# Под вересковыми небесами

Оля Маркович

Лаура – нежная девушка, внутри которой живет мрачная тайна – оказывается в психиатрической лечебнице за убийства, о которых ничего не помнит. Не ясно, где лежит начало этой странной истории. Может, в особняке «Хейзер Хевен», куда после смерти родителей маленькую Лауру с сестрами забрали родные дяди. Или и того раньше, в юности мамы и папы, когда те учились в колледже «Эйвери Холл», где загадочным образом погибли несколько подростков и учитель…

> О, что ж тебе, природа, остается

> Творить в аду, когда ты духу зла

> Дала приют в раю столь нежной плоти?

> Уильям Шекспир

© Маркович О., 2025

© ООО "Издательство «АСТ», 2025

## Пролог. Поросячий визг

Лиландтон, май 1991 года

Мистер Потчепе

Надо сказать Скотти, чтобы проходил косилкой по траве минимум три, а то и четыре раза. Вот так связывайся с подростками. Денег хотят как за полную ставку, а работают спустя рукава. Знал, что пожалею, когда нанимал Скотти Трэвиса. Заторможенный он какой-то. Не удивлюсь, если окажется, что у малого психическое расстройство имеется. Что ни спроси, он мычит: «Да, мистер Потчепе. Нет, мистер Потчепе. Будет сделано, мистер Потчепе». Стоит моргает, и ни единого проблеска сознательности в бесцветных глазенках.

Начало смеркаться. С приходом темноты неровности лужайки стали менее заметными. Я вытащил руку из бассейна со звуком «плюмп» и прошелся ладонью по травяному ворсу, как по загривку одной из шести кошек моей матушки.

Терпеть не могу кафельную плитку. Сколько людей отдало концы, поскользнувшись в душе! Не перечесть. А плитка у бассейна – так это вообще минное поле. Не сегодня-завтра сломаешь шею. Странно, что класть ее до сих пор не запретили в законодательном порядке. Трава – та другое дело. Приятно щекочет пальцы ног. Почти ласкает. Еще бы Скотти подстригал ее путево.

Я вырвал пару торчащих выше других стебельков, до которых смог дотянуться, и бросил в сторону, чтобы не мозолили глаза. В совершенстве, в доведении чего-либо до наивысшей точки воплощения – смысл всего человеческого существования.

Я воздавал почести и всеобъемлющий респект самому себе. Респект за верную мысль. Респект за удаление торчащих травинок, нарушающих равномерность лужайки. Респект за потрясающую премьеру Шекспира, которую удалось провести на высоком уровне театрального мастерства. Конечно, какое только может быть в школьной самодеятельности.

– Перфекто, – произнес я и поднес к губам сложенные в кольцо большой и указательный пальцы. Мизинец оттопырил в сторону на манер жеманного аристократа и заметил отсутствие кольца. Я всегда носил его. Старался не снимать. В прошлый раз пальцы от воды в бассейне набухли. Насилу стянул перстень и решил больше не рисковать, потому оставил на столике у барбекю вместе с часами.

Два дня назад отгремела вечеринка по поводу премьеры. На ней я позволил себе лишнего. До сих пор, как подумаю о том вечере, в краску кидает. Как я мог?! Но тогда я чувствовал себя мальчишкой после выпускного. Точнее, удачливым мальчишкой, ведь не каждому повезет оказаться так близко к четвертой базе. У самого-то меня выпускного не было. В то время, когда мои одноклассники примеряли костюмы как с чужого плеча, я драил туфли прима-балерин кордебалета. Да, те дамы были со мной ласковы. Но это не то же самое, что гостиничный номер и какая-нибудь белокурая Джейни Майлз из параллельного класса, изрядно набравшаяся пунша.

Совсем стемнело. Я начинал замерзать, но вылезать не хотелось. Снаружи было промозгло, и я до последнего оттягивал момент, как малец, засидевшийся в утробе.

Хлебнув немного горячительного из горлышка и стукнув стеклянным дном бутылки о бетонный парапет, я замер. Заметил в тени у дома движение. Гостей я не ждал. Хотя, если подумать, кто угодно мог ко мне заявиться.

Высунувшись из воды и привстав на цыпочки, стал разглядывать то место, где, мне показалось, кто-то был. Над задней площадкой дома загорелась вечерняя иллюминация так резко, что я вздрогнул, хотя сам ее устанавливал. Теплый свет от фонариков упал рыжеватыми бликами на траву. Я погрузился в воду по самый подбородок, и тут, почти успокоившись, мой разум вновь забил в невидимые колокольчики. Опять движение.

– Кто там? – прокричал я, стараясь звучать спокойно, но с последней гласной не справился и перешел на поросячий визг. Была у моего тенора такая особенность – срываться в почти сопрано.

В тени под козырьком появилась подростковая фигура. Сразу стало понятно, что это не какой-нибудь верзила со стволом, а человеческое существо периода пубертата. Я еще не понимал, кто именно пришел, но немного успокоился. Гость в ветровке с накинутым на голову капюшоном. Подростки таскались ко мне как к себе домой. Я сам это устроил. Все потому, что репетировать в нижнем этаже моего таунхауса можно было сколько влезет, не то что в школьном актовом зале. Был случай, когда нас со всей труппой, потерявших счет времени, заперла в школе охрана. Полчаса пришлось дожидаться старика Чэвиса, чтобы тот оторвал зад от своего просиженного дивана и вернулся в «Эйвери Холл» выпустить нас.

– Ну же? Кто это? Скотти, это ты? – прокричал я, зазывая того, кто все еще торчал в тени козырька. – Над травой надо поработать, дружище. Ты извини, но за такую халтуру я тебе заплатить не смогу. Эй, ну чего ты там встал? Иди сюда.

Меня начинало нервировать, что мой сумеречный гость ведет себя странно. И я стал двигаться в сторону металлических перил, чтобы выбраться из бассейна. Тогда-то гость и вынырнул из своего укрытия, направившись ко мне.

– Ты? – Я поправил мокрые волосы, откинув их назад. – Не ожидал. Ты зачем здесь?

– А почему нет, мистер Потчепе? Кое-что произошло два дня назад, после премьеры. – Голос отдавал металлом, как свинцовые шарики из ружья моего отца, когда те попадали в консервные банки на полигоне за сараем.

