Оливия Кросс
Дочь. Начало моей истории

Книга 1

Пролог

Когда я была маленькой, всё начиналось с того, что я училась быть дочерью, и в этом слове было слишком много тишины, длиннее ночи, и слишком мало тепла, которое хотелось ловить в случайных прикосновениях, я прислушивалась к шагам взрослых и угадывала их настроение по дыханию, я знала, что любовь может исчезать так же внезапно, как зажигается свет в лампе, и что её приходится заслуживать, хотя сердце ребёнка не умеет ни просить, ни торговаться, и уже тогда внутри меня поселился вопрос: кто я? – вопрос, на который никто не мог ответить. Потом пришло время, когда рядом появилась другая жизнь, и я стала сестрой, и вместе с этим пришла ревность, радость, соперничество и близость, слишком тесные и слишком важные, чтобы от них отказаться, я училась делить воздух, внимание и любовь, и понимала, что делиться – не значит терять, что в сердцах всегда есть место для ещё одного, и что боль сравнения не убивает, а учит видеть другого, даже если в этот момент всё внутри требует быть первой. А потом я вошла в ту жизнь, где называли женой, и вместе с этим словом пришли чужие ожидания, союз, который оказался не только радостью, но и испытанием, иллюзии юности быстро превращались в тяжесть будней, и я училась балансировать между своим «я» и общим «мы», старалась не раствориться, не исчезнуть, сохранив голос, который слишком долго был тихим, и всё равно терялась в шуме чужих требований, но знала: даже в этом есть что-то, что учит. И когда в моих руках оказалось дыхание другого человека, я стала матерью, и моё сердце перестало принадлежать только мне, всё, что я имела, стало частью чужой жизни – забота, тревога, нежность, усталость, радость, – и в глазах ребёнка отражались мои страхи и надежды, и я понимала, что любовь может быть безусловной, но вместе с ней приходит и тяжесть, и сила, о которой я даже не подозревала, что она во мне есть. А теперь я бабушка, и мой голос стал тише, мягче, спокойнее, я уже не борюсь, не требую, не оправдываюсь, я храню и передаю, я обнимаю и смотрю издалека, и в этом взгляде нет ни осуждения, ни спешки, а есть свет и тихое знание, что всё имело смысл, даже то, что казалось невыносимым.

И когда я смотрю на всё это вместе, я понимаю, что это не пять разных жизней, а одна непрерывная, вытканная из многих голосов, которые звучат во мне до сих пор, потому что я всё ещё та девочка, что прятала обиду под подушку, и та сестра, которая боялась потерять любовь, и та жена, что искала себя в чужих словах, и та мать, что держала в руках сердце ребёнка, и та бабушка, которая теперь знает цену каждому дню, каждой ошибке и каждой нежности. И эта исповедь не о грехах и не о подвигах, а о том, как живёт человек в своём собственном теле, проходя сквозь разные роли, но всегда оставаясь собой, даже когда кажется, что себя больше не осталось.

Глава 1. Дом, в котором пахнет молоком

Дом моего детства всегда начинался с запаха. Он висел в воздухе, густой и вязкий, как утренняя каша, которую мама варила на молоке, и казалось, что этот запах был плотнее стен, он проникал в одежду, в волосы, в игрушки и даже в мои сны. Я просыпалась от того, что чувствовала тепло кастрюли ещё до того, как открывала глаза, и от этого казалось, что сама комната дышит вместе со мной, наполняя меня чем-то, что не называлось словами. Я слышала, как скрипят половицы под шагами отца, его походка была тяжёлой и ритмичной, как стук часов в углу, и мне казалось, что они переговариваются между собой, пол и часы, создавая музыку, которую слышу только я. Свет через занавеску был серым и мягким, как шерстяной платок, в который меня заворачивали, когда на улице стоял холодный ветер, и я знала, что мир за окном будет всегда встречать меня то сыростью земли, то запахом мокрой травы, и всё это складывалось в мой первый опыт существования, где каждый звук, каждая тень и каждая деталь имели вес.

