# Сиаль

Евгения Вадимовна Ульяничева

Здесь из камней выращивают дома, а шлюпки пожирают людей; здесь в лесах живет дикий огонь, а по тропам бродит Джувия. В мире живого пространства, где нет времени, а вместо неба – Полог, одна дорога ведет троих. И может быть, дружба – единственное, что способно удержать их от бездны. И уберечь – от самих себя.

© Ульяничева Е. В., 2025

© 2013 by Michael Chereda, Bravo font

© Misha Panfilov, Pobeda font

© Провоторов А. А., иллюстрация на переплете, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

## 1

Выпь вернулся с прозаром.

На последней стоянке случился обломный дождь; одна из синих спутанных молний клубом грянула в сердце гула. Не обожгла, но разбежались-раскатились перепуганные овдо, распался гул. Выпь после этого два ока не ел, не спал – сбивал обратно в гул своевольный скот. Горло голосом надсадил.

Плохо, что люди слышать его могли.

От мысли этой Выпь хмурился, сердито кусал обветренные губы.

Нелепый долговяз, пришлый чужак, но с овдо никто лучше него не ладил. Правил не руками, не крючьями пастушьими, одним только голосом. За эту отличку его и сторонились. Низкий, в цвет подземному рокоту, он нагнетал беспричинный страх – стыло сердце, слабели ноги, холодом тянуло по хребтине. Кому бы понравилось? Выпь с таким придатком родился, и помереть, видать, с ним суждено было.

О внушаемой людям неприязни Выпь знал, разговаривал всегда глухо, почти шепотом, в глаза не глядел – и все равно пожимались собеседники.

В стане Выпь появлялся реже редкого, выбирал уходить с гулом на индовые пастбища. Веком и оком, в тепло и в хмарь Выпь гнал овдо по самым диким лугам. Гул пасся, накапливая драгоценную живицу. В чистом виде людям она не давалась, а вот из овдо надоенная могла и болезнь вылечить, и урожай хороший привязать, и – случалось – погоду выправить. Строптивые и верткие шары Выпь слушались, в добром настроении слетались по первому зову, а если безобразничали, бодались с лету, сшибались или в прятки играть затевали – Выпь и тут находил управу.

Доверяли чужаку гул, точно знали, что вернет в срок, один к одному, сытых, нагулянных, хоть на торжище отправляй.

Полезный был парень, да только дружбы никто с ним не водил. Бирюком проживал. Собой нескладен, сильно костляв, сутул, скуласт, глаза имел нехорошие, светлой охристой желтизны. Жесткий волос – рыжевато-коричневый, словно песок грязный, – всегда в беспорядке был, будто щетки не знал. От коренастой чернявой породы местных Выпь отличался, но так умел на местности же затаиваться, что с двух шагов не углядишь.

Пока гнал овдо главной улицей, не знал, куда глаза девать от привечающих. Отвык за пару пальцев, да и капюшон на лоб тянуть неприлично уже было. Навстречу гулу сам староста с работниками вышел, не поленился. Быстро окинул цепким взглядом стадо, довольно огладил холеную крашеную бородку. На правой кисти сидели каменные кости-кольца – знак большого достатка.

– Здоро́во, парень, – молвил дружелюбно, но руки не подал. – Мы уж думали, не ждать тебя на этой длине, гроза-то какая лютая прошла – Полог выбелило! Думали, перемычешься с ребятами под камнями, переждешь.

– Ага, – буркнул Выпь, исподлобья косясь на любопытную ребятню, сбежавшуюся к Дому старосты.

Открытые рты, блестящие глазенки, ерошистые, словно зверята малые… Им и овдо, и сам пастух – все равновесно любопытно было.

– Матка у них нарождается, – глухо сказал Выпь, – ока два трогать нельзя.

– Матка? – обрадовался известию староста. – Ну и чудно, раньше положенного! Да оно и к лучшему, что до холодов: отлежится, откормится… Ступай тогда, отдыхай, в загон поставить мы и сами управимся. Эй, лентяи! За работу, живо!

Помощники мешкать не стали, в шесть рук погнали сытый гул в красный улей.

Выпь ждал.

Староста смекнул, что тот неспроста перед ним красуется настырно, столбом маячит. Ноготок, пора расчета. Закряхтел староста значительно, поманил ближе:

– Ты слушай… Ты молодец, кроме тебя, никто так со скотиной моей не справляется. Ишь как раздобрели, любо-дорого посмотреть. – Староста повернул голову, провожая взглядом гул. – Через палец тоже с моими пойдешь, уговор?

– Это посмотреть надо, – не поднимая глаз от слежавшейся дорожной пыли, буркнул Выпь.

– На вот, заслужил, заработал. – Староста честь по чести вручил ему тугой сверточек с дарцами.

Выпь не стал пересчитывать, обвычкой ярмарочных торгашей трясти над ухом, молча спрятал за пазуху. Пастуха обманывать себе дороже выйдет, про это все знали.

На том, однако, староста не закончил. Придержал жестом.

– И вот еще. К моей младшенькой нови нынче съезжаются, праздник будет. Выросла девка. Тоже приходи. Хочу с людьми важными свести, у оных гулов – в три раза больше, чем у меня. Важные люди! – Староста значительно блеснул толстым кольцом.

Выпь от неожиданности растерялся, хлопнул ресницами, еле выговорил:

– Ага. Приду. – От людских сборищ он обычно бежал, но старосте перечить не хотел.

– Вот и славно.

Расстались, вполне довольные друг другом.

* * *

Выпь жил наособицу, за градой. Особых не боялся, выучил, что к крупным станам большие хищники редко подходили, а на мелких рыкнуть погромче – и хорош.

Пока не было его, Дом застоялся, застудился. Прежде в нем жил какой-то странноватый дед, тоже приблудный. Или лекарь, или бивец – а скорее, и то и другое. Тихий был старче, в светлый лес ходил за огнем, из медь-травы вещицы чудные делал девкам на радость, детям на забаву. К хворым забредал, смотрел да советовал. За то его в стане подкармливали, не гнали, не обижали. В белую раз исчез, вроде как за огнем ушел, да так и не вернулся. Дом трогать не стали, мало ли что налипло. А в зеленую, как поднялось молоко, вода в Провале, к становью пришатался измученный переходом, полудохлый Выпь…

Он приласкал ладонью шершавый влажный бок, мысленно повинился. Редким он оказался гостем, плохим хозяином.

Дом вздохнул, открыл проем.

Чудной он был: на вид совсем юный, малый да округлый, а на чуйку старый, словно немало хозяев успел пережить-переждать. Темные живые камни прозывали тровантами, умелые люди-садовники их в Дома выращивали.

Из всей утвари в Доме только клетка для огня прижилась, стол да подстилка с укрывашкой – два плотных плавника, которые зеленки две тому назад из Провала вытащили, хорошенько под Пологом просушили да отделали. Выпь, выбивая из них скопившуюся пыль, все думал, какому такому особому могли эти шкурки принадлежать. Ведь ходит же кто-то под ними, на самой-самой глубине Сиаль, живет, охотится, ест-спит, линяет вот еще, судя по всему…

Тщательно вычистил Дом изнутри, и тот благодарно затеплился, не избалованный внимательной лаской. Выпь поразмыслил, стоит ли идти в лес за огнем или в стане испросить. Решил, что до темноты запросто успеет, тем паче что Полог только-только в белое окрасился.

Лес стоял у стана и был как бы сдвоенным. В око его лик хранил в себе огонь, люди безбоязненно ходили туда ломать тонкие веточки пламени, сажали их в клетки, кто посмелее – в горшки. Резали бороды лесных качелей, после ткали из них, крутили пряжу, справляли одежду, полезную бытовую приблуду. Детей без страха отпускали – поиграть на звонкой стеклянной траве, накопать вкусных мореных червецов, с ножа надоить густое древесное молоко. Но как темнел Полог, начинался лес сомкнутых век – гулкий, страшный, лихой, в котором не было ничего хорошего и куда постоянно тянуло овдо.

Выращивать огонь у Выпь сноровки не было, оттого вместо горшка прихватил с собой легкопрочную шар-клеть. Некоторые ловкачи приспособились резать пламя плоскими ножами, но все знали, что такой огонь долго не живет, да и светит-греет неохотно, вполсилы. Брать огонь можно было только честно, голыми руками, боль меняя на свет.

У старосты для этого случая было пятеро услужников с обожженными, нечувствительными пальцами. Огня для большого и богатого его Дома нужно было ох как много.

Были еще, правда, бегучие огоньки, но те на просторе водились, в траве. Их можно было иначе взять: подманить в домик, из веток сплетенный, на сухой корм привадить.

К перелому красной лес густо зарос травами всех мастей, а деревья сошлись так плотно, что даже худощавый Выпь не везде пройти мог. К началу черной они вообще замыкались в сплошную граду и до первого снега стояли так, оберегая от любопытных глаз нутро.

Пахло сухо, волнительно. Между стволами висели качели, где-то томился и вздыхал в‐тени-толкай. Позванивала, играя на слабом ветру, блестящая стеклянная трава. Деревья стояли недвижно, тяжело разведя ветви со зрелыми, крупными листьями. Огонь Выпь услыхал только после долгого блуждания, ближнее пламя уже срезали расторопные становые, пришлось забраться почти в самое лесное сердце. Выпь забраковал два молодых куста – уж больно хлипкие – и остановился у крепкого деревца.

Постоял, настроился. К боли он был терпелив, привычен, да и огонь каждый раз по-разному кусал. Мог полушутя обстрекать, а мог и до кости цапнуть.

Взялся. Ломал не жадничая, больше нужного не греб. Пальцы жгло терпимо, в клеть пламя садилось без коварных злых всполохов. Управился скоро, поблагодарил дерево, осторожно взял полную клеть и без лишней поспешки зашагал обратно.

И, уже одолев половину пути, резко остановился, налетев на вязкий, густой запах сласти.