Да, меня и братьев воспитывали как настоящих мужиков. Так усердно и с размахом, что в шестнадцать я сбежал из дома на подмостки Бродвея. Оттарабанил там три сезона в жилетке конферансье, пока не попал в «труппу мечты». Театр всегда был моей жизнью. Было время, когда я даже глотнул всенародной славы. Теперь же владею детскими сердцами в «Эйвери Холл», и, может быть, кто-то из этих ребят добьется больших высот, чем Вито Потчепе.

– Произошло? Ну и, ну и… – Я замялся. – Что произошло?

– Сами знаете.

Я сглотнул. Не понимал, к чему этот разговор.

– Эта куртка и капюшон. Никогда тебя в ней не видел. – Я испытывал странное волнение. – Будет дождь?

– Это брата. Вечером холодно. – Подростковые острые плечики подскочили вверх.

Я кивнул.

– Так и чего ты здесь?

– Из-за «Трамвая „Желание“».

– «Трамвая „Желание“»? Из-за конкурса? – Я совершенно ничего не понимал.

– Да.

– И?

– Вы ведь хотите отвезти нашу постановку на ежегодный смотр театральной самодеятельности?

– Да, мы все усердно работали для того, чтобы это случилось.

– Угу.

Я увидел сомнение на красивом лице. Глаза, укрытые тенью капюшона, опустились, будто тоже разглядывали торчащие травинки, оставленные нерадивым Скотти.

– Можно мне к вам? Вспомним старые добрые времена. – Молния ветровки заскользила вниз в подростковых руках.

– Ко мне? – Я поперхнулся чем-то невидимым. – Но зачем?

– После того, что было…

– Это было обоюдно. – Меня начинал нервировать этот нарратив.

– Ага, я и не спорю. А после вашей вечеринки так вообще любой из труппы перед вами запросто разденется. – Хищная улыбка, смех.

– На вечеринке все перебрали пунша, и… Сожалею.

Я ощущал неконтролируемый жар, который медленно наполнял мою голову до висков, как томатный сок стакан с «Кровавой Мэри».

– Ай-яй, как вы могли, мистер Потчепе? Но никто не узнает, не волнуйтесь. А это что тут делает?

Новенькая красная газонокосилка от Black and Decker Corder, которую Скотти оставил после работы, торчала на проходе. На зеленой лужайке у бассейна она походила на гигантскую божью коровку.

– Это Скотти Трэвис, как всегда, не убрал, – ответил я машинально. – Он ведь подстригает у меня газон. Бестолочь. Но жаль его выгонять. Пацан разоткровенничался на днях, что копит на билет до Нью-Йорка. Уж не знаю, зачем ему туда понадобилось, – пожал я плечами и хмыкнул. Где Скотти, а где Нью-Йорк?!

– А как она включается?

– Косилка? Там, на рукоятке. – Я вздохнул с облегчением. Диалог ушел от острых тем. Понимаю, неокрепшую психику тот перформанс, что я устроил на вечеринке, мог вывести из равновесия.

– Не выходит.

– Это все из-за кнопки безопасности, ее нужно удерживать. Зажимаешь ее, ага, вот так, и нажимаешь на систему передач или на кнопку включения, – пояснил я.

– Оу, как интересно. – Теперь уж мотор заревел. – Может, у меня бы получилось косить лучше, чем у Скотти, – послышался задорный голос, что пытался перекричать рев двигателя.

Меня радовало, что мы перестали обсуждать мое неподобающее поведение. Лучше о косилке, чем обо мне. А через пару-тройку недель все уляжется. Все всё забудут.

Фырчащее «вжиу-вжиу-вжиу» тарахтело на весь двор. Если бы это была театральная постановка, звуки мотора слились бы с инструментальным гомоном из оркестровой ямы. Апогей, накал. Взвыли бы скрипки, застонала б виолончель.

– Не стоит тебе держать ее включенной, пока я тут, – указал я на себя в бассейне. – Поигрались – и будет. Выключай!

Красивые глаза стрельнули на меня из-под капюшона.

– Это как раз очень кстати, мистер Потчепе. Кстати, что вы там, а я тут. Кстати, что Скотти оставил косилку у бассейна. Потому что таких мерзких и жирных свиней, как вы, нужно поджаривать.

Эти слова прозвучали резко и зло, как шутка зарвавшегося стендап-артиста. Знавал я одного такого в бытность своей юности. Обиженный на весь мир, он быстренько потерял всяческие ангажементы в клубах, потому что с чрезмерным усердием обличал «руки, его кормящие».

На моем лице застыло недоумение. Красная машина, громыхая и жужжа, покатилась к краю бассейна и неуклюжим увальнем опрокинулась в воду: плюмп.

Апогей, накал. Я закричал, но с последней гласной не справился, и голос перешел в поросячий визг. Была у моего тенора такая особенность – срываться в почти сопрано.

Перед глазами промелькнули карточки, похожие на листки отрывного календаря Дорис Потчепе. На последнем ее сын – Вито – стоял в парчовой жилетке конферансье с атласной спинкой и, широко разведя руки в стороны, с улыбкой обращался в зал: «Занавес, господа».

Занавес.

## Глава 1. Лист салата

Лиландтон, октябрь 1990 года

Томми

Родился я на шестнадцать минут позже. Позже перестал делать в штаны. Позже научился завязывать шнурки. Позже переспал с Делайлой Смит. Аккурат на шестнадцать минут позже брата.

Мы похожи, но Тед на йоту меня превосходит. Он на полдюйма выше. На один фунт тяжелее. Глаза у него голубые, а мои серые. Волосы как лен, а мои самого обычного цвета. Мне везде чуть недодали, а ему чуть передали. Праотцы там, или пришельцы, или высший разум – не знаю, с кого спрашивать. Даже назвали его Теодором, что в переводе с разных языков мира означает «божество», а меня Томасом, что всего-то «близнец». Хотя мы и не близнецы вовсе, а двойняшки. Богоподобный братец и его клон с приставкой «недо».

Я без обид. Меня устраивает. Потому как и достается за шалости ему, а не мне. Все знают: что случись, Тед – мозг операции. Так было и в тот раз, когда мы к Делайле пожаловали. Он это придумал. Ну а Гэвин просто с нами пошел.