Я лежала на кровати и тянула руку к игрушечному медвежонку, он был потертый, с одним глазом, но именно этот медвежонок был моим самым близким собеседником. Я не говорила с ним словами, я скорее чувствовала, как он отвечает мне своим молчанием, которое было понятнее, чем длинные речи взрослых. Мне казалось, что в его набитое тело впитывались все мои страхи, и поэтому я могла дышать спокойнее, прижимаясь к нему щекой. Иногда я слышала, как мама зовёт меня, и её голос звучал то ласково, то устало, но всегда он имел оттенок необходимости, как будто я была не только радостью, но и грузом, который приходится нести. Я чувствовала это даже тогда, когда ещё не умела объяснить словами, что такое груз.

Мир моего детства был полон мелочей, которые складывались в ощущение дома: тиканье часов, запах свежего хлеба, мокрые сапоги в прихожей, запотевшие стёкла, за которыми кружился снег. Я любила проводить пальцем по стеклу, оставляя прозрачные дорожки, и мне казалось, что я открываю тайные окна в мир, где всё ярче и понятнее. Я видела своё отражение в этих дорожках и не узнавала себя, потому что лицо казалось чужим, будто это не я, а кто-то другой смотрит на меня.

Внутри меня жила постоянная тревога. Она была похожа на дрожь в груди, на холод, который невозможно согреть даже одеялом. Я часто просыпалась ночью от звуков – шороха за стеной, громкого голоса, иногда от тишины, которая была пугающей. В темноте я пряталась под одеяло и шептала медвежонку слова, которых не понимала сама, лишь бы заполнить пустоту. Моя детская душа искала уверенности, но чаще находила только неуверенность и страх.

Иногда я вспоминаю, как отец садился рядом со мной, брал меня на руки, и его пальцы были грубыми, но в них было то, что я теперь называю силой. Тогда это была просто тяжесть и тепло, от которых становилось легче. Но рядом с ним всегда витал запах табака, и этот запах навсегда смешался у меня с образом защиты, так что позже, когда я встречала мужчин с сигаретами, мне казалось, что они несут в себе что-то родное. Я не знала, как различать хорошее и плохое, я просто училась соединять ощущения, и эти соединения формировали меня больше, чем слова или уроки.

Мои воспоминания о тех годах всегда связаны с едой, запахами, ощущениями тела. Я помню, как горело горло от слишком горячего молока, как сладкий привкус конфеты задерживался на языке и превращал мир в праздник, как приторный запах варенья лип к пальцам и раздражал, и я хотела смыть его, но вместе с тем боялась потерять сладость. Всё в том доме было связано с телесностью – с ощущением кожи, со звуком шагов, с прикосновениями, которые иногда были слишком резкими, а иногда слишком редкими.

Я помню, как однажды заболела и лежала с высокой температурой. Мир плыл, потолок кружился, и я чувствовала, что моё тело больше не моё. Мама сидела рядом и клала на лоб мокрую тряпку, и это было единственным утешением. Я не помню её слов, я помню только её дыхание рядом, и мне казалось, что оно держит меня на этом свете. В такие моменты я понимала, что любовь – это не обещания и не рассказы, это тепло руки, которая остаётся рядом. Но вместе с этим в её взгляде я видела усталость, и где-то глубоко в себе я начинала думать, что моё существование требует от неё слишком многого.

Моя память хранит образы вечеров, когда в комнате гас свет и только радио играло тихую музыку. Я слушала эти голоса из другого мира, и они казались мне волшебными. Мне хотелось, чтобы кто-то из этих голосов пришёл и рассказал мне, кто я. Но этого не происходило, и я училась находить ответы внутри себя, хотя не была готова. Я училась слушать шорохи, видеть тени, чувствовать запахи, и всё это складывалось в первую книгу моей жизни, книгу дочери, которая ещё не понимала, что значит быть собой, но уже знала, что значит быть чьей-то.

Каждый угол дома был пропитан историями. Шкаф, в котором висели мамины платья, пах духами и старым деревом, и мне казалось, что он хранит больше тайн, чем взрослые готовы рассказать. Кухня была местом, где рождались ссоры и примирения, где еда становилась поводом для разговоров или молчания. Я сидела за столом и наблюдала, как меняются лица взрослых, и училась читать их по выражению глаз. Иногда я видела злость, иногда пустоту, иногда – редкие вспышки радости. Эти мгновения были как искры, и я ловила их, чтобы верить, что мир может быть тёплым.