Не веря себе, глубоко, через приоткрытый рот, вдохнул и раскашлялся, словно глотнув патоки.

Сладень. Выпь пожался от дурного предчувствия. И как близко от становья, в светлом лесу… Вдруг затянул какого несмышленыша маленького?

Однажды было: сладень поймал мальчишку, сына здешней бывательницы. Успели найти до того, как особый рассосал ребенка полностью, узнать сумели. Обычно от несчастливцев даже пряжки ременной не оставалось.

Выпь замялся, замаялся на одном месте. По-хорошему, огонь следовало нести в Дом, старосте да людям об особом сказать. Искать встречи со сладнем в одиночку – глупее не выдумать… Вот только помнил он слезы матери мальчишки. Сердце у Выпь не злое пока было, к чужому горю памятливое и отзывчивое.

Вздохнул.

И пошел на запах.

* * *

Мелкие, юные сладни охотились на мелкую же дичь. Глупых птах, грызунов, насекомых – растекались сладкой, манко пахнущей лужицей, а когда жертва пробовала угощение, хватали и уже не отпускали. Втягивали в себя и растворяли, прибавляя в весе и росте. Выпь слышал, что где-то далеко встречали сладней размером с небольшой Провал. А еще говаривали, будто в Городцах богачи сладней специально откармливали, а после ели.

Выпь аж передернуло. Густой сладкий запах сам по себе вызывал тошноту, а уж помыслить о том, чтобы взять это в рот…

Двигаясь и держа нос по ветру, Выпь едва сам не угодил в ловушку. Успел, отдернул ногу, пригляделся. Сладень выбрал местом охоты яму под деревом, почти незаметную со стежки. Удачно засидку устроил: и взрослый мог проглядеть. Сладень был занят, поэтому явлению Выпь откликнулся вяло. Впрочем, на целого парня его все равно не хватило бы. А вот на маленькую девочку – вполне.

Выпь видел ее, наполовину затянутую в яму, от головы до пят покрытую мутной розовато-белой жижей.

Как давно? Живая? Мертвая ли?

Не гадать следовало, а выручать маленькую. Благо Выпь знал, как следует обращаться со сладнями. Случалось овдо выковыривать из липких объятий.

Выпь открыл клеть, вытащил свежесорванный прут пламени и с плеча хлестнул особого. Огонь зашипел, хищник тоже. Пахнуло горелой сладостью.

Ага. Не нравится.

Так, орудуя горячим пламенем, Выпь пробивался к жертве. Сладень пятился недовольно, пытался наброситься, огрызнуться, но Выпь оставался начеку и больно бил огнем. Одна ветка пришла в негодность, рассыпалась горячими искрами. Выпь извлек из клети вторую.

Третью.

На четвертой он уже смог обхватить девочку за худые плечи. Под слоем розовой массы не чувствовался ни жар, ни холод тела; Выпь, удерживая клеть с огнем подле себя, взялся освобождать бедняжку.

Ногтями отскреб прозрачную маску с лица, потянул, надеясь вырвать силой, – оставил затею. Принялся работать руками, раздирая схватившуюся коркой жижу и отводя ее огнем.

Когда в очередной раз глянул на девчонку, вздрогнул. Глаза у нее оказались приоткрыты, между веками остро блестел синий цепкий взгляд.

– Живая. – Выпь коснулся измаранной рукой бледной щеки. – Терпи, значит.

Девочка слабо дернулась.

– Не надо, – остановил ее Выпь, – не шевелись.

Она послушалась. Не сказала ни слова, не плакала даже, пока Выпь, не чувствуя усталости, освобождал худое тельце из оков сладня.

Темнело быстро. Лес с мирными звуками и запахами уходил, близился черед другого леса. Огня в клетке оставалось все меньше, зато и сладень тощал на глазах.

Наконец Выпь подхватил девочку. Чумазую, худую, без единого волоска на черепе и нитки на теле, но живую. Прижал к себе, успокаивающе проговорил:

– Вот. Теперь ему тебя не достать.

Девочка устало закрыла глаза, слабо обхватила его за шею.

Выпь осторожно погладил голую липкую спину. Тоскливо глянул на клеть с жалкой парой веточек.

– Давай, – сказал будто бы девочке, но больше самому себе. – Уходить надо.

Прижал к плечу спасенную, подхватил клеть и зашагал прочь из леса.

* * *

К счастью, желающих навестить темнеющий лес не было, никто не видел Выпь, спешащего к своему Дому с чужой голой девочкой на руках.

Чужой. Потому что детей становых он знал, а эта была словно и не совсем человеческим приплодом.

Выпь даже не понял сначала, что не так. Лишь Дома, высушив девочку одеялом, разглядел, что ножки у нее не склеены сладнем, а словно сращены.

На особую, впрочем, она была не похожа. По крайней мере, таких Выпь не встречал, а перевидал он их брата немало. Почесал в затылке. Достал из потертой сумки кулек, нож. Девочка слабо вздрогнула, скосила на оружие невыразимо синий взгляд. Выпь зубами распутал грубую нить, перетягивающую горло свертку, нарезал плотную белую массу сытного творопа крупными кусками, побросал в глубокую чашку. Поднес к огню.

Не знал, чем еще можно маленькую накормить, да и еды лишней в Доме не держал.

Заговорила жертва сладня вдруг. Выпь дернулся, едва не разлив подтаявшее молоко.

– Спаси-и-и… бо. Спасибо.

– Ага, – не нашелся с ответом Выпь.

Девочка сглотнула, словно у нее болело горло. Моргнула, наморщила высокий гладкий лоб.

– Се-ре-брян-ка. Серебрянка. Серебрянка.

– Ты – Серебрянка?

Спасенная радостно кивнула.

– Хорошо. Я – Выпь.

– Вы-ы-ыпь. – Она странно искривила рот и внезапно оскалилась.

То есть, запоздало понял Выпь, просто улыбнулась, только вместо зубов были две изогнутые полупрозрачные пластинки.

Осторожно улыбнулся в ответ.

– Откуда ты?

– Я-а-а… – Она замолчала.

Или не могла вспомнить, или не смела правду сказать.

Выпь постарался ей помочь, спросил проще:

– Кто ты?

Тут она вовсе глянула на него как на изверга лютого. Глаза у Серебрянки, впрочем, были куда более человеческими, чем у Выпь, – большими и красивыми.

– Ладно, – вздохнул Выпь. – Пить хочешь?

– Пи-и-ить… Да? Да.

– Держи. – Он протянул ей чашку с растопленным творопом.

Серебрянка неловко, как будто не в привычку ей было, взяла чашку и принялась быстро-быстро лакать.

– Хорошо, – сказал Выпь, поправляя одеяло. – У тебя есть кто, Серебрянка? Родичи?

Серебрянка подняла голову, вновь растянула губы в жутковатой улыбке.

– Не-е-ат.

Выпь приложился затылком о стену Дома. Приехали.

– Не зде-ась, – продолжала она, и Выпь с надеждой скосился на нее.

– А где тогда?

– Та-ам. Там. Надморье.

Выпь удивился:

– Надморье? Рядом с морем?

– Ды-а. Да. Наверху. Сверху. Лут.

И опять начала лакать, жмуря голые, безбровые глаза от удовольствия.

Лут?

– Ага. Ты пока здесь сиди. А я… Одежду тебе найду. Хорошо?

– Да-а. – Серебрянка подняла на него взгляд, облизнулась и улыбнулась.

Выпь мысленно попросил Дом присмотреть за гостьей и вышел в теплую тьму.

* * *

Кем бы ни была девчонка, рассуждал Выпь, голой ей бегать не след. Люди не поймут.

Много им и так чудного перепадало.

Кроме Выпь и особых, люди не понимали, не принимали еще одно явление. Но если Выпь был пришлым, чужаком и имел на это отношение полное право, то Юга родился здесь. Точнее, сюда его подкинули.

Облюдок, вот же несчастье-то какое.

Выпь очень старался не выделяться, само лучшее – вовсе на глаза людям не показываться, даже одежду носил немаркую, неяркую, прочную да удобную.

Юга, в обратку, на словах и в делах был нескромный. Говорливый, разбитной, часто – с разбитыми в кровь горячими губами, темноокий и смуглокожий, с длинными – в‐пасть-бы-волосожору – пречерными волосами.

Рядился так, что девки местные завидовали, общего мнения не признавал, из тряпок разных сам себе одежду срабатывал. Как ему нравилось. Становые его не шибко любили, да и сам он понравиться им не пытался, за что и случалось битье взаимное. В драке Юга не плоховал, даром что девкой длиннокосой дразнили.

Эти слова обидные подкидыш говорунам в глотки обратно и забивал.

Зато в Гостином Доме у дороги было Юга хорошо и привольно, с путниками он ладно знался, а многие и приезжали, только чтобы на него еще раз глянуть. Так что славу Юга себе заслужил справедливо сомнительную, о чем знал прекрасно и не печалился.

Простым садовником тровантов много ли заработаешь, даже если способность и прилежание к этому делу имеешь?

В Гостином Доме за длину век в хороший сезон приличный заработок удавалось сделать. На скакового тахи хватило бы.

Приемная мать Юга и грозилась, и ругалась, и за палку бралась – тому хоть бы что: оскалится, удерет, и ищи-свищи его.

– Сына-то отец хотел, я доченьку у Полога просила, а народилось что, ой-ей, ни то ни се, срамотища паскудная, глаза б мои не видели…

Так жалилась, а дарцы, которые Юга приносил, припрятывала, в хозяйство пускала. Благо не-сын не-благодарный хотя и бывал дома редко, про мать не забывал.

С контроллерами пропыленными, что раз в палец в становье по его черную башку являлись, Юга был вежлив и нахален, благо те с ним обвыклись, сработались. Да и стол хороший им полагался в Гостином Доме за так, за одно только служебное рвение. Контроллеры снисходительно трепали подопечного за подбородок, отмечали в списке, жрали-пили от пуза – да и уходили дальше. Юга презрительно сплевывал им вслед – надзорщики жадны были до мелких и крупных подарков.