Мы почти всегда втроем. Иногда Дэймон подтягивается. Но не в таких делах. Чистоплюй он. Да и девочка у него постоянная имеется, Розамунд. Фигуристая и раскованная, пальчики оближешь.

Так вот, Тед первый к Дел пошел. Я второй. А Гэвин следом за мной. Правда, гордиться тут нечем. Он ведь не собирался с Делайлой возиться. За компанию пошел, а эта неуемная девица на него взгромоздилась. Потому даже и обиднее мне, что он заключительный. Если так подумать, у Теда «пальма первенства», у Гэвина «медаль донжуана», а я в этом бутерброде посередке. Ни то ни се, как салатный листок. Это с сэндвичем сравнение. То есть сэндвич – это что? Сыр, кусок буженины и салат. Можно отдельно бутерброд представить с сыром или бужениной. Но никто не возьмет две булочки с одним только салатным листом.

Дел я понимаю. Она действовала по зову животного нутра. Правда, это если люди по Дарвину развивались эволюционно, из мартышек, а не инопланетяне нас на землю завезли. Так вот, увидела Делайла зазнайку Гэвина, и он показался ей центровым самцом. Высокий, скуластый, с признаками интеллекта. Хотя, как по мне, у него просто морда такая – надменная.

Никто не знал, сколько этой дамочке лет. Но титьки у нее были здоровенные. А что еще нужно, когда тебе семнадцать. В смысле, нам ничего, кроме них, нужно не было. Говорили, что Делайла Смит окончила школу года два или три назад, но слава о ее подвигах передавалась от одних старшеклассников другим, как гомеровская «Илиада». Конечно, таланты ее приукрашивали. Иначе неясно, зачем к ней таскаться. Никаких выкрутасов она не умела, да и в «Эйвери Холл» многие девочки уже эмансипе. Поэтому поход к Дел был скорее тест-драйвом, чтобы распрощаться с девственностью. Что мы и сделали.

Сначала Тед, а я на шестнадцать минут позже. И какой бы отбитой ни была эта девица и как громко ни орал бы телик ее папаши из соседней комнаты, было волшебно.

Для меня весь мир разделился на до и после. Словно второе рождение, только не вовне, а вовнутрь. Звучит паршиво. Даже подступило, как осознал смысл сказанного. При парнях я, конечно, молчал. Это я про себя подумал. Внутренний диалог. Но страсть как хотелось обсудить. Только эти двое, «буженина» с «сыром», так себя вели, будто каждый день видели голую женскую грудь на любом расстоянии, какое пожелаешь.

Гэвин хвастал, что у него уже было, и не раз. Еще летом. Но мы с Тедом знали, что врет. Может, он и тискался с кем, не более. И вообще, этот чудила достал своим «самым умным» лицом. Мало ли, что он писатель и поэт. То, что он умеет буквы в рифму складывать, еще не дает ему право считать себя умнее других. Такой у него вечно вид, будто боженька, или инопланетяне, или кто там нас сотворил, перед тем как вытолкнуть на белый свет из святая святых его матушки, шепнули зазнайке: «Каждую тварь божью, Ты, мальчик мой, превосходишь, по праву своего существования». И при этом, если представить то в виде текста, так бы и было написано: «Ты» с большой буквы, словно Бог тут он.

Из трейлера Делайлы мы вывалили, гогоча, как хриплые гуси. Тянули шеи, закидывали подбородки и, расправив спины, как кавалеристы армии Севера в тесных мундирах, старались сдерживать восторг. Перекидывались фразочками типа: «Надо в следующий раз отвести к Дел Скотти Трэвиса». Сложившись пополам от смеха, разгибались, пытались изобразить его пришибленную физиономию с отсутствием интеллекта в лице и снова складывались вдвое.

Тед очень похоже передразнивал. У нас у обоих есть актерский талант. Так мистер Потчепе говорит. Но у Теда он на йоту побольше, естественно. Потому-то брат играет Страшилу, а я – Трусливого Льва в постановке театральной студии «Эйвери Холл». У Страшилы много реплик и сильная трансформация героя. Лев проще. Если честно, с приходом мистера Потчепе все обрело какой-то смысл. Он гений. Мы все так считаем, и Гэвин тоже. А Гэвин, с его комплексом превосходства, абы кого не признает. Так что информация верная.

Шумным облаком, из которого вылетали смешки и тычки, не замечая как, мы дотопали до фамильного особняка Палмеров, то есть нас.

«Хейзер Хевен» – достопримечательность Лиландтона, а может, и всего штата Вермонт. Отец отгрохал его, когда дед был жив. Благо с лесом для постройки в наших краях проблем нет и не было. Добычей и обработкой дерева уже третье поколение Палмеров занимается. Мы с Тедом четвертым будем, если, конечно, не победим на том фестивале, куда нас мистер Потчепе собирается отвезти. Только уж не с «Волшебником страны Оз», а с чем-то серьезным. Чтобы мы как актеры смогли проявиться. Оттуда учеников в лучшие театральные колледжи разбирают с грантами на обучение.

Если отец узнает, запретит выступать и отходит так, что живого места не останется. Как в тот раз, когда Тед решил подзаработать, и мы, выкупив за бесценок овощи у старухи Джулс Картрайт, отправились на центральный базар в соседний городок вместо уроков.

Потому мы с братом помалкиваем. Если уж пройдем, будем думать. А пока это так. Мечты.

– Гэвин, ты к нам заскочишь? – спросил Тед.

«Хейзер Хевен» появился из-за поворота, как всегда, неожиданно. Дом стоял на небольшом возвышении, но прятался за окружающими его холмами и потому имел способность выпрыгивать из-за угла, как черт из табакерки. Начиная с конца лета и до поздней осени вереск вокруг здания зацветал и все кругом становилось лилово-синим. Может, потому мама дала нашей усадьбе имя – Heather Heaven («Вересковые небеса»). А может, потому, что глаза у нее были такого же необычного оттенка – сине-лилового. У Линн и Теда такие же. В маму. Голубые с фиолетовыми крапинками. Но это, кажется, только я замечаю. Если Теду такое сказать, он меня на смех поднимет. По его мнению, мы с ним близнецы. Но я до йоты вижу тонкие нюансы. Может, потому, что на эту самую йоту отличаюсь от брата не в лучшую сторону.