Воспоминания детства неразрывно связаны со временем года. Зимой я чувствовала запах снега, который приносили в дом сапоги, и это был запах свободы, потому что снег всегда ассоциировался у меня с играми и смехом. Летом пахло свежескошенной травой и ягодами, и этот запах был праздником. Осенью дом наполнялся ароматом земли и гнили, и это был запах грусти. Весной пахло влажной землёй, и в этом запахе было обещание чего-то нового. Всё это создавало мой первый опыт понимания, что жизнь меняется, что ничто не стоит на месте, даже если стены дома кажутся неподвижными.

Я была дочерью в доме, где молчание было громче слов. И именно это молчание стало моим первым учителем. Оно научило меня слушать, чувствовать и хранить в себе больше, чем я могла выразить. Я росла среди запахов молока и хлеба, среди звуков шагов и тиканья часов, среди взглядов, полных усталости и редкой нежности. Я училась быть дочерью, ещё не понимая, что однажды мне придётся быть кем-то ещё.

Глава 2. Глаза, которыми я учусь видеть

Мир всегда приходил ко мне через глаза других, я ловила их взгляды, как будто они были окнами, через которые я могла хоть на миг заглянуть в тайну взрослых, и эти глаза порой были мягкими и тёплыми, а порой холодными, полными усталости и непонимания, и я не могла тогда различить, что во мне вызывает одно или другое, я просто принимала их как данность, как воздух, которым дышу. Я помню, как стояла у окна и смотрела на улицу, где играли дети, и мне казалось, что у каждого из них есть свой особенный свет в глазах, который сияет от того, что они чувствуют себя нужными, и я ловила отражение своего лица в стекле и не находила в нём этого света, там было что-то другое – ожидание, тревога, желание, чтобы кто-то заметил меня и сказал, что я есть.

В доме глаза были как язык, которым говорили вместо слов, и этот язык был для меня труднее всего. Я понимала по глазам мамы, когда лучше молчать, я знала по глазам отца, когда стоит спрятаться, я чувствовала по взглядам гостей, что они видят во мне не ребёнка, а отражение чего-то, что им самим не хватает. Эти взгляды делали меня взрослой раньше времени, потому что в них всегда было слишком много смысла, а я не умела его разобрать, и мне приходилось хранить в себе догадки, складывать их, как кусочки мозаики, которая никогда не складывалась в цельный рисунок.

Когда я смотрела в зеркало, мне казалось, что оно не отражает меня полностью. Оно показывало лишь лицо, но не то, что внутри, и это внутреннее я пыталась угадать в глазах других. Мне хотелось найти подтверждение, что я существую, что я не пустое место, не тень, которая ходит по дому. Иногда это подтверждение приходило в виде случайного взгляда, задержавшегося на мне чуть дольше, чем обычно, и тогда я чувствовала себя живой, но это длилось так недолго, что становилось ещё больнее, чем если бы его не было вовсе.

Я помню, как однажды сидела на кухне, и солнечный луч падал на стол, освещая стакан с водой. В этой воде отражалось моё лицо, расплывчатое и искажённое, и я смотрела в собственные глаза, не узнавая их. Они казались чужими, как будто принадлежали кому-то другому. В тот момент я поняла, что мои глаза не только зеркало мира, но и зеркало боли, и если в них долго смотреть, можно увидеть всё, что скрыто. Но никто не смотрел в них так долго, и это было и облегчением, и одиночеством.

Иногда я закрывала глаза и представляла, что вижу мир иначе. Я видела комнату, где никто не кричит, где мама улыбается, а папа обнимает меня не потому, что нужно, а потому что хочет. Я видела праздники, где я не стою в стороне, а смеюсь вместе со всеми. В этих воображаемых картинах мои глаза светились, и я чувствовала тепло, которого мне не хватало. Но стоило открыть глаза, как реальность возвращала меня в дом, где взгляд был оружием, где молчание говорило громче слов.