У самого Юга была только одна вещица, пуще всех подарков-дарцов ему лю́бая: бусы. Слагали их идеально округлые шарики, истово-зеленые, холодные и гладкие, приятно тяжелые. Юга с ними не расставался, а за попытку отнять-сдернуть, случалось, зубы выбивал.

Так что у кого тряпки девичьи на темноту глядя спрашивать, Выпь особо голову не ломал.

Остановился у всем знакомого Дома. Еле светились оконца: хозяйка, как обычно, огонь берегла.

Выпь ударил в теплый бок трованта раз-другой.

– Кого там принесло?! – визгливо справились из-за стены.

– Выпь это, – тихо кашлянул Выпь, добавил громче: – Пастух.

– И чего надо?

– Сын ваш дома?

– Нет его, проклятого!

– А где?

– В дупле! – И забранилась так злобно, что Выпь присел. – Да вовсе бы не знать, хоть бы и не вернулся, облюдок паршивый, все жилы мне вытянул, всю жизнь испоганил, чтоб им волосожоры подавились, чтоб его пыльник прибрал, чтоб его сладень затянул…

Дальше Выпь слушать не стал. Медленно, бледнея от почти телесной боли – ой неладно будет сыну, если словом заденет! – отступил.

Искать Юга по темноте было сродни странствию. Где его только не было! Выпь все становье обошел, преодолев нелюбовь к людности, даже в шумный Гостиный Дом заглянул, но и там Юга не обнаружил.

– Ищешь кого, красавец? – К нему склонилась широкая, полногрудая женщина.

Темное мягкое платье, алый рот, кожа белая, а груди – двумя полными мерцающими чашами.

– Юга, – тихо прокашлялся Выпь.

Женщина выпрямилась, хохотнула, подругам на сторону бросила:

– И этому Юга подавай, ишь ты. Нет его нонче, миленький, и навряд заявится. Завтра приходи, завтра! А можешь и со мной прилечь, я-то добрая, не обижу, не укушу…

Мигнула накрашенным глазом, повела круглым плечом. От маслянистого дыма щипало в носу и тяжелело внизу живота, люди за столами сидели все праздные, незнакомые.

Выпь попятился, едва не навернувшись со ступеней. Дом фыркнул смехом, женщина глухо, утробно захохотала.

– Нет, спасибо, – выдохнул Выпь и, пряча глаза, начал проталкиваться к дверям – гостей в Доме изрядно было, самый сезон.

Молоденькая голая девушка, удерживающая сразу четыре тяжелых подноса, сжалилась, окликнула в спину:

– Эй, скуластый! Ты на Провале глянь, он туда захаживает.

Выпь благодарно кивнул и убрался из душного мрака поскорее.

* * *

Провал, на свое счастье, пользовался дурной славой. Настолько дурной, что даже пыльники здесь не водились.

– Юга, – позвал Выпь, предусмотрительно держась за лапы-корни.

Внизу плеснуло.

Выпь замер, прислушиваясь – мало ли кому пришла охота искупаться в молочной воде. Темнота тихо дышала в затылок, осторожно играли в траве насекомые.

Спускаться дальше?

Прямо у лица заплясала крупная мерцающая душка, Выпь отвернул голову, брезгливо дернулся. Внизу, у корней света, подобных тварей билось видимо-невидимо.

– Юга, – еще раз окликнул Выпь.

– И кто меня сдал, ай? – крикнули снизу, от самой воды.

Выпь промолчал. Невидимый собеседник рассмеялся.

– Эй, пастух, давай сюда. Вместе поплаваем.

Выпь – делать нечего – осторожно пошел вниз. Спускаться оказалось удобно: густые корни сплетали петли, куда можно было воткнуть ногу. Иные побеги уже обросли пухом, за них Выпь справедливо остерегался браться.

– Не больно ты ловок, как я погляжу, – насмешливо протянул Юга.

Плавал он замечательно, и даже безмерная глубина и безвестные обитатели Провала его не пугали. Выпь не осмелился бы так запросто нырять и скользить в молочной светящейся воде в компании крылатцев-уродцев.

– Ну и зачем приперся?

– Мне одежда нужна. Девчачья. Я знаю, у тебя есть, – тихо проговорил Выпь, кое-как умещаясь в теплых скользких корнях.

По руке пробежала какая-то многоножковая дрянь – Выпь не глядя сбил ее. Тварь звонко плюхнулась в воду, забарахталась – и тут же утянул ее кто-то невидимый.

Юга высоко поднял красивые брови, языком скользнул по кромке верхних зубов. Зубы у него были на зависть: ровные, белые, острые.

– А ты о себе лестного мнения, совсем-не-девочка Выпь. Что, гостей отбивать пойдешь?

– Не для меня.

– Для кого же? – Юга насмешливо сощурил странноватые, нездешней выделки большие глаза. – Всех девочек становых я знаю, лучше правду скажи, так интереснее.

Выпь вздохнул. Парное тепло от воды напитывало одежду, труднило дыхание.

– Я нынче… у сладня девочку отбил. Ей одежда нужна.

– У сладня?! – Юга в два гребка подплыл ближе, уставился восхищенно. – Иди ты!

Выпь сдержанно пожал плечами: мол, отбил и отбил, чего удивительного. На всякий случай приник спиной к корням – с шалого подкидыша сталось бы смеху ради стащить его в воду.

– Это интересно! – решил Юга. – Ну-ка, подвинься!

Ловко ухватился за корни и выдернул себя из воды. Кроме истово-зеленых бус, на нем ничего не было. Выпь отвернулся, пока Юга одевался.

– Значит, так, Выпь, одежду я тебе достану, будь покоен. А ты в ответ дашь мне на девчонку поглазеть, идет?

– Прямо очень нужно, – упрямо повторил Выпь.

– Ай, а то я не понял! – Юга отжал богатые волосы, скрутил их на затылке. – Вперед!

Подняться получилось быстрее, чем спуститься. Теплые пасти Провалов Выпь не любил.

– А какая она из себя? Красивая?

– Обыкновенная. Маленькая.

– То есть совсем мелкая девчоночка? По-нашему разговаривает?

– Да.

– А на мордашку что? Сладенькая?

– Ага. Столько у сладня проторчать. – Выпь крепко ухватил спутника за плечо. – Стой.

Оба встали, замерли столбиками.

Тут первое, главное условие было – не двигаться.

Сверху, из самого Полога, опустилась и глубоко вошла в придорожную траву серая гладкая, ладонь в обхвате, спица. Чуть поодаль – еще одна. Застыли так. Первая спица ушла наверх, чтобы через положенный промежуток опуститься снова. Шаг. Еще шаг.

Юга дернулся, но Выпь сжал пальцы, не пуская. Третья спица проткнула землю как раз у Юга под носом.

– Спиценог… Как догадался-то?

– Догадался уж, – тихо буркнул Выпь.

Спиценог ушел.

Парни двинулись дальше. Волоокую темноту разбивали мазки душек да чуть манящая бледно-голубым трава. Ядовитая, зато видимо отмечающая тропку.

– Я к тебе заходил, – признался Выпь, взглядывая на Юга, – мамка твоя на тебя ругалась. Сильно.

– Да что с ней сделаешь, такой и помрет, бранчливой да визгливой, – скороговоркой отмахнулся Юга, на ходу разбирая тяжелые волосы. – Меня подкидышем с детства кликает, мол, неродной я ей. Ну и она мне как чужая тетка драчливая.

Выпь ничего не ответил. Сам он мать свою и не знал даже, на ноги его приходимцы поставили, а уж как Топленки совсем под воду ушли, пришлось и ему куда глаза глядят податься.

С Юга они приятелями не были, знали друг друга, как и положено жителям одного стана, но близко не сходились. Юга все больше при саде старосты обретался, за тровантами ухаживал да подле заезжих в Гостином Доме путался. Выпь же с века до ока в индовье пропадал.

У Дома облюдка остановились. Юга перекинул на плечо влажные волосы, улыбнулся, показав слишком много зубов сразу. Быстро проговорил:

– В гости не зову, уж извиняй. Здесь обожди, я скоро обернусь.

Сказал – сделал, Выпь заскучать не успел. Юга сунул ему в руки мягкое тряпье скруткой.

– Вот здесь все, в свертке. На дитячий рост у меня все равно нет ничего, что попроще набрал. Ну а теперь веди, показывай!

Выпь ругнулся про себя: не дело живую девчонку приблудную, как чудную заморскую диковинку, любопытным глазам казать. Но обещал. Слово он всегда держал.

– Не разболтаешь? – глянул исподлобья.

– Ай, за кого считаешь?! – Юга тряхнул волосами, упер кулаки в бедра. – Если б я трепался обо всем, что видел-слышал, так давно язык мой на корню бы подрезали…

У самого Дома Выпь все же не утерпел, остановил Юга:

– Ты только того… Она… странная немного.

– Или ты особую из беды выручил? – Юга ничуть не смутился.

Выпь же только разглядел кровоподтек на смуглой скуле, будто вдарил кто в сердцах или в стену толкнул. Юга не впервой было битому ходить, пятна с него быстро линяли, но Выпь отчего-то вдруг потерялся.

– Нет, она… Не знаю.

– Да не проговорюсь я! Гляну только, а после сам решай, что с ней делать. За мной должок, еще с того раза.

Юга мотнул рыхлой, наспех сплетенной косой и первым сунулся в Дом, наперед хозяина. Дом гостю обрадовался – открылся, подставился под мимолетную ласку тонких пальцев. Камни живые к Юга всегда льнули, в любой Дом войти был волен, стоило только попросить.

Выпь же покачал головой. Не любил первое их знакомство вспоминать.

Девчонка спала, свернувшись клубком под старым плащом. Юга осторожно присел рядом, почти не дыша, всмотрелся в детское странноватое личико.

– Она тебе кем сказалась? – спросил звонким шепотом.

– Серебрянкой назвалась. Имя ли, не знаю.