– Не знаю. – Гэвин смутился, что для него редкость, и поправил очки в роговой оправе. Носил он те, кажется, только для того, чтобы больше походить на писателя-интеллектуала. Приоткрыв рот, приятель напрочь забыл, как ворочать языком. Это Гэвин-то! Тот, кто имеет словарный запас больше всего штата Вермонт.

Я обернулся и увидел на крыльце Линн: она сидела на качелях, что всегда стояли на веранде. Когда-то мамино любимое место.

– Это ты из-за Линн, что ли? – спросил я. – Воды в рот набрал.

– С чего бы? – фыркнул Гэвин.

– Я слышал, ты к нашей сестренке полез, а она тебя отшила, – усмехнулся Тед.

– Ерунда. Не так всё. Только я вам не скажу как. – Гэвин задрал подбородок, и его скулы резанули пространство, точно саями черепашки Рафаэля. Так захотелось ему вмазать!

– Конечно, не скажешь, потому что она тебя отшила, Гэвин Мур. – Мы с Тедом оба покатились со смеху.

– Кретины. Не отшила, а сказала, что хочет серьезно. – Гэвин опустил глаза. Он старался держаться уверенно, но, кажется, знал, что сейчас будет. Знал, как мы относимся к тем, кто лезет к Линн.

– И ты после этого к Делайле поперся? – возмутился Тед.

Когда он выходит из себя, всегда краснеет, как уголь на гриле. Казалось, у него пар из ушей пойдет.

– Так и вы тоже. Вы говорили: тест-драйв, тест-драйв, – передразнил нас Гэвин, но неуверенно, так, будто сразу пожалел о сказанном.

Тед вцепился Гэвину в глотку:

– Я тебя покажу тест-драйв, засранец. Это моя сестра, а ты …! Чтобы теперь ты ее и пальцем не трогал, после той потаскухи, у которой мы были.

– Так я же с резинкой. – Гэвин извивался, пытаясь отцепить от своего горла моего озверевшего братишку. Тот хоть и пониже ростом, чем Гэвин, а прилично шире в плечах. А еще и это свойство Тедди – заводится с пол-оборота.

Мы так увлеклись выяснением отношений, что не заметили, как Линн слезла с качелей и бесшумно, преодолев путь через стометровую вересковую лужайку, оказалась около нас.

– Тед, ты зачем душишь Гэвина? – спросила она голосом отличницы, который очень ей шел. Тоненький, как и она сама.

Мы обернулись. Сестра была для нас ангелом во плоти. Стоит строгая, в небесно-голубом свитере и льня-ных бриджиках. Руки на груди скрестила и взирает так, будто мы тут младшие, а она старшая, а не наоборот.

– Я тебе лучше не скажу, Линни. Боюсь, ты с ним знаться не захочешь.

Лиловые глаза Линн стрельнули в сторону подающего надежды молодого писателя, который погибал от рук ее брата.

– Тедди, если ты задушишь Гэвина, это будет большой утратой для культурного наследия Соединенных Штатов Америки, а может, и всего мира. – Она улыбнулась. – И потом, не забывай, братец: ты слишком красив, чтобы попадать в тюрьму. Таким там несладко живется.

Тед усмехнулся. Выпустил из рук шею закашлявшегося Гэвина и откинул челку с лица, на манер кинозвезды. А я только и делал, что сдерживал улыбку. Смешно видеть, как быстро Тедди ловится на свое же тщеславие.

– Ты права, сестренка. Но если бы ты знала, почему я хотел придушить этого недоделанного Теннесси Уильямса, ты бы не спорила.

Гэвин опустил голову, и его тяжелые очки съехали на кончик носа. Кадык задрожал под подпирающим скулы высоким воротником. Интересно, совпадение ли то, что все писаки носят водолазки?

– И почему же ты хотел его придушить? – Линн поглядывала на каждого из нас.

Тут уж мы попритихли. Не хотелось, чтобы она узнала о нашем похождении.

– Не хочу, чтобы он к тебе лез. – Тед метнул в сторону Гэвина ненавидящий взгляд.

– Ну, это не тебе решать, Тедди. – Сестра надула губы в манере – которая еще не выходила – как у взрослой девушки, требующей свое.

А я подумал, что в этом, должно быть, самый сок. Пока девочки юны, они могут пользоваться губонадувательством, а уже в какие-нибудь зрелые годы это всегда выглядит отвратительно. Так, будто это банты на макушке или даже соска. До того нелепо.

– Мне решать. Этот придурок тебя и пальцем не тронет, тебе пятнадцать, – цедил сквозь зубы Тед.

Гэвин мусолил край твидового пиджака. Твидовые пиджаки тоже, пожалуй, носят одни только драматурги и журналюги.

Мы так и не сдвинулись с места и всё топтали вереск у подножия холма, стоя на тропинке, что тянулась змейкой к самому крыльцу «Хейзер Хевен».

– Почти шестнадцать. Бабушка в эти годы уже родила папу, – рявкнула Линн Теду.

– Тоже хочешь родить? – прыснул он в ответ.

– Хочу, чтобы не считал меня ребенком. Я всего на полтора года младше. А ты ведешь себя так, будто уже жизнь прожил.

– Я и прожил, – ответил Тедди.

И на мгновение мне показалось, что это какая-то семейная сцена, потому что мы с Гэвином просто молчали и наблюдали. А Тедди и Линн высказывали друг другу претензии так, будто нас с писакой там вовсе не было.

– Тихо-тихо, – встрял я. – Думаю, есть цивилизованное решение нашего спора. Что бы сказал мистер Потчепе, если бы увидел, как мы собачимся? Он нам про высокие материи, а мы… – решил я сменить тему, может, и не очень ловко.

– А что бы сказал твой дорогой Потчепе, зная, к кому мы сегодня в трейлер ходили? – сказал Тед, закатив глаза.

Линн непонимающе вскинула брови.

– Не надо делать из мистера Потчепе святошу. Он не такой белый и пушистый, как тебе кажется.

– О чем это ты? – не понял я.