Я училась видеть и понимать мир через окна и двери, через трещины в стенах, через лица на улице. Мне казалось, что мир огромен и недоступен, и я – лишь наблюдатель, которому позволено смотреть, но не участвовать. Я видела, как дети бегут по двору, как женщины несут пакеты из магазина, как мужчины курят у подъезда, и в каждом из них было что-то, чего мне не хватало – уверенность, смех, принадлежность. Я смотрела на них и пыталась примерить на себя их жизнь, но каждый раз возвращалась к своей, где мои глаза отражали только желание быть увиденной.

Моя память хранит особое воспоминание: я стою в школе перед классом, учительница задаёт вопрос, и я поднимаю руку, надеясь, что на меня посмотрят, что я смогу на миг стать значимой. Но её глаза скользят мимо, она выбирает кого-то другого, и я опускаю руку, чувствуя, как внутри сжимается что-то хрупкое. Тогда я впервые поняла, что быть увиденной – это не только вопрос взгляда, но и вопрос права, и это право мне ещё предстоит заслужить.

Я училась смотреть на мир сквозь книги. Я открывала страницы и находила там глаза героев, которые будто смотрели на меня издалека, но видели глубже, чем те, кто жил рядом. Эти глаза были наполнены мудростью, болью, радостью, и я верила им больше, чем живым. Книги стали для меня тем зеркалом, где я могла увидеть себя, и это спасало.

Иногда я ловлю себя на том, что и сейчас ищу взгляд, который скажет: ты есть, ты жива, ты важна. В детстве я пыталась угадать это в глазах родителей, в глазах прохожих, в отражениях окон, но чаще находила лишь собственную тоску. И, возможно, именно она научила меня видеть глубже, различать в мелочах то, что другие не замечают. Я научилась читать по глазам истории, и каждая встреча, каждый взгляд оставлял во мне след.

Я росла дочерью, которая училась видеть не столько мир, сколько свою невидимость в нём. Я видела через глаза других то, чего не хватало мне самой, и именно это зрение стало моим первым даром и моим первым наказанием. Мои глаза были открыты слишком рано, они впитывали слишком много, и я училась не закрывать их, даже когда было больно.

И теперь, когда я вспоминаю те годы, я понимаю: глаза были моими первыми словами, моим первым языком, моей первой правдой. И всё, что я есть сейчас, началось тогда, когда я училась смотреть и видеть, даже если на меня не смотрели в ответ.

Глава 3. Шёпот взрослых за стеной

Дом спал неглубоким сном, и только тонкие стены были свидетелями того, что ночь никогда не бывает тишиной. Я лежала на кровати, и в темноте звуки приобретали особую ясность, как будто в темноте мои уши умели видеть. Я слышала скрип половиц, шаги, которые не доходили до моей комнаты, и слова, что пробивались сквозь щели, шепотом и криком, сдержанным и вырывающимся, и этот шёпот был языком взрослых, закрытым от меня, но слышимым мною всё равно. Я прижимала подушку к уху, но слова всё равно находили дорогу, они были настойчивыми, как дождь, бьющий по стеклу.

В этом шёпоте было больше смысла, чем в разговорах днём. Днём они казались выдохшимися, повторяющими одно и то же, будто обменивались усталыми репликами, чтобы заполнить паузы. А ночью их слова оживали, они были полны боли и правды, которую прятали при свете. Я слышала, как мама говорила тихо, почти плачущим голосом, слышала, как отец отвечал глухо и коротко, и в этих ответах было раздражение, иногда злость, иногда равнодушие. Я не понимала, о чём они говорят, но я чувствовала в собственном теле удары их голосов, словно эти удары проходили сквозь стены и оседали в груди.

Я закрывала глаза и представляла, что я – это стена, которая хранит их секреты. Я знала, что если прислониться ухом к холодной штукатурке, можно услышать больше, чем позволено. Я сидела тихо и ловила каждую паузу, каждое дыхание. Иногда мне казалось, что этот шёпот живёт во мне, что он делает меня взрослой раньше времени, потому что дети должны спать, а я училась понимать мир через скрытые звуки.

