз и стремился попасть.

«Твой удел – быть ведомым другими», – сказала ему миссис Крамм; Сиспи, одним легким движением определившего его судьбу, Взлетающий Орел ненавидел все сильнее. Теперь он хотел не только избавиться от тяжких уз бессмертия, но и отомстить.

Утром следующего дня он отправился на долгую прогулку по холмам в окрестностях Х. Он прощался с миром, поскольку, если хотя бы половина того, о чем рассказал ему Деггл, соответствовала истине, существовала большая вероятность того, что ничего этого он никогда не увидит снова.

К полудню он вернулся в порт и начал готовить яхту к отплытию. Деггл даже не заикнулся о том, что желает вернуть свою собственность.

Когда солнце начало клониться к закату, Деггл и Лотти пришли проститься с ним.

– Проходить через врата лучше всего в темноте, – напутствовал его Деггл.

Они помахали ему на прощание.

– Деггл, – спросил Взлетающий Орел, отталкивая от причала яхту, – мне интересно, что вами движет?

– Как сказать, – откликнулся, не переставая лукаво улыбаться, маг. – Может быть, я тоже не слишком люблю этого вашего приятеля Сиспи. А может, и люблю.

– Счастливого пути-и-и, – прокричала Лоти.

– Эфиопия, – сказал Деггл.

Взлетающий Орел уже больше ничего не понимал и ни о чем не думал. Он принял рассказ Деггла безоговорочно и допускал, что, возможно, такое полное согласие – это очередное подтверждение его безумия. Он был твердо настроен, невзирая на обещанные смертельные опасности, следовать инструкциям мага, лишь бы бежать от самого себя. Он собирался сделать то, что было в его силах.

– Туда уходят по собственной воле, – объяснял ему Деггл. – Они выбирают бессмертие. Причина, по которой туда собрался ты, довольно необычна – ты хочешь стать старше. Испытать все прелести физического увядания. А потом, возможно, и смерть. Ты там будешь словно кошка в голубятне – так-то, красавчик. Даже если забыть о том, что тебе нагадала старушка Ливия.

И Деггл долго смеялся над своими словами.

Средиземное море было спокойным, темным и спокойным. Ни ветерка. Чистое небо. Звезды. Взлетающий Орел ненадолго задремал. Проснулся он от ощущения огромной скорости – врата неслись ему навстречу, облака мчались над головой, в воздухе трещало электричество. Он вытянулся у руля и начал править, стараясь противостоять силе, которая грозила раздавить его утлое суденышко в щепки. Потом вдруг у него закружилась голова, он пошатнулся и упал за борт яхты, яхты Деггла, в яростное открытое море. Последнее, что он слышал, был ритмичный гулкий звук, похожий… на хлопанье могучих крыльев.

Мгновение спустя он провалился сквозь дыру в Средиземном в другое море, уже не совсем Средиземное, и волны неспешно погнали его тело к берегу, где, встречая первые лучи нового дня, уже покачивался в своем кресле мистер Вергилий Джонс.

Телу Взлетающего Орла, выброшенного на песчаный берег острова Каф, было тридцать четыре года, три месяца и четыре дня от роду. Всего же его владелец прожил на свете семьсот семьдесят семь лет семь месяцев и семь дней. На основании приблизительного расчета можно сказать, что тело Взлетающего Орла замерло в своем развитии семьсот сорок три года четыре месяца и три дня назад.

Он очень устал.

VIII

– В такой момент, как сейчас, – сказал Вергилий Джонс, – было бы уместно познакомиться. Как вы смотрите на чашечку кореньевого чая, который миссис О'Тул заваривает у нас мастерски по собственному рецепту? Сейчас для него самое время. Никто не может сказать, что в доме О'Тул не соблюдаются приличия.

– Что это на мне – женское платье? – изумленно спросил Взлетающий Орел.

– Совершенно верно, оно самое, – отозвался Вергилий Джонс. – Позвольте объяснить. Всему всегда есть рациональное объяснение, как говорится или, вернее сказать, как говорилось.

– Пожалуйста, извольте, – произнес Взлетающий Орел, чувствуя, что голова раскалывается от боли.

– У вас болит голова, – объявил Вергилий Джонс. – Немудрено. Я почти не удивлен, я этого даже ожидал, в этом нет ничего неожиданного – простите мне маленькую тавтологию. Долгое пребывание в воде, конечно же, голове не на пользу, в ней случается некоторое расстройство… не то, что расстройство желудка, но все-таки. Выражаю вам, сэр, свое глубочайшее сочувствие и осмелюсь предложить чашечку кореньевого чая. При такого рода расстройствах миссис О'Тул настоятельно рекомендует кореньевый чай. Он мчится прямо и верно прямехонько к больному месту, и – хлоп! – вы снова здоровы.

– Что насчет платья? – снова спросил Взлетающий Орел, поднялся на удивительно ослабевших руках и сел, вопросительно повернув голову и торс к собеседнику и вытянув ноги на тростниковой циновке.

– Нет, нет, – засуетился мистер Вергилий Джонс, – на вашем месте я не спешил бы принять вертикальное положение. Для восстановления сил горизонтальное положение подходит значительно лучше. По моему мнению, все трагические случаи погребения живых еще людей происходят именно от этого: горизонтальное положение помогает им прийти в себя – понимаете? Замечу (простите мне этот краткий экскурс в некрологию), что, возможно, людей стоило бы хоронить стоя. Это просто шуточка, ничего плохого я не имею в виду и надеюсь, что вы так все и воспримете.

– Платье, – снова сказал Взлетающий Орел.

– Ах да, конечно – прошу меня простить, – отозвался Вергилий Джонс, – если вам показалось, что я пытался уклониться от ответа на ваш вопрос. Даже в мыслях не имел, сэр. Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем возможность объясниться с вами по поводу этого платья. Все дело в том, что в последнее время я существовал здесь без общества, без собеседников, а посему сейчас получаю огромное удовольствие от возможности общения. Причина появления на вас этого дамского наряда чрезвычайно проста. Дело в том, что, когда мы обнаружили вас на берегу, ваша одежда, чего и следовало ожидать после столь продолжительного пребывания в воде, была немного влажной, если не сказать сырой или, лучше сказать попросту, мокрой насквозь. Мой гардероб в этом доме, к несчастью, очень ограничен; и мы единодушно решили, что самое лучшее – воспользоваться одним из платьев миссис О'Тул. Если это вас как-то смутило, примите наши глубочайшие извинения, но хочу заверить, что все приличия были соблюдены и миссис О'Тул в момент переодевания в комнате отсутствовала.

– Уверен, что так оно и было, – ответил Взлетающий Орел, стараясь успокоить этого говорливого, восторженного человека, а потом, вспомнив о приличиях, добавил:

– Вы спасли мне жизнь, сэр, сердечно благодарю вас. Меня зовут Взлетающий Орел.

– Вергилий Бовуар Чанакья Джонс к вашим услугам, – представился мистер Джонс, с усилием сопровождая свои слова отдаленным подобием поясного поклона, в чем ему большой помехой был избыток плоти на животе. – Миссис О'Тул вскорости присоединится к нам, – добавил он. – Ей пришлось вернуться на берег за моим креслом-качалкой, которое она не могла захватить с собой сразу же, поскольку несла на плечах вас – привязанным.

Вероятно, Взлетающий Орел не сумел скрыть удивления; и мистер Джонс поспешно прибавил:

– Сейчас я, как вы можете заметить, сижу. Стоя я не могу нести кресло. Все дело в ремне, понимаете? При помощи ремня кресло удерживается на спине и переносится; ремень извлекается из моих брюк, удержание коих после этого на моей талии становится проблематичным.

Взлетающему Орлу такое объяснение не показалось удачным, но, в конце концов, это было не его дело.

– Ну да, вполне возможно… – туманно отозвался он, не в первый раз ловя себя на том, что ему свойственно принимать стиль и манеру речи своих собеседников.

Новый приступ головной боли заставил его опуститься на циновку.

– Я бы с удовольствием выпил сейчас кореньевого чаю, если можно, – тихо попросил он.

Поддерживая руками брюки, мистер Джонс суетливо вскочил. Он двинулся через комнатку, щурясь в сторону очага, где над гаснущими углями висел небольшой котелок.

– Чай должен быть теплым, – заметил он и тут же охнул и выругался: – Черт побери!

Нога его зацепилась за ножку низкого шаткого столика. Многочисленные кусочки пазла водопадом хлынули на пол.

– Бес его возьми, – продолжал ругаться мистер Джонс. – Воистину для человечества был черным тот день, когда мои очки разбились. Простите за сквернословие, мистер Орел; телесные изъяны – это наше постоянно несчастье, вы согласны?

– Вы собираете пазлы?

– Собираю ли я пазлы? Нет, мистер Орел, я мастерю их. В годы вынужденного уединения это занятие служит мне единственным развлечением. Надеюсь, со временем я достигну в этой области серьезного мастерства. Сейчас же мое умение придумывать и мастерить пазлы значительно превосходит умение собирать их. Тем более что близорукость здесь совсем не помогает. Ох, что бы я не отдал за пару хороших очков!

Мистер Джонс налил в чашку кореньевого чаю и вернулся обратно, по пути чуть не поскользнувшись на фрагментах пазла. Затем он опустился перед Взлетающим Орлом на прежнее место.

Удивительно, заметил себе Взлетающий Орел, до чего уютно чувствует он себя в этом убогом, но приветливом жилище. Домик, у внутренней стены которого он сейчас лежал, иначе как хижиной назвать было нельзя; две тростниковые циновки, брошенные на земляной, но хорошо подметенный пол на пристойном расстоянии друг от друга, служили кроватями (на одной из них сейчас бессильно покоился его измученный остов). У очага стояли метла и вязанка хвороста. Стены хижины, сложенные из бревен, были промазаны глиной, как и крыша. Очаг из валунов и сейчас перевернутый непрочный стол. Несколько кастрюль. В дальнем углу комнатки старый большой сундук. Стены совершенно голые, не видно никаких украшений. Обстановка была столь же далека от роскоши особняка миссис Крамм в Мориспании, как сама Мориспания от Китая, например. И все же жилище выглядело очень приветливо.

Из-за стен хижины доносились разнообразные звуки. Щебетание птиц. Шелест густого кустарника. Время от времени где-то в отдалении завывала дикая собака. Но не слышно было ни шагов, ни каких-либо других звуков человеческого присутствия. Единственное окошко затянуто куском мешковины, колеблющимся под дуновениями легкого бриза; дверной проем тоже прикрыт мешковиной. Жилище дикарей или потерпевших кораблекрушение. Вергилий Джонс вписывался в подобную обстановку не легче, чем слон в табакерку.