– Серебрянкой, хм…

Юга распустил волосы – влажно, душно пахнуло сыростью Провала. На темные пряди села душка. Довольно засветилась, в прозрачных крыльях виднелись черные паутинные косточки. Ради них душек вываривали, а полученный экстракт после продавали по большой цене. Выпь слышал, что он дарит легкость жизни и дыханию.

Уходить Юга не торопился, глаза его настороженно поблескивали.

– Ну а что, если она из этих…

– Из каких?

– Из Ивановых поделок, – понизив голос, опасливо поделился Юга.

Выпь лишь фыркнул.

– Как? Мы здесь, а Ивановы там где-то. Сами по себе.

– И очень просто! – Юга запальчиво вскинулся. – Девчонка сама же сказала: заблудилась! А то ты не знаешь, что если заблудишься, то куда угодно попасть можешь, даже… к Ивановым.

Выпь призадумался. Сам-то он к этим местам тоже приблудился. Оглядел девочку. И сколько же она у сладня провела?

Спросить, как проспится.

Или не спрашивать?

– Еды я прихватить не догадался, – с досадой вымолвил Юга, перебирая бусы на шее. – У тебя есть что?

– Немного, – спохватился Выпь.

Пропитанием он сильно не заморачивался, неприхотлив был. В Доме, пустующем несколько пальцев кряду, запасов не держал. Твороп весь извел. Почесал в затылке.

– Староста позвал. Праздник у него. Там еды прихвачу. Ты идешь?

Юга глумливо усмехнулся:

– Мой выход последний, важным людям в подарок, в отдохновение.

Выпь кивнул, про себя удивившись: ну какой из Юга подарок, с его-то нравом-норовом?

– Ну, я пошел тогда. Удачи с девчонкой, пастух.

– Ага. Спасибо.

– Обращайся, – хмыкнул Юга, прекрасно зная: не обратится.

## 2

К Дому старосты Выпь добрался с изрядным опозданием. Пустили его без расспросов, сразу провели в обеденную, где уже не продохнуть было от гостей и обильной еды. Робел поначалу, но скоро освоился, пристроился в шестом углу, откуда и вид открывался хороший, и об него самого глаз не спотыкался.

Гуляли знатно, одного огня насчитал Выпь клетей десять, да еще пара чаш. Веселили собравшихся приглашенные ваганты, гости пели и плясали, ели и пили за здоровье хозяина и домочадцев. Младшая дочь нарядной бездвижной куклой сидела на почетном месте под охраной матери и тетки. Не смела шелохнуться, изредка моргала тупо, опоенная каменным порохом. Сестер ее староста успешно сбавил из Дома за важных людей за большие дарцы и нынче прогадать не хотел. Прибывшие нови в разговорах уже разобрали по косточкам и девушку, и гул, и самого хозяина.

Выпь скучал. До тех пор, пока к нему не пробрался услужник с вестью: староста к себе требует.

– Хорошо, – буркнул Выпь, испытывая некую даже благодарность к холеному, сытенькому слуге Дома, потому что изображать ветошь под любопытными взглядами делалось все труднее.

Староста ждал его на черном дворе, в кругу нескольких уважаемых гостей и стылой пустоглазой тьмы. Огонь в уличных клетях дрожал под вспышками крепнущего ветра, тени людей вытягивались, мазали узорчатые стенки красного улья.

– Вот и пастух наш, парень толковый! – радостно представил его староста.

Гости с интересом оглядели Выпь, с сомнением переглянулись.

– Молод больно… – протянул налитой мужик в богатой одеже и с багровой рожей. На пузе у него хвастливо лежало ожерелье-низка из дарцов. Взялся под бока. – У нас вон все пастухи раза в полтора и старше, и опытнее, и с плетьми-подсеками не расстаются, да и то не всегда с гулами ладят, а этот-то разве потянет? И-и-и, сомнительно мне что-то.

Староста на то хмыкнул:

– А вот я вам, гости дорогие, все и покажу-докажу. Ну-ка, ну-ка…

И ухватился за резной засов, крепящий створцы улья.

– Нет, – вырвалось у Выпь. На него удивленно обернулись. Не по чину заговорил, да смолчать не мог, продолжал хрипло: – Нельзя. Матка выходит, нельзя тревожить. Худо будет.

Гости обменялись взглядами, заулыбались.

Хозяин же нахмурился, начиная сердиться. Ударил тяжелым кулаком в стенку улья.

– Ты мне указывать вздумал?! Забыл, кто тебе платит, кто тебя в стане приютил?!

Выпь сглотнул.

– Не забыл. Потому и говорю: не выпускайте.

– Или боишься?

– Боюсь, – честно признался Выпь.

Присутствующие грянули смехом. Выпь никак не мог растолковать их гонор: здоровые мужики ведь все были, о гулах знали, о матках тоже наверняка слышали.

Вспомнил, как уважаемый тио, староста, отводил гостей к себе в горенку, как возвращались те после – со странным неживым блеском в глазах. Вспомнил тонкие пустотелые стеклянные травинки, тонкомолотый порошок-порох – забаву из Городца, до которой его наниматель сделался большим охотником.

Потчевал, видать, гостей, да и себе не отказал.

Староста, посмеиваясь, убирал засов. В стенки улья тяжко бился встревоженный гул. Выпь отступил, соображая, что предпринять. Чтобы без урона для чести и жизни гостей.

– Вот и покажешь, зря ли я тебя тут все веко нахваливал да не зря ли вообще Дом дал, камнями-молотами прочь не погнал…

– Хорошо. Покажу. – Выпь поднял руки, признавая волю хозяина. – Только вы уйдите. В Дом. В окно смотрите.

– А-ха-ха, вот бестолковый! Или мы бабы трусливые, от овдо толстобоких прятаться?

Староста разомкнул створцы – и гул потек черной водой. Овдо за овдо, сплошной гладкой цепью выходили в темноту, злые, взбудораженные. Выпь, стараясь не показывать волнения, не пахнуть страхом, встал сбоку, отслеживая каждого. Была затея – узнать матку, будущий осередок роя, подхватить и спрятать. А тогда и гул бы повертелся-повертелся да ушел обратно – мирно досыпать.

Гости же хохотали, орали, пьяно взмахивали руками, шугая овдо.

– Ну и крупные они у тебя! Почище моих будут!

– А то! Знай, из какой семьи девку берешь…

– Ну а по мне – шелюзга, стоило ли бахвалиться! – заявил другой гость и наподдал блестящим сапогом в бок ленивому овдо, вьющемуся у земли.

Тяжелому, крупному, с еле приметной светящейся линией по хребту – местом будущего разлома-деления.

Выпь покрылся липким холодным потом.

Гул взвился, как смертельно оскорбленный человек, гостя вмиг объял пляшущий черный факел. Плеснул – и распался, в куски, в клочья растащив мужика. Второй гость повалился на спину, бессвязно закричал, бестолково замахал руками – накрыло и его.

Дикий вскрик срезало под корень.

Выпь оскалил зубы и запел: зарычал, низко завыл, голосом, как давильным камнем, прижимая к земле взбесившихся овдо. От натуги во рту сделалось солоно, а гул все метался, не в силах подняться выше, стреноженный сторонней волей, разрывался между ярением и приказом извне.

Наконец, сдался, медленно потек обратно в улей. Выпь, не обрывая песни, прикрыл створцы, сдвинул засов – и стала тишина.

Глухо ворчал, стучал в стены обиженный гул. Староста сидел на земле, таращился на своего пастуха. Скреб пальцами. Словно восковина забила ему уши, словно разумник унес сознание – ужас студнем застыл в открытых глазах, сковал члены немотой. Губы развалились, на нарядной бороде заблестела слюна.

Выпь посмотрел. Выдохнул. И, не оглядываясь, быстро зашагал к своему Дому.

* * *

Собирать в дорогу особо нечего было: все пожитки Выпь, включая любимую безделку, эдр о двенадцати граней, легли в одну сумку на двух широких ремнях. Выпь пристроил ее за плечами, завернул в одеяло сонную девочку Серебрянку.

Погладил грустный Дом по шершавому боку.

– Прости. Плохим я хозяином был. За приют благодарю. Прощай.

Тахи у Выпь не было, но на своих двоих шагать он мог долго и быстро – навык полезный. Большая, укатанная дорога от стана одна стелилась, на ней пастуха в первую голову искать бы стали. Выпь, рискуя, избрал другой путь, окольный, через Самантовую рощу, костяную путаницу. Место дурное. Не лес, скалящийся из темноты, но все же к людям недоброе.

– Втянул я тебя, – пробормотал Выпь Серебрянке, невольно замедляя шаг на подходе к роще.

– Это ничего, не страшно, – неожиданно отозвалась она. – И можешь меня уже отпустить. Я теперь умею ходить.

Выпь, помолчав, исполнил просьбу. Серебрянка и впрямь твердо встала на ноги, сделала пару шагов. Довольно кивнула.

Выпь смотрел на странное свое приобретение, приобретение глядело в ответ. Улыбнулось, и Выпь рассмотрел, что пластинки ротовые треснули, расщепились на мелкие частые зубки.

– Давай так, – вздохнула Серебрянка, – тебе же едино, куда идти, лишь бы подальше, да? Я предлагаю к… Черному Городцу двигаться. Так, кажется? Ты же… отшельник? Там тебя кто искать будет?

– Городец. – Выпь оглянулся на покинутый стан, с досадой сжал кулаки.

Ну, староста, удружил бахвальством…

Прикинул путь – неблизкий, надо сказать. Но куда ему податься с клеймом пастуха, не удержавшего гул? Погубившего двух (или трех?) человек. Ибо по совести не на овдо же вину сваливать.

– Пусть Городец.

Серебрянка вгляделась в рощу и смущенно прижалась к ноге Выпь.

– Я тебе мешать не буду, но за руку подержусь, можно?

Выпь крепче сжал холодную ладонь. Доверчивая робость спутницы странным образом вселяла уверенность.