– А ты подумай, с чего вдруг его поперли из того ситкома? Там был скандал, который замяли. И он из звезды телеэкрана, хоть и не первой величины, превратился в школьного учителя по драме. Думаешь, он спал и видел себя на подмостках детской самодеятельности? – сказал Тед так, будто только что раскрыл убийство Кеннеди.

– Не знаю, – меня обдал холодный пот. Неприятно, когда кумиры начинают шататься на краю той вершины, куда их пристроил. – С чего ты взял это?

– В кафетерии «У Лу» слышал. – Тед сдвинул широкие брови к переносице.

– Нашел что слушать. Они там разве что кошачьи хвосты ни обсасывают. Остальное все перетрут, перечешут, – махнул я рукой.

Тед пнул ногой несуществующую жестянку, и с подсохшего вереска во все стороны полетели сиреневые шарики.

Линн неодобрительно взглянула на этот жест.

– Давайте-ка лучше пойдем в дом и займемся реквизитом к спектаклю, – сказала она, чуть громче и выше, чем это выходило у нее естественно. – У меня все готово. Мы обещали мистеру Потчепе соорудить маски для генеральной репетиции. Я развела бадью клейстера и притащила в зал ворох папиных Times. У нас выйдут отличные маски!

– А как же шерсть? Для морды льва нужна шерсть, – возразил я, когда мы неуклюжей и еще не вполне договорившейся толпой потащились по тропинке к дому.

– А мы распустим шторные кисти. Они древние и мерзкие, и ими все равно никто не пользуется. – Линн сияла решимостью и творческим азартом.

– А я? – спросил Гэвин. – Можно с вами?

Мы обернулись и увидели Гэвина, который занес ногу над тропой, но не решался туда наступить.

Тед нахмурился. Линн приобняла брата и потянулась губами к его щеке. Ласковая, как кошка.

– Ладно, пусть идет, – согласился Тед, – только что за маска может быть у Волшебника Оз, вруна и чудилы, которого играет этот прыщ на заднице?

– Мы сделаем Гэвину треугольный колпак, – звонко воскликнула Линн, – Оз ведь бывший цирковой артист и фокусник, который попал в волшебную страну на воздушном шаре.

– Бывший фокусник и клоун, – заржал Тед.

Тед и Линн шагали в обнимку в сторону крыльца с белоснежными балясинами и качелями, украшенными искусственными цветами.

На секунду мне показалось, что это мама с папой. Когда мы были маленькими, они часто ходили по вересковому двору в обнимку, а я и Тед бегали вокруг, как щенята. С тех пор как ее не стало, все изменилось. Только Линн смазывает собой, как маслом, скрипящие дверные петли в наших с отцом отношениях.

Папа теперь почти никогда не разговаривает. С нами не разговаривает. Или орет, или молчит. А Линн – она же ласковая, как кошка. На ней одной все в «Хейзер Хевен» и держится.

## Глава 2. Телефонный звонок

Лиландтон, июнь 2001 года

Томас Палмер

Мелкая капель тарабанила по подоконнику. Достающий стук. По мозгам, по нервам самым. Я тогда еще не знал, но хорошо запомнил. Все в тот день хорошо запомнил. Когда случается что-то из ряда вон, каждая деталь в памяти застревает.

Часто следователи в кино спрашивают свидетелей: «Где вы были такого-то числа такого-то года такого-то месяца в такое-то время?», а люди им точно отвечают.

Так вот, тут подтвержу, это правда. Когда что-то выбивает из седла, все потом помнится. Время будто растягивается и дает возможность отследить мелочи. Как те капли, которые мозг мне выели мелкой дробью.

Ладно бы еще ливень. Он ведь просто шум. А капли – это пытка.

Я плохо спал ночью. Наверное, предчувствовал. Ворочался, пыхтел. Уснуть смог только к утру. А на рассвете стук по подоконнику разбудил наихудшим образом. Я тогда думал, что наихудшим, пока не узнал. А когда узнал, все бы отдал за то, чтобы те капли хоть каждое утро били мне в мозг. Лишь бы с Линн того не случилось.

Я всегда знал, что ее замужество – ошибка. Ей надо было не так жизнь строить. Не так. Сколько всего она могла! Да и еще ведь смогла бы. Совсем молодая.

Линни, Линни, Линни…

Я прикусил кожу на сжатом кулаке. Так прикусил, что кровь выступила. Почувствовал солоноватый вкус на зубах, но не мог разжать челюсти, как бойцовский пес. Думал, если разожму, то заору. Сестра была самым лучшим человеком.

Я вышел из комнаты и побрел по коридору «Хейзер Хевен», нашего фамильного гнезда. Главной достопримечательности Лиландтона. Он уже не тот, что раньше. Не как тогда. Ни «Хейзер Хевен», ни Лиландтон. А «Эйвери Холл» и попросту больше нет. Как школу закрыли, все тут покатилось под откос. Многие семьи разъехались. Остались только феодалы, как мы. Те, кто промышляет чем-то. Лесом или кленовым сиропом. Разрозненные дома, крупные и малые фермы со своими угодьями. Те, кто чем-то занимается, что-то производит. Те же, кто мог оставить это гиблое место, как крысы с корабля, разбежались, не дали городишке второго шанса.

Даже Линн и та уехала. А ей хоть куда, лишь бы с ним. А ему надо было ее от нас увезти. Может, и не от нас, а от того, что было в дни нашей славной юности. Но, как по мне, все, кто разъехались, слабаки просто.

Ладно. Не мне судить. Я свое дело знаю. Лес. Лес – наше с Тедом дело. А теперь еще и девочки. Малышки Линни. Они всегда любили приезжать в «Хейзер Хевен». Мы все сделаем, чтобы им тут было хорошо.

Я зашел на кухню и увидел Рут. Она уже знала. Я понял это по тому, как она стояла, опустив голову, машинально двигая по казанку большой деревянной ложкой. Ее сухие плечики были приподняты. Она украдкой утирала нос.

– Рут, что на завтрак? – спросил я, чтобы что-то спросить.

Она обернулась и только тогда заметила меня. Ее и без того крупные, навыкате глаза набухли и раскраснелись от слез. Она напомнила мне игрушку с ярмарки, которой если надавить на живот, глаза из орбит вылезут и язык вывалится. И все это с каким-нибудь дурацким писклявым звуком.