Выражая своим видом внимание и заботу, облаченный в темный поношенный костюм, мистер Джонс сидел на полу. На голове у него находился черный же котелок, живот пересекала золотая часовая цепочка. Золотых часов на ней не было. Обитая в непрезентабельном интерьере, этот человек, отметил про себя Взлетающий Орел, каким-то образом сохранял достоинство. Близорукий болтун-путаник, воплощение сентиментального достоинства, обедневший аристократ с оскорбленной гордостью, мистер Джонс напомнил Взлетающему Орлу когда-то виденный им на запасных путях паровоз: могучий гигант времен укрощения пара теперь тихо ржавел на обочине. Мощная форма не скрывала отсутствие содержания. Выброшенный за ненадобностью крепкий еще корпус. Пыхтящий Билли. Взлетающий Орел допил чай, поставил чашку на пол около себя, положил голову на руку и мгновенно уснул.

– Вот и хорошо, – тихо произнес Вергилий Джонс. – Вам нужно набираться сил.

Снаружи на ветвях деревьев в знак согласия запели птицы.

Пробудившись, Взлетающий Орел обнаружил, что на него смотрит другое лицо: морщинистая обезьянья мордочка миссис О'Тул. Взлетающий Орел вздрогнул от страха, но, когда успокоился, понял: то, что он поначалу принял за оскал ненависти, на самом деле было приветливой улыбкой. Долорес О'Тул оказалась самой уродливой женщиной, какую он когда-либо видел.

Взлетающий Орел собрался с силами.

– Могу я задать вам один простой вопрос? – спросил он. – Где я?

– Отличный вопрос, – одобрительно заметил Вергилий Джонс.

– Среди друзей, – объяснила миссис О'Тул, успокоительно оскаливаясь в ответ.

Взлетающий Орел был в крайней растерянности.

IX

– Мы находимся у подножия горы, – объяснил ему мистер Джонс. – Это остров Каф, и гора называется тоже Каф. По сути дела, гора занимает весь остров.

– Вы здесь одни? – спросил Взлетающий Орел.

– Здесь – да. Да, здесь мы одни, – ответил Вергилий Джонс. – В известном смысле, конечно. Еще, конечно, есть птицы и некоторые дикие, но неопасные животные, а потом у нас есть куры.

– Значит, на острове, кроме вас, других людей нет?

– Ох, – отозвался мистер Джонс, – нет, это не так. Ответив вам утвердительно, я исказил бы истину.

– Да, – согласилась миссис О'Тул, – это была бы неправда.

Взлетающий Орел почувствовал, что отвечали они с неохотой.

– Где же тогда они? – снова спросил он.

– О-хо-хо, – отозвался Джонс.

– Очень далеко отсюда, – объяснила Долорес.

Голова у Взлетающего Орла снова разболелась; он все еще чувствовал себя нездоровым. По крайней мере, сил и дальше по крупицам добывать сведения из кусающей губы парочки у него не было.

– Прошу вас, – взмолился он, – расскажите.

Вергилий Джонс явно что-то решил для себя.

– Склоны горы, – заговорил он, – покрыты густой растительностью. В лесу бродят какие-то люди, но с ними мы дела обычно не имеем, поэтому сказать точно, где их искать, я не могу.

– И это все? – спросил Взлетающий Орел.

– Н… н… нет, – вынужден был признаться Вергилий Джонс.

– Есть и другие, – сдаваясь, поддакнула Долорес.

– Вы можете рассказать мне о них? – спросил Взлетающий Орел, которому начинало казаться, что его череп сейчас разлетится на миллион маленьких осколков.

– Ох, вам вряд ли будет интересно узнать об этих людях, – цепляясь за последнюю соломинку, сказал мистер Джонс.

– Ничего особенного в них нет, – добавила миссис О'Тул.

Взлетающий Орел закрыл глаза.

– Прошу вас, – сказал он.

– Он просит так вежливо, – обреченно заметила Долорес О'Тул.

И тогда они все ему рассказали.

По словам Долорес, К. был городом распутников и нечестивцев; эгоистичных и развращенных людей – находиться в обществе подобных субъектов не могла себе позволить ни одна приличная женщина. Но, в конце концов, Взлетающий Орел определенно не был приличной женщиной. От Вергилия Джонса он узнал все, что надеялся узнать. Это был тот самый остров, о котором говорил Сиспи. Остров вечноживущих, которые не могли сносить тяготы своего бессмертия в обычном мире, но уходить из жизни при этом не желали; по указке Сиспи они отправлялись на остров Каф, чтобы там сосуществовать с себе подобными.

– Говорит ли вам что-нибудь имя Птицепес? – спросил Взлетающий Орел.

– Птицепес, – повторил Вергилий Джонс. (Что это промелькнуло у него лице: тревога или сосредоточенность?) – Эта дама – ваш друг?

– Сестра, – объяснил Взлетающий Орел.

– Нет, – ответил тогда Вергилий Джонс. – Мне это имя неизвестно.

Позже той же ночью Взлетающий Орел внезапно понял, что ему солгали. Откуда мистер Вергилий Джонс мог знать, что это имя принадлежит женщине?

А самым важным было другое: почему он солгал, что не знает ее?

На следующее утро Взлетающий Орел вернулся к этому разговору.

– Дражайший мистер Орел, – ответил ему мистер Вергилий Джонс, – я бы настоятельно советовал вам направить всю свою энергию на восстановление здоровья. Несчастный случай, приключившийся с вами, очень ослабил ваш организм. Когда вы поправитесь, мы с миссис О'Тул ответим на все ваши вопросы. Даю слово. Нам предстоит сложный разговор, и мне было бы гораздо легче, если бы вы полностью пришли в себя.

– Я хочу знать, – сказал Взлетающий Орел, – ответ на один-единственный вопрос: на острове ли моя сестра Птицепес и мистер Сиспи? Ответ ничуть не подорвет мое здоровье, уверяю вас.

– Очень хорошо, – вздохнул мистер Джонс. – В таком случае мой ответ – да; да, они здесь. В некотором роде. И больше я пока вам ничего не скажу. Давайте, поправляйтесь скорее, мистер Орел.

Взлетающий Орел вздохнул, оставил эту тему и выпил еще одну чашку кореньевого чая.

Прихрамывая, Долорес О'Тул отправилась на сбор ягод и фруктов. Вергилий Джонс уселся возле Взлетающего Орла и с плохо скрываемой ревностью принялся следить за тем, как выздоравливающий собирает пазл.

– Ваше мастерство поражает меня, – сказал Вергилий Джонс со всей любезностью, на которую был способен.

– Новичкам везет, – отозвался Взлетающий Орел. У него и в самом деле получалось отлично.

– Теперь, когда вам гораздо лучше, мы с Долорес с удовольствием выслушали бы историю ваших приключений. Насколько мне известно, путь к острову не близок и должен был отнять у вас много времени. Но, вне всякого сомнения, сначала, как того требует вежливость, я немного расскажу вам о себе, чтобы вы могли немного расслабиться. Если хотите услышать нашу с Долорес историю, я готов начать.

– Прошу, – произнес Взлетающий Орел и добавил в пазл еще три кусочка.

Вергилий Джонс нахмурился.

– По-моему, этот кусочек должен хорошо встать вон в то пустое место, наверху, – быстро и негромко произнес он. Взлетающий Орел примерил фрагмент пазла к указанному месту – тот не подошел.

– Вот сюда! – чуть погодя подал голос Взлетающий Орел. – Этот кусочек отлично умещается вот здесь.

Фрагмент пазла ловко устроился в нижней части картинки.

– Я всегда хотел быть археологом, – заговорил Вергилий Джонс, меняя тему. – К сожалению, жизнь устроена так, что великие замыслы обычно остаются замыслами. Художники, потенциальные живописцы, кончают тем, что белят стены. Скульпторы разрабатывают дизайн унитазов. Писатели превращаются в критиков и публицистов. Археологи вроде меня в итоге становятся могильщиками.

– Так, значит, вы могильщик? – с неподдельным удивлением переспросил Взлетающий Орел. Все сходилось: мрачноватая внешность мистера Джонса как нельзя лучше соответствовала этой профессии.

– Некоторое время я действительно копал могилы, – ответил мистер Джонс. – Некоторое время. Прежде чем судьба моя круто повернулась и я оказался здесь. Моя работа мне нравилась; самым приятным было то, что все, с кем мне приходилось встречаться при ее исполнении, были довольны своей судьбой. Покойники были вполне довольны, скорбящие, как правило, тоже. На меня производило самое приятное впечатление то, как люди свободно изливали слезы радости.

– Довольно циничное заявление, – заметил Взлетающий Орел.

– Увы! Бедный Йорик, – отозвался Вергилий Джонс; черви давно уже изгрызли его романтизм в клочья.

В установившейся затем недолгой тишине Взлетающий Орел уложил на места все оставшиеся кусочки пазла, кроме трех последних.

– У могильщика на острове Каф работы немного, – снова заговорил Вергилий Джонс. – Так что я предался своему любимому занятию – созерцанию.

– А Долорес? – спросил Взлетающий Орел.

– Ах, Долорес; история ее печальна. Ее любовь к жизни отягощена непосильным физическим бременем… Мне кажется, она живет здесь в уединении или, вернее сказать, со мной, так как открыла, что может любить людей только вдали от них.

– Последний фрагмент не подходит, – объявил Взлетающий Орел.

Вергилий Джонс довольно улыбнулся.

– Это мой маленький секрет, – объяснил он. – Мои пазлы нельзя собрать до конца.

X

Наблюдая за вечерними приготовлениями Вергилия Джонса и миссис О'Тул к ужину, Взлетающий Орел не мог не заметить, как гармонично сочетаются их противоположности. Впечатление было такое, словно хозяин и хозяйка хижины движутся на различных не пересекающихся уровнях комнаты – низенькая и сгорбленная Долорес, тучный, но вытянувшийся во весь рост Вергилий. На краткий миг у Взлетающего Орла создалось полное впечатление того, что земля под ними разной высоты. Но потом иллюзия исчезла, и он улыбнулся. Несмотря на их скрытность и нежелание говорить об острове, эти люди ему нравились. Он с любопытством подумал о том, занимаются ли они любовью.

Днем он поведал им свою историю; они выслушали его рассказ в благоговейном, более подходящем детской аудитории, молчании, сопровождаемом только кивками и изумленными взглядами. Мистер Джонс подал голос только раз, когда Взлетающий Орел упомянул Николаса Деггла. Тут брови мистера Джонса поднялись к мясистому лбу, и он промолвил:

– Так, так.

Когда Взлетающий Орел закончил, в хижине несколько мгновений царила уважительная тишина. Первым заговорил Вергилий Джонс:

– Святые небеса, мистер Орел, кажется, у вас была по-настоящему эпическая жизнь. Боюсь, наши с миссис О'Тул истории не сравнятся с вашей. Наша жизнь, как вы, несомненно, уже успели заметить, проходит в замкнутом микрокосме; состояние моих мозолей и состояние народов волнуют меня в равной степени. Не желая поучать, посоветую все же потихоньку привыкать к мелочам; жизнь в таком случае кажется более сносной.