Самантовая роща дремала. Ее силой, ее праздником были зеленая и белая, красной она теряла в весе и почти не проявляла интереса к случайным проходникам. Благо последних мало было, люди и особые держались подальше от рощи.

– Здесь можно разговаривать? – спросила Серебрянка, оглядываясь.

– Можно. Только осторожно.

– Что это вообще за место такое?

– Самантовая роща, – стараясь говорить как можно тише, ответил Выпь.

– То есть роща Саманты?

– Она не чья-то. Она сама своя. Сама по себе.

– Она живая?

– Да.

Серебрянка зябко повела плечами.

– А почему ты шепчешь? У тебя горло болит?

Выпь моргнул, замялся.

– Да.

– Врешь! – Она расстроенно нахмурилась, будто его ложь или правда имели для нее огромное значение.

Выпь ничего не сказал на это.

Самантовая роща являла собой кружевной узор хитрой, странной красоты – словно некто расшил спекшуюся черную землю белыми костяными нитями, да стежки – в человеческий рост – не потрудился затянуть. Стежки эти Выпь напоминали позвонки – как есть дуга с отростками.

Пробираться лабиринтом следовало медленно и с величайшим бережением. И упаси Полог задеть хоть одну дугу!

Сказывали, что прежде было здесь одно великое хоронилище неких особых, куда сбивались твари помирать. Плоть сгнивала, а кости после жили, в одну сеть сращивались, соки земляные сосали или, случалось, живых прихватывали.

Выпь снял сумку, первым скользнул под костяным стежком, стараясь не коснуться даже краешком одежды. Распрямился осторожно, окинул взглядом предстоящий путь – в простых дугах да причудливых фигурах, светящихся неясным белым.

– Это было бы даже красиво, если бы не было так страшно, – на удивление точно озвучила его мысли Серебрянка и прибавила загадочное: – Биолюминесценция…

Они шли еще, а потом до обострившегося слуха Выпь долетел далекий, высокий голос тахи. Пастух обернулся. Неужели погоня столь отчаянна, что люди осмелились бросить скакунов через рощу?

– Это за нами?

– Это за мной. Нужно быстрее.

Странная девочка наверняка устала выдерживать ходку, заданную Выпь, но прибавила шагу. Она совершенно точно не была человеком – какой человеческий детеныш, босой и наверняка голодный, удержался бы от слезных жалоб и капризных криков?

Сердце рощи, самое густое переплетение кружева, лежало за спиной, им оставалось не так много, когда ближайшая петля вдруг без предупреждения ушла в землю. Оба замерли, Серебрянка со свистом втянула воздух, крепко ухватившись за руку Выпь.

Прочие дуги последовали примеру товарки, дружно ныряя под землю. Сияние вокруг гасло, темнота наваливалась душным одеялом.

– Что они делают?

– Она. Она меняет узор.

Он уже видел окончание рощи, теперь же они могли оказаться либо в ее середке, либо в самом истоке – как решит хозяйка. Говорили, что иные путники бродили до смерти, замороченные новыми и новыми витками кружев, дурным узором.

Выпь сжал зубы, крепко ухватил Серебрянку.

– Бежим.

Припустили – во все лопатки.

Они неслись, перескакивая через вздымающиеся из земли белые костяные дуги, уклонялись от летящих навстречу отростков, обдирались, на брюхе проскальзывая под стягивающимися петлями, а роща не кончалась. В какой-то момент Выпь отчаялся – они бежали словно вслепую, строго подчиняясь узорам, как того хотела роща. Серебрянка, что держалась бок о бок со спутником, вякнула, получив отростком. Выпь скосил глаза и полетел кувырком, запнувшись.

Сел, тряхнул головой, пытаясь остановить вращающийся каруселью мир. В двух шагах впереди поперла из земли толстая сверкающая арка – и тут же просела, прогнулась под тяжестью прыгнувшей ей на хребет фигуры.

– По верхам! – велел знакомый мужской голос.

Выпь вздернули за ворот – треснула, лопаясь, ткань; а дальше они снова бежали, перескакивая со спины на спину поднимающихся дуг, хватаясь за отростки, внизу земли не было видно из-за мельтешения костяных жил.

А потом роща кончилась. Их подкинуло в последний раз и швырнуло за пределы костяницы, стряхнуло, как крошки с новой скатерти.

В новом старом мире сомкнулось веко, было темно и холодно, а Самантовая роща дурела, ткала себя заново, и Пологу становилось больно от полыхающего белого огня. Выпь знал: когда все закончится, на выжженной земле появится новый узор невиданной красоты и изящества, и, может статься, кому-то повезет его пройти.

Как повезло им.

– Выпь? Выпь, отпусти меня. Пожалуйста.

Он глянул, сообразив, что руку Серебрянки он так и не выпустил.

– Прости. – Пальцы занемели, Серебрянке, должно быть, больно.

– Это ничего, – успокаивающим шепотом откликнулась она, прижимая к себе кисть.

– Ай, вот же чудная тварь, – раздался голос из темноты. – Сразу видно: баба, им-то подобные взбрыки куда как привычны…

– Юга?! – против воли едва не проорал Выпь.

Серебрянка шарахнулась, Юга дернулся, как от пощечины. Сквозь зубы протянул:

– То шепчешь, то орешь, определись уже, немытыш.

– Что ты здесь делаешь?

– Гуляю, – огрызнулся тот, – как и ты, видимо.

Выпь поймал взгляд Серебрянки. Осторожно спросил:

– Куда гуляешь?

– Спроси лучше, от кого он бежит, – себе под нос буркнула Серебрянка.

Юга глянул на нее как на заговоривший овдо.

– Скажи лучше спасибо за то, что я вас вывел. Выправилась твоя девочка, как погляжу.

– Куда ты идешь? – упрямо повторил Выпь.

– В Черный Городец, – помедлив, отозвался Юга, – у меня там знакомые, думаю устроиться.

– Ты же… То есть контроллеры хватятся же…

Юга только плечами дернул, скороговоркой выпалил:

– Ай, подумаешь. Там на учет встану, не переживай, без пригляда не останусь. Ну а ты что? Староста, слыхал, вроде как хвалился тобой, с нужными людьми свести обещал?

Выпь сморщился, потер мокрую шею, отвел взгляд. Странное дело: с Юга говорить ему было легче, чем с другими людьми. А врать ему – тяжелее.

– Ладно, объехали, – вздохнул Юга, – не убил же ты кого, в самом деле.

Выпь промолчал, кусая щеку изнутри.

Юга недоверчиво склонил голову.

– Ты? Ай, да ты просто…

Махнул рукой.

Зашагал взад-вперед, кидая длинные взгляды то на рощу, то на мрачно сгорбившегося Выпь, то на настороженную Серебрянку.

Вернулся, сел рядом, сильно задел острым локтем.

– Ладно. Я тебя не знаю, да и ты меня тоже. Но цель у нас одна, идти вместе безопаснее, согласен? Доберемся до Черного Городца, а там враз распрощаемся. Идет?

– Почему решил, что нам по пути?

– А у тебя есть другое что на примете?

Выпь задумался, глядя на полыхающий костер рощи.

– Хорошо. Вместе.

* * *

Не спрашивая друг друга, в молчаливом единодушии шли через все оставшееся веко. В темноте видели по-разному – и разное; благо Юга озаботился прихватить невеликую банку с запертыми душками. Фонарь, даром что не огневой, прилежно разгонял густой мрак, подсвещая дорогу. Выпь знакомы были эти места – далекие от главного, безопасного тракта, лишенные жилых становищ, сплошь покрытые жесткой щетиной красной травы. Вверх и вниз, вниз и вверх, плавные изгибы некрутых холмов – Выпь шагал, не ощущая усталости, Юга тоже не жаловался, Серебрянка старалась не отставать.

Размеренная ходьба вкупе с неотвязным ощущением преследования гнали охоту размышлять над внезапным спутником. Выпь решил отложить расспросы, а пока сосредоточился на дороге и простирающейся – куда ни глянь – сухой красной пустоши.

Полог окрасился нежным бледным светом, поднялся ветер, зациркала в траве какая-то дрянь – сквозь веко проступал свет.

Юга пригляделся к душкам, опустившимся на дно банки, и, сорвав крышку, вытряхнул их. Выпь обогнул полудохлые порождения Провала.

– Свежих наловлю, – беспечно проговорил Юга, убирая порожнюю емкость в сумку.

Серебрянка споткнулась на очередном подъеме и повисла на руке Выпь.

– Извини, – сказала, пристыженно глядя в землю, – я не могу больше.

Парни переглянулись.

– На руки возьму, – решил Выпь, но Юга остановил его.

– Ай, да не гони ты. Мы прошли более чем достаточно, ничего не случится, если задержимся ненадолго. Я, например, устал и жрать хочу. Ты нет?

Выпь вздохнул, но спорить не стал. Устроили привал.

Серебрянка легла ничком и сразу же заснула, отвернувшись от предложенной пищи. Выпь набросил на нее пастуший плащ, подсунул под лысую голову сумку. Хоть какое-то подобие удобства.

Подошел Юга, играя бусами, носком мягкой обутки коснулся бедра Выпь.

– Тут дикий Провал недалеко, сходим?

– Зачем? – Выпь напрягся.

– Да затем, чтобы воды впрок набрать да пыль дорожную смыть. Не знаю, как ты, а я после этой рощи чувствую себя грязным, как овдо в зеленую.

– Они не грязные, – обиделся за подопечных Выпь, – они чистоплотные.

– Хорошо, я тоже очень чистоплотный и чистолюбивый. Пошли, ну!

Выпь скорбно изогнул рот, но компанию составил.

Провал в самом деле был диким – узким, заросшим, сверху донизу набитым порхающими тварями. Выпь остановился на краю, обметанном тонкими корешками красной травы, глянул под ноги.

– Я туда не полезу.

– Ну и трус.

– Я не трус, – упрямо нахмурился Выпь, – но туда не полезу.