Рут не ответила на мой вопрос. Едва заметно ткнула пальцем в казан и продолжила мешать содержимое. Из высокого окна, которое начиналось от самого потолка и заканчивалось на уровне плеч, на лицо экономки, как на бюст в музее, лил холодный свет. На ее греческий профиль – такой, знаете, без перехода лба в переносицу. Я, конечно, зря отнес его к античности. В Рут определенно бродили крови коренных народов. За эту же версию говорил бурый оттенок ее кожи.

– Ты видела Теда? – спросил я. Хотя и так было ясно, что видела. Раз я ей не рассказывал, что случилось, должно быть, то был брат.

Женщина утвердительно покачала головой и слова не выдавила. Я понял, что диалога, даже самого затрапезного, тут не дождусь. Она любила Линн. Любила, когда та приезжала с девочками. Говорила, что с приездом детей дом наполняется жизнью. С этим трудно поспорить. Но не хотелось, чтобы «Хейзер Хевен» оживал теперь такой ценой.

Откуда-то сверху доносился шум. Я задрал голову к потолку, будто мог сквозь него увидеть, что там происходит.

Рут заметила мое движение:

– Бьюсь об заклад, Теодор занялся детскими.

– Детскими? – не сразу понял я.

– Вашими детскими. Как раз три спаленки. Вы их тогда закрыли, будто замариновали. Будто в один миг стали взрослыми. Тогда… – повторила она и замолчала. – Тогда все так быстро переменилось. В одну неделю. И вам, деткам, пришлось повзрослеть за несколько дней. А теперь и им придется. – Рут всхлипнула и утерла глаза рукавом. – Но они совсем малышки. Куда смотрел Господь, когда забирал их родителей?

Меня передернуло. Пока Рут молчала и хныкала, она вызывала куда больше сочувствия. А эти бабьи причитания и упование на Всевышнего – это никому не поможет.

Я сжал зубы и вышел из кухни. Не хватало еще разреветься на пару, утирая друг другу слезы и заламывая руки.

Проходя через холл, который еще никогда не был мне так отвратителен, я старался не смотреть на телефон. Раздутый, как перезрелая слива, с вывалившимся из него червем-проводом. Поднявшись по лестнице, я завернул в то крыло дома, которое пустовало приличное количество лет. Думаю, мы оставили его как есть, потому что не до конца попрощались с прошлым. Точнее, не хотели и не могли попрощаться.

До той заварушки в «Эйвери Холл» мы были действительно счастливы. Строили планы. Жизнь казалась непредсказуемо прекрасной. Сколько всего могло быть впереди. Мы с Тедом мнили себя Полом Ньюменом и Робертом Редфордом. Они почти как мы. Белобрысые двойняшки, разве что не братья.

Мы хотели сниматься в кино. Хотели уехать.

Я повернул налево и пошел узким коридором в сторону детских. Сколько мы не заходили сюда? Десятилетие?

Шум становился громче по мере приближения. Страшно было увидеть Теда.

Трубку взял я, когда позвонили насчет Линн. Телефон тогда шумел не переставая, и капли, что тарабанили мне в мозг, соревновались с ним в доставучести. Я лежал в постели и думал, что нервирует меня больше: капель или дребезжание звонка. Спустился только тогда, когда тот зазвонил второй раз. Должно быть, что-то срочное в такую рань.

Тед тоже спустился. Но опоздал на полминуты. Он стоял за моей спиной.

Висела немая тишина, такая, что может расколоть воздух. Что было бы, если б трубку снял он? Я бы молчал, а он бы говорил: «Да. Тед Палмер. Да. Что случилось? Что?» Тут я бы увидел, как у него ком встал в горле, но не понимал бы почему. И пытался бы прочесть по мимике. А он, как я, оттягивал бы момент. В надежде – вдруг ошибка. И потом я бы услышал: «Да, мы заберем девочек к себе. Да. Да, инспектор». И потом он бы положил трубку и посмотрел на меня, как я на него. И потом я бы произнес: «Линн?», а он бы кивнул. Я бы спросил: «А он?». «Тоже. С ней».

Но трубку взял я. Думаю, брат за это на меня и злился. Ему важно всегда быть первым. Я никогда этого негласного правила не нарушал. По своей воле не нарушал. А если так выходило, что нарушал, он всегда злился. Тед родился на шестнадцать минут раньше. Раньше пошел, раньше перестал делать в штаны, раньше переспал с девчонкой.

А ту трубку снял я. На полминуты раньше спустился в холл. Это все капли, что разбудили меня, тарабаня в мозг.

– Это дом Томаса и Теодора Палмеров?

– Да.

– Кто у телефона?

– Том Палмер.

– Это инспектор Уилл Хартнетт. Линн Уайт ваша сестра?

– Да. Что случилось?

– Они с мужем погибли в автокатастрофе. Мне очень жаль.

– Что?

– Мои соболезнования, мистер Палмер. Вы с братом указаны как опекуны детей Уайтов.

– Да. Мы заберем девочек к себе.

– Вы постоянно проживаете в Лиландтоне, штат Вермонт? В особняке «Хейзер Хевен»?

– Да.

– С девочками сейчас работают психологи. Вы сможете забрать их сразу после того, как с вами свяжется служба опеки. Вы слышите меня, мистер Палмер?

– Да, инспектор.


Первой по коридору шла комната Теда. Она оставалась закрытой. Напротив нее – моя. Тоже заколочена. В торце – комната Линн. Самая красивая, с окном в эркере. С кроватью под балдахином, напоминающим облако из сахарной ваты.

Я зашел. Тед носился туда-сюда, сбрасывая в центр зала хлам, который считал ненужным.

– А, Том! Заходи, мне понадобится помощь. Надо быстро все сделать. До приезда девочек. Чтобы они почувствовали себя как дома, понимаешь?! – Меня напугал его блуждающий взгляд. – Я тут немного похозяйничал, но думаю, ты не против. – Он засучил рукава и двигался порывисто, как офицер перед заранее проигранным боем. Кидался из угла в угол, хватал вещи и перекладывал их с места на место. В его движениях отсутствовала логика, будто ему нужно было делать хоть что-то, чтобы не оставаться наедине с собой. – Твою комнату мы отдадим Салли, она маленькая и ближе всего к лестнице. Мою – Карин, она, самая светлая, а девочка любит рисовать.