– На этом острове мои поиски должны завершиться, – произнес Взлетающий Орел. – Немного уже осталось.

– Откровенно говоря, – продолжил рассуждать мистер Вергилий Джонс, – я давно уже перестал видеть что-то достойное в достижении цели или героизме. Человек живет, чтобы хоть как-то упорядочить своим существованием пустую бессодержательность окружающей вселенной; добиваться большего означает угодить в водоворот.

Взлетающий Орел подумал: похоже, они очень хотят, чтобы я отказался от своих намерений. Но в голосе мистера Вергилия Джонса ему послышались и более глубокие нотки сомнения. Словно Вергилий не вполне верил в свои слова. Долорес О'Тул была точно натянутая струна, и Взлетающий Орел это тоже заметил; когда он упомянул о том, что желает продолжить свои поиски, косой взгляд, брошенный ею на него, был не совсем доброжелательным.

– Думайте только о том, что происходит здесь, дорогой мистер Орел, вот мой вам добрый совет, – сказал Вергилий Джонс. – Не стоит беспокоиться о том, что происходит где-то там. Или в прошлом. Или в будущем. Посвятите мысли собственным мозолям и ближайшему обеду. Это то, на что вы можете повлиять.

– Вы обещали ответить на мои вопросы, когда я поправлюсь, – произнес тогда Взлетающий Орел. – Я поправился и жду ответа.

– Поговорим об этом завтра утром, – торопливо ответила Долорес О'Тул. – Прежде стоит хорошенько выспаться.

– Но завтра не существует, есть только сегодняшний день, – возразил Взлетающий Орел.

– Завтра, – с мольбой в голосе повторила Долорес О'Тул.

Взлетающий Орел глубоко вздохнул.

– Я ваш гость и живу здесь благодаря вашей доброте, – произнес он. – Хорошо, завтра так завтра, оно придет довольно скоро.

Вергилий Джонс решил разрядить обстановку.

– Давайте отпразднуем ваше выздоровление, – предложил он. – Думаю, сегодня на ужин мы вполне можем зарезать курочку. Мистер Орел, ввиду того что мы с миссис О'Тул чистим сейчас овощи, не могли бы вы взять это на себя? Будьте так добры.

Взлетающий Орел не мог отказать; он взял предложенный ему нож и вышел во двор, отметив, что это его первая целенаправленная прогулка на острове Каф.

Едва гость вышел за порог, миссис О'Тул нерешительно подошла к мистеру Джонсу.

– Ты… ты ведь не уйдешь с ним, правда?

В ее глазах был страх.

Вместо ответа Вергилий Джонс молча взял ее за руку; Долорес отчаянно сжала его ладонь. Это было первое проявление их чувств, выстраданное за нескончаемые дни утаивания.

– Я не могу потерять тебя, я этого не вынесу, – выдохнула она.

Взлетающий Орел поднял голову и посмотрел на гору Каф, вокруг которой медленно сгущались сумерки. Прямо от хижины склон горы круто уходил вверх, в неизведанные леса, грозные, зеленые. Просвет намечался только где-то наверху, там, где предположительно находился город К. Гора Каф: столь же чуждая ему, сколь и весь известный ему мир; и тем не менее у них было много сходств, у мира людей и этой горы, у этого окруженного кольцом туманов острова и исхоженных им континентов. Мрак медленно окутал гору, и он перестал различать ее. Он видел только лица своей сестры и загадочного бродячего торговца, которых он должен был либо найти, либо забыть навсегда.

– Курица, – сказал он курице, – могу я убить тебя?

В его руке был нож, и птица находилась в его власти; но он медлил, ибо в душе его поднялось привычное противоречие. Никогда он не желал быть гордым одиночкой, всегда стремился оказаться принятым и угодить другим, и эти усилия привели к тому, что его сердце разделилось надвое. Не будь у него веских причин, он, может быть, и не возражал бы сколько-нибудь пожить с мистером Джонсом и миссис О'Тул. Это, вероятно, доставило бы ему удовольствие; и для него это был шанс сойтись с людьми, насладиться желанной переменой в его вечно одинокой судьбе. Жизнь в хижине обещала покой. Но для этого он должен был отказаться от своих поисков…

Он зарезал курицу, потому что та была здесь, чтобы быть убитой.

За ужином долго царило молчание. Долорес О'Тул была погружена в свои тревожные думы; время от времени она спохватывалась и предлагала мистеру Джонсу и Взлетающему Орлу взять еще кусочек курицы. Взлетающий Орел заметил, что глаза Долорес светятся по-новому; понять значение этого света он не мог, но раньше его определенно не было. Сам он думал о загадочной горе Каф, о ее затянутой облаками вершине.

Вергилий Джонс предпринял робкую попытку завязать разговор.

– Согласитесь ли вы, мистер Орел, с тем, что человеческие страхи по большей части следствие игры воображения?

– И да, и нет, – задумчиво отозвался Взлетающий Орел.

Мистер Джонс нахмурился; он понимал, что следует подыскать менее серьезную тему, но в рассеиваемых свечами сумерках ничего не шло ему на ум. Они устроились на корточках вокруг шаткого низенького столика. Взлетающий Орел опять был не в платье, а мистер Джонс ради ужина снял котелок. Каждый думал о своем.

– В это время суток вид на гору неотразимый, – снова попытался начать Вергилий Джонс, но в ответ получил лишь несколько невразумительных междометий.

– Да, хм, пожалуй, – отозвался Взлетающий Орел, за что миссис О'Тул ожгла его испепеляющим взглядом.

– Не сомневаюсь, что вы уже успели послушать птиц, – решил не сдаваться мистер Джонс. – Имя им легион. Вас никогда не удивляло, как часто названия птиц используются для аналогий при описании человеческого поведения?

– Нет, – сказал Взлетающий Орел.

– Ага. А вот послушайте. Птичье царство замечательно подходит создателям мифов. Птицы занимают иную, чем человек, среду обитания, однако во многом обнаруживают замечательные параллели с нами – у птиц есть язык, ухаживание, семейные узы и тому подобное. Люди и птицы достаточно далеки друг от друга, и потому проводить абстрактные аналогии между теми и другими можно без особого риска, но в то же время пернатые всегда рядом и поэтому внушают интерес. Взять хотя бы жаворонка. Или соловья. Или ястреба. Или стервятника. Имена птиц – это не просто описания; они настоящие символы. Вспомните также, как много было богов с птичьими именами и обличьем в античном мире. Первый – Феникс. Далее птица Рух. Хумай. Гаруда. Бенну. Железноклювый Ючер. Гасилинга силой пяти слонов. Керкер. Грифон. Норка. Священный дракон. Фенг. Кирни. Орош. Саэна. Анка. И конечно же, верховный повелитель всех птиц, сам Симург. Их очень много. Очень много.

Ответа не было.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но Орел имеет в мифологии индейцев очень важное и любопытное значение. Насколько я помню, Орел означает разрушение, верно? Разрушение быстрое и ужасное. Любопытно, почему вы выбрали себе имя Разрушителя?

– Не я выбрал имя, – отозвался Взлетающий Орел. – Имя выбрало меня.

– Несомненно, – ответил Вергилий Джонс и переплел пальцы.

XI

Полночь или около того. В маленьком домике на узкой каменистой площадке на самом краю прибрежного утеса, нависшего над серым пляжем, царила тишина. В темных лесах на дальних склонах таинственной горы царила тишина. Даже море и небо были спокойны.

Взлетающий Орел спал; но не спала обеспокоенная уродливая женщина на соседней с ним циновке.

Прикрытый тонким истертым одеялом Вергилий Джонс сидел, возвышаясь бесформенной грудой плоти, в своем кресле-качалке. Его неровные движения свидетельствовали о том, что он тоже был далек от сна. На несколько мгновений его глаза закрылись, но затем неумолимо распахнулись вновь, и он увидел перед собой Долорес, сутулое тело, облаченное в ночную рубашку, тощее и тихо дрожащее. В ее глазах можно было безошибочно прочитать приглашение. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, ожирение и истощение соединились неприкрытым выражением желания. Потом губы Вергилия быстро вздрогнули и неуверенно попытались сложиться в улыбку; он извлек из недр кресла свое усталое тело, внутри которого нервы были натянуты как струны. Он подошел к двери и, подняв полог из мешковины, с неловкой галантностью отступил в сторону, пропуская миссис О'Тул вперед.

Во дворе перед хижиной, среди спящих кур, они снова неуверенно остановились, поскольку полупарализованные члены отказывались служить их еще не до конца уверенному возбуждению. Язык Вергилия высунулся наружу и быстро проделал привычный маршрут по губам; руки Долорес О'Тул безвольно трепетали по бокам, словно сломанные крылья у воробья.

– Вергилий.

Имя вырвалось у нее непроизвольно, пробравшись наружу в обход паралича; Долорес прошептала его с чувственностью женщины, расстающейся с последним, потаенным, сокровищем. Пронизав покровы его старой ночной рубашки, это слово проникло в Вергилия Джонса, и внезапно он почувствовал себя более уверенно.

– Ох, Вергилий.

Второй призыв; его взгляд начал перемещаться и наконец повстречался с сияющими глазами Долорес. Он понял, что покорен светом этих живых очаровательных глаз.

– Мадам, – произнес он, и по его телу снова пробежала волна страха, – мадам, боюсь, что я…

– Долорес, – перебила его она. – Не мадам. Долорес.

Вергилий Джонс открыл рот; звук имени будто прояснил его мысли.

– Долорес, – произнес он.

– Вергилий.

И снова пауза; теперь женщина ждала от мужчины поступка, не желая двигаться дальше без его поддержки.

Вергилий Джонс подумал: мы словно парочка перепуганных уродливых девственников. Он нашел в себе силы сдвинуться с места и шагнуть к ней.

– Моя рука, – сказал он.

Миссис О'Тул быстро кивнула и оперлась о руку мистера Джонса.

– Благодарю вас, сэр.

– Мне кажется, нам туда, – заметил мистер Джонс. – Там, у колодца, есть мягкая ложбина, поросшая травой.

Долорес согласно склонила голову. Прямой, размеренной походкой они проследовали к краю поляны и углубились под сень деревьев.

Вергилий Джонс тяжело опустился на траву и резко выдохнул воздух. Он не знал, что может сделать сейчас Долорес. Да и что может сделать он сам – тоже. Увы, бедный Йорик.

Долорес застыла перед ним, взгляд ее стеклянных расширенных глаз был устремлен прямо на него; ее руки медленно поднялись к плечам, к веревочным завязкам полотняной ночной рубашки. Вергилий понял, что сейчас произойдет, и его охватила паника; но миссис О'Тул теперь невозможно было остановить, она решительно подняла подбородок. Ее пальцы ухватились за концы веревочных тесемок и потянули; рубашка упала к ногам.

– Хорошо еще, что ночь теплая, – нравоучительно заметил мистер Джонс. – Туман почти рассеялся.