– Да как знаешь, пахни себе дальше, – презрительно фыркнул Юга.

Стащил куртку, оставшись в диковатой легкой рубашке на тонких лямках и странных штанах, широких в бедрах и узких в щиколотках.

Скинул обувь, поднял косы и, оставив на хранение Выпь лучший свой укоряющий взгляд, начал спускаться.

– Ну что? – не выдержал Выпь долгого взаимного молчания.

– Что «что»? – глухо откликнулись из Провала. – Спускайся, сам любуйся.

Выпь закатил глаза.

– Воды набрать не забудь.

– Еще что мне не забыть присоветуешь? Ай!..

Плеснуло – так смачно, что отдельные брызги обожгли пастуху лоб. Выпь вздрогнул, невольно шарахаясь от Провала.

– Юга? В порядке?

Молчание.

Выпь, закусив губу, вытер вспотевшие ладони о грязные штаны, еще раз позвал, не дождался ответа. Тоскливо подумал: ну что? Что с того? Если какая-то тварь Юга и схватила, какая ему теперь от Выпь помощь? Только порождению глубины радость, лакомая добыча.

– Ага, – вздохнул Выпь и, уняв дрожь в руках, полез вниз.

Было тесно и волгло, от воды поднимался слабый пар и неслабый свет. Дышать стало трудно, голову кружил тяжкий запах зрелых цветочных голов. Душки тут же захлопотали кругом, к пальцам прилипали извивающиеся длинные щетины. Выпь, не выдержав бешеного стука сердца, замер на середине пути, тяжело дыша, вгляделся вниз, в неровный отрез воды.

Юга видно не было.

Лишь у самых корней темнело под верхним слоем воды что-то. Юга? Или тварь его дожидалась?

Выпь продолжил спуск.

Вдруг успеет помочь?

У самой поверхности замер, не дыша. Сбил с лица огромную, в две ладони, душку, отмахнулся от ее подруги, а потом что-то крепко и больно схватило за ногу и сорвало вниз, в матовую воду.

От неожиданности Выпь заорал и тут же захлебнулся, судорожно прянул вверх, к таким теперь вожделенным корням. Нечто сильно толкнуло его в спину, буквально выбрасывая на поверхность. Выпь судорожно вцепился руками в корни, зашелся кашлем – так, что в глазах потемнело.

Слепо дергаясь, не отдышавшись толком, он потянул тело наверх, прочь от воды, от жадной глубины Провала.

– Да не суетись ты! Шутка это была, ну?

Выпь с трудом повернул голову, встретился глазами с Юга – целым и невредимым, мокрым с головы до ног.

Юга глухо посмеивался, щурил глаза; в черных волосах вспыхивали твари.

– Ты еще и плавать не умеешь, пастух?

– Да пошел ты, – еле двигая губами, произнес Выпь и внезапно заорал так, что дрогнула вода: – Да пошел ты!

От такого голоса, злости самой высокой пробы шугались и смирялись овдо в лютый гон.

Юга отшатнулся, вжимаясь спиной в стенку Провала. Широко раскрыл глаза, скулы у него побелели, а в воду часто, дробно закапала кровь – будто Выпь в переносицу ему вломил. Юга мазнул пальцами над губой, растерянно слизал красное с подушечек. Веселья как не бывало. Юга смотрел загнанным зверем. Собрался, сжался, словно для смертного боя готовился.

Выпь вдавил рот в ладонь, запрещая себе пользовать голос. Отвернулся. Зажмурился, растирая гнев, как гадкую тварь Провала.

Ему сделалось невыносимо стыдно.

– Эй, – его неловко хлопнули по ноге, – прости, а?

Выпь кивнул, не оборачиваясь.

– И ты меня. Ты меня тоже прости. Не хотел.

Юга помолчал и задумчиво протянул:

– Зато воды набрали… Полные штаны.

И еще набрали – в баклаги, и Юга отловил самых здоровых душек на случай, если до века не встретится больше ни одного Провала.

Покидая теплую земляную пасть, Выпь испытал острое чувство счастья. Косился на спутника. Юга благоразумно помалкивал, но, кажется, большой вины за собой не чувствовал.

Выпь вздохнул. Было ли у него право укорять спутника? В самом деле, мог ли Юга знать, что угрюмый нелюдимый пастух боится глубины Провалов?

Облюдок все прижимал тонкими пальцами висок, будто у него ныла голова – как на плохую погоду, сильный ветер. Никак не унималась кровь, пачкала кожу и рубашку.

Выпь отвернулся: совесть его грызла.

Когда вернулись, Серебрянка еще спала, с головой замотавшись в плащ.

Юга окинул ее взглядом, протянул:

– Тебе не кажется, что она за это веко подросла как-то?

Выпь пожал плечами. Мокрая одежда противно липла к телу, а разнагишаться он стеснялся.

В отличие от Юга, который разделся в один мах ресниц – просто скинул штаны, рубашку, оставшись в тонком, мало что скрывающем исподнем и ярко-зеленых бусах. Расплел волосы, вытащил из прядей сдохшие душки и с блаженным вздохом откинулся на плаще.

Выпь не выдержал и прикрыл лицо ладонью, чтобы хоть как-то унять стыд и возмущение.

– А ты так и будешь в мокром сидеть? Раздевайся, под Пологом – ай, хорошо как…

– А если увидит кто?

– Кто? – фыркнул Юга. Лениво обернулся на живот, положил острый подбородок на сцепленные ладони, беззастенчиво рассматривая Выпь. Под тяжелыми мокрыми ресницами плавился черный жар. – Спиценоги? Есть им дело до тебя, как же. Или ты за Серебрянку переживаешь? Так расслабься, вкус я ей не испорчу, от мужиков не отверну…

– Ты бы волосы прикрыл хотя бы. Волосожора приманишь.

– Вот уж не твоя забота.

Повозился еще, поерзал – трава щипалась сквозь плащ даже – и задремал.

Выпь обождал, убедился, что спутники его крепко спят, и, озираясь, стащил и обувь, и штаны, и плотную рубашку. Выжал, отряхнул, кое-как растянул на траве. Сам устроил костер – захватил на такой случай из Дома малую веточку огня в походном коробке. Пожевал зерен коча, привычно гоня дремотную одурь. И все равно, глядя в огонь, незаметно для себя забылся. Очнулся от близкого шороха высохшей травы.

– Ну и чего ломался? Вполне ладный, жилистый, загореть бы тебе чуть – и первый парень на становье. – Горячие пальцы походя мазнули по хребту, отчего с Выпь слетел последний сон. – Да, и не сутулься, ты же статный да высокий, это я как много и многих повидавший говорю.

– Ага, только замолчи. – Смущенный и сонный, Выпь суетливо напялил почти просохшие одежды.

Юга поцокал языком, насмешливо сощурился.

Из-под плаща выбралась Серебрянка, и Юга перевел взгляд.

– Скажи, я был прав: она и вправду вытянулась. За один-то переход, неплохо.

– Привет. – Серебрянка подсела к огню, кашлянула в кулак. – Можно мне попить?

– Держи. – Выпь протянул ей баклагу.

Серебрянка сделала несколько жадных глотков. Поблагодарила, продолжая недоверчиво ощупывать глазами Полог. Нерешительно осведомилась:

– А эта вот штука, она всегда зонтег Хома закрывает?

– Зон… чего закрывает?

– Ну, небо. Облака. Зонтег. Солнце, луну, Хомы там… всякие… Лут?

Под непонимающими взглядами Серебрянка вовсе смешалась.

Юга выразительно дернул бровью.

– Это Полог, – глухо обронил Выпь, – он всегда был.

– Ладно. – Серебрянка посмотрела на свои руки, сжала пальцы в кулак. – Мы идем?

* * *

Шли тем же порядком, что и допрежде. Долгие переходы здесь были не приняты. Отдохнувшая Серебрянка вертела головой по сторонам, поочередно закидывала спутников глупыми вопросами. Парни поняли, что ни о спиценогах, ни о пыльниках, ни о Провалах, ни о тровантах она не знала.

– Но почему нельзя начертать карту? – упорно допытывалась у Выпь.

Тот оказался не в пример терпеливее скорого на слова-подзатыльники, злоязыкого облюдка. Его примучивать можно было безбоязненно и безболезненно.

– Потому. Пространство – оно дикое. Бездомашнее. Границ нет. Главное при тебе – знать, куда хочешь попасть. Цель в уме держать. Тогда тебя непременно выведет.

– То есть если я без цели гулять буду, то вовсе никуда никогда не приду?

– Ага.

– Чушь какая…

– Оттого группами люди ходят, мелкая, – вставил Юга. – Когда много человек одну цель в голове держат, направление быстрее дается.

– А как же тракт ваш?

– То тракт, – терпеливо пояснил Выпь, не отвлекаясь на раздраженное пофыркивание Юга. – Он смирный, выученный. Как положили, так и лежит.

Серебрянка в ошеломлении качала лысой головой.

– Откуда ты только взялась такая несмышленая, ай? – поинтересовался Юга, когда уже к веку они пробирались карминным полем.

Девчонка ответила значительно позже, когда тот же Юга увлеченно отстаивал перед Выпь право не прятать струящиеся волосы под глухой тканью от волосожора.

– Мне надо к Сухому Морю, – сказала Серебрянка, уставив на Выпь синие, как утопленник, глазища.

– Рад за тебя, а что ты там делать собираешься? – бросил Юга.

– У меня там родные. – Серебрянка потупилась.

– Что, у самого-самого Моря?

– За Морем, вообще-то. Надморье, – еле слышно ответила она. – И выше. И дальше.

– Как же ты одна здесь оказалась? – первым поборол удивление Юга.

Она неопределенно пожала плечами. Снова без ответа.

Недалеко, близко заверещали тахи. Высокие голоса скакунов привольно раскатились над причесанной ветром равниной, замылись за круглые спины карминов.

Путники встали как вкопанные.

– Нагнали, – спокойно отметил Выпь, сжимая кулаки.