Я помню, как однажды проснулась среди ночи от громкого крика. Этот крик пронзил меня, как будто это меня ударили, и я вскочила с кровати, побежала в коридор, но дверь в кухню была закрыта. Я видела щель под дверью, оттуда пробивался свет, и слышала тяжёлое дыхание. Я стояла босая на холодном полу и знала, что мне туда нельзя. Я вернулась в комнату, забралась под одеяло и прижала к себе медвежонка, но его мягкое тело не спасало от страха. Я шептала ему слова, которых не знала, я говорила с ним, чтобы заглушить те другие слова, что звучали за стеной.

Утром всё было иначе. Они улыбались, делали вид, что ночь ничего не принесла, что кухня снова стала кухней, а не полем битвы. Я сидела за столом и смотрела на их лица, и в каждом из них я видела следы ночи: в маминых глазах – покраснение, в папином взгляде – усталость, и только молчание между ними было таким же громким, как ночью. Я училась считывать тишину, я понимала, что слова – это лишь поверхность, а главное живёт в паузах, в интонации, в том, что остаётся несказанным.

Моя память хранит запахи, связанные с этими ночами. Запах кофе, который мама варила ранним утром, как будто пыталась смыть горечь вчерашнего. Запах табака, которым отец пропитывал воздух, как защиту от молчания. Запах хлеба, который я ела маленькими кусочками, чтобы растянуть момент тепла. Всё это было частью того же шёпота, только выраженного без слов.

Иногда, когда я лежала и слушала, у меня рождалось чувство, что я живу не в своём доме, а в доме, который принадлежит голосам. Они звучали повсюду, они создавали ритм моему дыханию, они определяли настроение утра, вечера, недели. Я пыталась найти своё место между этими голосами, но чаще всего оставалась тенью, которая только наблюдает.

Однажды мама вошла ко мне в комнату после такой ночи. Она села на край кровати, её рука погладила мои волосы, и я почувствовала в этом прикосновении что-то новое – не просто заботу, а извинение, которое нельзя произнести словами. Она не сказала ничего, только улыбнулась, но её глаза были влажными. Я притворилась, что сплю, потому что знала – слова разрушат этот момент, а молчание сохранит его.

Я росла с убеждением, что шёпот взрослых важнее любых объяснений, что настоящая жизнь живёт там, где дети не должны слушать. И я слушала. Я училась распознавать правду за закрытыми дверями, я собирала по кусочкам их тайный язык и превращала его в свой. Может быть, именно поэтому я никогда не верила словам до конца.Я всегда искала то, что спрятано за ними, потому что детство научило меня: правда всегда звучит в шёпоте, который доносится через стены.

Глава 4. Игрушки, которые знают мои тайны

Комната моего детства всегда была полна мелочей, которые казались живыми, каждая вещь хранила во мне какую-то часть, которую я не могла доверить людям. На полке в ряд стояли куклы, у одной волосы сбились в колтуны, у другой платье потеряло цвет, третья была без руки, но именно в этих изъянах они были моими, потому что напоминали о том, что и во мне есть что-то незавершённое, что-то сломанное, что никто не замечает. Я разговаривала с ними тихо, почти одними губами, и они отвечали мне своим молчанием, в котором было больше понимания, чем в словах взрослых. Медвежонок с пришитым глазом всегда лежал рядом, и его тканевое тело знало все мои страхи, оно впитывало моё одиночество и становилось мягкой стеной, в которую можно уткнуться, когда слишком шумно в голове.

Игрушки не задавали вопросов, они принимали меня такой, какая я была в каждый день, и потому их мир становился безопасным. Я могла плакать рядом с ними, и они не требовали объяснений, я могла злиться, бросать их в угол, и они всё равно возвращались ко мне своим безмолвным присутствием. В их неподвижности была какая-то тихая верность, которой не хватало в лицах вокруг. Я строила для них маленькие дома из книг и покрывал, и в этих домах они жили так, как я хотела жить сама – в мире, где нет крика за стеной, где каждый вечер заканчивается смехом, а не молчанием.

Я помню, как однажды принесла с улицы камешек, положила его рядом с куклой и назвала её подругой. Камень был холодный и тяжёлый, но именно в его неподвижности было чувство надёжности, будто он обещал никогда не уйти. Я разговаривала с ним шёпотом, и даже этот камень становился хранителем тайн, которые я боялась доверить людям. Всё, что я не могла сказать вслух, я говорила этим вещам, и они становились свидетелями моего внутреннего мира.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.