Опомнившись, он понял, что городит чушь, но на лице Долорес не появилось никаких признаков неодобрения – нагая, она застенчиво стояла перед ним, словно случайно поместив одну руку против лобка. Во тьме ее тело казалось не таким морщинистым, горб был вовсе незаметен.

Вергилий поднял руки, и она устремилась к нему, он потянул ее к себе на траву, она рывком легла и замерла в ожидании.

Мистер Джонс поцеловал ее.

Поначалу их руки двигались медленно, медленно и неуверенно – они словно изучали, как кожа прикасается к коже, рисуя на телах боязливые узоры. Но постепенно руки нашли свою цель, напряжение и скованность ушли из спин, шеи и плеч, движения стали естественными, несущими радость.

Руки вспомнили свою искусность, лихорадочные губы, разделяясь и соединяясь, отправились на поиск других губ, языки била дрожь наслаждения, открываемого заново.

– Совсем неплохо для зеленых юнцов, – заметил Вергилий Джонс, и Долорес счастливо засмеялась. Много времени прошло с тех пор, как он последний раз слышал ее смех; воистину слышать этот смех для него было высшим удовольствием, и он тоже рассмеялся.

И смех сделал свое дело; шлюзы раскрылись, и потоки желания смыли нерешительность. Их тела переплелись.

– Горб! Обними мой горб! – выкрикнула Долорес.

Руки Вергилия Джонса обхватили эту прискорбную выпуклость ее тела, принялись гладить, тереть и мять; Долорес вздрагивала от наслаждения, и чувство ущербности чудесным образом менялось, превращаясь в сексуальность.

Несколько первых мгновений она лежала рядом с ним, потом вскочила и устроилась сверху, ее руки ухватились за обширные складки его тела, с детским наслаждением она принялась мять и крутить его плоть. Они снова смеялись; Вергилию теперь тоже не нужно было страдать из-за своих небезупречных очертаний.

– Словно тесто мешу, – хихикала она, притворяясь, что лепит из его живота буханку.

Он кончил один раз, она же не кончила совсем. Любые органы от бездействия теряют чувствительность. Но ни он, ни она не обратили на эту безделицу особого внимания; то, что случилось с ними, само по себе вполне удовлетворило их – о большем они помышлять не могли. Некоторое время после того, как все кончилось, он попросту неподвижно лежал поверх нее, обтекая ее собой со всех сторон, укрывая, чувствуя под собой ее кости, жесткие и почти не покрытые мясом, совсем не как у него, – так они были одним зверем, четырехруким и четырехногим, двухголовым, украшенным улыбкой.

Ее груди были парой сморщенных сушеных фиг, его же – были большими и мясистыми, как арбузы. Его пенис, короткий и толстый, покорно лежал в жесткой лунке ее ладони.

– Даже не думай худеть, – говорила ему она. – Таким и оставайся. Оставайся Вергилием.

– Мне не удастся похудеть при всем желании, – отвечал он, – с таким-то заболеванием. Моя щитовидная железа не реагирует на диету.

– Вот и хорошо, – отзывалась она.

– Кстати говоря, – добавлял он, – представить тебя толстой я тоже не могу.

– Все останется как было, – говорила она. – Мы будем сидеть на берегу, кормить кур, слушать птиц и вести хозяйство и…

Заметив выражение его лица, она замолчала.

– Вергилий, – воскликнула она. – Все останется как было! Все!

Выражение его лица не изменилось.

Возможно, я совершила ошибку, когда решила лечь с ним. Теперь он получил то, что хотел. Теперь мне нечего ему больше предложить, нечего посулить, нечем его удержать.

Возможно, я совершил ошибку, когда решил лечь с ней. Еще одно обязательство, еще одна забота, еще один потенциальный источник вины. Если я лег с ней, то не солгал ли я ей?

Возможно, я поступила правильно, когда решила лечь с ним. Теперь между нами нет тайны, все решено, ясно и открыто. Теперь он знает, что любит меня.

Возможно, я поступил правильно, когда решил лечь с ней…

– Я люблю тебя, – сказала Долорес О'Тул.

– Я люблю тебя, – сказал Вергилий Джонс.

Им обоим было очень и очень грустно.

– Это все он, – горячо прошептала Долорес.

– Кто?

– Взлетающий Орел, – ответила она. – Если бы он не появился здесь, мы не оказались бы… здесь.

– Значит, мы должны быть ему благодарны, – ответил Вергилий Джонс.

– Да, – печально произнесла Долорес. – Мы должны быть ему благодарны. За все.

Но есть горе, подумал мистер Джонс, и есть вина: найдется ли тот, кто покорно принесет их и положит под двери Гримуса?

Долорес упрямо не сводила глаз с горы.

– Все останется как было, – сказала она сквозь сжатые зубы.

XII

Взлетающий Орел проснулся от подземного толчка. Было раннее утро. Сотрясение почвы достигло его сквозь тонкую циновку; единственный низенький столик сдвинулся с места, кусочки пазла посыпались с него каскадом. Взлетающий Орел мгновенно вынырнул из сна и тут же вскочил на ноги; но все уже закончилось, толчки были слишком слабыми, чтобы вызвать хоть какое-то разрушение.

За секунду до пробуждения ему снился сон, точнее, кошмар. Он в полной боевой раскраске стоял на вершине черной скалы и, размахивая томагавком, безуспешно сражался с орлом, который, раз за разом налетая, рвал когтями его тело, клевал его плоть, а снизу за ними наблюдала молчаливая темная фигура без лица, высокая и стройная. Пальцы незнакомца были унизаны кольцами, он смеялся, смеялся не переставая: это был смех Деггла.

В комнате все еще царил полумрак, сквозь мешковину на двери и окне пробивались первые лучи утреннего света. Несколько секунд он стоял, тяжело и взволнованно дыша, переводя взгляд с пустой циновки Долорес О'Тул на пустое кресло-качалку мистера Джонса и обратно. Потом вышел наружу.

Мистер Джонс и Долорес О'Тул стояли рядышком перед домом; кудахтали растревоженные куры, разбуженные птицы визгливо гомонили. Такие непохожие друг на друга мужчина и женщина стояли неподвижно. Язык Вергилия непроизвольно кружился; взгляд Долорес казался задумчивым и отстраненным. Взлетающего Орла она не замечала.

– Землетрясение, – произнесла она.

– Что? – не понял Взлетающий Орел. Долорес его не слышала.

– Великая Черепаха пошевелилась, – сказала она, обращаясь к Вергилию, и усмехнулась.

Вергилий поглядел на свою подругу с тревогой. Долорес замолчала, а потом серьезно продолжила:

– Нет-нет, я ошиблась, ничего не случилось. Все остается как было.

– Миссис О'Тул здорова? – спросил Взлетающий Орел.

– Да, да, она здорова, – отозвался мистер Джонс, подталкивая Долорес к дверям хижины. – Она немного испугана, вот и все, – добавил он скорее для себя, чем для Взлетающего Орла. – Ей нужно отдохнуть. А нам с вами стоит прогуляться. Мне нужно с вами поговорить. А она пускай отдохнет, хорошо?

– Конечно, – ответил Взлетающий Орел.

Оставив миссис О'Тул в хижине, они направились к месту ночной встречи Вергилия и Долорес. Когда их шаги затихли в отдалении, Долорес вздрогнула, поднялась, подошла к сундуку, который стоял в углу. Здесь взаперти хранилось ее прошлое, не тронутое переменами, такое же, как раньше. Она уселась на пол перед сундуком, обняла его и прошептала:

– Опять то же самое вчера. Каждый новый день – то же самое вчера. Время стоит на месте.

XIII

По неуловимым переменам Взлетающий Орел понял, что сегодняшний мистер Вергилий Джонс отличается от Вергилия Джонса вчерашнего. Неприязнь миссис О'Тул к нему, Орлу, еще вчера почти неуловимая, постепенно крепла. Но ни то, ни другое не занимало его в это утро – он хотел задать мистеру Джонсу вопрос и добиться от него четкого ответа. И чем раньше он узнает тайну происхождения острова Каф и одноименной горы, чем раньше узнает, где искать сестру Птицепес и Сиспи, тем раньше сможет оставить чудаковатую парочку в покое и продолжить свои одинокие поиски.

Вергилий Джонс уводил его все дальше от хижины в глубь леса. Остановились они у колодца. По сути дела, это была глубокая дыра, которая должна была стать колодцем, но давно пересохла. Желая скрыть волнение и переживания минувшей ночи, Вергилий Джонс придал лицу серьезное выражение и стал похож на школьного учителя.

– Очень хорошо, – заговорил он. – Для начала я напомню вам, что на своем пути вы испытали много хорошего… но и плохого тоже. По большому счету, за свою жизнь вы столкнулись по крайней мере с двумя явлениями, которые можно было бы отнести к сверхъестественным. Например, вы стали бессмертным: для большинства людей это настоящее волшебство. Но мир, в котором вы до недавних пор проживали, не так уж прост и обыден.

Взлетающий Орел кивнул.

– Чанакья, – произнес мистер Вергилий Джонс. – Я говорю не о себе, а о древнем философе – настоящем короле этого имени, который часто повторял, что мир не то, чем кажется, и даже не то, чем не кажется, а все сразу. Одновременно и то, каким мы его видим, и не то, каким мы его видим. Если я не ошибаюсь, сказал это именно Чанакья. Много, много лет назад – понимаете? За точность цитаты не ручаюсь, здесь важен смысл.

Мистер Джонс быстро глянул на углубление в земле неподалеку от них, а потом снова перевел взгляд вдаль.

– Хорошо, подойдем к проблеме с другой стороны. При взгляде на меня вы, мистер Орел, понимаете, что тело мое твердо и непрозрачно. Возьмем теперь другое – посмотрев на этот колодец, вы можете с уверенностью сказать, что он пуст. Теперь ответьте мне следующее: согласны вы или нет с тем, что эти два описания – полная пустота и твердое непрозрачное тело – не имеют никакого отношения ни к моей природе, ни к природе колодца, а целиком и полностью зависят от того, как вы и то и другое видите?

Взлетающий Орел нахмурился.

– Извините меня, мистер Орел, – сказал тогда мистер Джонс. – Вижу, что обескуражил вас, но это и понятно – вопрос сложный. Но попытайтесь понять: мое тело есть материя, состоящая из мельчайших частиц, иными словами, элементарных ультрамикрокосмов. И дело в том, что расстояние между частицами материи, которые составляют мое тело, точно такое же, как и между частицами материи, образующими воздух в колодце. Располагая другими средствами наблюдения, более точными и чуткими, чем наши глаза, можно открыть, к примеру, что я так же «пуст», как колодец, или наоборот, что он так же «тверд» и «непрозрачен», как я.

– Возможно… – с сомнением произнес Взлетающий Орел.