– В стадо, живо! – Юга первым рванул к карминам – бесстрастным тучным глыбам.

Людей пасущиеся особые будто не заметили, пустили к себе. Их ничего не волновало под Пологом, ничто не могло испугать или удивить. Но вот кого они не жаловали, того и раздавить могли, в мокрое пятно раскатать…

Путники сбились за теплым боком крупного кармина, тесно прижались друг к другу.

– Это тот, от кого ты бежал? – спросила Серебрянка самым невинным голосом.

Юга шлепнул ее по макушке. Выпь одернул его:

– Не обижай ее. От кого ты бежал?

– А может, это по твою голову, а? – с вызовом процедил Юга, осторожно высовываясь из-за справного тела кармина.

По равнине шли тахи – легкие, красивые, стремительные. Гладкие их круглые ноги наворачивали дорогу, всадники сидели как влитые, под краснозаревным Пологом мягко блестели шлемы и нашивки.

– Определенно, это за мной.

– Да кто?

– Вердо.

– Вердо? – не поверил Выпь. – Но они же все в Городцах…

– Так-то да, – кисло усмехнулся Юга.

– А по факту – нет, – снова не удержалась Серебрянка.

– Прячься!

Нырнули дружно обратно, да поздно: их успели приметить.

Тахи дружно, не ломая строй, развернулись. Один из всадников выдвинулся вперед, прочие раскинулись по правую и левую сторону.

Юга застонал от досады:

– Ай, он и руки свои приволок…

Выпь глянул за спину, решительно проговорил:

– Надо глубже забраться. Тахи не пойдут, не любят карминов. А кармины не любят вердо.

Осторожно, перебежками двинулись в стадо, хоронясь за большими нагретыми тушами. Подлетевшие к черте карминов тахи фыркали, перебирали ногами, люди беспокойно тянулись в седлах, высматривая беглецов.

– Юга! – внезапно позвал тот, что возглавлял погоню. Стащил наголовник и оказался узколицым, с рыжим гребнем волос. – Юга, я знаю, что это ты!

– Знает он, как же, – прошептал Юга, плотнее вжимаясь в бок кармина.

– Не вынуждай меня, сукин ты сын! – продолжал человек, и в голосе его едва уловимо скользнула змей-трава. – Сам выволакивайся, или я тебя за волосы выдерну, как морковку с грядки, не?!

– Я гляжу, все ему неймется, рыжему, – высказался Юга, морща нос. – Но что за морковка такая, любопытно…

Человек, разгоряченный погоней и близостью добычи, распалялся все больше и больше.

– Юга! Йу-у-уга-а-а!

– Эк его взяло. – Юга от этого действа остро улыбался, будто было что приятное в чужой бессильной муке.

Выпь глянул на спутника, спросил:

– К нему не выйдешь?

– Чтобы он мне башку снес, а после сам удавился? Ай, благодарим покорно.

– Ю-ю-юга-а-а!

– И не отвяжется же теперь. – В голосе Юга усталость мешалась с удовольствием, как от трудной, но честно проделанной работы.

Выпь вздохнул. Он не знал и не спрашивал, чем облюдок успел подсуропить вердо. Но прятаться всю жизнь они не могли тоже.

Сказал:

– Я пугну тахи. Вы уши закройте.

Серебрянка сразу поняла, кивнула и плотно прикрыла ладонями уши, еще и зажмурилась. Юга недоверчиво скривил темные, по-девичьи пухлые губы:

– Или ты один всю кодлу пугать собрался?

– Ай, один, – передразнил Выпь, – не зря же меня Выпь люди нарекли. Уши прикрой.

Юга выразительно закатил глаза, но послушался.

Сам Выпь в придумке не сильно уверен был. То есть людей да особых стращать ему и раньше приходилось, но вот беда: Серебрянку и Юга задеть не хотел.

Прокрался, подобрался как можно ближе к преследователям, благо таилось в обманчивом сизоватом предтемье замечательно.

Облизнул пересохшие губы.

И.

Запел.

Человек заткнулся резко, с первым же звуком, будто напоровшись горлом на спицу. Истово завизжали пугливые тахи, заплясали – люди их еле удержать сдюжили, а когда Выпь, выждав мало, запел по-новому – совсем головы потеряли, прочь кинулись.

Вердо рыжий дольше прочих продержался, все вертелся, старался Выпь углядеть. Напрасный труд: с местностью сливаться пастух был горазд. Наконец махнул рукой упрямец, плюнул с досады да за своими умчал.

…Спутники глядели внимательно, но, как отметил для себя Выпь, без лютого ужаса.

– Вот, значит, как ты в полный голос разговариваешь, – протянул Юга без привычной усмешки. – Если б заместо того мужика ты меня кликал – окочурился я бы, точно.

– Точно. – Выпь тяжело кивнул. Обернулся к Серебрянке. – Ты как? Голова не болит?

– Не, все хорошо. – Серебрянка улыбнулась. – А здорово ты пел, аж земля тряслась!

– Ну, это, скорее, тахи под его песню в пляс пошли, – ухмыльнулся Юга.

Потянулся, распрямляясь. От вспыхнувшего страха, выбелившего лицо, не осталось и следа.

– Сказать не хочешь? – Выпь глянул исподлобья.

– Спасибо, конечно, но не твоя забота.

– Как знаешь. И волосы прикрой. Места здесь плохие.

– Не твоя забота!

На веко решили остаться среди карминов. Благо доброго тепла от них шло столько, что огонь не нужен был. Да и особые прочие карминов сторонились, так что даже у чуткого Выпь появилась возможность выспаться.

– Жаль, что дикие они. Молока бы надоили.

Серебрянка изумленно глянула на ближайший кармин – огромный прогретый валун, без сколов, идеально округлый. Сторожко обошла его, бережно провела ладонью по боку – шершавому, бурому, с тончайшими красными веточками-жилочками.

– Они что, живые?

– Ага, – удивился вопросу Выпь.

– С ума сойти! У вас здесь все живое, наверное.

– Не все. Но многое. Как иначе-то?

– А можно я на него залезу? – робко спросила Серебрянка.

– Зачем?

– Ну, просто так. Интересно же… Ну, пожалуйста!

– Просто так. – Выпь озадаченно примолк. Ему самому в голову не пришло бы лезть на спину кармина, но Серебрянка взялась настаивать, и пастух двинул плечами. – Попробуй.

– Что задумали? – вернулся бродивший где-то в хвосте стада Юга.

Выпь подсадил Серебрянку – та, извиваясь и оскальзываясь, с пыхтением вскарабкалась на спину валуну. Осторожно поерзала, глянула сверху, восторженно поделилась:

– Ого, он теплый такой! И шершавый! И красивый, тут узоры, если присмотреться… Выпь, а он точно живой?

– Ага. Они пасутся, по темноте передвигаются.

– О да, в веко они только так вкруг себя оборачиваются, – подхватил Юга, – а в гон так вообще юлой крутятся, на пути у них стоять – верная погибель.

– А… подо мной он не будет двигаться?

Парни обменялись быстрыми взглядами. Юга подмигнул:

– Да кто его знает? Что на ум взбредет особому, про то ему самому неведомо. О, или шевельнулся?!

– Точно. Дернулся.

– Ребята, ребята, снимите меня, пожалуйста! – Серебрянка забеспокоилась. – Ой-ой, он, кажется, и впрямь решил покатиться!

– Так отойдем же подальше, зашибет! – Юга попятился, уводя Выпь.

– А-а-а, снимите меня, ну, пожалуйста! – Отчаявшаяся Серебрянка самостоятельно заскользила на пузе вниз.

Воткнулась бы головой непременно, не подхвати ее у земли Выпь.

Юга заходился смехом.

– Вы оба… просто невозможные. Ну как так можно?

– И можно, и нужно, – фыркнул Юга. – Будет тебе урок: маленькие девочки должны слушаться старших.

– Старшие не должны вести себя как маленькие девочки. С косичками! – Серебрянка показала язык, с фырканьем вывернулась из рук Выпь и забилась под бок кармину.

– Обиделась, – насмешливо протянул Юга, вытаскивая из волос какую-то дрянь. С изумлением рассмотрел чужой светлый волос, брезгливо выбросил. – Ай, чего здесь только не летает, не ползает…

– Спрячь волосы, – посоветовал Выпь.

Юга раздраженно закатил глаза.

– Не моя забота. – Выпь понятливо кивнул.

Спать получилось урывками: мучили дурные сны, проваливалась под ногами земля, схлестывалась вода над головой, кричали раздираемые овдо люди. Не иначе чужой кошмар заблудился, сел на голову, обнял крыльями…

Проснувшись в очередной раз, Выпь устало смерил взглядом Полог. До прозара оставалось совсем немного. Проверил сторожевой зрак, изображенный камешками и сплетенной травой. Его Выпь рисовал в силу привычки, распахнутая зеница не обещала полной защиты, но помогала не пропустить опасность. Пригладил пальцами жесткие грани эдра, успокаиваясь. Решил пройтись, проветриться.

Серебрянка дремала, вжавшись в бок кармина. Выпь задержался рядом с ней, прикидывая, кем она может быть на самом деле. Из Ивановых поделок? С сомнением покачал головой. Двинулся дальше.

Прошелся через стадо, вернулся обратно, к стоянке. Задумался.

Куда Юга могло унести? Или нашел рядом очередной дикий Провал?

Сжал-разжал кулаки, гоня смутное беспокойство – такое же терзало, когда на его гул собирались напасть жадные, голодные особые.

Но Юга-то не ройный овдо, вполне себе самостоятельный, здравомыслящий, мало ли куда мог… Запнулся обо что-то, быстро убрал ногу – свою сумку Юга едва кинул бы.

Вспомнил, как перед сном тот долго бродил где-то далеко, вернулся обеспокоенный. Выпь тогда списал это на опаску возвращения погони, но другая разгадка на ум пришла.