– Лаура тоже любит рисовать, – возразил я.

– Лауре мы отдадим эту комнату. Комнату Линн. – Тед развел руки в стороны, пытаясь то ли обнять, то ли объять розовое царство. – Лаура больше всего похожа на мать. Она будет жить здесь, в комнате Линн. Мы о ней позаботимся. – Лицо Теда скривилось в странной гримасе. – Раз о Линн не смогли, теперь-то точно все сделаем правильно.

– Мы можем только постараться, – ответил я небрежно и огляделся.

– Нет, мы сделаем! – ответил Тед жестко.

Краем глаза я заметил, что кто-то глядит на меня из темноты стенного шкафа. Это были глаза без зрачков, которые явственно таращились.

Брат заметил мое оцепенение, подбежал к дверце, открыл ее шире и выдернул оттуда маску Трусливого Льва. Напялил себе на голову и прошипел:

– Бу-у-у-у, – а потом замотал гривой, похожей на дреды. Это все потому, что сделали мы ее из распущенных шторных шнуров. – Помнишь, как появилась эта маска? – спросил брат, стягивая с головы уродливое произведение, которым теперь разве что детей пугать. Я кивнул, мол, помню, а он продолжил: – Мы сварганили ее вместе с Линн и Гэвином в тот день, когда ты лишился невинности с Делайлой Смит в трейлере ее папаши.

– Я? Мы оба, – поправил его я.

Тед как-то неуверенно кивнул.

– Кажется, именно тогда все и началось. – Брат присел на край кровати, продолжая разглядывать находку. Вертел маску на вытянутой руке, заглядывал в пустые глазницы и, мне казалось, говорил больше с ним, чем со мной.

– Что началось? – переспросил я.

– Это было началом конца.

Тед отшвырнул маску в угол комнаты, будто в один миг потерял к ней интерес или даже испытал отвращение. Та с глухим звуком ударилась о стену и, отскочив, шлепнулась на пол. Припав мохнатой щекой к полу, маска производила тоскливое впечатление. И почему людям свойственно очеловечивать то, что имеет сходные с ними черты? То, что имеет глаза, рот и нос, автоматически кажется живым. И почему тогда люди так легко готовы лишать жизни себе подобных? Странная нестыковка.

– Началом конца? – переспросил я.

– Да. – Тед встал с кровати и снова залез в шкаф, из которого до этого извлек маску. – В тот вечер на репетицию театрального класса к мистеру Потчепе впервые пришли Дэймон и Розамунд Флетчер. – Он углубился в дебри девчачьих нарядов, что висели рядком. – Помнишь?

– Да, кажется. Но разве это связано? – спросил я.

Тед развернулся. Улыбаясь, он долго и пристально глядел на меня, а потом спросил:

– Ты правда не понимаешь?

Я не понимал.


Несколько недель кряду Тед как умалишенный занимался комнатами девочек. Пригласил бригаду работяг с завода, заказал кукол, платьев, всякой мишуры.

Мы с Рут переглядывались и чесали в затылке. С одной стороны, вовлечение Теда умиляло, с другой, то, с каким лихорадочным волнением он это делал, настораживало. Казалось, он пытался компенсировать заботу, которую недодал Линн, в это гипертрофированное участие.

Я поднялся наверх и нашел Теда развешивающим платья в шкаф. Он чуть ли не двумя пальцами вынимал крохотные наряды из чехлов, в которых их доставили, секунду-другую разглядывал каждый и отправлял на штангу, где уже рядком красовались все оттенки розового, мятного, голубого, зеленого и желтого.

– Почти все готово, – затаив дыхание, произнес Тед.

– Это не слишком? – спросил я и обвел комнату, приготовленную для Карин, взглядом.

Она казалась больше жуткой, чем забавной. Во всю стену там красовались фотообои с персонажами из «Алисы в стране чудес». Безумные шляпники, здоровенные гусеницы и яйцеголовые близнецы при всем желании не могли показаться милыми. Но Тед не скрывал взволнованного возбуждения, и я не стал его отговаривать. В конечном счете всё лучше, чем страдать по Линн, которую уже не вернуть.

Снизу раздался шум. И мы услышали голоса.

Нас звала Рут:

– Приехали, приехали!

Мы переглянулись и поспешили вниз.

Подходя к лестнице, я сказал:

– Странно, что они не позвонили: сказали же, что позвонят, когда можно будет забрать девочек.

– Я отключил телефон, выдернул шнур, – ответил Тед. – Не хотел больше никогда слышать его треклятого звона.

– Но, Тед, нам нужен телефон. – Меня настораживало поведение брата. – А если бы органы опеки не смогли с нами связаться и девочки провели бы время с чужими людьми больше, чем следует?

– Как видишь, твои опасения напрасны, – развел руки в стороны Тед. – Их доставили к нам в лучшем виде! – Он остановился на лестничном пролете.

С одной стороны от брата висел портрет Джин Тирни, с другой – Вивьен Ли. Обе они были любимыми актрисами Линн. На Тирни сестра была похожа красотой. На культовую исполнительницу Скарлетт О’Хара – манкой энергией, сочетанием силы и женственности. Думаю, Тед развесил по дому эти портреты Линн в назидание. Чтобы та вспоминала о своей мечте стать актрисой, приезжая в «Хейзер Хевен», и о том, на что ее променяла. А может, он это сделал для себя. По тем же причинам.

– Надеюсь, вскоре твоя обида на телефон пройдет. Ты же не собираешься вечность держать его выключенным? – спросил я.

– А почему нет? На завод мы ездим каждое утро, кроме выходных. А выходные на то и выходные!

– Нам нужна связь с внешним миром, по крайней мере, когда девочки пойдут в школу, – отвечал я спокойно, приводя аргументы.

– Они не пойдут. Нет школ в Лиландтоне, разве ты забыл? – улыбнулся Тедди.

– Но… – возразил я.

– Все будет в лучшем виде, братишка! – Он похлопал меня по плечу.

Тед всегда делал так, когда что-то замышлял. Когда замышлял то, в чем мы непременно участвовали вместе, но доставалось ему одному. Ох и лупил его отец за такие дела. Иногда мне казалось, что оба они не могли без этих жестоких игрищ. Отец вымещал на нем боль от потери своей жены, нашей мамы, а Тед хотел боли, чтобы заглушить душевную, по тому же поводу.

– Мы не можем запереть детей здесь, – не унимался я.

– Именно это мы и должны сделать, как ты не понимаешь! – шикнул Тед, так что у меня волосы на голове зашевелились. – Мы должны были сделать это, когда Линн собралась уехать.

– Она была свободным человеком.

– Еще ребенком.

– Она могла делать то, что считала нужным, кто ты такой, чтобы решать за нее? За кого бы то ни было?

Мы начали орать друг на друга на лестнице и даже не заметили, как к нам подошла встревоженная Рут. Она уперла руки в боки и метала из глаз молнии.

– Молодые люди, там на улице девочки, – сказала она с расстановкой. – Их привезли сотрудники службы опеки. Им нужно переговорить с вами кое о чем. Об обстоятельствах гибели Линн. Вы должны подписать какие-то бумаги, и, помимо прочего, было бы правильно взять себя в руки и предстать перед исполнительными органами в подобающем виде. – Рут поджала тонкие губы. Но глаза ее так и вращались то в одну, то в другую сторону, изучая нас с братом, как перископ подводной лодки.

Мы спустились в холл. Из открытой нараспашку двери можно было заметить, как синеет за высокими створками даль. Вересковое поле ширилось, разливая по пологим холмам голубовато-лиловый цвет. С тех пор как умер отец, а Линн уехала из «Хейзер Хевен», наш двор потерял ухоженный вид. Зарос сорняком вперемешку с вереском. Как и многие другие лиловые поля. Такого же оттенка были глаза Линн и мамы. Раньше и у Теда, но теперь они совсем серые. Их теперь от моих не отличишь.

Девочки стояли на ветру. Сбились в комок, как три замерзших воробушка. Они столько раз приезжали в «Хейзер Хевен» и всегда шумно забегали в дом, плюхались на мягкую мебель, мучили и тискали уличных котов. Но не теперь. Малышки стояли растерянно, опустив глаза, словно боялись заходить в дом. Словно, если они войдут, все переменится. Словно с того момента, как они перешагнут порог «Хейзер Хевен», они окончательно разорвут связь с миром, в котором жили раньше.

Кудрявая белобрысая головка Салли едва доставала сестрам до подмышек. «Мелкий бес» у нее от отца. Карин, пожалуй, больше всего походила на нас с братом. Прямой нос, правильная, чуть скучноватая красота. Лаура же до странности напоминала Линн. Бледное лицо, длинные черные волосы, заплетенные в две тугие косы. Но на внешнем их сходство с матерью заканчивалось. В характере, словах и поступках они полностью отличались. Не было в Лауре ласковости кошки и окутывающего внимания, которыми обволакивала наша сестра всех и каждого. Лаура казалась закрытой, тихой и отстраненной. Словно всегда чуть-чуть не здесь. И да, глаза. Глаза у нее были карие, как у папы, очень светлые, можно сказать, волчьи. И от этого ее прозрачно-желтого взгляда иногда становилось не по себе.

## Глава 3. Циник и атеист

Шри-Ланка, 2019 год

Курт МакКелли

Дерево в центре площади походило на спрута. Ветви-щупальца охватывали пространство у входа в Национальный госпиталь ментального здоровья Ангода. В жизни не видел таких великанов. Оно просто торчало из клумбы, как зарывшийся головой в илистое дно осьминог. Здоровое, вековое, с необъятным стволом, нарочито театральное дерево. Может, именно оно добавляло атмосфере драматургии.

Я представил себя героем пьесы или кинофильма. Молодой честный врач, приехавший в психиатрическую лечебницу на краю мира и попавший в водоворот странных, загадочных обстоятельств.

Молодой? Относительно. Честный? Пожалуй. Но у честности, как и у религиозности, сильно размыты границы. Потому я предпочитаю не принадлежать ни к каким конфессиям, кроме собственного кодекса чести. В психиатрической практике встречается столько страшного и странного, что частенько задаешься вопросом: кто писал эти грустные, лишенные здравого смысла человеческие судьбы? Можно было бы сказать: Бог. Можно было бы. Но я атеист. Многие врачи – атеисты. Это удобно. Нет соблазна обвинить в своих ошибках кого-то другого.

Тропинки. Тишина. Мрачная обшарпанность строений. Я сидел на лавочке в тени ветвей древесного спрута и читал записи в блокноте. Ждал, когда за мной спустятся.

Крупный охранник, похожий на ланкийского Шакила ОʼНила, поглядывал с недоверием. Кругом сновали милые смуглые девушки в серых платьицах до колена, в белых чепцах и таких же гольфиках. Точно медсестрички из Silent Hill. Их благочестивый вид вызывал скорее тревогу, чем успокоение. Сбиваясь в стайки по три-четыре, они сновали туда-сюда, оценивая меня. Сплетницы-старшеклассницы.

Я еще не привык к местному колориту и надеялся не привыкнуть. На Ланке для меня было слишком жарко, слишком грязно и слишком много внимания. Единственное, что заставило притащиться сюда, это пациент. Пациентка. Гражданка Соединенных Штатов Америки – Лаура Арчер, как она именовалась сейчас. Больше известная общественности как Лаура Хитченс. Несколько лет назад она подозревалась в громком убийстве жениха. Тогда ее причастность к делу не была доказана. Тем интереснее, что имя Лауры всплыло снова, в связке с еще более пугающими происшествиями, но уже вдали от дома. Снова убиты мужчины. Снова тем же способом. Сильный удар по голове, совершенный левой рукой. Но виновница не вызывает ничего, кроме сочувствия.

Я писал диссертацию на тему диссоциативного расстройства идентичности, когда учился в Пенсильванском университете, и потом много лет специализировался на теме расщепления сознания. Наверное, поэтому меня ангажировали разобраться с ситуацией, как эксперта и представителя страны. А может, никто, кроме меня, не согласился тащиться в такую даль.