– То, к чему я клоню, как обычно, неловко и обиняками, – продолжил Вергилий Джонс, – сводится к следующему: границы нашего мировосприятия устанавливают наши возможности, а не сам мир. Встречая на своем жизненном пути вещи, которые выходят за установленные нами рамки действительности, мы немедленно причисляем их к разряду сверхъестественного. Призраки. Неопознанные летающие объекты. Видения. Мы ставим под сомнение здравомыслие тех, кто способен видеть все это. И интересный факт: человека признают разумным только тогда, когда он придерживается ранее принятых границ реальности.

– Хм, – отозвался Взлетающий Орел.

– «Спеши, спеши, – говорила птица», – торжественно провозгласил Вергилий Джонс.

– Что?

– Это просто цитата, – ответил Вергилий Джонс. – Моя прихоть. Немножко баловства. Но давайте продолжим. Прошу прощения за отступление от темы.

С тем чтобы подкрепить и пояснить свой тезис, я прибегну к крайне неточной аналогии. Во всех нас – и в окружающем нас мире – в живых существах, неподвижных предметах и порывах ветра – гораздо больше пустого пространства, чем твердой материи. Нет ли концептуальной возможности, что прямо здесь, вокруг нас и внутри нас, присутствует совершенно другой мир, состоящий из соответствующих друг другу твердых частиц и пустот, и имеющиеся в этом мире наблюдательные устройства таковы, что мы для его обитателей словно бы не существуем, как, впрочем, и они для нас? Я говорю о другом измерении.

– Ну, не знаю, – нерешительно протянул Взлетающий Орел. – А если и так, то что?

– Если вы примете эту концептуальную возможность, то, развивая ее, можно сказать, что такой мир может быть и не один. Фактически над нами, вокруг и внутри нас могут существовать бессчетные измерения, как палимпсесты, причем постичь или увидеть их мы не в состоянии.

И вот еще: нет причин сколько-нибудь обоснованно полагать, что все это бесконечное множество измерений существует только в масштабах нашего физического мира. Бесконечность измерений может брать начало от мельчайших микрочастиц, составляющих атомы, восходя к размерам вселенной. Не будет также ошибкой заявить в таком случае, что сами мы, возможно, существуем внутри пары субатомных частиц некоего иного, невообразимо огромного мира.

Взлетающий Орел почувствовал раздражение.

– Все это, конечно, очень интересно, – довольно резко произнес он. – Однако я не понимаю, какое это отношение имеет к ответу на вопрос, где находится моя сестра.

– Мой дорогой мистер Орел, – примирительно отвечал мистер Джонс. – Я просто пытаюсь расширить ваш кругозор, ничего более. Я не вижу другого пути объяснить вам природу существования нашего острова.

Мысли в голове Взлетающего Орла начали тошнотворный круговорот.

– Возможно, вы уже что-то слышали о теории потенциального бытия, – любезно продолжил тем временем мистер Вергилий Джонс. – Исходя из этой теории, предположим, что есть – скажем для простоты – четыре вероятных пути развития Средиземного моря. Первый из них: ни в прошлом, ни в будущем острова Каф не существует. Второй путь: остров существовал, но его больше нет. Третий: остров не существует, но однажды в будущем он появится. И, наконец, четвертый, – мистер Вергилий Джонс обвел рукой вокруг себя, – остров существовал и продолжает существовать.

Сказав это, он позволил себе небольшую театральную паузу.

– Измерения бывают разных видов, как вы понимаете. Есть миллион планет, подобных Земле, миллион различных путей исторического развития, причем все эти варианты реализуются одновременно. В повседневной жизни мы проникаем между ними, но это не разрушает тех вариантов прошлого и будущего, от которых мы отказались. Вы, мистер Орел, оказались в другом историческом континууме – вот что с вами случилось, грубо говоря. Здесь существует остров Каф и все мы. Там, откуда вы пришли, о нас никто ничего не знает.

– Значит, вы все призраки, – сказал Взлетающий Орел. – А я безумен. Вы это хотите сказать? Я вижу несуществующие вещи и несуществующих людей.

– Не слишком веселый вывод, – заметил мистер Вергилий Джонс. – Ваши слова можно трактовать и иначе: возможно, призрак – вы. И ваша сестра Птицепес.

– Где она? – зло спросил Взлетающий Орел, как будто, найдя ее, он был бы избавлен от всех сомнений.

– Точно не знаю. Она где-то наверху. Ваши шансы найти ее невелики, даже невзирая на то, что ваше прибытие на остров свидетельствует о вашей высокой восприимчивости к параллельным измерениям.

– Но ведь остров не такой уж и большой, – вскричал Взлетающий Орел.

Помолчав мгновение, Вергилий Джонс ответил:

– Подумайте обо всем хорошенько, мистер Орел. Теперь вы понимаете, почему мы откладывали этот разговор до дня вашего выздоровления.

– Я найду ее, – сказал Взлетающий Орел.

– Постучите по дереву, – посоветовал мистер Вергилий Джонс, повернулся, подошел к ближайшему стволу и так и сделал.

– Находясь в реальности, где, как я уже говорил, возможно все, – смущенно заметил после этого он, – я предпочитаю перестраховаться, чем потом сожалеть. Отсюда происходит и моя болезненная склонность к суевериям. В конце концов, в этом дереве может обитать злой дух. Или мстительный бог. Существование могущественных демонов-колдунов я тоже допускаю. Линии на ладони человека всегда говорят правду. Символы бывают не менее реальными, чем люди. Согласно одной из теорий, как в нашем, так и в вашем измерении мы придаем очень большое значение вопросам взаимодействия символов с непознанной и таинственной материей человеческой судьбы. Поэтому нам необычайно трудно понять, какие силы нами движут. Принимая во внимание этот бесконечный поток вероятностей, я нахожу простительное утешение в своих невинных слабостях.

Взлетающий Орел напряженно застыл, сжав кулаки (костяшки пальцев побледнели) и губы (те превратились в тонкую, почти незаметную полоску).

– Ну полно, перестаньте, – сказал мистер Джонс. – Я считал вас более гибким и восприимчивым.

– Я сегодня же поднимусь на гору, – ответил Взлетающий Орел, – Я хочу найти Птицепес и Сиспи и выпутаться из этого безобразия.

– Вам нельзя этого делать, – заметил Вергилий Джонс.

– Почему? – выкрикнул Взлетающий Орел.

– Из-за Эффекта Гримуса, – спокойно объяснил мистер Джонс. – День ото дня сила Эффекта растет. Сказать по правде, день, когда граница Эффекта достигнет этих мест, уже близок. Я не советовал бы вам подниматься в гору.

Взлетающий Орел вдруг почувствовал себя совершенно разбитым.

– О чем это вы говорите? – спросил он устало.

– О Гримусе. И Эффекте Гримуса.

– Что это такое, черт возьми?

– Для одного дня новостей, я думаю, довольно, – ответил Вергилий Джонс. – Скажу вам только, что склоны горы Каф кишат чудовищами, мистер Орел. Без проводника вы там обязательно пропадете. Возможно, и проводник вас не спасет.

Совершенно уже сбитый с толку Взлетающий Орел яростно затряс головой и спрятал лицо в ладонях. Вергилий Джонс подошел к нему и положил руку на плечо.

– Мне очень жаль, – произнес он. – Мне очень, очень жаль.

– Мне нужно извиниться перед вами, – ответил Взлетающий Орел. – Я веду себя как капризный ребенок.

– Вас можно понять, голубчик, – добродушно отозвался Вергилий Джонс.

– А вы можете сказать мне, о каких чудовищах идет речь?

Вергилий Джонс печально кивнул.

– Значит, вы непреклонны? – спросил он.

– Да, – ответил Взлетающий Орел. – Чем бы мне это ни грозило, я хочу довести начатое до конца.

– То, о чем я говорил вам недавно, – это лишь Внешние измерения, – сказал тогда мистер Джонс. – Существуют еще и Внутренние. Никто не знает, какие вселенные могут таиться в голове человека. Эффект может оказывать на сознание самое разрушительное воздействие.

Мистер Вергилий Джонс замолчал. Взлетающий Орел пытался добиться от него большего, и тот добавил:

– О некоторых свойствах острова Каф невозможно рассказать словами – их можно только испытать на себе. Надеюсь, что вам, мистер Орел, не придется с ними столкнуться. Вы мне очень понравились. Вы устремлены к своей цели и настойчивы, а для этого нужна душевная крепость.

Взлетающий Орел неуверенно улыбнулся.

– Взгляните еще раз на этот колодец. – Мистер Джонс торопливо взмахнул рукой, желая скрыть смущение. – Вот одно из наглядных подтверждений тому, что не все суеверия работают. Это место я нашел с помощью указующей на воду лозы, но, как видите, воды тут нет и в помине. Наполнить его не хватает духу, надеешься вопреки всему, что вода сама начнет просачиваться сквозь сухие стены.

– Но зачем вам колодец? – удивился Взлетающий Орел. – У вас же есть ручей.

Он махнул рукой в сторону журчащей между деревьями извилистой водной полоски.

– Нужно же мне было чем-то заняться, – неохотно ответил мистер Вергилий Джонс. – Хотя мысль была так себе.

– Какое печальное у вас устремление, – сказал мистер Джонс Взлетающему Орлу. – Вы хотите стать старше, умереть – это грустно слышать. Откуда у вас, такого молодого душой и телом, подобные мысли?

Взлетающий Орел удивился горечи, которую расслышал в собственных словах:

– Я хочу вернуться к людям.

По лицу мистера Джонса быстро скользнула тень: сначала потрясение, потом на смену пришло что-то другое… желание извиниться? Этот человек постоянно извиняется, подумал Взлетающий Орел.

– Любопытно, – произнес мистер Вергилий Джонс, – смерть вам представляется очеловечивающей силой.

Смятение затянуло Взлетающего Орла в пучину тоски. Мистер Джонс, очевидно, чувствовал себя не лучше. Выпрямившись, он отряхнул брюки, поправил шляпу и попробовал разрядить атмосферу.

– Остров Каф, – заметил он, – часто представляется мне большим лингамом, находящимся посреди йони – Моря. – Увидев, что Взлетающий Орел смотрит на него непонимающе, Джонс пояснил: – Это санскритские иносказания, мой дорогой Орел. Маленькая шутка. Боюсь, у меня довольно непонятный юмор.

Снова помрачнев, он продолжил:

– Почему я придаю этому несчастному месту такой откровенно фаллический смысл, сказать с точностью не могу. Дело в том, что нас, живущих на острове, объединяет одно. Это…

Мистер Джонс замолчал.

– Что же? – настойчиво спросил его Взлетающий Орел.

– Но вы и без меня это знаете, сэр, – ответил Вергилий Джонс, забираясь в раковину формальности. – Бесплодие. Бесплодие. Вот о чем я еще не сказал. Такой трагический побочный эффект Напитка Жизни. Среди этих забытых богом скал вы, голубчик, не встретите детей. Мы все бесплодны, каждый из нас.

И вы в том числе.

В голосе мистера Вергилия Джонса зазвучала горечь. Взлетающий Орел зашагал к хижине. Вергилий Джонс остался стоять в глубокой задумчивости, ломая между пальцами тонкие веточки дерева.

XIV

В нормальных обстоятельствах Взлетающий Орел наверняка питал бы к миссис О'Тул, несчастной женщине-калеке, инстинктивное сочувствие. Он сам, в свое время признанный уродом, немало натерпелся из-за безжалостных шпилек общества; у них с ней было много общего. Но взаимной симпатии не возникло. Если, по словам Вергилия Джонса, на гору Каф невозможно было (или не следовало) подниматься без опытного проводника, то без слов было ясно, кто мог стать таким проводником. Взлетающему Орлу не терпелось продолжить поиски, и он снова и снова пытался придумать способ убедить мистера Джонса отправиться вместе с ним. Неудивительно, что Долорес была сама не своя; неудивительно, что она отвернулась от него, хотя вначале встретила его так вежливо и дружелюбно.

Может быть, стоит предложить и ей пойти с ними? Возможно, это самое правильное решение, сказал себе он. Если она не пойдет, придется признать, что Взлетающий Орел и миссис О'Тул должны стать врагами. Выход был вроде бы найден, но его тоску это не разогнало.

XV

О, какая это была замечательная вещь – сундук, огромный, затянутый паутиной, но такой удобный, замки давным-давно сломаны, крышка забыла, как открываться, а внутри хранится вся ее жизнь. О чудесный сундук, он так надежно хранил ее воспоминания все эти годы. Открыть его, погрузиться в прошлое с головой – и былые радости и горести снова омывают тебя, ничего не изменилось. Перст движется, и пишет, и движется дальше. Всем твоим слезам не смыть начертанное им. Ни всем твоим слезам, ни призраку орла. Да, да, да, это так, все замерло, застыло в вязкости лет, как застыло ее бессмертное тело, теперь такое же бессмертное, как и душа, каждый новый день оно встречает прежним, не молодеет, но и не делается старше, неизменное, вечное. Настоящее – это то, что завтра станет прошлым, все неподвижное, незыблемое, словно этот сундук, который и рассказал ей обо всем этом. Вот тяжелая крышка со скрипом открывается, время зияет перед ней узкой щелью. Вот они, свечи, преданные слуги божьи, невидимое бессмертие только-господь-наш-мудр, на свету недосягаемый сокрой-от-глаз-наших. Тот, кто меняется, да не ступит ногой около меня. Нет, нет, они не посмеют забрать это у меня. О свечи мои, как могла я так забыться, почему забросила вас, мои стройные чистые свечечки? Посмотрите, вот фотографии, они желты, как прах, они уже наполовину рассыпались, прах к праху, горстью в могилу великой королевы. Могильщик Вергилий, названный в честь поэта, жаль, здесь нет камеры, а то сфотографировать бы его и оставить здесь – желтеть и рассыпаться, навеки и навсегда. Ее глаза лучше всяких фотографических камер: она представляет его перед собой и вот он здесь – ни желтизны, ни пыли, – и тепло его тела, которое она познала вчерашней ночью, его мягкие складки укрывают ее, берегут от опасностей и гонят время прочь, под этими складками все по-прежнему. Вот, вот фотографии. Бедная малышка, сказала тетя Энни, у нее горб. Горб, горб, как у верблюжки. Она la belle dame aux camelious. Никакой пощады. Милосердные небеса, неизменные во веки веков, вот она, вот форменное платьице, маленькая монашка, девочка-монахиня, скажи семь раз аве мария, и он навсегда останется с тобой. Вот оно, прошлое. Положи его в свой сундук, драгоценного своего поэта-могильщика, положи, пусть лежит здесь неизменный, положи его в сундук и сохрани, удобно сложенного в несколько раз, переложенного, такого же, как прежде и всегда, да пребудет мир вовеки, аминь. Благослови меня иисусе, благослови и его в своей молитве, толстяка с римским именем, вергилий вергилий, дай мне скорее ответ. Я с ума схожу, так сильно я люблю тебя. Как он может от меня уйти, за что мне такая мука? Все раны закрылись здесь, боль уже почти ушла, и здесь он в безопасности, у меня в безопасности, да будет все так изо дня в день. Никакой орел не унесет его прочь в своих когтях, не вернет его к прошлому, прошлое незыблемо, в него не зайти снова, оно неподвижно и желто, оно рассыпалось, прошлое. Только перст все движется и пишет. Закрой сундук, убери с глаз долой свои детские вещи, все решено, и он останется, и все останется как было навсегда навсегда навсегда ничего не изменится и так будет всегда и мы вергилий и долорес будем навеки склеены любовью. Бедный маленький могильщик джонс, сколько он всего позабыл, груз прошлого лежит у него на плечах, и благодаря этому грузу настоящее не изменится. Вергилий, вергилий, дай мне скорее ответ. Вот так, закрой сундук, в нем ничего не меняется, все по-прежнему, замерло. Погладь его и будь благодарна. Теперь я готова погладить его. Погладь, и дело с концом.

Она подмела в доме и убрала со стола, свернула циновки и вытерла пыль с кресла-качалки, раздула очаг, положила в котел свежие коренья и налила воду. И взялась стряпать обед – на двоих. Их будет здесь только двое, незыблемых, как скалы, неизменных, как эта комната, Долорес О'Тул и Вергилий Джонс, Вергилий О'Тул и Долорес Джонс, Вергилий Долорес и Джонс О'Тул, Вергилий О'Долорес и Долорес О'Вергилий. Как два чудака: Уильям Фицгенри и Генри Фицуильям. Не прерывая работы, Долорес О'Тул усмехнулась.

Когда призрак появился в дверях, она его не сразу заметила. Призрак, высокий и светлый, остановился в нерешительности в дверях хижины, не зная, как объяснить Долорес свои затруднения. Она продолжала стряпать, не обращая на него внимания, – и тогда он вежливо кашлянул.

Она мгновенно обернулась к двери, и слово «Вергилий!» уже растянуло ее губы, да так и застыло. Ее рот открылся и начал беззвучную работу: она закричала, но не раздалось ни звука. Долорес начала медленно пятиться и отступала, пока не наткнулась на сундук.

– Миссис О'Тул? – спросил призрак. – Вы не заболели? Вы бледнее смерти.

Ужас наконец достиг ее сердца. Она рывком откинула крышку сундука и запрыгнула внутрь. Быстро, разбрасывая содержимое, нашла то, что нужно и вскинула руку с зажатым в ней предметом – небольшим распятием, вырезанным из дерева и уже порядком изъеденным древоточцем.

Она выкликнула:

– Изыди, Сатана!

– Долорес, – сказал призрак. – Успокойтесь, Долорес.

– Уходи прочь, – продолжала выкрикивать Долорес О'Тул. – Тебя нет здесь. Мы живем тут одни. Вергилий Джонс и Долорес О'Тул. И больше никого. Вот смотри: здесь только две циновки. Я готовлю обед на двоих. Здесь нас только двое. И по-другому не будет.

– Вы не узнаете меня? – медленно спросил призрак. – Вы не помните, кто я?

– Уходи прочь, – сказала миссис О'Тул, прячась внутри сундука. – Не приближайся. Уходи туда, откуда пришел. Возвращайся к Гримусу. Призрак Каменной розы, изыди! Я не верю в тебя!

– Каменная роза, – повторил призрак. – Гримус. О чем…

– Изыди! – пронзительно завопила Долорес О'Тул и захлопнула крышку сундука.

Призрак прошел в хижину и остановился посреди комнаты, раздумывая, что теперь делать. В конце концов, он же хотел поговорить с Долорес наедине, значит, Вергилия Джонса пока еще можно было не звать. Он приблизился к сундуку.

– Господи, защити меня! – раздалось изнутри, едва он чуть приподнял крышку.

– Миссис О'Тул… Долорес… – снова заговорил призрак, – я хотел предложить вам кое-что.

– Нет, нет, – закричала Долорес. – Тебя нет здесь.

– Я знаю, вы хотите, чтобы я ушел, – продолжил призрак. – Вы боитесь, что я уговорю мистера Джонса идти со мной. Но что вы скажете, если я предложу вот что: пойдемте все вместе, вы, я и Вергилий? Что вы скажете на это?

– Тебе не заманить меня на гору, – сказала Долорес, сверкнув глазами. – Там наверху лишь прошлое. Мы оставили его позади. В прошлое нельзя войти заново. Все по-прежнему. Прошлое неизменно. Уходи.

Призрак вздохнул.

– Значит, мы расстаемся врагами, – произнес он. – Дорогая миссис Долорес, мне очень жаль, что так вышло; особенно теперь, когда вы больны. Я пойду приведу Вергилия… мистера Джонса.

– Оставь его в покое! – заорала Долорес. – Уходи и не смей трогать его!

Призрак вышел из хижины.

Бегом возвращаясь к колодцу, где он оставил Вергилия Джонса, Взлетающий Орел вспомнил разговор двух индианок-аксона, который подслушал еще мальчиком.

– С этим Рожденным-от-Мертвой нужно быть осторожными, – сказала тогда первая скво.

– Да, – ответила вторая скво, постарше. – У того, кто так родился, в глазах навсегда поселяется смерть.

И Ливия Крамм говорила ему это.

И Вергилий Джонс назвал его Разрушителем.

Но сам он ничего этого не хотел.

А кто хотел?

И кто такой или что такое этот Гримус?

А Каменная роза?

И согласится ли Вергилий Джонс идти вместе с ним? Или, может быть, теперь, узнав о болезни миссис О'Тул, он откажется?

Задыхаясь, он мчался к ложбине у колодца.

XVI

Именно колодец помог Вергилию Джонсу принять окончательное решение; но прежде чем он достиг этой точки, он сломал все веточки, какие только смог найти. Когда он ломал очередную веточку, он бросал половинки в колодец.

Вот как он убеждал себя:

Николас Деггл, конечно, не мог знать, что Взлетающий Орел встретит старого Вергилия.

Хруп.

Ergo, Николас Деггл мог послать индейца на остров просто для проверки – чтобы посмотреть, крепки ли еще воздвигнутые им Врата.

Хруп.

Это значит, что он вскоре появится и сам.

Хруп.

А если Николас Деггл вернется, жизнь на острове станет просто невыносимой. С тех пор как Деггл был изгнан с острова, его главный враг после Гримуса – это Вергилий Джонс.

Хруп.

Если Николас Деггл не вернется, жизнь все равно вряд ли станет лучше. Эффект распространяется. Долорес совершила пробные вылазки немного выше по склону и хорошо это почувствовала. Как только Эффект накроет их маленькую хижину, здесь будет точно так же, как в К. Для Долорес уж точно.

Хруп.

О чем наверняка знал Николас Деггл (и о чем Взлетающий Орел не знает, по крайней мере пока), так это о том, что именно Взлетающий Орел, стремясь к тому, к чему он стремится, и будучи тем, кто он есть, может сделать с островом. Что он, по всей вероятности, сделает.

Хруп.

Так что сидеть на месте сложа руки резона нет.

Хруп.

Остается Долорес – снова взбираться на гору она ни за что не согласится. Но если он решит в конце концов идти вместе с Взлетающим Орлом – и это будет бесповоротное решение, – то сможет объяснить это тем, что он поступает так для блага Долорес.

Хруп.

Но если Деггл все-таки появится, а его не будет в хижине, что тогда? Хватит ли у Долорес сил противостоять Дегглу? Вергилий Джонс задумался об этом на мгновение и решил, что, если он уйдет, ему придется поверить, что Долорес справится.

Хруп.

Решающий вопрос: будет ли от него, истерзанного предыдущим опытом пребывания в различных измерениях, толк как от проводника? Ответ мог быть только один, довольно мрачный: он вынужден надеяться на лучшее.

Хруп.

Другой вопрос, тоже немаловажный: сможет ли он управлять действиями Взлетающего Орла, чтобы осуществить свой план? И снова ответ был уклончивым: все зависело от того, как Взлетающий Орел перенесет встречу с тем, что ждет их на горе.

Хруп.

И потом, есть ли у него выбор? Действие Эффекта ширится, подземные толчки, пусть пока и незначительные, становятся все чаще. Одним словом, остров обречен, и ждать конца осталось недолго.

Хруп.

Именно в этот миг колодец помог ему собраться с мыслями. Вергилий Джонс бросил половинки очередной веточки в дыру и поразился внезапно бросившемуся ему в глаза сходству между колодцем и островом. Все то же: идея, которая так и не дала ожидаемых плодов. Мог некто отказаться от своих трудов, бросить все на полпути, как сам он отгородился от жизни острова? Или это была попытка спасти его? Или, возможно, наоборот, некто согласился все уничтожить, как поступает сейчас он, пытаясь наполнить веточками сухой колодец и сровнять его с землей?..

Подобно Взлетающему Орлу, который предпочел восхождение покою, подобно Долорес О'Тул, которая прошлой ночью решила открыть ему свою любовь, вместо того чтобы продолжать играть в молчанку, Вергилий Джонс выбрал действие, а не затянувшееся бездействие. Потому что кто-то должен был сделать это, как курица должна была пасть под ножом Взлетающего Орла, как Долорес должна была открыться, как колодец был здесь для того, чтобы его засыпали. В конце концов, человек делает то, что должен, сказал он себе, поднялся с травы, надел котелок и моргнул.

Взлетающий Орел прибежал как раз тогда, когда Вергилий Джонс сломал последнюю веточку и бросил ее в колодец.

Вергилий Джонс собрался с духом и сказал:

– Мистер Орел, вы по-прежнему хотите подняться на гору?

Взлетающий Орел остановился и несколько секунд переводил дух.

– Да, – ответил он и хотел что-то добавить, но Вергилий опередил его:

– В таком случае прошу позволения быть вашим проводником.

Известие это так ошеломило Взлетающего Орла, что некоторое время он не мог выговорить ни слова.

– Миссис О'Тул, – объявил он наконец. – По-моему, она нездорова.

Долорес О'Тул все еще сидела в сундуке, когда Вергилий вошел в хижину – вошел один, как посоветовал ему Взлетающий Орел.

Увидев возлюбленного, миссис О'Тул с криком радости вскочила на ноги.

– Вергилий! – воскликнула она. – Я так испугалась.

– Ничего, ничего, Долорес, – беспомощно произнес мистер Джонс, чувствуя себя ужасным обманщиком.

Миссис О'Тул выбралась из сундука, подошла к Вергилию и замерла беззащитная, как шимпанзе.

– Все останется как было, так ведь, Вергилий? – спросила она.

Вергилий Джонс закрыл глаза.

– Долорес, – сказал он. – Постарайся понять меня. Я должен идти на гору вместе с мистером Орлом. Должен.

– Ах, чудесно, – воскликнула в ответ она, хлопая в ладоши. – Я знала, что все будет хорошо.

Вергилий Джонс посмотрел на нее.

– Долорес, – повторил он. – Ты слышала, что я сказал? Завтра утром мы уходим. Уходим на гору.

– Да, конечно, – отозвалась она. – Завтра утром. Завтра утром мы спустимся на берег, как обычно, и я отнесу твое кресло, неуклюжий и близорукий ты мой, Вергилий, любовь моя.

– О господи, – сказал Вергилий Джонс.

– Вашей вины здесь нет, – выйдя во двор, сказал он Взлетающему Орлу. – Пожалуйста, не казните себя. Это я во всем виноват. Это мой крест.

– Вам нужно остаться с ней, – отозвался Взлетающий Орел.

– Нет, – ответил мистер Джонс. – Если вас это устраивает, мы выйдем завтра утром.

– Но почему, мистер Джонс? – спросил Взлетающий Орел. – Почему вы выбираете идти со мной?

– Дареному коню в зубы не смотрят, мой дорогой друг, – ответил мистер Джонс и криво улыбнулся. – Вы знаете латынь?

– Нет, – признался Взлетающий Орел. – Или несколько слов.

– Timere Danaos et dona ferentes, – объявил мистер Джонс. – Поняли?

– Нет, – ответил Взлетающий Орел.

– Может, это и к лучшему, – ответил мистер Вергилий Джонс, – если мы хотим быть друзьями.

XVII

Чтобы не беспокоить Долорес, в тот вечер Взлетающий Орел пообедал у колодца в одиночестве; еду ему принес Вергилий Джонс. Взлетающий Орел был озадачен, многое не сходилось: предложение мистера Джонса было очень неожиданным, он явно принял решение под влиянием каких-то ужасных обстоятельств. Взлетающий Орел попытался разобраться, но потом бросил эту затею; вместо того он решил ложиться спать. И в конце концов сон пришел к нему.

Тем временем в хижине мистер Вергилий Джонс не оставлял отчаянных попыток пробиться сквозь туман, застилающий разум Долорес О'Тул.

– Ты помнишь Николаса Деггла? – спросил он ее.

– Конечно, помню, – вполне нормальным голосом ответила Долорес. – Он мне никогда не нравился. Невелика потеря, подумала я, когда он исчез.

– Он не исчез, Долорес. Он был изгнан. Послушай: если он вдруг появится, не говори ему, что знаешь меня. Хорошо?

– Конечно, дорогой, я ему ничего не скажу, – спокойно отозвалась Долорес. – Вот только то, о чем ты просишь, глупо. Если он, упаси господи, объявится здесь, то сразу же увидит тебя сам.

– Долорес! – воскликнул мистер Джонс. – Завтра я ухожу!

– Я тоже тебя люблю, – ответила Долорес.

Вергилий Джонс в бессилии покачал головой.

– Послушай, Долорес, – снова заговорил он. – Николас Деггл очень зол на меня. Поэтому он не должен узнать, что я любил тебя… люблю тебя. Для твоего же блага.

– Дорогой, – отвечала миссис О'Тул, – о нашей с тобой любви я хотела бы рассказать всему миру. Я хочу кричать об этом так, чтобы по всему острову было слышно. Я хочу…

– Долорес, – взмолился Вергилий Джонс. – Прошу тебя, перестань.

– Я так рада, что ты остаешься, – сказала тогда она. – Я так горжусь тобой.

– Горжусь, – эхом повторил Вергилий Джонс.

– О да, – подтвердила она. – Ты прогнал призрак, насланный Гримусом. Как ловко это у тебя получилось. Больше ничего не случится.

– Нет, – вздохнул мистер Джонс, признавая свое поражение. – Бесполезно.

В эту ночь Вергилию Джонсу приснилась Лив. Высокая смертоносная красавица Лив, которая много лет назад изломала ему душу. Лив стояла в центре водоворота и улыбалась ему, а он падал ей навстречу. Рот Лив зовуще открывался, улыбка все ширилась и ширилась, а он все несся ей навстречу, потом вода ударила его и переломила, как веточку.

За ночь Взлетающий Орел несколько раз просыпался: земля была твердой и бугристой. Чесалась грудь. В полусне он принимался чесаться и, засыпая снова, думал: «Проклятый шрам».

Этот проклятый шрам иногда его просто доводил.

Снова день Марса. Утро. Туман.

Кто-то ласково будил Вергилия Джонса. Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним миссис О'Тул. Долорес улыбалась.

– Пора вставать, любимый.

Вергилий Джонс поднялся с циновки. Сняв с колышка на стене свой старый заплечный мешок, он принялся методично укладывать в него фрукты и овощи.

– Дорогой, зачем тебе все это на пляже? – спросила Долорес. Вергилий Джонс ничего не ответил.

– Мне нужен твой ремень, дорогой, – сказала тогда миссис О'Тул медовым голоском. Вергилий Джонс молча одевался: черный костюм, котелок.

– Долорес, сегодня ремень нужен мне самому.

– Вот как? – округлив губы, вздохнула она. – Если ты так хочешь, обойдусь без него.

Миссис О'Тул взвалила кресло-качалку на горбатую спину.

– Ну же, – ласково позвала она. – Пора.

– Я не могу пойти с тобой, – ответил Вергилий.

– Хорошо, дорогой, – отозвалась она. – Догоняй, как всегда. Увидимся внизу.

– До свидания, Долорес, – сказал он.

Прихрамывая, Долорес с креслом на спине вышла из хижины.

У колодца мистер Джонс подобрал Взлетающего Орла. Индеец повязал себе голову платком и сзади воткнул перо.

– Церемониальный наряд, – пошутил он.

Вергилий Джонс даже не улыбнулся.

– Пошли, – сказал он.

Пустое кресло-качалка стояло на берегу, повернутое спинкой к морю. Рядом с качалкой на серебристо-сером песке сидела Долорес О'Тул и пела свои траурные и просительные песни.

– О, Вергилий, – говорила она. – Я так счастлива.

Где-то на покрытом лесом склоне горы Каф, неслышный и невидимый, за толстым спотыкающимся человеком и его высоким спутником – сначала котелок, потом перо – так они продвигались по заросшим тропинкам, – наблюдал, дожидаясь их прибытия, ашквак.

XVIII

Планета ашкваков, известная также под именем Язлем, обращалась вокруг звезды Целнос в галактике Тучный Мельп, в свою очередь расположенной в плоскости Левсеянна, обжитой ашкваками. Эта плоскость вселенной также иногда называлась Ашкваковское Немезирие.

Одержимость ашкваков в составлении анаграмм не знала границ: от забав с перестановкой букв в названиях до Священной игры всеобщего порядка. Игра простиралась много дальше составления словесных головоломок; могучие мыслительные способности ашкваков позволяли им делать анаграммы не только из предметов окружающего мира, но и из самих себя – последнее считалось довольно сложным ввиду особой гротескности их телесной оболочки. Правила игры назывались Анаграмматика; получить звание Мастера Анаграмматики было величайшей мечтой всех живущих ашкваков.

Понятие «живущий» вообще-то было применимо к ашквакам с большой натяжкой, поскольку они не походили ни на одну из известных нам форм жизни. Ашквакам не требовались ни вода, ни пища, ни атмосфера. Все сведения о внешнем мире они черпали при помощи непостижимого органа чувств, одновременно служащего для зрения, осязания, вкуса, восприятия звуков, запахов и многого другого: это было что-то вроде ауры или эманации, которая окружала их огромные, твердые и бесполезные тела.

Если говорить точнее, типичный ашквак похож на большую слепую квакшу, но с одним принципиальным отличием. Тело ашквака целиком состоит из камня.

История происхождения ашкваков покрыта мраком. Виной их уродства могло быть излучение неведомой природы, опалившее когда-то бесплодную планету Язлем и наделившее обыкновенные камни разумом удивительной силы вместе – по невероятной скорбной иронии – со способностью жить практически вечно в полной изоляции от остального разумного мира. Ибо такова была трагедия ашкваков: ни на Язлеме, ни на других планетах их Немезирия не было живых существ иных видов. Ни животных, ни растений. Не было даже ветра, который мог бы овевать каменные тела ашкваков.

Несколько тысячелетий это обстоятельство, иначе говоря, отсутствие сравнительной шкалы, мешало ашквакам осознать, какая они высокоразвитая цивилизация. Результатом вынужденной изоляции стала некая философская паранойя. Великий Магистр Игры, сам Абаж, спрашивал в прославленных «Вопросах Абажа»: Неужели мы наименее разумная раса в нашем Немезирии? Философия отчаяния: тот, кто уникален, разом и самый большой, и самый маленький. Наш ашквак, сейчас живо наблюдающий за восхождением Взлетающего Орла и мистера Джонса на гору, особенно гордился своим Упорядочением этого последнего и самого знаменитого из Вопросов. Ловко переставив буквы, он получил на языке ашкваков совершенно иную фразу: Взгляните, как велика роль мыслительной элиты; воспользуемся же нашими талантами и Мозговыми долями. Перестановка была выполнена по всем правилам Анаграмматики; новая сентенция не только состояла исключительно из букв прежнего Вопроса, но и обогащала его, привнося концепцию элитизма и его желательности, концепцию определения роли и ее происхождения, а также намечала возможные пути, следуя по которым можно было получить ответ. «Талант» у ашкваков мог означать только одно: мастерство в Упорядочении. Мастерство, породившее Главнейший вопрос, Мастерство, которое надлежало использовать при его разрешении – с помощью Мозговых долей (так именовалось заключенное в теле каждого ашквака бездонное хранилище памяти, где содержался точный отчет о каждом событии, с которым каменному существу пришлось в своей жизни столкнуться).

Нашему ашкваку достались звание Мастера Анаграмматики и последовавшее за этим скромное чествование (ашкваки вообще очень сдержанная раса) – события, которые, можно с полным основанием утверждать, вскружили ему голову, хотя, по правде говоря, у него ее не было.

Здесь нужно отметить, что ашкваки так и не создали никаких традиционных технологий; Священная игра заменяла им все – и науки, и искусство. Философия ашкваков, как можно понять из приведенного выше примера, предпочитала вопросы ответам на них; несмотря на то что Упорядочение нашим ашкваком Вопроса Абажа каким-то образом намекало на его решение, он отлично понимал, что продолжение Упорядочения способно сделать дальнейшие исследования невозможными. Тем не менее наш ашквак, еще в тумане триумфа, решил сделать шаг в сторону ереси. Он положил начало особому ответвлению Священной игры, в конце концов поставившему под сомнение саму Игру. Предложенное им давало наконец ашквакам шанс оценить уровень своей гениальности – или посредственности – сравнительно с другими цивилизациями.

Ответвление называлось Концептуализмом. Вполне возможно, лучше всего оно воплотилось в одном из редчайших Высказываний Абажа: «Я мыслю, следовательно, это существует». Наш ашквак был первым, кто понял, какие грандиозные последствия могут быть у этого утверждения. В понимании Абажа смысл Высказывания сводился к следующему: в мире ни одна вещь не может существовать вне познающего интеллекта, который бы осязал ее мыслью; наш ашквак перевернул эти рассуждения Магистра и постулировал: все, что способен помыслить подобного рода интеллект, должно существовать. Оттолкнувшись от этой гипотезы, он помыслил возможности других Немезирий с доступными формами жизни. Ашкваки не знали, что им делать: то ли восславить этого гения, то ли забросать его камнями. Внезапно их одиночество закончилось. Теперь они были в галактике не одни. Удобное, пусть и немного грустное, уединение вдруг приблизилось к своему завершению…

Дабы успокоить собратьев, наш ашквак концептуализировал Предмет. Предмет должен был существовать в каждом созданном силой мысли Немезирии, и только посредством контакта с Предметом можно было перемещаться между Немезириями. Это должно было дать ашквакам способ контролировать последствия их новой Идеи.

Именно при помощи Предмета наш ашквак вступил в контакт с Гримусом. И попал на остров Каф. Затем, чтобы следить за событиями, самому оставаясь не вовлеченным в них, ашквак упорядочил свое не слишком симпатичное тело и сделался невидимым. И принялся наблюдать.

Наблюдая за тем, как мистер Джонс и Взлетающий Орел неуверенно бредут в гору, ашквак чувствовал нарастающее возбуждение. Его аура прямо-таки трепетала от удовольствия. И было от чего: с самой первой минуты прибытия на остров он чувствовал нехватку важного звена, отсутствие ключевого ингредиента, который должен был уравновесить структуру этого места. Любой ашквак заметил бы это: всякий практикующий Священную игру даже на ранней стадии должен чувствовать меру всех компонентов. У Мастеров это чувство меры перерастало в чутье; едва заметив Орла, наш ашквак сразу же понял, что именно этот человек и есть то самое недостающее звено. Путь этого человека, знал ашквак, должен привести к завершению Упорядочения и острова, и горы. Ашкваку не терпелось узнать, каков будет результат этого Упорядочения.

У нашего ашквака был единственный недостаток: он везде любил совать свой нос (в переносном, по известным причинам, смысле). Занимаясь бесчисленные годы Упорядочением, он уже не мыслил без этого своего существования. До сих пор здесь, на остовое Каф, он удерживался от искушения; теперь же, когда происходила великая развязка, которой остров так долго (бессознательно) ждал, он нашел повод вмешаться.

Вот как он рассуждал:

Знать все, что происходит с островом, можно, только будучи Гримусом.

Конечно, если вы не ашквак.

Так как сознание – динамическое состояние (то есть на основе ваших знаний вам нужно выбрать для себя действие или бездействие, причем даже решение бездействовать может быть расценено как действие), то совершать поступки и, вероятно, изменять течение окружающего бытия может считаться привилегией, если не сказать обязанностью, всякого разумного создания.

Из чего ашквак на острове Каф, отлично понимая, что происходит и какую роль он во всем этом играет, вполне может поступать так, как считает нужным.

Высказав это самому себе, ашквак удовлетворенно кивнул. Перед завершением Упорядочения он надеялся на одно особое развлечение: Взлетающий Орел должен был попасть под действие Лихорадки немезирий, последствия которой бывали ужасными и зачастую фатальными.

Конечно, добавил ашквак про себя, ему придется быть очень и очень осторожным.

XIX

Густой лес, темный, как могила. Позади остался истерзанный, ушедший в себя разум Долорес О'Тул, которую покинул возлюбленный, едва она позволила чувствам овладеть собою; впереди их ожидал К. и все, что в нем находилось. Меж этими двумя точками лежали недружелюбные, поросшие Лесом склоны горы Каф. Единственное, что заставляло Взлетающего Орла двигаться вперед, – это воображаемая картина: прямо перед ним рука об руку с безликим мистером Сиспи шагает Птицепес. О том, что заставляло идти вперед мистера Джонса, Взлетающий Орел мог только догадываться.

Где-то в закоулках его головы возник едва уловимый вой. По мере их продвижения вверх этот вой, как казалось Взлетающему Орлу, постепенно звучал все громче. Вергилий Джонс не подавал виду, что слышит его. У него был потерянный вид человека, вспоминающего старые привычки.

– Да, да, вот сюда, – бормотал он себе под нос и внезапно принимался грузно проламываться сквозь кусты. – Вот черт, – тихо приговаривал он и прятал лицо в ладонях, видимо, погружаясь в воспоминания или упреки, а потом снова вскидывал голову и бросался вперед, как раненый бизон. Взлетающий Орел шел следом; так, петляя, иногда залезая прямо в заросли, они поднимались по склону Горы к ее вершине.

Вой не прекращался; может, просто уши шалят? И, может, этот звук становится все громче только потому, что Взлетающий Орел продолжает о нем думать? Уже в отчаянии, Взлетающий Орел сильно хлопнул себя по лбу. Несколько секунд после этого лес стоял у него перед глазами плотной непроницаемой стеной, нависающей, давящей. Взлетающий Орел моргнул – наваждение прошло; заросшая тропинка под ногами вернулась на место.

Вергилий Джонс уставился на него.

– Вы кричали, – спросил он. – Что случилось?

– О чем вы говорите? – удивился Взлетающий Орел.

– Вы что, не слышали свой крик?

– Определенно нет, – раздраженно ответил Взлетающий Орел. – Вы шутите?

– Нет, нет, уверяю вас, – ответил мистер Джонс. – Скажите, а вы что-нибудь слышите? Например, такой очень высокий свист, или вой?

– Слышу… – ответил Взлетающий Орел, чье беспокойство быстро росло.

– Да, все верно, – произнес Вергилий Джонс. – Мой слух, как и зрение, начал подводить меня, особенно на высоких частотах. Видите ли, мы входим в зону Эффекта. Теперь мы будем все время разговаривать друг с другом – здесь это жизненно важно.

– Что это за Эффект? – спросил Взлетающий Орел. – И почему нам нужно разговаривать?

– Разговаривать можно обо всем, кроме самого Эффекта, – уклончиво ответил Вергилий Джонс. – Сейчас нет времени объяснять. Пожалуйста, делайте так, как я велю. Тишина сейчас особенно опасна.

Взлетающий Орел решил сдержать шквал вопросов и последовать совету мистера Джонса.

– Как вы считаете, – спросил он, – Долорес поправится?

– Надеюсь, что да, – откликнулся мистер Джонс. – Надеюсь от всей души.

Наступила короткая пауза; затем мистер Джонс разразился речью:

– Вы слышали историю о том, как однажды в вашей стране проститутка развязала гражданскую войну? Ее звали Полли Адамс…

Взлетающий Орел не мог думать об этом. Его голова была занята другими мыслями. Он думал о сестре Птицепес, о мотивах мистера Джонса, о дремучей чаще, в которой они, похоже, уже заблудились, о вое в ушах, о вое в ушах, о вое в ушах, который становился все громче и громче…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод А. Сергеева.

Вернуться

2

Рушди цитирует перевод поэмы на английский язык, выполненный Эдвардом Фицджеральдом. С него и сделан перевод.

Вернуться