Огладил шершавый бок кармина, мысленно извинился и кое-как, срывая ногти, взобрался на толстую круглую спину. Выпрямился во весь рост. Ругнулся вполголоса, быстро скатился, едва не подвернув ногу.

– Ты куда? – сонно-хрипло окликнула его Серебрянка.

– За Юга, – коротко отозвался Выпь.

– Он ушел?

– Ага.

– Куда?

Выпь молча закрепил на спине сумку – кто знает, что пригодится, на один голос тоже рассчитывать не стоит.

– Выпь, да ну его. Оставь. Раз смотался, значит, так решил. Нам даже лучше будет, он злой и беспокойный.

– Не злой он. Мы вместе ушли, вместе дойдем. Дальше пусть сам решает, – запнулся Выпь, протягивая лямки, – сам, а не какой-то волосожор.

Серебрянка замерла. Мигом вскочила, торопливо засобиралась:

– Я с тобой.

– Нет.

– Да! – Она упрямо, как старший собеседник, выдвинула челюсть. – Мешать не буду, лезть не стану, спросишь – помогу чем смогу. И этот ваш волосожор мне точно не лют, было бы что жрать.

Выпь усмехнулся. Кивнул, препираться не стал.

– Откуда ты знаешь, куда он его утащил? – Серебрянка умудрялась спрашивать даже на бегу, через колотье в боку и ранящую босые пятки траву.

– Не утащил. Сначала приметил. На волосы сел. А после Юга сам на зов потянулся.

– Какой ленивый и коварный хищник, – возмутилась Серебрянка.

– И большой. – Выпь остановил ее, указал рукой.

Серебрянка вгляделась и слабо ахнула:

– Это что, домик?

– Если бы Домик. Кокон это. Волосожор из волос кокон плетет, там же потомство выводит.

– А людей он не ест?

– Нет. В живое мясо он яйца откладывает. Чтобы было чем личинкам питаться, сил набираться.

Серебрянка содрогнулась от отвращения, зачастила:

– Фу, гадость какая, давай тогда спасем Юга, он ужасный, но прекрасный, жаль будет, если его вот так вот в расход…

– Тише. Вот что. Ты огонь наготове держи. Как я выйду… один или с Юга – бросай ветку в кокон. Вспыхнет сразу же.

Серебрянка кивнула, взволнованно облизнула бледные губы.

– А ты?

– А я пойду парня вытащу.

Если осталось что вытаскивать, подумал он.

Серебрянка послушно обняла его сумку, полезла за огнем.

Не странно ли, размышлял Выпь, шагая к лежащему меж двух плоских холмов, в теснине, кокону, сколько овдо пас, а ни разу с волосожором не боролся, на кармины не карабкался, в Провалах не барахтался. А тут за пару очей все хором и случилось.

Кокон был плотный, блестящий, здоровый, с самого Выпь ростом. Волосожор постарался на славу, пастух даже думать не хотел, сколько людей он заел. Свежий шов еще не полностью затянулся. Стало быть, не взялся пока особый за разделку добычи, ушел куда-то. Надолго ли?

Выпь вынул пастуший, на Топленках сработанный нож, и боком втиснулся в узкую щель. Встряхнул заготовленную банку с душками. Твари колотились о стекло, тусклое сияние крыл выхватывало гладкие стены кокона, странные тяжи, на которых провисали словно бы куклы дитячьи. Выпь неловко повернулся и почти уткнулся в одну из таких кукол – в бледном свете проступило высохшее костистое лицо, в черных глазницах сыро плеснуло что-то белое, жирненькое.

Выпь сглотнул, перебарывая тошноту.

Кокон не пускал внешних звуков, и Выпь нестерпимо хотелось крикнуть, заглушить щекочущий шорох, возню многочисленных будущих волосожоров.

Поднял банку выше, пытаясь высмотреть во тьме узилища живой блеск глаз. Не высмотрел, зато ярко вспыхнула в ответ неуместная свежая зелень.

Выпь пробрался ближе, осторожно переступая тяжи, повел светцом – Юга висел, как душка на стеклянной травинке. Волосы его были наполовину вплетены в стенку кокона. Только наполовину.

Выпь облегченно выдохнул, сжал банку ступнями и взялся за нож.

Волосы, пеленающие тело, уступали лезвию не сразу, неохотно. Выпь мрачно подумал, что за короткий срок стал настоящим мастером по вытаскиванию людей из ловушек особых.

Впрочем, здесь он поторопился. На плечи, на затылок легло ощущение чужого присутствия.

Хозяин вернулся. Выпь продолжал резать путы как умалишот; каждый миг осязаемо, песчинкой, царапал кожу.

За спиной сухо цокнуло, Выпь пригнулся – на одном шкурном чутье, – а после развернулся, сунув под морду особому банку. Тварь попятилась, недовольно завозилась, приседая на длинных, тонких ногах. Раздутое брюхо волочилось по земле.

Жрать ходил, оголодал небось, пока добычу втягивал.

– Пошел! – рыкнул Выпь. – Прочь пошел!

Особый дернулся и получил банкой по морде. Лопнуло, душки в стеклянных брызгах порхнули на волю, затанцевали, слепя глаза волосожору.

Выпь безжалостно обкорнал ножом густые волосы Юга, обхватил того за плечи и что есть мочи потянул к себе. Едва не завалился на волосожора в обнимку с парнем, зато оставшиеся путы разошлись с сухим треском.

Волосожор скоро переместился на потолок кокона – Выпь с трудом увернулся от липкой массы, сплетенной из человеческих волос ловчей сети.

Поудобнее ухватил Юга, скользнул рукой по затылку и едва не отшвырнул тело прочь. Почудилось – волосы черной рекой выливались из головы, гладким потоком затапливали кокон…

Волосожор прыгнул. Выпь успел поймать движение краем глаза, развернулся, выбрасывая руку с ножом – сталь села аккурат в уродливую маленькую голову, застряла между глаз.

Особый содрогнулся, отскочил, закружил по кокону, слепо натыкаясь на стены и раскачивая кладки.

Выпь, не медля, потащил Юга прочь.

Щель так и не затянулась, а протиснуться обратно с грузом оказалось, как ни странно, легче. Кокон словно раскис, просел, от стены отходили отдельные волоски, будто приключилась с ним нутряная гниль.

Как только Выпь оттащил Юга подальше, кокон загорелся.

– Я справилась! – Счастливая Серебрянка была тут как тут.

– Мы тоже. – Выпь бездумно таращился на огонь, с жадностью пожирающий стог из человеческих волос, тел и особых.

Отвратительно воняло паленым.

– Он живой?

Выпь оторвал взгляд от огня. Про ношу только вспомнил, ругнулся про себя. Прислушался, коснулся пальцами смуглого горла в обмотке зеленых шариков.

– Живой вроде. Дышит.

– Тогда можно я его стукну?

– Нет. Он и без того… стукнутый.

Словно услышав их, Юга вздрогнул, глубоко вздохнул, открыл глаза. Увидел вблизи пастуха и рванулся. Выпь с удовольствием разжал руки, позволяя тому брякнуться оземь.

– Твою-то мать… Что за?!

Увидел костер, услышал дурной запах. Скривился, с трудом сел, собирая в косу волосы, столь же длинные, как и прежде, до кокона. Выпь помнил, как укоротил их едва не под корень.

Потом. Все потом.

Тронул за плечо:

– Давай отсюда. Вонь страшная, у Серебрянки голова болеть будет.

Схватил за руку, помог встать.

Пока шли прочь от быстро прогорающего кострища, Юга все обирал с себя чужие липкие волосы. Его собственные, стянутые в косу, чинно лежали на спине, блестели пуще прежнего. Выпь смотрел на спутников и грустно думал, что из них троих – ни один не человек.

## 3

У Юга глаза были черные, глухие, без блеска. Когда смотрел – любому не по себе становилось. И томно, и так-то жутко, тоскливо делалось, будто глядит на тебя что из литого ____этого мрака.

Выпь все чаще задумывался, кто его такого породил, уж больно парень выделялся – как по внешнему устройству, так и по внутреннему содержанию.

– Мото… Как?

– Мо-то-цикл, – по слогам повторила Серебрянка, – ваши тахи похожи на мотоциклы.

Юга всплеснул руками, мотнул косой.

– Ай, что за нелепица! Никакие они не циклы, обыкновенные, домашние особые.

– А я говорю – мотоциклы! У всадников этих, вердо, даже шлемаки и куртки как у железных наездников!

– Ты где таких слов понабралась, мелочь пузатая?

– Я не пузатая! – Серебрянка топала на него ногой, как на домового рыжего жука. – Сам ты мелочь, вообще о чем с тобой можно разговаривать?! Так и норовишь обсмеять!

Выпь втиснулся между спорщиками и мирно поведал:

– Тахи, когда маленькие, – шустрые, толстые и многоногие. У одной особи до шестнадцати лап может быть. Потом растут. В длину вытягиваются, в толщину меньше делаются. Бегать начинают. Лапки, чтобы удобнее было, вот так вот – кругом – подворачивают. Под грудь и хвост ловко подводят, так и бегут-катятся. С возрастом костенеют, взрослых тахи уже и под седло ставят.

– Это очень странно и очень неправильно, – упрямо надулась Серебрянка, – так же, как и Полог ваш, и еда ваша в брикетах-концентратах, и словечки дурацкие…

– Ты послушай ее, такая мелкая, а уже все ей не нравится. Ну и валялась бы себе у сладня, кому ты вообще такая сдалась?

– Юга, – укоризненно сказал Выпь.

Тот только фыркал.

К зенице Полог сменил цвет, окрасился колючим ржавым багрянцем. Ела глаза липкая сухая пыль, забивала горло до кашля. Травы под ногами вовсе не осталось, все или выпалило жаром, или выжрали особые. Выпь привычно молчал – берег дыхание, Юга изредка бранился, да так забористо, что Серебрянка краснела.

Путники вышли к селу – и остановились на некрутом взгорке. Серебрянка стиснула руку пастуху, шепотом спросила: